Альберт Швейцер

Письма из Ламбарене

ИЗДАНИЕ ПОДГОТОВИЛИ

Д. А. ОЛЬДЕРОГГЕ, В. А. ПЕТРИЦКИЙ, А. М. ШАДРИН

ОТ РЕДАКЦИИ

Альберт Швейцер остался в памяти человечества как один из виднейших борцов за мир. Еще в начале века он разделял и поддерживал антивоенную позицию Ромена Роллана. Особенного же подъема антивоенная деятельность Швейцера достигла после второй мировой войны, в пятидесятые — шестидесятые годы. Швейцер одним из первых на Западе поднял голос против применения атомного оружия. Он писал о тех страшных последствиях ядерных испытаний, которые сказываются на здоровье ныне живущих на земле людей и разрушительной силой своей угрожают грядущим поколениям.

Деятельность Альберта Швейцера в защиту мира имела огромный международный резонанс. На его статьи откликались крупнейшие ученые и общественные деятели всех стран, их встречали в штыки противники прекращения ядерных испытаний.

Характерно, что в своих публицистических выступлениях Швейцер постоянно высказывался в поддержку миролюбивых предложений СССР и социалистических стран. В декабре 1957 года, когда Польская Народная Республика предложила создать в центре Европы безъядерную зону, Швейцер горячо одобрил эту инициативу. Столь же решительно Швейцер поддержал и советский план всеобщего разоружения. В книге «Мир или атомная война?» он писал: «Лишь Советский Союз предложил план разоружения, который должен лечь в основу переговоров. В первую очередь этот план предусматривает немедленное прекращение ядерных испытаний… То, что Советский Союз, начиная с этого момента, прекращает испытания сам, имеет большое значение. Если бы Англия и Америка присоединились к этому разумному, соответствующему международному праву решению, люди освободились бы от страха перед испытательными взрывами, ведущими к радиоактивному загрязнению воздуха и почвы, что угрожает существованию человечества».

Комментируя Московский договор 1963 года о запрещении ядерных испытаний в трех средах, Швейцер обращал внимание на перспективы, которые открывает подписание этого договора для дальнейшей разрядки международной напряженности.

Летом 1962 года в Москве состоялся Всемирный конгресс за всеобщее разоружение и мир. Швейцер был приглашен принять участие в работе конгресса, но состояние здоровья не позволило ему приехать. Он откликнулся на это знаменательное событие статьей «Доверие и взаимопонимание» («Лит. газета», 26 июня 1962 г.), где снова призывал к отказу от применения ядерного оружия, требовал безусловного его запрещения.

Деятельность свою в защиту мира Альберт Швейцер не прекращал до последнего вздоха.

Почему же к голосу Швейцера с таким вниманием прислушивались люди доброй воли всего земного шара? Почему и сейчас, когда его уже нет на свете, все передовое человечество помнит о нем я все чаще возвращается к его книгам? Что привлекает к нему советского читателя в наши дни?

Прежде всего высокий нравственный облик автора. Прогрессивное человечество ценит и чтит гуманистические принципы Швейцера, противостоящие звериному закону «Человек человеку — волк», расовой ненависти, моральной деградации, разрушению и войне. Книги Швейцера по теории и истории этики, культуры далеки от марксизма, от понимания действительных причин социальной несправедливости и коренных пороков капиталистического общества. Он не видел реальных путей преобразования современного ему мира, ликвидации таких его порождений, как монополизм и колониализм. Однако в своей философии он выступает благородным и пламенным борцом против социального зла и несправедливости. Он гневно бичует расизм, фашизм и милитаризм. Таким борцом он был не только в области философии, но и в повседневной действительности.

Жизненный опыт Альберта Швейцера нашел яркое выражение в его «Письмах из Ламбарене». Это своего рода итог многолетней деятельности автора. Начиная с 1913 года он работал врачом в одном из самых глухих и опасных для здоровья и жизни человека районов бывших французских колоний в Экваториальной Африке, где свирепствовали сонная болезнь, проказа и другие тягчайшие и чаще всего неизлечимые в то время недуги. Швейцер не искал легких путей. Он считал своим долгом врача ехать туда, где всего острее человеческие страдания, в ту глушь, где он всего нужнее лишенным медицинской помощи людям. Книга эта повествует о буднях суровой борьбы за здоровье и жизнь больных, о стойкости и о мужестве. Она учит не бояться трудностей, а преодолевать их убежденностью и силою духа.

Швейцер был последователен в настойчив во всем, за что он брался, и слово никогда не расходилось у него с делом. Именно это и определило его жизненный путь, ту более чем полувековую деятельность его в Африке, которую люди назвали Подвигом Ламбарене.

Врачебная деятельность Альберта Швейцера получила высокую оценку самих африканцев. Когда Габон, в прошлом французская колония, сделался в 1960 году независимой республикой, население этой страны не забыло той поистине братской помощи, которую в течение долгих лет оказывал ему Альберт Швейцер, навсегда связавший свою судьбу с этим краем и глубоко вникавший во все его нужды.

Больница в Ламбарене, которую он все эти годы непрерывно строил и расширял, не гнушаясь никакой, даже самой тяжелой физической работой, вовлекая в этот труд не только весь медицинский персонал, а нередко и самих больных, — больница, прославившая себя на весь мир, куда, откликаясь на его призыв, стекались врачи и сестры из многих стран, существует и сейчас, являясь одной из крупнейших в республике. Она носит имя Швейцера.

Глубоко человечное произведение, историко-биографический и публицистический документ большой важности, «Письма из Ламбарене» являются волнующим литературным памятником, художественное и общественное значение которого по достоинству оценит советский читатель.

МЕЖДУ ВОДОЙ И ДЕВСТВЕННЫМ ЛЕСОМ

Друзьям, которые помогли мне в моем деле, умершим и живущим, с глубокой признательностью

Альберт Швейцер

ПЕРЕЖИВАНИЯ И НАБЛЮДЕНИЯ ВРАЧА В ДЕВСТВЕННОМ ЛЕСУ ЭКВАТОРИАЛЬНОЙ АФРИКИ

I

Как я пришел к тому, чтобы сделаться врачом в девственном лесу

Огове. Страна и люди

Я оставил преподавание в Страсбургском университете, игру на органе и литературную работу, чтобы поехать врачом в Экваториальную Африку. Как я к этому пришел?

О физических страданиях живущих в девственном лесу туземцев я читал и слышал от миссионеров. Чем больше я об этом думал, тем непонятнее казалось мне, что нас, европейцев, так мало заботит та великая гуманистическая задача, которую ставят перед нами эти далекие страны.[1] Мне представилось, что в притче о богатом и о нищем Лазаре[2] речь идет именно о нас. Мы, и есть тот богатый, ибо развитие медицины наделило нас обширными знаниями о болезнях и многими средствами против боли. Неизмеримые преимущества, которые дает нам это богатство, мы принимаем как нечто само собой разумеющееся. А где-то в далеких колониях обретается нищий Лазарь — цветные народы, которые подвержены недугам и боли так же, как и мы, и даже еще в большей степени, и у которых нет никаких средств с ними бороться. Как богатый от недомыслия своего согрешил перед бедным, который лежал у его ворот, ибо не поставил себя на его место и не захотел послушаться голоса сердца, так же грешим и мы.

Какие-то две сотни врачей, которых европейские государства держат на службе в колониях, могут исполнить, подумалось мне, лишь ничтожную часть стоящей перед нами огромной задачи, тем более что большинство их послано туда, чтобы в первую очередь обслуживать белых колонистов и стоящие там войска. Наше общество в целом должно признать, что разрешить эту высокую задачу призвано именно оно. Должно настать такое время, когда врачи, вызвавшиеся по доброй воле ехать в отдаленные страны, будут во множестве посылаться туда и получать всемерную поддержку в своем стремлении принести пользу туземцам. Только тогда мы будем иметь право сказать, что признали ту ответственность, которая лежит на нас, как на культурных народах, перед туземцами, только тогда начнем мы исполнять наш долг перед ними.

Под влиянием этих мыслей[3] я и решил, когда мне было уже тридцать лет, изучить медицину и поехать туда, чтобы проверить мои убеждения на деле. В начале 1913 года я получил диплом врача.[4] Весною того же года я вместе с моей женой,[5] которая обучилась искусству ухода за больными, поехал на Огове, в Экваториальную Африку, чтобы начать там задуманную работу.

Я избрал этот край, потому что находившиеся на службе в Парижской протестантской миссии эльзасские миссионеры рассказали мне, что именно в этих местах все больше и больше распространяется сонная болезнь и поэтому нужда во врачебной помощи там особенно велика.[6] Миссионерское общество выразило готовность предоставить на своем пункте в Ламбарене в мое распоряжение один из домов и разрешило мне построить там, на принадлежащей ему территории, больницу, обещав мне свою посильную помощь.

Необходимые средства мне пришлось, однако, изыскивать самому. На это пошли деньги, полученные мною за книгу о Бахе,[7] которую к тому времени издали на трех языках, а также — за органные концерты, которые я перед этим давал. Таким образом кантор из Лейпцигской кирхи св. Фомы и тот вложил свою долю в строительство больницы для негров[8] в девственном лесу. Мои добрые друзья из Эльзаса, Франции, Германии и Швейцарии помогли мне деньгами. Когда я уезжал из Европы, предприятие мое было материально обеспечено на два года. Я рассчитал, что мне понадобится примерно пятнадцать тысяч франков в год помимо стоимости проезда туда и обратно; расчеты мои оказались близкими к истине. Предприятие мое жило, выражаясь языком естественных наук, в симбиозе с Парижским протестантским миссионерским обществом. Сам же по себе замысел этот не являлся принадлежностью какой-либо одной религии или страны. Я был убежден, что всякое высокое дело требует человека как такового, независимо от того, к какой нации и к какой вере он принадлежит. Я убежден в этом и сейчас.

Ведение расчетов и исполнение заказов взяли на себя преданные мне страсбургские друзья. Запакованные ящики Парижское миссионерское общество переслало в Африку вместе со своими грузами.

* * *

Несколько слов о стране, в которой проходила моя работа. Бассейн реки Огове относится к территории Габона. Огове насчитывает около 1200 километров в длину и протекает севернее реки Конго и более или менее параллельно ей. Несмотря на то что она значительно меньше, нежели Конго, это все же большая река. В низовьях ширина ее достигает двух километров. В расстоянии двухсот километров от устья она разделяется на ряд рукавов, которые близ мыса Лопес впадают в Атлантический океан. Проходима же для крупных речных пароходов она на протяжении 350 километров, начиная от места впадения в океан и до Нджоле. Оттуда начинается холмистая и гористая местность, которая простирается до начала африканского плато. Многочисленные пороги чередуются с длинными судоходными плесами. Через пороги эти можно пройти только на мелких, специально для этого построенных винтовых пароходах и на туземных каноэ.[9]

Меж тем как в области среднего и верхнего течения Огове леса чередуются с лугами, уже начиная с Нджоле — и дальше вниз — нет ничего, кроме воды и девственного леса.

Нижнее течение реки Огове.

В этой влажной низине произрастают главным образом культуры кофе, перца, корицы, ванили и какао. Хорошо растет там и масличная пальма. Однако европейцы занимаются в этом краю не разведением упомянутых культур и не добычею каучука, а лесным промыслом. Огове имеет в этом отношении большое преимущество перед другими африканскими реками: она впадает в бухту, где нет отмелей. Все это создает благоприятные предпосылки для сплава леса, и это особенно важно потому, что на Западном побережье Африки очень мало хороших гаваней, а тем более таких, куда впадают реки. Большие плоты могут приставать там рядом с пароходами, которые должны принимать лес, не подвергаясь опасности наскочить на мель или пострадать от больших волн. Вот почему для этого края торговля лесом останется главным его промыслом на долгие годы.

К сожалению, возделывать там картофель или зерновые культуры не удается, ибо в условиях жаркого влажного климата рост их до чрезвычайности ускоряется. Картофель весь уходит в ботву и не образует клубней, а злаки не колосятся. В силу различных причин не удается также возделывать и рис. В нижнем течении Огове нельзя разводить коров, ибо они не могут есть растущую там траву. Дальше же, в глубине страны, на центральном плато, они отлично разводятся.

Таким образом, муку, рис, молоко и картофель сюда приходится привозить из Европы, что необычайно усложняет и удорожает жизнь.

Ламбарене расположена несколько южнее экватора и относится к южному полушарию: когда в Европе лето, там, напротив, зима, а когда в Европе зима, там — лето. Тамошняя зима — сухое время года, и длится она от конца мая до начала октября. Тамошнее лето — время дождей, а продолжаются они от начала октября до середины декабря и от середины января до конца мая. Примерно на рождество наступают три-четыре недели устойчивой сухой погоды, и это как раз тот период лета, когда температура достигает самых высоких цифр.

Средняя температура в тени в период дождей доходит до 28–35 градусов Цельсия, а в зимнее время, в сухой сезон, — до 25–30 градусов. Ночью почти такая же жара, как и днем. Это обстоятельство, а также очень большая влажность воздуха — главная причина того, что европейцу так трудно переносить климат низменности Огове. Уже по прошествии года начинает сказываться переутомление и развивается малокровие. Спустя два-три года он уже неспособен к регулярной работе и старается вернуться по меньшей мере на восемь месяцев в Европу, для того чтобы поправить здоровье.

Смертность среди белых в Либревиле, столице Габона, составляла в 1903 году почти 14 %.

Перед войной в низменности Огове жило около двухсот белых: плантаторы, лесоторговцы, купцы, служащие Колониального управления и миссионеры. Численность туземного населения определить трудно. Во всяком случае, страну эту нельзя назвать густонаселенной. В настоящее время сохранились только остатки восьми некогда могущественных племен. Столь ужасающее опустошение учинено за триста лет торговлей невольниками и распространением в стране алкоголя. От племени орунгу, жившего в устье Огове, почти ничего уже не осталось. От племени галоа, населявшего район Ламбарене, уцелело тысяч восемьдесят, не больше. На опустевшие земли хлынуло из глубины страны совершенно не тронутое культурой племя людоедов фаны, которых французы называют пангве. Если бы европейцы не подоспели туда вовремя, этот воинственный народ непременно пожрал бы все исконные племена, населявшие низменность Огове. По этой реке в Ламбарене проходит граница между территориями, занятыми пангве, и — исконными племенами.

Габон был открыт португальцами в конце XV столетия. Около 1521 года католические миссионеры высадились на побережье между устьями Огове и Конго. Мыс Лопес получил свое название от имени одного из этих миссионеров Одуарду Лопеша, который приехал туда в 1578 году. В XVIII веке иезуиты владели на этом побережье большими плантациями, на которых работали тысячи невольников. Однако в глубину страны их проникало так же мало, как и белых купцов.

Когда в середине XIX века французы совместно с англичанами положили конец торговле невольниками на Западном побережье Африки, они избрали в 1849 году бухту, расположенную к северу от мыса Лопес, местом стоянки своих флотов и создали там пункт, где высаживали освобожденных ими невольников. Отсюда и происходит название Либревиль. Белым тогда не было еще известно, что узкие потоки, которые вливаются в бухту мыса Лопес, не что иное, как рукава одной огромной реки. Жившие на побережье негры скрыли это от них, для того чтобы удержать торговлю с отдаленными районами в своих руках. Только в 1862 году лейтенант Серваль, углубившийся в страну в юго-восточном направлении, открыл на землях Ламбарене реку Огове.[10] После этого принялись исследовать нижнее течение реки, начиная от мыса Лопес, и вождей туземных племен постепенно заставляли признать французский протекторат.

Когда в восьмидесятых годах потребовалось найти наиболее удобную дорогу от побережья к судоходной части реки Конго, де Бразза решил, что ею может стать Огове,[11] ибо река эта берет начало всего в двухстах километрах к северо-востоку от Стенли-Пула и отделена от Алимы, судоходного притока Конго, только узеньким водоразделом. Ему удалось даже переправить этим путем в среднее течение Конго разборный пароход. Однако для ведения торговли путь этот оказался непригодным из-за наличия в верхнем течении Огове порогов. Постройка же в Бельгийском Конго дороги между Матади и Браззавилем,[12] которая была закончена в 1898 году, заставила окончательно отказаться от мысли использовать Огове для сообщения со средним течением Конго. В наши дни Огове служит только средством сообщения с почти совершенно еще не исследованными отдаленными районами в бассейне этой реки.

Первыми протестантскими миссионерами на Огове были американцы. Они появились там в 1860 году. Но так как они не могли выполнить требований французского правительства вести преподавание на французском языке, все свои полномочия они передали Парижскому миссионерскому обществу. В наши дни протестантское миссионерское общество имеет четыре пункта: Нгомо, Ламбарене, Самкита и Талагуга. Нгомо находится приблизительно в двухстах километрах от берега. Остальные пункты расположены вверх по течению реки в расстоянии каких-нибудь пятидесяти километров друг от друга. Талагуга расположена на живописном острове как раз напротив Нджоле, самой дальней точки, которой достигают речные пароходы.

На каждом пункте, как правило, находятся двое женатых и один неженатый миссионер и притом обычно еще учительница, то есть всего пять-шесть человек, не считая детей.

Католическая миссия имеет в том же районе три пункта: один в Ламбарене, один в Нджоле и один близ Самбы на Нгунди, самом крупном притоке Огове. На каждом из этих пунктов находится около десяти белых: обычно это три священника, два брата-мирянина и шесть сестер.

Правительственные чиновники этого района находятся в Мысе Лопес, в Ламбарене, в Самбе и в Нджоле. Около пятисот цветных солдат составляют местную полицию.

Такова была страна и таковы были люди, среди которых я проработал четыре с половиной года в девственном лесу. Рассказывая обо всем, что мне там довелось испытать и увидеть вплоть до начала войны, я пользуюсь теми отчетами, которые я, живя в Ламбарене, писал по два раза в год и которые, перепечатав, рассылал потом моим друзьям и всем тем, кто оказывал мне материальную помощь в моем деле. На время войны переписку эту пришлось прервать. Рассказывая об этом времени, равно как и касаясь религиозных и социальных проблем, я обращаюсь к заметкам, которые делал тогда для себя.

II

Поездка

Ламбарене, начало июля 1913 г.

В страстную пятницу 1913 года колокола в моем родном село Гюнсбахе,[13] в Вогезах, только что отзвонили к вечерней мессе. Из-за опушки леса появился поезд. Путешествие в Африку начиналось. Надо было прощаться. Мы стояли на платформе перед последним вагоном. Последний раз из-за деревьев выглянула знакомая колокольня. Когда-то мы теперь увидим ее снова?

Как только на следующий день вдали скрылся Страсбургский собор, нам стало казаться, что мы на чужбине.

В пасхальное воскресенье мы еще раз услышали наш любимый орган в Сен-Сюльпис в Париже[14] и удивительную игру нашего друга Видора.[15] В два часа идущий в Бордо поезд вынырнул из подземного вокзала Ке-д’Орсе. Поездка была чудесной. Всюду празднично одетые люди. Вместе с теплым дуновением весеннего ветерка до поезда издали доносились приветливые звуки колоколов сельских церквей. Солнце сияло. Это было какое-то сказочное пасхальное воскресенье.

Пароходы отправляются в Конго не прямо из Бордо, а из Пойака, находящегося в полутора часах езды от него по железной дороге в сторону моря. Мне надо было получить из таможни наши вещи, которые мы еще раньше отправили багажом в Бордо. Но так как это был понедельник пасхальной недели, таможня была закрыта. Во вторник у нас бы уже не хватило времени это сделать. И вот нашелся чиновник, который пожалел нас и отыскал способ обойтись без полагавшихся при этом формальностей. Благодаря ему я смог получить свой багаж.

В последнюю минуту нас привозят на двух автомобилях вместе со всеми нашими вещами на другой вокзал, откуда готовится отойти поезд, доставляющий в Пойак пассажиров, которые потом должны будут следовать морским путем в Конго. Невозможно описать то чувство, с которым мы после всех волнений и расплатившись с носильщиками опустились наконец на свои места в вагоне.

Звук трубы. Отбывающие в Африку, как и мы, солдаты колониальной армии располагаются в вагоне. Выезжаем из города. Голубое небо. Теплый ветерок. Вода. Заросли цветущего дрока. На лугах пасутся коровы. Спустя полтора часа поезд останавливается среди тюков, ящиков и бочек. Мы на набережной, в десяти шагах от парохода, который мерно покачивается на мутных волнах Жиронды. Называется он «Европа». Все торопятся, кричат, знаками зазывают носильщиков. Каждому пассажиру приходится проталкиваться вперед, самого его толкают со всех сторон до тех пор, пока он не поднимется по узеньким сходням на пароход, не назовет свое имя и не узнает номер каюты, куда ему теперь надлежит водвориться по меньшей мере недели на три. Наша — просторна, расположена на носу и, к счастью, далеко от машинного отделения.

Едва успеваем вымыть руки, как раздается звонок: зовут на обед. За столом с нами несколько офицеров, судовой врач, военный врач, две дамы — жены колониальных служащих, которые ездили в Европу, чтобы поправить здоровье, а теперь возвращаются к своим мужьям. Очень скоро мы узнаем, что все наши сотрапезники уже были раньше кто в Африке, кто в других колониях. Чувствуем себя новичками и домоседами. Вспоминаются куры, которых моя мать[16] каждый год прикупала к своим у птичника-итальянца: в первые дни они выделялись из числа остальных своим запуганным видом. В лицах наших спутников поражает выражение энергии и решимости.

Пароход наш должен еще принять много груза, и поэтому отправляется он только на следующий день после полудня. Медленно движемся мы вниз по Жиронде под хмурым небом. С наступлением темноты поднимаются большие волны, это означает, что мы уже в океане. К девяти часам исчезают сверкающие на горизонте огни.

О Бискайском заливе пассажиры рассказывают друг другу множество страшных вещей. «Скорей бы уж его проехать», — слышится за каждым столом. Коварство его нам пришлось испытать на себе. На второй день пути разразилась буря. Судно подавалось то вперед, то назад, словно детская лошадка-качалка, и с явным удовольствием перекатывалось то на правый, то на левый борт. Пароходы, идущие в Конго, в большей степени подвержены качке, нежели остальные океанские суда. Для того чтобы они могли во всякое время года подняться по течению Конго до Матади, несмотря на их большую величину, строить их приходится совершенно плоскодонными.

Будучи на море новичком, я позабыл как следует закрепить оба чемодана в каюте веревками, и ночью они начинают гоняться друг за другом. Две большие картонки со шляпами также принимают участие в этой игре, не подумав о том, как им это дорого обойдется. Когда же я стал пытаться поймать чемоданы, то они едва не раздавили мне ногу, зажатую между ними и стеною каюты. Тогда я предоставил их собственной судьбе и довольствовался тем, что мог удержаться на своей койке и высчитать, сколько секунд проходит между каждым броском вздымающей судно волны и каждым наскоком наших вещей друг на друга. Кончилось тем, что к грохоту, доносившемуся из всех кают, присоединилось дребезжание посуды, пришедшей в движение в кают-компании и на кухне. Утром стюард научил меня, как следует по всем правилам укреплять чемоданы в каюте.

Буря продолжалась три дня и за это время не утихала ни на минуту. О том, чтобы стоять или сидеть в каюте или кают-компании, не могло быть и речи. Вас бросало из угла в угол, и немало пассажиров получили серьезные ушибы. В воскресенье нам подавали только холодные блюда: поварам никак не удавалось растопить плиту. Только когда мы были уже возле Тенерифе,[17] буря наконец улеглась.

Я очень радовался при мысли, что увижу этот остров, о красоте которого так много говорят. Но я проспал его и проснулся лишь тогда, когда пароход наш вошел в гавань. Едва только мы бросили якорь, как оказались с обеих сторон окруженными бункерами, из которых вытаскивали мешки с углем, а вслед за тем высыпали этот уголь через широкие люки в трюм.

* * *

Санта-Крус-Де-Тенерифе расположен на возвышенности, которая довольно круто спускается к морю. С виду это совершенно испанский город. Земля на острове тщательно обрабатывается, и он снабжает, картофелем все Западное побережье Африки, а весенним картофелем, ранними сортами овощей и сладкими бананами — Европу.

Около трех часов мы снялись с якоря. Я стоял на носу и наблюдал, как он медленно отрывается от дна и поднимается в совершенно прозрачной воде. С восхищением разглядывал я голубоватую птичку, грациозно порхавшую над поверхностью. Один из матросов сказал мне, что это летающая рыба.

По мере того как мы удалялись от берега на юг, над островом постепенно поднималась покрытая снегом вершина самой высокой горы, не видной из гавани; потом она скрылась в тумане, меж тем как мы отплывали все дальше на мерно вздымавшихся волнах и с восторгом взирали на чарующую голубизну моря.

Только теперь, на этих широтах, пассажиры начинают знакомиться друг с другом. По большей части это офицеры, военные врачи и служащие Колониального управления. Поразительно, что среди пассажиров так мало купцов.

Служащим этим обычно указывают только пункт, где им надлежит высадиться на сушу. И только там, на месте, им объявляют, куда именно они назначены.

Ближе всего мы знакомимся с одним лейтенантом и правительственным чиновником. Последний едет в Среднее Конго, и ему пришлось на два года расстаться с женой и детьми. Лейтенант находится в таком же положении и, по-видимому, должен будет следовать в Абеше.[18] Он побывал уже в Тонкине, на Мадагаскаре, в Сенегале, на Нигере и на Конго и интересуется всеми сторонами колониальной жизни. Он высказывает резкие суждения о мусульманстве, которое распространяется среди негров. Он видит в этом большую опасность для всего будущего Африки.

— Негр, ставший мусульманином, — говорит он, — уже ни на что не годен. Вы можете строить для него железные дороги, выкапывать каналы, тратить сотни тысяч на орошение земель, которые он обрабатывает, — все это не производит на него ни малейшего впечатления, ибо, как бы это ни было выгодно ему и полезно, он становится принципиально равнодушен ко всему европейскому. Но достаточно только какому-нибудь марабуту — странствующему проповеднику ислама — появиться в деревне на своей вертлявой, укрытой яркой попоной лошаденке и в ярком плаще, как жители деревни приходят в необычайное оживление. Вокруг него собирается толпа; все несут ему свои сбережения, стараются за любые деньги купить у него талисманы против различных болезней, ранений в бою, укуса змей, против злых духов и злых соседей. Там, где негритянское население приняло ислам, оно не развивается ни в культурном, ни в хозяйственном отношении. Когда мы строили на Мадагаскаре первую железную дорогу, туземцы целыми днями простаивали вокруг локомотива, Дивились на него, радовались, видя, как из трубы выходит пар, и всячески старались объяснить друг другу, как это происходит. В одном африканском городе, где жители были мусульмане, для того чтобы провести электрическое освещение, было решено соорудить электрическую станцию, использовав для этого силу воды. Думали, что местные жители будут радоваться вспыхнувшему вдруг свету. Однако вместо этого в тот вечер, когда были зажжены фонари, все местное население сговорилось не выходить из своих домов и хижин, дабы выказать свое полнейшее равнодушие к этому новшеству.

Очень ценно для меня знакомство с военным врачом, который провел уже двенадцать лет в Экваториальной Африке и теперь едет в Гран-Басам[19] в качестве директора Бактериологического института. По моей просьбе он уделяет каждое утро два часа разговору со мной о проблемах тропической медицины и рассказывает о собственных опытах и исследованиях в этой области. Он считает чрезвычайно важным, чтобы елико возможно больше независимых врачей посвящали себя работе среди туземцев.

На следующий день после нашего отплытия из Санта-Крус-де-Тенерифе военным, выходящим на открытое место, приказано надевать защитные шлемы. Мне это кажется странным, потому что на воздухе еще довольно свежо, не теплее, чем бывает у нас в июне. Но в тот же день один из «бывалых африканцев», увидав, как я стою с непокрытой головой и любуюсь заходом солнца, предупреждает меня:

— Начиная с сегодняшнего дня, — говорит он, — несмотря на то что совсем еще не тепло, мы должны рассматривать солнце как своего злейшего врага, встает оно, находится ли в зените, или садится, ясное ли небо, или затянуто тучами. Не могу вам объяснить, на чем основано такое вот его действие. Но поверьте, опасные солнечные удары случаются с людьми, когда они еще не успевают доехать до экватора, и ласковое утреннее и вечернее солнце оказывается еще более предательским, чем полуденное с его томящим зноем.

В Дакаре, большом порту колонии Сенегал, мы с женой впервые ступили на африканскую землю,[20] которой мы решили посвятить нашу жизнь. Это была торжественная минута.

Сам по себе Дакар не оставил во мне никаких приятных воспоминаний: мне никогда не забыть жестокого обращения с животными, которое я там увидел. Город расположен на крутом склоне, и иные улицы его находятся еще в очень плохом состоянии. Участь несчастных упряжных и вьючных животных, которыми распоряжаются негры, поистине ужасна.

Нигде не встречал я таких изможденных лошадей и мулов. Увидав, как на одной из недавно вымощенных улиц застряла тяжелая повозка с дровами и как двое негров с гиканьем хлещут несчастную скотину, я был не в силах идти дальше; я заставил их слезть с повозки и толкать ее сзади и сам помогал им до тех пор, нока мы втроем не сдвинули ее наконец с места. Негры были очень смущены, однако повиновались мне беспрекословно.

— Если вы не можете вынести жестокого обращения с животными, — говорит мне на обратном пути лейтенант, — вам не следует ехать в Африку: вы там увидите много всего ужасного.

В этом порту мы приняли на борт чернокожих стрелков с женами и детьми, по большей части сенегальцев. Они лежали на носовой палубе и, так как спать им приходилось под открытым небом, на ночь заползали в большие мешки. Жены и дети их увешаны талисманами в кожаных кошелечках. Носят их даже грудные младенцы.

Берега Африки представлялись мне пустыней, и я поражен, когда по дороге в Конакри, следующий населенный пункт после Дакара, идя вдоль берега, мы видим спускающиеся к самой воде роскошные зеленые леса. В полевой бинокль можно разглядеть остроконечные хижины негритянских деревень. Водяная пыль с отмелей вздымается подобно клубам дыма. При этом море довольно спокойно, и берега кажутся мне совершенно плоскими.

— Акула! Акула!

Выскакиваю из салона — мне показывают черный треугольник, торчащий из воды метрах в пятидесяти от нашего парохода и приближающийся к нему. Это плавник наводящего на всех страх чудовища. Тот, кому случалось его видеть, никогда не забудет его и не спутает ни с чем другим. Гавани Африки кишат акулами. Одну из них я видел в Котону:[21] привлеченная кухонными отбросами, она подплыла метров на десять к пароходу. Солнце светило ярко, море было прозрачно, и я имел возможность на несколько мгновений увидать ее вытянувшееся во всю длину блестящее серое с желтым тело и заметить, как чудовище прилегло на спину, чтобы подобрать разинутою пастью все, что ему казалось достойным внимания.

Несмотря на обилие акул во всех этих гаванях, негры охотно ныряют за брошенною им с парохода монетой. Несчастные случаи при этом очень редки, потому что они всякий раз ухитряются поднять отчаянный шум, который способен отпугнуть даже страшных морских чудовищ. Когда мы стояли в Табу, я поразился, заметив, что один из ныряльщиков сохраняет молчание, в то время как другие кричат, продолжая выпрашивать монеты. Присмотревшись, я убедился, что это был самый ловкий из всех и что ему приходилось все делать молча, ибо рот был нужен ему как кошелек; он держал его закрытым, дабы не растерять собранные монеты.

Начиная от Конакри, почти все время плывем вблизи от берега. Перечный Берег, Берег Слоновой Кости, Золотой Берег, Невольничий Берег… Если бы только полоска леса на горизонте могла рассказать обо всех ужасах, которые ей довелось видеть! К этим берегам причаливали суда работорговцев и, забирая на борт живой товар, увозили его в Америку.

— Да и в наши дни здесь не все благополучно, — говорит мне служащий крупной торговой компании, в третий раз возвращающийся из отпуска в Конго. — Неграм привозит водку и болезни, которых они прежде не знали. Так могут ли привозимые нами блага перевесить это страшное зло?

Не раз, сидя за завтраком или обедом, вглядывался я в лица пассажиров за соседними столиками. Все эти люди уже работали в Африке. Как относились они к этой работе? Во имя каких идеалов они живут? За столом они с вами приветливы и милы, но каковы они на своих постах? Есть ли у них чувство ответственности?..

Пройдет сколько-то дней — и все мы, триста человек, отплывших вместе из Бордо, высадимся и потом поплывем по Сенегалу, по Нигеру, по Огове, по Конго и его притокам — и до самого озера Чад, чтобы занять свои должности и проработать на них от двух до трех лет. Чего же мы достигнем? Если рассказать обо всем том, что мы, находящиеся сейчас на пароходе, сумеем сделать за эти годы, то какая это получится книга! Да не будет в ней ни одной страницы, которую захотелось бы перевернуть не читая!..

Но мы едем все дальше и дальше. Гран-Басам… Котону… Всякий раз сердечные прощания, даже между теми, кому за время пути едва случилось перекинуться между собой словом.

«Будьте здоровы!». Слова эти произносятся с улыбкой, но они повторяются вновь и вновь и под этим небом приобретают особое и серьезное значение. Как будут выглядеть те, кому мы кричим сейчас вслед это пожелание, когда они сядут еще раз на пароход, чтобы вернуться в Европу? Да и все ли вернутся?.. Скрипят лебедки и краны; шлюпки качаются на волнах; красные крыши приморского города приветливо выглядывают из зелени; волны, ударяясь о песчаный берег, взвиваются тучами брызг… А за всем этим лежит необъятная страна, где каждый из тех, кто сейчас расстается с нами, будет господином и властелином и будет что-то значить для ее будущего. «Будьте здоровы!». «Будьте здоровы!». Мне начинает казаться, что прощание это недостаточно торжественно для всего, что за ним скрывается.

В Табу и в Гран-Басаме, на Берегу Слоновой Кости и в Котону волнение моря так велико даже при хорошей погоде, что пассажиры не в состоянии сойти в лодку по веревочной лестнице и их спускают туда по четыре человека в деревянных ящиках, таких, какие бывают на ярмарочных качелях. Обслуживающий кран машинист должен внимательно следить за тем, чтобы такой вот ящик с четырьмя пассажирами плавно опустился в лодку, которую волны все время подбрасывают вверх и вниз. Гребцы-негры должны следить, чтобы лодка не отклонилась от места, куда опускают ящик с людьми. Несчастные случаи здесь не редкость. Разгрузка судна также сопряжена с большими трудностями и вообще возможна только при спокойном море. Я начинаю понимать, что это значит, когда говорят, что в Африке мало хороших гаваней.

В Табу мы принимаем на борт — и это делается при каждом рейсе — полсотни нанявшихся грузчиками негров. Они поедут с нами до Конго, а на обратном пути их высадят на этом же месте. Они должны будут помочь разгружать судно в Либревиле, в Мысе Лопес и Матади, куда зафрахтована большая часть нашего груза.

Работу свою они выполняют безупречно, пожалуй даже лучше, чем грузчики в Пойаке, но они крайне грубы со всеми едущими на пароходе цветными. Как только те попадаются им на дороге, им достаются пинки и удары.

Жару я переношу неплохо, и она не вызывает у меня бессонницы, от которой начинают страдать многие пассажиры, в том числе, к сожалению, и моя жена.

Как восхитительно искрится по вечерам море, взборожденное колесами парохода; пена фосфоресцирует, а светящиеся медузы вздымаются вверх, как раскаленные шары.

После Конакри почти каждую ночь видим следы опустошений, учиненных на берегу недавними грозами. Пароход наш прошел сквозь полосу неистовых ливней, сопровождавшихся вихрями, но нисколько не освежавших воздух. В те дни, когда небо обложено тучами, бывает еще более душно, чем в солнечные. Да и само солнце тогда, хоть лучи его и не падают на вас прямо, значительно опаснее.

Утром 13 апреля, в воскресенье, мы прибыли в Либревиль. Там нас встретил американский миссионер Форд. Он преподнес нам первые дары Африки — цветы и плоды из сада миссии. С благодарностью приняли мы его предложение посетить миссионерский пункт. Пункт этот, именуемый Барака, расположен на берегу моря в расстоянии трех километров от Либревиля.

В то время как мы поднимались между рядами красивых бамбуковых негритянских хижин, как раз окончилась месса. Нас представили, и мы пожали несколько десятков протянутых нам черных рук. Какая разница между этими опрятно одетыми и воспитанными людьми и теми неграми, которых мы до сих пор встречали в портовых городах! Совсем другие лица! В них есть какая-то свобода и вместе с тем сдержанность, которые позволили мне совершенно изгнать из памяти выражение бесстыдства, покорности и страдания, которое я до этого встречал во множестве негритянских глаз.

От Либревиля до Мыса Лопес всего восемь часов езды. Когда в понедельник 14 апреля рано утром вдали появилась гавань, меня охватил какой-то безотчетный страх, не раз уже овладевавший мною за последние дни. Пошлины! Пошлины! За столом у нас, как только началась вторая половина пути, рассказывалось множество всяких страшных историй о колониальных пошлинах.

— Вам придется уплатить десять процентов стоимости вещей, которые, вы везете с собой, — сказал мне один бывалый африканец.

— И там не смотрят, новые у вас вещи или подержанные, — добавил другой.

Однако таможенный чиновник обошелся с нами довольно милостиво. Может быть, тревога у нас на лицах, когда мы выкладывали перед ним содержимое наших семидесяти ящиков, смягчила его. С легким сердцем вернулись мы на пароход, чтобы провести там последнюю ночь. Ночь эта, однако, оказалась беспокойной: все время шла выгрузка товаров и погрузка угля, пока наконец обслуживающие грузовой кран негры окончательно не выбились из сил.

* * *

Рано утром во вторник нас пересадили на речной пароход «Алембе». Для того чтобы, судно это могло ходить по реке во всякое время года, оно сделано очень широким и плоскодонным. Оба колеса расположены не по бокам, а друг подле друга в задней части корпуса судна, чтобы их не могли повредить плавучие стволы. «Алембе» принимает только пассажиров с ручным багажом. Все наши вещи прибудут через две недели с другим речным пароходом.

В девять часов утра трогаемся в путь, чтобы успеть благополучно добраться до песчаных отмелей в устье Огове, пока вода еще высока. Из-за этого мы не стали дожидаться нескольких опоздавших пассажиров; к вечеру они нагонят нас на моторной лодке.

Вода и девственный лес!.. Можно ли передать чувства, которые нас охватили? Кажется, что все это сон. Допотопные ландшафты, которые мы видели где-то на фантастических рисунках, оживают перед нами въяве. Невозможно сказать, где кончается вода и начинается суша. Могучие сплетения перевитых лианами корней вторгаются в реку. Пальмы — высокие и низкорослые, между ними тропические деревья с зелеными ветвями и огромными листьями; отдельные поднявшиеся над всем исполины; обширные заросли кустов папируса выше человеческого роста с большими веерообразными листьями, и среди этой пышной зелени — совсем уже высохшие стволы, одиноко устремленные к небу. Из каждой лесной прогалины зеркалом сверкает вода; на каждом повороте река образует все новые рукава. Неуклюже взлетает цапля и садится на сгнившее дерево; голубенькие птички парят над водой; высоко над нами кружит пара орланов. А там вон, — ну конечно же! — свисают с пальмы, шевелятся два обезьяньих хвоста! Сейчас мы увидим и их обладателей. Теперь это настоящая Африка.

Так продолжается час за часом. Все углы, все повороты реки похожи один на другой. Все время тот же самый лес, та же самая желтая вода. Впечатление, производимое на нас этим пейзажем, безмерно растет от его однообразия. Закрываешь на целый час глаза и, когда открываешь их снова, видишь в точности то же самое, что видел раньше. Огове здесь уже не река, а целое содружество рек. Три или четыре рукава переплетаются воедино. Между ними образуются большие и маленькие озера. Как наш штурман-негр ухитряется найти правильное направление во всей этой водной сумятице — для меня загадка. Поворачивая большое колесо, он без всякой карты выводит пароход из главного русла в узкий проток, оттуда — в озеро, а потом опять — в главное русло… и так снова и снова. Уже шестнадцать лет водит он судно этим путем и отлично ориентируется в местности при лунном свете.

В низовье течение медленно, однако оно значительно ускоряется по мере того, как мы поднимаемся выше. Незаметные для глаза отмели и плывущие под водой стволы деревьев требуют большой осторожности.

После долгих часов пути причаливаем к маленькой негритянской деревушке. На берегу сложены дрова, несколько сот поленьев; такими у нас топят печи булочники. Причаливаем, чтобы забрать их, ибо пароход наш на дровяном отоплении. На берег перебрасывается доска. Негры становятся цепочкой и погружают дрова. На палубе один из них стоит с листом бумаги в руке. Каждый раз, когда погрузили десять поленьев, другой негр певучим голосом говорит: «Поставь черточку!»; после каждой сотни в том же тембре звучат слова: «Поставь крестик!».

Каждая сотня поленьев стоит от пяти до шести франков.

Капитан выговаривает старшине деревни, что дров заготовили слишком мало. Тот приносит свои извинения и патетические слова свои сопровождает не менее патетическими жестами. В конце концов объяснение их сводится к тому, что старшина охотнее соглашается взять за дрова вместо денег спиртное; он думает, что белым оно обходится дешевле, чем неграм, и тем самым капитану это окажется выгоднее… Каждый литр алкоголя облагается в колониях двумя франками пошлины, и за чистый спирт, необходимый для медицинских надобностей, мне приходится платить столько же.

Едем дальше. По берегам — развалины покинутых хижин.

— Когда я приехал сюда двадцать лет назад, — говорит мне один из купцов, — все это были процветающие деревни.

— А почему же все так изменилось сейчас? — спрашиваю я.

В ответ он пожимает плечами и тихо произносит одно только слово:

— Водка.

После захода солнца пристаем к фактории. Загружаем там три тысячи поленьев дров; это занимает у нас два часа.

— Если бы мы пристали сюда днем, — говорит мне купец, — все наши пассажиры-негры — а их у нас около шестидесяти — тут же сошли бы на берег и стали бы покупать водку. Большая часть денег, которые страна получает от продажи леса, уходит на спиртные напитки. Мне довелось бывать в самых разных колониях. Водка — злейший враг всех культурных начинаний.

К впечатлениям от величественной тропической природы примешиваются боль и тоска. Вместе с густеющим сумраком первого вечера на Огове надо мною ширятся тени бедственного положения Африки. И слышу все тот же монотонный певучий голос: «Поставь черточку!.. Поставь крестик!». И все больше крепнет моя убежденность, что страна эта нуждается в помощи людей, которые не позволят себе пасть духом.

Плывем дальше при лунном свете. Еще немного — и девственный лес становится только протянутой вдоль берега темной каймой; пароход наш скользит вдоль этой темной, пышущей жаром стены. Мягким сиянием светятся в воде звезды. Вдали сверкают зарницы. После полуночи бросаем якорь в тихой бухте. Пассажиры заползают в свои москитники. Одни спят у себя в каютах, другие — в салоне на подушках, положенных вдоль стены поверх мешков с почтой.

Около пяти часов машины снова приходят в движение. Лес становится еще величественнее, чем был в низовье. Мы прошли уже больше двухсот километров. Вдали виднеется возвышенность; на ней проглядывают отдельные красные крыши: это миссионерский пункт Нгомо. Покамест в течение двух часов грузят дрова, мы имеем возможность посетить этот пункт и принадлежащую ему лесопильню.

Проходит пять часов, и перед нами вырисовываются холмы Ламбарене. Раздаются гудки, хотя до деревни еще добрых полчаса ходу. Надо вовремя оповестить жителей далеко отстоящих друг от друга факторий, дабы они могли явиться в своих каноэ к пароходу и получить пришедший на их имя груз.

От миссионерского пункта Ламбарене до места причала больше получаса езды на лодке. Поэтому, когда пароход наш пришел, никто еще не успевает прибыть, чтобы нас встретить. Но в то время, как идет выгрузка, — солнце палило вовсю и было около четырех часов дня — я вдруг вижу, как длинное узкое каноэ с весело распевающими мальчиками на веслах приближается к нам, причем с такой быстротой, что сидящий в нем белый едва успевает откинуться назад, чтобы не удариться головою о трос парохода. Это миссионер Кристоль с младшими школьниками;[22] вслед за тем подходит лодка с миссионером Элленбергером, где на веслах сидят ученики старшего класса. Мальчики побились об заклад, чья лодка придет первой, и младшие победили, — может быть, впрочем, потому, что им дали более легкую лодку. Тем самым они получают право везти доктора и его жену; на другую лодку грузятся вещи. Какие прелестные детские личики! Один такой карапуз важно шествует с моим тяжелым ружьем.

Поездка в каноэ сначала кажется крайне неудобной. Лодка эта выдолблена из одного ствола и чрезвычайно узка, дно же у нее совершенно плоское; стоит только пошевельнуться — и равновесие нарушено. Гребцы в ней не сидят, а стоят, что отнюдь не способствует устойчивости самой лодки.

Легко рассекая воду длинным узким веслом-гребком, они поют, чтобы соблюсти ритм. Достаточно кому-нибудь из гребцов сделать одно неловкое движение, и каноэ может перевернуться.

По прошествии получаса мы, однако, побеждаем страх и наслаждаемся этим плаванием сполна. Мальчики состязаются в быстроте с продолжающим свой путь вверх по течению пароходом и так спешат, что едва не опрокидывают каноэ с тремя старыми негритянками.

Заходим в один из боковых рукавов. По-прежнему звучит веселое пение. Белые пятна на вершине освещенного заходящим солнцем холма: дома миссионерского пункта. Чем ближе мы подъезжаем, тем громче звучит песня. Вот мы и пересекли подернутую рябью от налетевшего ветра реку; лодка скользнула в маленькую бухту.

Пожатия множества черных рук. К этому мы уже привыкли. Вслед за тем г-жа Кристоль, учительница мадемуазель Энбер и г-н Каст, преподаватель ручного труда, ведут нас наверх, к нашему дому, который дети, несмотря на спешку, успели украсить цветами и пальмовыми ветвями. Дом весь построен из дерева и стоит примерно на сорока железных сваях, которые на полметра поднимаются над землей. Четыре маленькие комнаты его окружены верандой. Вид открывается восхитительный: внизу — рукав Огове, который местами переходит в озера, вокруг — лес, вдали виднеется главное русло реки, за ним — голубые горы.

Едва успеваем вынуть самые необходимые вещи, как наступает ночь, которая здесь начинается с шести часов. Колокол призывает детей снова в школу — к вечерней молитве. Доносящиеся до нас звуки хорала сопровождаются стрекотаньем стаи цикад. В волнении слушаю его, сидя на чемодане. Но вот по стене ползет отвратительная тень. Испуганно гляжу на нее и вижу, что это огромный паук. Он намного больше самого крупного из тех, что я видел в Европе. Напряженная погоня — и он убит.

После ужина у Кристолей перед украшенной бумажными фонариками верандой появляются школьники и поют в два голоса на мотив швейцарской народной песни стихи миссионера Элленбергера, посвященные приезду доктора. Нас провожают домой, освещая фонарями тропинку. Однако, прежде чем начать думать об отдыхе, приходится еще выдержать борьбу с пауками и большими тараканами, которые хозяйничают в этом давно уже необитаемом доме.

В шесть часов утра звонит колокол. В школе дети поют хорал. Начинается новая работа на новой отчизне.

III

Первые впечатления и переживания

Ламбарене, конец июля 1913 г.

На миссионерском пункте было объявлено, что доктор начнет принимать через три недели после приезда, чтобы он имел время устроится на новом месте, и что исключение будет делаться только для неотложных случаев. Но, разумеется, на это распоряжение никто не обращает внимания. Больные появляются у моей двери во всякое время дня. Работать мне нелегко, потому что я постоянно завишу от случайного переводчика и к тому же в моем распоряжении только те медикаменты и тот инструментарий и перевязочные средства, какие я мог привезти в своем багаже.

Еще за год до моего приезда один учитель-негр из миссионерской школы в Самките по имени Нзенг предложил мне свои услуги в качестве переводчика и лекарского помощника, и я просил его приехать в Ламбарене сразу же после моего прибытия. Он, однако, не приехал, потому что у себя в деревне, более ста километров отсюда, он в это время должен был довести до конца палавру по поводу какого-то наследства.[23] Теперь пришлось послать за ним каноэ, чтобы вызвать его возможно скорее. Он обещал приехать, однако проходила неделя за неделей, а он все не появлялся.

Миссионер Элленбергер смотрит на меня с улыбкой.

— Доктор, — говорит он, — теперь вы начинаете проходить школу в Африке. Вы впервые сталкиваетесь с тем, с чем вам придется иметь дело день ото дня, — с ненадежностью негров.

В ночь с 26 на 27 апреля мы услыхали гудок парохода. Вещи наши выгрузили на католическом миссионерском пункте, расположенном на главном русле реки. Капитан парохода отказался подвезти их к нам, боясь пускаться в незнакомые ему воды. Шампель и Пело, миссионеры-ремесленники из Нгомо, приехали в Ламбарене и привезли с собой десять негров-рабочих, чтобы помочь нам перевезти доставленный для нас груз.

Большие трудности возникли при перевозке моего специально сделанного для тропиков и снабженного органным педальным устройством пианино,[24] подаренного мне парижским Баховским обществом в благодарность за то, что я в течение долгих лет выступал как органист на его концертах, дабы и в Африке я мог продолжать занятия музыкой. Я увидел, что совершенно невозможно перевозить это упакованное в тяжелый, обитый цинком ящик пианино на лодке-однодеревке, а других, более устойчивых лодок, здесь нет. В одной из факторий нашлось наконец выдолбленное из толстого ствола каноэ, способное выдержать до трех тонн груза. Мне его одолжили. На таком можно было бы увезти и пять пианино!

Таким образом, ценою больших усилий все семьдесят ящиков были перевезены вверх по течению на наш пункт. Теперь надо было поднять их с берега к нам наверх. Все горячо взялись на дело. Старательно трудились и школьники. Занятно было видеть, как под ящиком засеменило вдруг бесчисленное множество черных ног, а в это же время по сторонам выросло вдруг два ряда курчавых голов и под шумные возгласы ящик стал медленно вползать в гору. За три дня все было поднято наверх, и прибывшие к нам из Нгомо помощники могли теперь вернуться домой. Мы не знали, чем отблагодарить мальчиков за их усердие: без них мы бы не сумели ничего сделать.

Распаковывать эти ящики оказалось совсем не просто. Было очень трудно разместить все привезенное оборудование. Мне обещали построить под больницу барак из рифленого железа. Но не было возможности даже укрепить балки: на миссионерском пункте нельзя было найти никакой рабочей силы. Уже несколько месяцев как торговля лесом идет очень оживленно, и купцы платят рабочим такое жалованье, что миссия не в состоянии конкурировать с ними. Чтобы я мог хоть как-нибудь расставить самые необходимые медикаменты, миссионер-ремесленник Каст привез мне полки; они сделаны из досок, которые сам он напилил и выстругал. Надо знать Африку, чтобы оценить, какое это богатство — полка на стене!

Я очень огорчался, что у меня нет помещения для осмотра и лечения больных. У себя в комнате принимать их было нельзя из-за опасности заразиться. В Африке все устраиваются так, — меня об этом с самого начала предупредили миссионеры, — чтобы негры имели как можно меньше доступа в комнаты белых. Это необходимо в целях самосохранения.

Поначалу я стал принимать больных и делать перевязки перед домом на свежем воздухе. Когда же разражалась вечерняя гроза, приходилось все поспешно переносить снова на веранду. Вести прием больных на солнцепеке было очень изнурительно.

* * *

Ничего не поделать, пришлось устроить больницу в помещении, где у жившего в этом доме передо мной миссионера Мореля[25] был курятник. На стене сделали полки, поставили старую походную кровать, а самые грязные места на стенах замазали известью. Я чувствовал себя на вершине счастья. В этой маленькой комнатушке без окон было, правда, очень душно, а дыры в крыше вынуждали весь день проводить в тропическом шлеме. Но зато при наступлении грозы не приходилось уже все прятать. Какое это было блаженство, когда в первый раз по крыше застучал дождь и невероятное стало явью — я мог спокойно продолжать свои перевязки!

В те же дни я нашел себе переводчика и помощника. Среди моих пациентов был один туземец с очень смышленым лицом, который хорошо говорил по-французски. Он рассказал мне, что служил поваром, но что ему пришлось оставить эту профессию из-за плохого здоровья. Я попросил его временно поступить ко мне на службу, так как мы не могли найти себе повара, и вместе с этим быть у меня переводчиком и лекарским помощником. Зовут его Жозеф,[26] работа у него спорится. Не приходится удивляться тому, что познания свои в анатомии, почерпнутые им на кухне, он выражает кухонным же языком. «У этого человека болит правое жиго, — говорит он. — У этой женщины боль в левой боковине и в филейной части».

К концу мая явился также и ранее приглашенный нами Нзенг. Так как он показался мне недостаточно надежным, я все-таки оставил у себя и Жозефа. Жозеф принадлежит к племени галоа, Нзенг — к пангве.

Теперь дело идет на лад. Моя жена ведает инструментами и делает все приготовления к хирургическому вмешательству; во время операций она бывает моим ассистентом. Вместе с тем она ведает перевязочными материалами и больничным бельем.

Прием начинается около половины девятого утра. Больные ожидают, сидя на скамейках в тени моего дома, перед курятником, в котором я работаю. Каждое утро один из помощников доктора объявляет правила поведения больных. Они гласят:

1. Вблизи дома доктора плевать воспрещается.

2. Ожидающим приема не разрешается громко между собой разговаривать.

3. Больные и сопровождающие их лица должны приносить с собой запас еды на целый день, потому что доктор не всех может принять утром.

4. Тот, кто без разрешения доктора проводит на пункте ночь, не будет получать лекарств. (Нередко случалось, что пришедшие издалека больные собирались в спальне школьников, выставляли мальчиков за дверь, а сами ложились на их кровати).

5. Флаконы и жестяные коробочки из-под лекарств надо возвращать обратно.

6. Когда в середине месяца пароход уходит вверх по течению, не следует беспокоить доктора, кроме как в неотложных случаях, до тех пор пока пароход не вернется. В эти дни он пишет в Европу, чтобы получить оттуда хорошие лекарства.

(Пароход в середине месяца, следуя вверх по течению, привозит почту из Европы, а на обратном пути увозит наши письма).

Эти приказы и запрещения очень обстоятельно излагаются на языках галоа и пангве и не вызывают никаких споров. После зачтения каждого пункта присутствующие многозначительно кивают головой. Все заканчивается настоятельной просьбой огласить слова доктора во всех деревнях, расположенных по берегам рек и озер.

В половине первого помощник объявляет: «Доктор идет завтракать». Снова многозначительные кивки. Пациенты расходятся и, усевшись где-нибудь в тени, едят свои бананы. В два часа они возвращаются снова. Нередко бывает, что в шесть часов, когда уже совершенно темно, иным так и не удалось попасть к доктору и им приходится являться на другой день. О том, чтобы осматривать пациента при искусственном свете, не может быть и речи из-за москитов и опасности заразиться от них малярией.

Уходя домой, каждый больной получает круглую картонную бляху на шнурке. На ней поставлен тот номер, под которым в моей книге записей больных обозначена фамилия больного, название болезни и те лекарства, которые он от меня получил. Когда он приходит снова, мне достаточно открыть соответственную страницу моих записей, чтобы восстановить все данные о его болезни и тем самым избавиться от необходимости расспрашивать его обо всем вторично. В журнале этом указано также, сколько флаконов и жестянок с лекарствами, а также сколько бинтов получил тот или иной пациент. Благодаря этим контрольным записям я могу истребовать все обратно и почти в половине случаев получить. Сколь много значат в этих диких местах флаконы и жестянки, понимает только тот, кому приходилось готовить для своих больных лекарства, находясь среди девственного леса.

Воздух здесь настолько влажный, что даже те медикаменты, которые в Европе отпускаются в бумажной обертке или в картонных коробках, здесь удается сохранять только в закупоренных пробкой флаконах или в плотно закрытых жестянках. Я все это недостаточно учел, и поэтому мне приходится теперь вступать в пререкания с моими пациентами всякий раз, когда они забывают дома или теряют дорогой очередную жестянку. Своих друзей в Европе я в каждом письме прошу собирать для меня среди знакомых большие и малые пузырьки, стеклянные тюбики с пробками и жестяные коробки любых размеров. Как радостен будет для меня тот день, когда у меня окажется достаточное количество всех этих предметов.

Круглую картонную бляху с номером большинство больных носит на шее вместе с другой, жестяной бляхой, означающей, что они внесли правительству за текущий год подушную подать в сумме пяти франков. Случаи, когда они теряют или забывают эту бляху, редки. Многие — в особенности это относится к пангве — считают ее своего рода фетишем.

Туземцы, говорящие на языке галоа, называют меня словом «оганга», что означает «человек, раздающий фетиши». Другого слова для понятия «врач» у них в языке нет, ибо все негры-знахари занимаются тем, что раздают фетиши. Пациенты мои считают вполне естественным, что тот, кто исцеляет болезнь, может и вызвать ее в человеке, притом даже на расстоянии. Не перестаю удивляться, что меня считают человеком добрым, но в то же время и страшным.

Мои пациенты не в состоянии представить себе, что болезни могут иметь естественные причины. Они приписывают их злым духам, колдовству, а также «червяку». Червяк для них олицетворяет всякую боль вообще. Когда их просят сообщить, что их беспокоит, они начинают рассказывать целую историю о червяке, о том, как он сначала жил у них в ногах, потом переполз в голову, оттуда — в сердце, из сердца — в легкие и, наконец, обосновался в животе. Все лекарства должны быть направлены на то, чтобы изгнать его оттуда. Если, например, мне удалось успокоить резь в животе настойкой опия, то больной приходит на другой день, сияя от радости, и сообщает, что червяк уполз у него из тела, но зато теперь засел в голове и поедает его мозг, и просит меня дать ему что-нибудь, чтобы изгнать его из головы.

Приходится тратить очень много времени, объясняя больным, как следует принимать лекарства. Переводчик повторяет им мои наставления снова и снова: они должны выучить их наизусть. Назначение пишется на пузырьке или на коробочке, чтобы у них в деревне тот, кто умеет читать, прочел бы им это еще раз, однако у меня все же нет полной уверенности, что они не выпьют содержимое пузырька сразу, что они не съедят мыло и не станут втирать порошки себе в кожу.

В среднем мне приходится принимать каждый день от тридцати до сорока больных.

Главным образом это различного рода кожные заболевания, малярия, сонная болезнь, проказа, элефантиазис, болезни сердца, суставов и тропическая дизентерия.

Для лечения гнойных язв туземцы пользуются порошком коры какого-то дерева, которым и посыпают больное место. Образуется затвердевающая тестообразная масса, которая затрудняет отток гноя и только ухудшает состояние больного.

Перечисляя болезни, с которыми приходится сталкиваться, не следует забывать и о чесотке (scabies). Она причиняет неграм большие страдания. Мне приходится видеть больных, которым неделями не дает уснуть мучительный зуд. Иные до такой степени расчесали себе тело, что помимо чесотки приходится лечить еще и гнойные язвы. Лечение самое простое. После того как больной выкупается в реке, он натирается с ног до головы особым мылом, которое я изготовляю из серного цвета (sulfur depuratum), неочищенного пальмового масла, остатков масла из банок с сардинами и жидкого мыла. Потом я наливаю ему этот состав в жестянку из-под стерилизованного молока, чтобы по возвращении домой он мог еще два раза им натереться. Действует это средство превосходно. Уже на другой день зуд проходит. Мое противочесоточное мыло за какие-нибудь несколько недель прославило меня на много километров вокруг.

Туземцы относятся к медицине белых с большим доверием. В значительной степени это происходит оттого, что наши врачи-миссионеры на Огове на протяжении последних двадцати лет занимались их лечением самоотверженно, а подчас и с глубоким знанием дела. В особенности следует назвать г-жу Ланц в Талагуге, уроженку Эльзаса,[27] умершую в 1906 году, и г-на Робера в Нгомо, швейцарца, который в настоящее время лежит тяжело больной в Европе.

Работа моя сильно затрудняется тем, что в курятнике я могу держать только немногие медикаменты. Почти из-за каждого пациента мне приходится идти через двор к себе в кабинет, чтобы отвесить или приготовить там необходимое лекарство, а это очень утомительно и отнимает у меня много времени.

Когда же наконец будет готов барак из рифленого железа, где разместится моя больница? Успеют ли достроить его, прежде чем наступит долгий период дождей? И что мне делать, если он к тому времени не будет готов? В. жаркое время года работать в курятнике нет никакой возможности.

Заботит меня также и то, что у меня почти не осталось медикаментов. Пациентов оказалось значительно больше, чем я мог ожидать. С июньской почтой я отправил в Европу большой заказ. Однако пополнение прибудет не раньше чем через три-четыре месяца. Хинина, антипирина, бромистого калия, салола и дерматола осталось всего по нескольку граммов.

Но что значат все эти преходящие неприятности в сравнении с радостью, которую приносит работа в этих местах и возможность помогать людям! Пусть средства пока еще весьма ограниченны — добиваюсь я ими многого. Уже во имя одной только радости видеть, как люди с гнойными язвами наконец перевязаны чистыми бинтами и не должны больше шагать израненными ногами по грязи, во имя одной этой радости стоило бы работать здесь! Хотелось бы мне, чтобы мои благотворители увидели, как по понедельникам и четвергам, в дни, специально выделенные для гнойной хирургии, только что перевязанные больные спускаются с холма — сами ли, или на носилках, — или чтобы они могли вглядеться в красноречивую жестикуляцию старухи с больным сердцем, когда она пытается изобразить, как после приема дигиталиса ей легче дышится и лучше спится, потому что лекарства «прогнали червяка и он теперь уполз в ноги!».

Оглядываясь назад, на два с половиной месяца моей работы в этом краю, могу только сказать, что врач здесь нужен, очень нужен, что не только местные туземцы, но даже и жители далеко отстоящих отсюда деревень пользуются его услугами и что, располагая сравнительно скромными возможностями, он может добиться очень и очень многого.

Нужда во врачах огромна.

— У нас каждый чем-нибудь болен, — сказал мне на этих днях юноша-негр.

— Эта страна пожирает своих людей, — заметил старик, старейшина одной из соседних деревень…

IV

От июля 1913 до января 1914

Ламбарене, февраль 1914 г.

Миссионерский пункт в Ламбарене расположен на трех холмах. На вершине одного из них, самого дальнего вверх по течению, стоит здание школы для мальчиков, а на спускающемся к реке склоне его — магазин миссии и самый большой из жилых домов. На среднем холме — домик доктора, на третьем, ниже по течению, — школа для девочек и еще один жилой дом. В двадцати метрах от домов начинается девственный лес. Таким образом, мы живем между водою и девственным лесом на трех холмах, которые каждый год приходится отвоевывать от непроходимых зарослей, стремящихся вернуть свое достояние. Вокруг домов растут кофейные, какаовые, лимонные, апельсиновые, мандариновые и манговые деревья, масличные пальмы и папайи. Место это у негров издавна зовется Анденде. Как надо быть благодарным первым миссионерам за то, что они с таким трудом вырастили все эти деревья!

Миссионерский пункт занимает территорию около шестисот метров в длину и от ста до двухсот — в ширину. Во время наших вечерних и воскресных прогулок мы исхаживаем его много раз во всех направлениях. Трудно решиться на прогулки по лесным тропинкам, ведущим в ближайшие деревни, из-за невыносимой духоты. С обеих сторон эти узенькие тропинки сдавлены непроницаемыми стенами, достигающими тридцати метров высоты. Воздух на всем протяжении их неподвижен. В сухое время года можно гулять по просыхающим тогда песчаным отмелям и наслаждаться дуновением легкого ветерка, поднятого течением реки.

В Ламбарене не хватает не только движения, но и воздуха. Живешь как в тюрьме. Если бы только можно было вырубить тот угол девственного леса, что обступает пункт ниже по течению, то какой-то ветерок пробился бы все же в долину реки. Но у нас нет ни денег, ни людей, чтобы двинуться таким вот походом на лес.

Для постройки больницы первоначально было выбрано место на краю возвышенности, где стоит школа для мальчиков. Но так как участок этот и слишком отдален, и очень уж мал, я договорился со здешними миссионерами, что мне дадут вместо него другой — у подножия того холма, где я сейчас живу, близ реки. Договор наш подлежит утверждению на Конференции миссионеров, которая созывается в конце июля в Самките. И вот я еду туда вместе с г-ном Элленбергером и г-ном Кристолем, чтобы окончательно решить вопрос. Это первая моя продолжительная поездка в каноэ.

* * *

Выезжаем пасмурным утром, за два часа до рассвета. Оба мои спутника и я усаживаемся в ряд в передней части лодки на складных стульях. Среднюю часть занимают наши жестяные ящики, раскладные кровати, циновки и взятый в дорогу провиант для негров, который состоит из одних бананов. Позади расположились друг за другом, стоя, шесть пар гребцов. Они поют, песня их повествует о том, кого они везут и куда. В слова ее вплетаются жалобы на то, что им пришлось спозаранок взяться за весла и что впереди такой тяжелый день.

Чтобы проделать вверх по течению шестьдесят километров, отделяющих нас от Самкиты, требуется обычно от десяти до двенадцати часов. Ввиду того что лодка наша идет с очень тяжелым грузом, к этому надо прибавить еще несколько часов.

Когда мы вышли из рукава реки в главное ее течение, было уже совсем светло. Я увидел, как близ большой песчаной отмели примерно в трехстах метрах от нас по воде движутся какие-то черные полосы. В то же мгновение, словно по команде, смолкла песня гребцов. Оказалось, что это гиппопотамы, явившиеся на утреннее купание. Туземцы очень их боятся и всякий раз стараются объехать их подальше: никто ведь не знает, что им может взбрести в голову, и немало лодок погибло уже от их забав.

Один из ранее живших в Ламбарене миссионеров любил посмеяться над страхом своих гребцов и заставлял их подходить ближе к гиппопотамам. Однажды, когда он по обыкновению снова собирался их высмеять, внезапно вынырнувший из воды бегемот подбросил лодку кверху, и владельцу ее вместе со всеми гребцами едва удалось спастись. Весь груз потонул. Миссионер этот велел потом выпилить кусок толстого дна лодки с выбитой в нем бегемотом дырой и сохранил его на память о своем спасении. Историю эту, уже несколько лет передающуюся из уст в уста, рассказывают каждому белому, который просит своих гребцов подойти поближе к гиппопотамам.

Туземцы всегда стараются не отдаляться от берега, потому что течение там слабее. Местами появляется даже и противное течение. И вот мы ползем вдоль берега вверх, стараясь укрыться в тени нависших над водою деревьев.

Руля у нас нет. Стоящий на корме гребец направляет лодку, выполняя указания того, кто, стоя впереди, следит, чтобы мы не сели на мель и не наткнулись на камень или на ствол дерева.

Самое неприятное в таких поездках — это слепящий свет и жар, отраженные поверхностью воды. Такое чувство, что из сверкающего зеркала в тебя все время летят огненные стрелы.

Чтобы утолять жажду, мы взяли с собой великолепные ананасы, по три на каждого.

Вместе с солнцем появляются мухи цеце. Летают они только днем. В сравнении с ними самые мерзкие москиты — безобидные существа. Мухи цеце раза в полтора больше, чем наши обыкновенные комнатные мухи, на которых они, вообще-то говоря, похожи: разница только в том, что крылья у них расположены не параллельно, а находят друг на друга, как лезвия ножниц.

Чтобы испить крови, муха эта способна прокусить самую толстую ткань. При этом она исключительно осторожна и хитра и умеет ускользнуть от удара. Стоит ей почувствовать малейшие признаки движения в теле, на которое она садится, как она тотчас же улетает и прячется у стенки лодки.

Полет ее беззвучен. Как-то защититься от нее можно только маленькой метелочкой. Муха эта до такой степени осторожна, что никогда не опускается на светлую поверхность, где ее легко бывает заметить. Вот почему белая одежда — лучшая от нее защита.

За время нашего плавания я мог убедиться, что это действительно так. Двое из нас были одеты во все белое, один — в желтое. Первых двух мухи цеце почти не тронули, третьему все время не давали покоя. Особенно же тяжело приходилось неграм.

Известно, что glossina palpalis, переносчик сонной болезни, принадлежит к разряду мух цеце.

В двенадцать часов дня останавливаемся в негритянской деревушке. В то время, как мы едим захваченную с собой провизию, гребцы поджаривают свои бананы. За такую тяжелую работу их следовало бы покормить чем-нибудь посущественнее.

Только поздней ночью приезжаем на место.

Продолжавшаяся целую неделю конференция произвела на меня очень сильное впечатление. Встреча с людьми, которые в течение долгих лет претерпевали столько лишений, безраздельно посвятив свою жизнь туземному населению, воодушевила меня. Я радовался этой благотворной, освежающей сердце атмосфере.

Мое предложение встретило дружественный прием. Было решено, что на выбранном мною месте будет поставлен барак из рифленого железа и другие больничные строения. Миссия ассигнует на это строительство две тысячи франков.

На обратном пути мы дважды пересекали реку, чтобы избежать столкновения с бегемотами. Один из них вынырнул из воды в пятидесяти метрах от нас.

Только с наступлением темноты вошли в наш рукав реки. Около часа пробирались среди отмелей: гребцам то и дело приходилось выскакивать из воды и толкать лодку.

Наконец мы на просторе. Песня гребцов переходит в неистовый рев, и вот вдали вспыхивают огоньки; зигзагами опускаются они вниз и светятся потом друг возле друга. Это ламбаренские дамы пришли встретить нас к месту причала.

Лодка со свистом разрезает волны. Последний толчок— и ее втаскивают на берег. Торжествующие крики гребцов. Бесчисленные черные руки тянутся к ящикам, кроватям, чемоданам и привезенным из Самкиты овощам: «Это — к господину Кристолю!». «Это — к господину Элленбергеру!». «Это — к доктору!». «Берите двое, одному не поднять!». «Не бросать!». «Осторожнее с ружьем!». «Погодите, не сюда, вон туда!».

Наконец весь груз разнесен по домам, и мы радостно поднимаемся на холм.

Первое, что надо сделать, это выровнять строительную площадку для больницы, срыв несколько кубических метров земли. Только с большим трудом удалось миссии нанять для этого пятерых рабочих, да и те оказались на редкость ленивыми. В конце концов терпение мое лопнуло.

В это время один мой знакомый лесоторговец, г-н Рапп, прибывший со своими людьми, чтобы обследовать близлежащие леса, на которые он хотел получить концессию, остановился в католической миссии, чтобы немного отдохнуть и написать письма. Я попросил его помочь мне, и он дал в мое распоряжение восемь человек здоровых носильщиков. Я обещал им хорошее вознаграждение и сам взялся за лопату, в то время как возглавлявший караван негр преспокойно лежал под деревом и время от времени покрикивал на нас, чтобы мы работали поживее.

После усиленной двухдневной работы мы убрали всю лишнюю землю и выровняли площадку. Рабочие ушли, получив обещанную плату. К сожалению, несмотря на все мои уговоры, они по пути зашли в факторию, купили водки, вернулись домой только ночью, совершенно пьяные, и на следующий день работать не могли.

Можно уже приступать к постройке больницы.

* * *

Теперь всю работу мы делаем вдвоем с Жозефом. Нзенг взял на август отпуск, уехал к себе в деревню, и, так как он не вернулся к назначенному сроку, я его рассчитал. Жозеф получает ежемесячно семьдесят франков: работая поваром в Мысе Лопес, он получал сто двадцать. Ему трудно примириться с мыслью, что профессия, требующая известного образования, оплачивается хуже, чем все остальные.

Все больше поражаюсь тому, как здесь много сердечных больных. Они же в свою очередь ошеломлены тем, что достаточно мне выслушать их с помощью стетоскопа — и я узнаю все их страдания.

— Теперь я верю, что это настоящий доктор! — воскликнула недавно одна сердечная больная, обращаясь к Жозефу. — Он знает, что по ночам я часто задыхаюсь и что у меня нередко отекают ноги, а я ведь ему ничего об этом не говорила, да он никогда и не смотрел моих ног.

Я же сам думаю, что средства, которыми располагает современная медицина для лечения сердечных заболеваний, поистине превосходны. Я даю больным дигиталис по десятой доле миллиграмма в день неделями, даже месяцами и — с хорошими результатами.

Надо сказать, что лечить сердечных больных здесь легче, чем в Европе. Когда больным этим на несколько недель бывает предписан полный покой, им не приходится волноваться по поводу того, что они могут лишиться места и заработка. Они просто «отсиживаются в деревне». Семья такого больного содержит его в полном смысле этого слова.

Психических больных здесь значительно меньше, чем в Европе. Однако мне довелось уже видеть человек пять-шесть таких больных. Мне с ними очень трудно, потому что я не знаю, куда их поместить. Если я оставляю их на пункте, они всю ночь шумят, и мне приходится постоянно вставать, чтобы, сделав им вливания, хоть немного их успокоить. Вспоминаются тяжелые ночи, после которых я долго не мог войти в колею.

В сухое время года вопрос этот еще как-то можно разрешить. Психические больные вместе с сопровождающими их родными разбивают тогда лагерь на песчаной отмели в шестистах метрах от нас.

Условия, в которых здесь живут эти страдальцы, ужасны. Туземцы не умеют себя от них защитить. Запереть их нет никакой возможности, и они в любую минуту могут вырваться из бамбуковой хижины. Поэтому их привязывают сплетенными из лыка веревками, отчего возбуждение их еще больше возрастает. Дело кончается тем, что от них тем или иным способом избавляются.

Миссионер из Самкиты рассказывал мне, что года два тому назад, сидя у себя дома, он услыхал доносившиеся из соседней деревни ужасные крики. Он кинулся туда, но встреченный им на дороге туземец сказал, что это кричат дети, которым вытаскивают из ног песчаных блох, и что он может спокойно идти домой. Он так и сделал, однако на следующий день узнал, что кричал душевнобольной: ему связали руки и ноги, а потом бросили в воду.

Первое мое столкновение с психическими больными-неграми произошло ночью. Меня вызвали из дома и повели к пальме, к которой была привязана пожилая женщина. Перед ней у костра сидела вся ее семья. Позади темной стеною высился девственный лес. Была удивительная африканская ночь. Сцена эта озарялась сверкающим звездами небом. Я велел развязать веревки. Приказание мое было выполнено нерешительно и с опаской. Как только женщину отвязали, она кинулась на меня, собираясь выхватить у меня из рук фонарь и разбить его. Туземцы с криками бросились врассыпную, не отваживаясь больше подойти ко мне, а меж тем женщина, которую я схватил за руку, послушавшись моих слов, спокойно легла на землю, позволила сделать себе вливание морфия и скополамина, а потом пошла за мной в хижину, где вскоре спокойно уснула.

Это был приступ периодически повторяющегося маниакального возбуждения. Через две недели она поправилась, во всяком случае на какое-то время. После этого распространился слух, что доктор — великий колдун и может вылечить любого душевнобольного.

К моему большому огорчению, я вскоре узнал, что в этих местах бывают случаи маниакального возбуждения, перед которыми наша медицина почти совершенно бессильна. Мне принесли связанным одного больного, человека уже пожилого. Веревки глубоко врезались ему в тело; руки и ноги его покрывали язвы, и он был весь в крови. Меня поразило, что сильнейшие дозы морфия, скополамина, хлоралгидрата и бромистого калия не дали почти никаких результатов.

— Поверь мне, доктор, он рехнулся оттого, что его отравили, — уже на следующий день сказал мне Жозеф. — Тут ничем не помочь, он все больше слабеет и мечется, верно скоро умрет.

Помощник мой оказался прав. Через две недели больной умер. От одного из священников католической миссии я узнал, что он в свое время крал чужих жен и что за это его отравили.

Один из таких случаев я мог проследить с самого начала. Как-то в воскресный вечер к нам в лодке привезли женщину, которая извивалась в судорогах. Сначала я решил, что это самая обыкновенная истерия. Но уже на следующий день к судорогам присоединилось маниакальное возбуждение. Ночью женщина начала буйствовать и кричать. И здесь тоже никакие успокоительные средства не подействовали: силы ее быстро убывали. Туземцы уверяли, что ее отравили. Проверить, так это или нет, я не мог.

Все, что мне приходится слышать, подтверждает, что здесь широко пользуются ядами. Дальше к югу случаи отравления встречаются еще чаще. Особенную известность в этом отношении получили племена, живущие между Огове и Конго. Есть, правда, еще немало случаев внезапной и загадочной смерти, которые туземцы без всяких на то оснований приписывают действию яда.

Так или иначе, здесь есть растения, соки которых обладают своеобразным возбуждающим действием. Вполне заслуживающие доверия лица уверяли меня, что после того, как они поедят определенных листьев и кореньев, туземцы способны грести целый день, не чувствуя ни голода, ни жажды, ни усталости, и что при этом они выказывают необузданное веселье и радость.

Надеюсь, что со временем нам удастся узнать что-либо определенное об этих снадобьях, хотя, вообще-то говоря, это дело нелегкое, ибо все окутано тайной. Каждый, кого заподозрят в том, что он выдал эту тайну белым, может не сомневаться, что его отравят.

Что колдуны прибегают к яду для поддержания своего авторитета, мне довелось узнать совсем особым образом, и помог мне в этом опять-таки Жозеф. В середине сухого времени года его деревня отправилась ловить рыбу на песчаную отмель вверх по течению, в трех часах езды отсюда. Эти дни рыбной ловли — нечто вроде ветхозаветных праздников урожая, на которых народ «веселится на глазах у господа». Все — как старики, так и молодые — живут две недели в шалашах из веток и, садясь завтракать, обедать или ужинать, едят свежую рыбу — в вареном, жареном и печеном виде. Вся остальная рыба сушится и коптится. Когда ловля бывает удачной, деревня привозит с собой домой до десяти тысяч рыбин.

Видя, что, как только разговор заходит о рыбе, глаза Жозефа преисполняются блаженства и готовы вылезти из орбит, я сразу же решил отпустить его на вторую половину дня, чтобы он мог поехать со своими односельчанами, и дал ему кадку, чтобы он привез доктору хорошей рыбки. Он, однако, не проявил по этому поводу особенной радости. Начав его расспрашивать, я очень скоро понял причину его смущения. В первый день, оказывается, рыбу не ловят, а только освящают место. Старейшины льют в реку водку и бросают туда табачные листья, стараясь умилостивить злых духов, дабы те не препятствовали рыбе попадать в сети и никому не причиняли вреда. Когда несколько лет назад решили было обойтись без этой церемонии, одна старуха запуталась в сети и утонула.

— Да, но большинство из вас все-таки христиане, — заметил я, — и вы во все это не верите.

— Ну конечно, — ответил мой помощник, — но можешь не сомневаться, всякого, кто посмеет улыбнуться в ту минуту, когда злых духов оделяют водкой и табаком, рано или поздно непременно отравят. Колдуны ничего не прощают. Они живут среди нас, но мы их не знаем. Итак, в первый день Жозеф просидел дома. И только на второй день я отпустил его на рыбную ловлю.

* * *

Наряду со страхом перед ядами существует еще ужас перед сверхъестественной злой силой, которую один человек может направить на другого. Туземцы верят, что есть средство овладеть этой силой. Тот, у кого есть настоящий фетиш, всесилен. Охота его всегда бывает удачной, он богатеет, а на врага своего он может напустить беду, болезнь и на расстоянии его умертвить.

Европеец не в состоянии даже себе представить, сколь ужасной становится жизнь человека, когда день за днем проходит в страхе перед фетишем, который может быть обращен против него. Только тот, кто видел это жалкое существование вблизи, поймет, что наш долг — научить примитивные народы по-новому смотреть на мир и избавить их от всех этих мучительных суеверий. В этом отношении даже самые большие скептики, которым довелось очутиться в этих местах, поддерживают миссионеров.

Что же такое фетишизм? Фетишизм возник из чувства страха, одолевавшего примитивного человека. Ему нужен колдун, который защитил бы его от злого начала в природе, от злых духов умерших и от злой силы, которой владеют люди. Этой способностью защитить от зла, в его представлении, обладают определенные предметы, которые он всегда носит с собою. Он нимало не поклоняется фетишу, но смотрит на него как на свою собственность, которая заложенной в ней сверхъестественной силой может оказаться ему полезной.

Что может стать фетишем? Все странное и непривычное наделяется колдовскою силой. Фетиш состоит из нескольких предметов, которые хранятся в мешочке, ящичке или в роге буйвола. Обычно в состав его входят следующие предметы: красные птичьи перья, кулечки с красной землей, когти и зубы леопарда и… европейские колокольчики, большие и маленькие, которые достались туземцам еще в XVIII веке, во времена меновой торговли. Напротив миссионерского пункта у одного негра есть маленькая какаовая плантация. Фетиш, который должен ее охранять, висит на дереве в закупоренной бутылке. В наши дни особенно ценные фетиши прячут в жестянки, чтобы их не повредили термиты, которые неминуемо разрушают все сделанное из дерева.

Есть большие и малые фетиши. К большим обыкновенно относится кусок человеческого черепа. Однако необходимо, чтобы человек этот был убит нарочно — с целью получить этот фетиш.

Этим летом ниже по течению реки, в двух часах езды от нас в лодке, был убит пожилой мужчина. Убийцу нашли. Вне всякого сомнения, он совершил это преступление, чтобы сделать себе фетиш, с помощью которого надеялся заставить людей, которые были ему должны деньги и товары, выполнить свои обязательства!

У меня тоже есть фетиш. Главные предметы в нем — это два куска человеческого черепа в форме удлиненного овала, выкрашенных в красный цвет; как видно, это куски теменной кости. Туземец, которому он принадлежал, и его жена на протяжении нескольких месяцев были больны. Оба страдали мучительною бессонницей. Человек этот несколько раз слышал во сне голос, который возвещал ему, что оба они поправятся, если он отнесет унаследованный им от предков фетиш миссионеру Огу в Нгомо и поступит так, как тот ему велит. Г-н Ог послал его ко мне и подарил мне этот фетиш. Муж и жена лечились у меня несколько недель, и оба стали чувствовать себя значительно лучше.

Вера в то, что череп человека, нарочно для этого убитого, обладает магической силой, по-видимому, очень древнего происхождения. Совсем недавно мне довелось прочесть в одном медицинском журнале, что трепанации, которые, как то можно установить на основании раскопок, нередко имели место еще в доисторические времена, производились отнюдь не для того, чтобы лечить опухоли мозга или еще какие-либо заболевания, как считалось раньше, а с единственной целью — добыть куски черепа для изготовления фетиша. Очень может быть, что автор статьи прав.

За девять месяцев практики я осмотрел две тысячи самых различных пациентов. И я могу утверждать, что здесь представлено большинство известных в Европе болезней. Только вот рака и аппендицита я не видел ни разу. По-видимому, среди негров Экваториальной Африки болезни эти не встречаются.[28]

Простудные заболевания здесь очень распространены. В начале сухого сезона в церкви в Ламбарене кашляли и сморкались не меньше, чем в Европе в канун Нового года.

Очень много детей умирает от запущенного плеврита. В сухое время года ночи несколько более свежие, чем в остальные месяцы. Неграм обычно бывает нечем укрыться, и они зябнут у себя в хижинах так, что не могут уснуть. И, однако, по европейским понятиям в это время еще бывает достаточно тепло. Даже в более холодные ночи термометр продолжает показывать 18° по Цельсию. Однако сильная влажность воздуха, от которой в течение дня люди обычно потеют, приводит к тому, что они зябнут и по ночам никак не могут согреться. Даже белые и те постоянно страдают от простуд и насморка.

В одном из учебников тропической медицины я нашел парадоксально звучащую фразу: «В знойные дни следует больше чем когда-либо опасаться простуды». В словах этих много правды.

Самое пагубное для туземцев — это ночевка на песчаных отмелях во время летней рыбной ловли. Большинство стариков умирает от воспаления легких, которым они заболевают в эти радостные для них дни. Ревматизм здесь более распространен, чем в Европе. Немало в этих местах и подагры. А меж тем о туземцах никак нельзя сказать, что они большие чревоугодники. Об избытке в их пище мяса совершенно не приходится говорить, ибо, если не считать дней рыбной ловли, они летом питаются почти исключительно бананами и корнями маниока.

Я никак не думал, что в этой стране мне придется иметь дело со случаями отравления никотином. В первое время я совершенно не понимал, что является причиной острых запоров, сопровождающихся расстройством нервной системы, которые не только не поддаются действию слабительных, но, напротив, усугубляются после них. Мне довелось лечить одного тяжелобольного негра, служащего Колониального управления; пристальное наблюдение и расспросы помогли мне уяснить, что заболевание это вызвано неумеренным употреблением табака. Больной быстро поправился. О выздоровлении его ходило много толков, потому что человек этот болел в течение нескольких лет и почти совершенно потерял работоспособность. После этого, принимая больных с тяжелыми запорами, я сразу же спрашивал: «Сколько трубок ты выкуриваешь за день?» — и за несколько недель понял, какой неимоверный вред приносит здесь никотин.[29]

Табак поступает сюда в листьях и в известной степени заменяет собой разменную монету. Например, за один лист стоимостью в пять пфеннигов можно купить два ананаса. Все мелкие услуги оплачиваются листьями табака. Он здесь страшно распространен и со страшною силой действует на человека. Семь листьев табака связывают вместе и образуют «голову табака», стоящую около полуфранка. В таком виде табак большими ящиками прибывает в Экваториальную Африку из Америки. Отправляясь в путь, берут с собой, чтобы расплачиваться с гребцами, не деньги, а ящик с табачными листьями. А чтобы негры дорогой не растащили этот драгоценный груз, в продолжение всего пути по реке на нем сидят. Этот употребляемый для обмена табак значительно крепче того, который в ходу у белых.

Больше всего случаев отравления никотином бывает среди женщин. Жозеф говорит, что туземцы очень страдают от бессонницы и курят целую ночь напролет, чтобы себя одурманить. Во время пути в лодке трубка переходит изо рта в рот. Тот, кто хочет приплыть быстро, обещает своим гребцам по два листа табака на человека: тогда он может быть уверен, что доберется до места назначения на час или два раньше.

* * *

Много мучений доставляют туземцам зубы. Очень многие мои пациенты страдают разрыхлением десен, протекающим с нагноениями; причиной его являются обильные образования зубного камня. С течением времени все зубы расшатываются и выпадают. Как ни странно, случаи эти излечиваются здесь значительно лучше, чем в Европе, где зачастую самое сложное лечение не достигает цели. Мне удалось добиться хороших результатов регулярным смазыванием десен спиртовым раствором тимола. Приходится только следить, чтобы пациент не проглотил эту жидкость, ибо она, как известно, очень ядовита.

Туземцам кажется невероятным, что я умею удалять зубы, которые еще не расшатались. К тому же многим из них не внушают доверия мои блестящие щипцы. Страдавший зубной болью старейшина одной из деревень ни за что не хотел подвергнуть себя этой процедуре, прежде чем не поедет домой и не испросит совета своих жен. Семейный совет, как видно, вынес отрицательное решение, ибо человек этот больше не возвращался.

Другие, напротив, просили меня удалить им все зубы и выписать для них новые из Европы. Нескольким старикам удалось через посредство миссионеров вставить себе «сделанные белыми» челюсти, которые служат теперь предметом зависти для других.

Очень часты здесь опухоли брюшной полости у женщин. Я наблюдал уже немало случаев истерии.

Я надеялся, что мне не придется делать серьезных операций, пока не будет построен барак, однако надежды мои не оправдались. 15 августа мне пришлось оперировать больного с ущемленной грыжей, привезенного накануне. Мужчина этот по имени Айнда умолял меня сделать ему операцию, ибо, как и все его соотечественники, отлично понимал, какая опасность в противном случае ему грозит. Действительно, терять времени было нельзя. В большой спешке принялись мы вытаскивать из разных ящиков необходимые инструменты. Г-н Кристоль разрешил мне устроить операционную в комнате его сыновей. Наркоз давала моя жена, один из миссионеров был моим ассистентом. Все прошло лучше, чем можно было ожидать. Больше всего потрясло меня доверие, с которым этот негр лег на операционный стол.

Военный врач, приехавший из отдаленных районов и направляющийся в отпуск в Европу, завидует тому, что, оперируя здесь в первый раз грыжу, я раздобыл таких хороших ассистентов. Когда сам он делал свою первую операцию, хлороформ больному давал арестованный туземец, а другой такой же арестованный подавал инструменты. При каждом движении на ногах у его ассистента звенели цепи. Постоянный его помощник в это время заболел, а никого другого рядом не было. Разумеется, асептика была далека от совершенства, но так или иначе пациент поправился.

Не успел я написать эти строки сегодня, 10 января днем, как мне пришлось спешить на берег к месту причала. Жену миссионера Фора из Нгомо привезли на моторной лодке с тяжелым приступом малярии. Едва только я успел сделать ей первое внутримышечное вливание хинина, как подошла лодка с молодым парнем, которому в озере Зонанге гиппопотам сломал правое бедро, нанеся ему рваную рану. Да и вообще несчастный этот был в самом жалком состоянии.

Он возвращался со своим товарищем с рыбной ловли. Неподалеку от их деревни из воды неожиданно вынырнул гиппопотам и перевернул, лодку. Товарищу его удалось выплыть, он же около получаса подвергался преследованию разъяренного зверя. В конце концов, несмотря на сломанное бедро, ему все же удалось достичь берега. Я боялся, что рана уже сильно нагноилась: его ведь целых двенадцать часов везли сюда в каноэ, перевязав раненую ногу грязным тряпьем.

У меня у самого была встреча с гиппопотамом, которая, по счастью, окончилась благополучно.

Как-то раз осенью, к вечеру уже, меня вызвали к одному плантатору. Чтобы добраться до него, надо было проплыть по узкому, не более пятидесяти метров ширины, протоку с быстрым течением. В самом конце пути мы заметили вдалеке двух гиппопотамов. Когда настала пора возвращаться, — а к тому времени сделалось уже совсем темно, — в фактории мне посоветовали отправиться кружным путем, что заняло бы лишних два часа, дабы избежать езды по узкому протоку и встречи с гиппопотамами. Однако гребцы наши до того уже устали, что я не решился требовать от них столь большого напряжения сил. Едва только мы вошли в канал, как бегемоты вынырнули из воды в каких-нибудь тридцати метрах от нас. Мычание их походило на звук, который издают дующие в лейку дети, только было несколько громче. Гребцы направили лодку к берегу, где течение было всего слабее; гиппопотамы последовали за нами и поплыли вдоль противоположного берега. Продвигались мы очень медленно. Это было удивительно красивое и волнующее зрелище.

Застрявшие на середине протока пальмовые стволы торчали из воды и покачивались, точно тростник. На берегу черной стеной высился лес. Все вокруг было залито волшебным светом луны. Гребцы задыхались от волнения и едва слышно старались подбодрить друг друга. Гиппопотамы высовывали свои чудовищные головы из воды и гневно на нас смотрели.

Четверть часа спустя мы выбрались из этого протока и поплыли вниз по узкому рукаву реки. Гиппопотамы провожали нас мычанием. Я же дал себе слово впредь никогда не жалеть лишних два. часа времени на кружный путь, лишь бы избежать встречи с этими примечательными представителями животного мира. И вместе с тем мне дорого воспоминание об этих страшных, но в то же время чудесных минутах.

* * *

1 ноября под вечер меня снова вызвали в Нгомо. Жена миссионера Фора по рассеянности прошла несколько метров по жаре с непокрытою головой и лежала теперь в тяжелой лихорадке, сопровождающейся еще и другими грозными симптомами.

Спутник мой по пароходу был прав, говоря, что солнце здесь самый страшный враг. Один из работавших в фактории белых прилег отдохнуть после обеда, и солнечным лучам достаточно было маленькой, величиной с талер, дырки в крыше, чтобы вызвать у него тяжелую лихорадку с бредом.

У другого опрокинулась лодка, и он потерял свой тропический шлем. Как только он уселся верхом на перевернутую лодку, предчувствуя опасность, он стащил с себя рубашку и куртку, чтобы прикрыть ими голову. Но было уже поздно: с ним приключился тяжелый солнечный удар.

Капитану небольшого торгового судна потребовалось сделать кое-какую починку в киле вытащенного на берег судна. Ему пришлось так вытягивать шею, что затылок обожгло солнцем. Он тоже был после этого на волосок от смерти.

Капитан маленького парохода, которому самому пришлось пострадать от солнечного удара, оказался настолько любезен, что предложил заехать за мной, чтобы отвезти меня на миссионерский пункт в Нгомо. Жена моя поехала вместе со мною, чтобы ухаживать за больной.

По совету одного опытного колониального врача я стал лечить солнечный удар так, как лечат малярию: вводил внутримышечно концентрированный раствор хинина. Можно считать доказанным, что облучение солнцем особенно опасно для больных малярией; некоторые врачи утверждают даже, что едва ли не половину всех симптомов следует отнести за счет возникающего под действием солнечного удара приступа этой болезни.

Вслед за тем в подобных случаях, для того чтобы избежать поражения почек, которое может оказаться крайне опасным и даже угрожать жизни пациента, — ибо тогда он уже не сможет принимать внутрь никаких лекарств и все будет вызывать рвоту, — необходимо бывает ввести достаточное количество жидкости. Самое лучшее — это ввести подкожно или внутривенно пол-литра дистиллированной и стерилизованной воды, в которой растворено четыре с половиной грамма очищенной поваренной соли.

По возвращении из Нгомо мы были приятно поражены, узнав, что предназначенный под больницу барак из рифленого железа готов. Две недели спустя была в основном закончена и внутренняя его отделка. Мы с Жозефом выбрались из курятника и устроились на новом месте; моя жена усердно нам помогала.

За постройку этого барака я глубоко благодарен обоим миссионерам-ремесленникам — г-ну Касту и г-ну Оттману. Г-н Каст — швейцарец, г-н Оттман — аргентинец. Большую роль сыграло то, что мы могли обсудить вместе с ними все детали и что оба они приняли во внимание те соображения, которые диктовались мне медициной. Поэтому, несмотря на то что барак очень мал и примитивен, все в нем до последней мелочи продумано с исключительной тщательностью. Использован каждый уголок.

В бараке этом два помещения, по четыре квадратных метра каждое; первое предназначено для приема больных, второе — операционная. К ним примыкают две боковые каморки, прикрытые выступами крыши. Одна служит аптекой, другая — стерилизационной.

Пол цементный. Окна очень большие и доходят до самой крыши. Благодаря этому горячий воздух не скопляется под крышей, а рассеивается. Все поражаются тому, как у меня прохладно в помещении, хотя, вообще-то говоря, в тропиках бараки из рифленого железа пользуются дурной славой, как очень душные. Окна не остеклены и только затянуты сеткой из тонкой проволоки, оберегающей от москитов. Снаружи сделаны ставни на случай бури.

По стенам тянутся широкие полки. Иные сколочены из лучших пород дерева. В нашем распоряжении не было обыкновенных досок, а напилить новые стоило бы значительно дороже, чем использовать те, которые у нас имелись в наличии, не говоря уже о том, что это на несколько недель задержало бы весь ход работ.

Под крышей натянута белая парусина, которая служит потолком; она предохраняет от москитов, иначе те проникали бы сюда сквозь каждую щель.

В декабре были готовы комната для ожидания и барак для приема больных. Оба эти помещения построены наподобие больших негритянских хижин — из нетесаного дерева и листьев рафии. Часть строительных работ я выполнил сам под руководством миссионера Кристоля. Стационар для больных насчитывает тринадцать метров в длину и шесть в ширину. Большая хижина отдана в распоряжение Жозефа.

Строения эти расположены по обе стороны дороги длиною в двадцать пять метров, ведущей от барака из рифленого железа к речной бухте, куда пристают туземные каноэ с больными. Бухта эта укрылась в тени великолепного мангового дерева.

После того как крыша стационара была готова, я взял палку с острым концом и начертил ею на глиняном полу шестнадцать больших прямоугольников. Каждый из них обозначал место, где должна быть поставлена койка. Между койками предусматривались проходы.

Потом я созвал больных и прибывших с ними родственников, которые до этого как попало размещались под навесом для лодок. Каждому больному отводился отдельный прямоугольник, где должна была стоять его койка. Родственникам были розданы топоры, чтобы они могли сколотить эти койки из досок. Протянутая веревка указывала высоту, которую должны иметь эти койки.

Четверть часа спустя каноэ понеслись вверх и вниз по течению, чтобы доставить дерево.

Вечером койки уже готовы. Они состоят из четырех соединенных под прямым углом крепких брусков, на которые вдоль и поперек положены рейки, связанные между собою лианами. Матрацев у нас нет, их заменяет сено.

Койки подняты на полметра над землей, чтобы под ними можно было хранить ящики, кухонную посуду и бананы. Они настолько широки, что на них могут поместиться двое или трое больных. Москитники мои пациенты обычно привозят с собой. Если коек не хватает, то приехавшие с ними родственники располагаются рядом на полу.

Мужчины в большом бараке не отделены от женщин. Туземцы располагаются так, как они привыкли. Я озабочен только тем, чтобы здоровые люди не ложились на койки, а больным не приходилось спать на полу.

Придется построить еще несколько хижин для приема туземцев, потому что одного барака недостаточно. Необходимо также помещение, где я мог бы изолировать заразных больных, и в первую очередь — больных дизентерией. Таким образом, помимо медицинского обслуживания у меня немало и другой работы.

Больных сонной болезнью, которые представляют опасность для миссионерского пункта, долго держать в больнице я не могу. Впоследствии я построю для них отдельную хижину в уединенном месте на противоположном берегу реку.

* * *

С постройкой барака моя жена получает наконец возможность работать в полную силу. В курятнике едва хватало места для меня и Жозефа.

Вместе со мной она обучает Жозефа, как надо кипятить инструменты и вести подготовку к операции. Наряду с этим она руководит стиркой. Стоит немалого труда добиться, чтобы перепачканные и заразные бинты вовремя стирались и надлежащим образом кипятились. Жена приходит на пункт ровно в десять часов утра, остается до двенадцати и следит за тем, чтобы все было в порядке.

Для того чтобы оценить, как много значит, что моя жена наряду с ведением хозяйства умудряется большую часть утра посвящать медицине, — причем нередко еще послеобеденное время у нее уходит на операции, на которых она дает наркоз, — надо знать, с какою сложностью сопряжено ведение в Африке самого простого хозяйства. Причин этой сложности две: во-первых, строгое разделение обязанностей между туземными слугами и, во-вторых, их ненадежность. Нам приходится, как правило, нанимать трех слуг: боя, повара и прачку. Поручать работу прачки бою или повару, как то делается в маленьких хозяйствах, нам мешает то, что к домашнему белью присоединяется большое количество белья больничного. Если бы не это обстоятельство, то толковая европейская служанка отлично могла бы справиться со всей работой одна. Повар исполняет только работу по кухне, прачка занята только стиркой и глаженьем, а бой — только уборкой комнат и уходом за курами. Тот, кто успевает закончить свои дела, «отдыхает».

Работу, которая не относится к одной из этих строго разграниченных профессий, приходится делать самим. Женской прислуги в этой стране не бывает. Полуторагодовалую дочку миссионера Кристоля нянчит четырнадцатилетний негритянский мальчик по имени Мбуру. Все слуги, даже самые лучшие из них, настолько ненадежны, что их не следует подвергать даже самым незначительным искушениям. Это означает, что их никогда не следует оставлять в доме одних. Все время, пока они работают, моей жене приходится не спускать с них глаз. Все, что может возбудить в них корысть, должно быть заперто на замок. Каждое утро повару выдается по весу точное количество продуктов, необходимое для того, чтобы приготовлять нам еду: столько-то рису, столько-то жиру, столько-то картофеля. На кухне хранится только небольшой запас соли, муки и специй. Если повар что-нибудь позабыл, моей жене приходится снова подниматься из больницы домой, чтобы выдать ему недостающее.

То, что их не оставляют одних в комнате, что от них все запирают и не доверяют им никаких запасов, находящиеся в услужении негры отнюдь не считают для себя обидным. Они сами этого хотят, дабы в случае какой-нибудь покражи их не могли обвинить. Жозеф настаивает на том, чтобы я запирал аптеку всякий раз, когда я даже на две минуты отлучаюсь из барака и оставляю его одного в примыкающей к аптеке приемной. Когда европеец не соблюдает этих мер предосторожности, негры со спокойной совестью все у него крадут. Все, что не заперто, выражаясь словами Жозефа, «уплывает». У такого «беспорядочного» человека не грех все забрать. При этом негр тащит не только то, что имеет для него какую-либо ценность, но и вообще все то, что его в эту минуту прельстило. У миссионера Рамбо из Самкиты были, например, украдены отдельные тома ценного многотомного издания. Из моей библиотеки исчезли клавир вагнеровских «Мейстерзингеров»[30] и экземпляр «Страстей по Матфею» Баха,[31] в который был вписан тщательно отработанный мною органный аккомпанемент. Чувство, что вы никогда не застрахованы от самого бессмысленного воровства, способно порою довести вас до отчаяния. А необходимость все держать под замком и превращаться в ходячую связку ключей ложится страшною тяжестью на жизнь.

* * *

Если бы я стал исполнять все просьбы моих чернокожих пациентов, мне пришлось бы оперировать каждый день. Больные с грыжей ссорятся между собою из-за того, кто из них первым ляжет ко мне под нож. Однако пока что мы делаем не больше двух-трех операций в неделю. Иначе жена моя не могла бы справиться с подготовкой к операции и последующей очисткой и уборкой инструментов. Да и у меня самого не хватило бы сил. Нередко мне приходится оперировать после того, как все утро до часу дня, а иногда и дольше; я провел за перевязками и осмотром больных. А в этом знойном краю человек не может выдержать такого напряжения, как в странах умеренного климата.

То, что Жозеф соглашается собирать оставшиеся после операции окровавленные тампоны и мыть перепачканные кровью инструменты, — признак величайшей его свободы от предрассудков. Обычно негр не прикасается ни к чему, что запачкано кровью или гноем, ибо религиозные представления учат его, что этим он себя оскверняет.

В некоторых областях Экваториальной Африки негров только с большим трудом удается уговорить подвергнуть себя операции, иногда же это и вовсе не удается. Как случилось, что в долине Огове они настойчиво этого домогаются, я не знаю. Возможно, это связано с тем, что несколько лет назад военный врач Жоре-Гибер, живший в течение некоторого времени у коменданта округа Ламбарене, произвел здесь целый ряд удачных операций. Я пожинаю то, что он посеял.

На днях мне довелось прооперировать редкий случай, которому позавидовал бы не один знаменитый хирург. Это была ущемленная грыжа в подреберной области, так называемая поясничная грыжа. Все мыслимые в подобных случаях осложнения были налицо. Мне не удалось окончить операцию до наступления темноты. Последние швы я накладывал уже при свете лампы, которую держал Жозеф. Больной поправился.

Большое внимание привлекла к себе операция, которую я сделал одному мальчику, в течение полутора лет страдавшему от гнойной остеомы голени величиною с кисть руки. Запах гноя был настолько отвратителен, что никто не мог его вынести. Мальчик до последней степени исхудал и походил на скелет. Теперь он располнел, здоров и снова может ходить.

До сих пор все операции проходили удачно, и от этого доверие ко мне туземцев возросло до такой степени, что я уже стал его бояться.

Самое сильное впечатление на них производит наркоз. Они много об этом говорят между собою. Ученицы здешней школы находятся в переписке с ученицами воскресной школы в Европе. В одном из своих писем они сообщают: «С тех пор, как сюда приехал доктор, у нас происходят чудеса. Сначала он убивает больных, потом лечит их, а вслед за тем воскрешает».

Состояние наркоза в глазах туземцев — не что иное, как смерть. Когда кто-нибудь из них хочет сказать мне, что с ним был апоплексический удар, он говорит: «Я был мертв».

Среди оперированных больных встречаются такие, которые стараются чем-нибудь меня отблагодарить. Туземец, которого я 5 августа избавил от ущемленной грыжи, собрал среди своих родственников двадцать франков, «чтобы заплатить доктору за дорогую нитку, которой он сшил ему живот». Дядя мальчика, которому я вылечил ногу, по профессии столяр, сделал мне из старых ящиков шкафы и потратил на это две недели.

Купец-негр прислал мне своего работника, чтобы заблаговременно, пока не настали дожди, покрыть мне крышу.

Другой явился ко мне, чтобы поблагодарить за то, что я приехал в этот край лечить туземцев. Прощаясь со мной, он подарил мне двадцать франков на нужды медицины.

Еще один пациент подарил моей жене плеть из кожи гиппопотама. Что представляет собой эта плеть? Когда убивают гиппопотама, кожу его, которая достигает от одного до двух сантиметров толщины, нарезают в виде полос шириной в четыре сантиметра и длиной в полтора метра. Потом полосы эти натягивают на доску — так, что они тут же скручиваются спиралью. Их просушивают — и ужасное орудие пытки полутораметровой длины, упругое и с острыми краями, готово.

Последние недели я был занят разборкой прибывших в октябре и ноябре медикаментов. Запасы наши мы складываем в маленьком бараке из рифленого железа на холме, который после отъезда миссионера Элленбергера предоставлен в мое распоряжение. Дядя оперированного мною больного соорудил там все нужные нам шкафы и полки. Они, правда, не имеют вида, ибо сколочены из досок, с которых не стерты написанные на них адреса. Но зато у меня теперь есть куда все положить. Это главное. Африка отучает нас быть привередливыми.

В то время как я возился на берегу, распаковывая ящики с драгоценными для нас лекарствами и перевязочными средствами — марлей и ватой, с декабрьской почтой пришло известие о посланных нам новых дарах, и мне снова стало несколько легче на сердце. Только чем нам отблагодарить за них всех наших милых друзей и знакомых?…

За время, пока та или иная посылка доходит до Ламбарене, она обходится уже в три раза дороже, чем в Европе. Наценка эта составляется из стоимости упаковки, которая должна быть очень тщательной, стоимости провоза по железной дороге и морем, погрузки и разгрузки, колониальной пошлины, провоза по реке и больших потерь, проистекающих от жары, подмочки в пакгаузах или от грубого обращения с ящиками при погрузке и выгрузке.

Мы по-прежнему совершенно здоровы. Никаких следов лихорадки; нужно только несколько дней передышки.

В ту минуту, когда я дописываю эти строки, к берегу причаливает больной проказой старик. Вместе с женой он прибыл сюда из лагуны Фернан Вас, расположенной к югу от мыса Лопес и соединенной с Огове коротеньким рукавом реки. Несчастным пришлось прогрести свыше трехсот километров против течения, и от усталости они едва стоят на ногах.

V

От января до июня 1914

Ламбарене, конец июня 1914 г.

Конец января и начало февраля мы с женой провели в Талагуге, занятые лечением миссионера Хермана, который страдал фурункулезом и жестокой лихорадкой. Одновременно я лечил и больных окрестных деревень.

Среди моих пациентов оказался маленький мальчик, который ни за что не хотел войти в комнату, куда его пришлось втаскивать силой, — так велик был его ужас передо мной. Как выяснилось потом, он был уверен, что доктор собирается убить его и съесть.

Несчастный мальчуган знал людоедство не из детских сказок, а из страшной действительности, ибо среди туземцев пангве оно окончательно не вывелось еще и до сих пор. Трудно определенно сказать, в каких областях оно продолжает существовать, ибо из страха перед тяжким наказанием негры каждый такой случай тщательным образом скрывают. Совсем недавно из окрестностей Ламбарене один из местных жителей отправился в близлежащие деревни, чтобы напомнить должникам о числящихся за ними недоимках. Назад он не вернулся. Точно так же исчез один работник, живший неподалеку от Самкиты. Знающие эти места утверждают, что здесь «пропавший без вести» иногда означает «съеден». Не перевелась здесь окончательно также и торговля невольниками, несмотря на всю борьбу, которую ведут с ней правительство и миссионеры. Однако существование ее все тоже скрывают. Мне не раз случалось видеть среди лиц, сопровождающих больного, человека, чертами своими резко отличающегося от осевшего или постоянно живущего здесь племени. Но стоит мне только спросить кого-нибудь, не невольник ли это, как меня с какой-то особой усмешкой начинают уверять, что это всего лишь «слуга».

Участь этих непризнанных рабов не из тяжких. Нет оснований думать, что им приходится терпеть жестокое обращение. Они и не помышляют о том, чтобы бежать или обращаться за защитою к правительству. Когда учиняется следствие, они, как правило, решительным образом отрицают, что они невольники. Очень часто случается, что по прошествии нескольких лет их принимают в племя и они получают свободу и право на оседлую жизнь. Последнее оказывается для них самым важным.

Причину того, что тайное рабство существует в нижнем течении Огове и поныне, следует искать в царящем в глубине страны голоде. Весь ужас Экваториальной Африки заключается в том, что там не растет и никогда не росло ни плодовых растений, ни фруктовых деревьев. Банановые кусты, маниок, ямс (диоскорея), бататы и масличная пальма не произрастали здесь искони, а были завезены сюда португальцами с Вест-Индских островов. Этим они принесли Африке неоценимую пользу. В местностях, куда эти полезные растения еще не проникли или где они как следует не привились, царит постоянный голод. Это и вынуждает родителей продавать детей в районы, лежащие ниже по течению реки, — там они по крайней мере будут сыты.

Один из таких голодных районов находится, по-видимому, в верхнем течении реки Нгунди, притока Огове. Оттуда и прибывает большинство невольников Огове. Оттуда у меня есть больные, принадлежащие к числу «землеедов». Голод приучает всех этих туземцев есть землю, и привычка эта сохраняется у них даже тогда, когда они перестают голодать.

В том, что масличная пальма привезена в Огове из других мест, можно убедиться еще и сейчас. По берегам реки и вокруг озер, где когда-то были или есть и поныне деревни, мы находим целые рощи масличных пальм. Но как только, идя по проселочным дорогам, попадаешь в девственный лес, в места, где никогда не жил человек, то не встретишь ни единой.

На обратном пути из Талагуги мы прожили два дня в Самките у эльзасского миссионера Мореля и его жены.

В Самките водятся леопарды. Осенью один из хищников ворвался среди ночи в курятник г-жи Морель. Услыхав крики своих пернатых друзей, г-н Морель кинулся за людьми, а жена его осталась караулить в темноте. Они были уверены, что это какой-нибудь туземец ворвался к ним украсть птиц себе на жаркое. Услыхав шаги на крыше, г-жа Морель направилась к курятнику, надеясь узнать мародера в лицо. В эту минуту зверь одним могучим прыжком рванулся в темноту и исчез. Возле открытой двери на земле лежало двадцать две курицы с перегрызенным горлом. Так убивает только леопард. Он прежде всего выпивает кровь. Жертвы его тут же были убраны. В одну из мертвых кур ввели стрихнин и оставили ее лежать перед дверью. Два часа спустя леопард явился снова и сожрал ее. В то время как он корчился в агонии, г-н Морель его пристрелил.

Незадолго до нашего прибытия в Самките появился еще один леопард и загрыз несколько коз.

В доме миссионера Кадье нам довелось впервые попробовать обезьянье мясо. Г-н Кадье отличный охотник. Негры наши не очень-то мною довольны, потому что я только в редких случаях берусь за ружье. Когда мы однажды увидели дорогой каймана, который спал лежа на торчавшем из воды обрубке дерева, негодование их не знало границ.

— От тебя никогда ничего не добьешься! — передали мне гребцы через своего человека. — Будь с нами сейчас господин Кадье, он бы уж непременно парочку обезьян пристрелил, да и птиц тоже, и у нас было бы мясо. А ты вот проезжаешь мимо каймана и даже за ружье не возьмешься!

Я спокойно выслушиваю этот упрек. Мне совсем не хочется убивать птиц, которые кружатся над водой. Не поднимется мое ружье и на обезьян. Нередко ведь случается, что, убив или ранив трех или четырех подряд, охотник бывает не в силах подобрать ни одной. Тела их остаются среди густо переплетенных ветвей или падают в кустарник, стоящий на непроходимом болоте. А если когда и находишь добычу/ то сплошь и рядом тут же появляется маленькая обезьянка, и над похолодевшим телом раздаются жалобные крики, которыми несчастная сирота оплакивает свою убитую мать.

Ружье свое я держу главным образом для того, чтобы стрелять змей, которыми кишит трава, а также хищных птиц, которые разоряют гнезда ткачиков на пальмах у меня перед домом.[32]

На обратном пути из Самкиты мы повстречали стадо из пятнадцати гиппопотамов. Все они нырнули в воду, но в это время один детеныш вылез на песчаный берег, не слушая криков матери, которая в страхе его звала.

* * *

Жозеф хорошо выполнял без нас свои обязанности и разумно лечил оперированных больных. По собственной инициативе он наложил одному больному на загноившуюся культю плеча повязку с перекисью водорода, которую сам приготовил из борнокислого натрия!

Пораненного гиппопотамом юношу я нашел в плохом состоянии. Мое трехнедельное отсутствие помешало сделать ему вовремя операцию. Он умер во время ампутации бедра, которую я теперь стал поспешно делать.

Когда он испускал последний вздох, брат его угрожающе посмотрел на человека, который вместе с ним был на рыбной ловле, оказавшейся для несчастного роковой, и который теперь явился, чтобы ухаживать за умирающим, и стал что-то тихо ему говорить. Когда тело умершего окоченело, разговор их перешел в громкую перебранку. Жозеф отвел меня в сторону и объяснил положение дела. Нкенджу, сопровождающий, ловил вместе с этим несчастным рыбу, когда на них напал гиппопотам, и, больше того, он даже сам пригласил его в этот день на рыбную ловлю. Таким образом, по туземным законам он нес за него ответственность. Поэтому ему пришлось поспешно оставить свою деревню, чтобы все эти несколько недель ухаживать за больным. И теперь, когда они увозили мертвеца в его родную деревню, расположенную ниже по течению реки, он должен был сопровождать его, чтобы его собственную участь решили на месте. Ехать туда он не хочет: он знает, что его там ждет смерть. Я сказал брату умершего, что Нкенджу состоит у меня в услужении и что я никуда его не отпущу. Между ним и мною возник горячий спор, а в это время мертвое тело лежало уже в каноэ и мать и тетки причитали над ним. Брат умершего заверил меня, что Нкенджу убивать не будут и дело ограничится наложением на него денежного штрафа. Но Жозеф предупредил меня, что на подобные заверения никак нельзя полагаться. Мне пришлось оставаться на берегу до их отплытия, ибо иначе они затащили бы его тайком в лодку и насильно увезли.

Жена моя была потрясена тем, что, когда умирающий испускал последний вздох, брат его не выказал ни малейшего горя, а думал только о том, чтобы осуществить свое право наказания, и возмущалась его бесчувственностью. Но, думая так, она была к нему несправедлива. Он всего-навсего выполнял свой священный долг, который для него заключался в том, чтобы человек, как он полагал, ответственный за жизнь его брата, понес заслуженную кару.

Негр не в состоянии представить себе, что тот или иной проступок может остаться безнаказанным. У него на этот счет поистине гегелианские представления.[33] Юридическая сторона дела для него всегда на первом месте. Поэтому обсуждение правовых притязаний отнимает у него большую часть времени. Самый закоренелый европейский сутяга в этом отношении не более чем невинный младенец в сравнении с негром. Однако последнего побуждает к этому отнюдь не стремление во что бы то ни стало заводить тяжбы, а несокрушимое правосознание, которого европеец, как правило, уже лишен.

Когда я делал пункцию одному туземцу пангве, страдающему тяжелым асцитом, тот сказал:

— Доктор, сделай, чтобы вода вышла из меня как можно скорее, чтобы я снова смог дышать и бегать. Когда тело мое распухло, жена от меня ушла. Теперь мне надо поскорее получить с нее деньги, которые я заплатил за нее, когда женился.

Мне привезли ребенка в безнадежном состоянии. Правая нога его была разъедена язвой, доходившей до самого бедра.

— Почему же вы не приехали раньше?

— Доктор, мы никак не могли, у нас была палавра.

«Палаврой» они называют каждый возникший между ними раздор, который превращается в тяжбу. Как важные, так и пустяковые вопросы разрешаются одинаково обстоятельно и серьезно. Деревенские старейшины могут просидеть полдня, разбирая спор из-за какой-нибудь курицы. Нет такого негра, который бы не был искушен в вопросах юриспруденции.

Правовая сторона их жизни до чрезвычайности сложна, ибо границы ответственности простираются, по нашим представлениям, необыкновенно далеко. За проступок негра несет ответственность вся его семья, вплоть до самых отдаленных родственников. Если кто-либо, пользуясь чужим каноэ, задержал его на день, он обязан заплатить штраф, составляющий третью часть его стоимости.

С этим неотъемлемым правосознанием связано и представление туземцев о наказании как о чем-то само собой разумеющемся — даже тогда, когда оно, на наш взгляд, несоразмерно сурово по отношению к совершенному проступку. Если же виновного почему-нибудь не наказали, он объясняет это только тем, что пострадавшие на редкость глупы. Вместе с тем самый незначительный приговор, если он несправедлив, приводит негра в негодование. Он никогда его не прощает.

Справедливым же он считает наказание только тогда, когда, будучи изобличен, сам вынужден признать свою вину. До тех пор пока он еще может отрицать ее с некоторой видимостью правдоподобия, он всей душой возмущается вынесенным приговором, даже в тех случаях, когда он действительно виновен. С этой особенностью примитивного человека приходится считаться каждому, кто имеет с ним дело.

То, что Нкенджу обязан уплатить семье своего спутника по злосчастной рыбной ловле какую-то сумму, хоть он и не является прямым виновником его смерти, считается само собой разумеющимся; однако родственники умершего должны для этого законным порядком возбудить против него дело перед комендантом округа Ламбарене. Пока что он остается у меня моим вторым помощником. Это настоящий дикарь, но он смышлен и ловок в работе.

* * *

Жозефом я всегда бываю доволен. Он, правда, не умеет ни читать, ни писать. Тем не менее он не ошибается, когда ему приходится доставать с аптечных полок то или иное лекарство. Он запоминает, как выглядит этикетка, и читает ее, не зная букв. У него отличная память и блестящие способности к языкам. Он владеет восемью негритянскими наречиями и неплохо говорит по-французски и по-английски.

В данное время он не женат; дело в том, что, когда он работал поваром на побережье, жена бросила его и сошлась с белым. Если бы он надумал жениться вторично, то за новую подругу жизни ему пришлось бы заплатить — и не меньше шестисот франков. Сумму эту он имел бы возможность выплатить и в рассрочку. Однако Жозеф не хочет покупать жену в рассрочку, он считает это «последним делом».

— Тому, кто не заплатит сразу весь выкуп, — говорит он, — живется худо. Жена не слушается его и по каждому поводу корит его этим, говоря, что он должен молчать, коль скоро еще не заплатил за нее все, что причитается.

Так как Жозеф, как, впрочем, и все негры, не умеет откладывать деньги, я подарил ему копилку, для того чтобы он мог собрать нужную сумму на покупку жены. Он опускает туда все, что получает от меня за ночные дежурства, или какие-либо особые услуги, а также чаевые, которые ему дают белые пациенты.

В том, до какой степени расточителен «первый помощник доктора из Ламбарене», как он сам себя называет, я убедился за последние дни. Он ездил со мной на одну из факторий, где мне надо было купить винты и гвозди. Там внимание его привлекли лакированные туфли, цена которых составляла едва ли не весь его месячный заработок. От долгого стояния в витрине парижского магазина туфли эти совершенно выгорели и потрескались, после чего, как и прочий бракованный товар, они были отправлены в Африку. Я бросаю на Жозефа многозначительные взгляды, но это не помогает. Отсоветовать ему покупать эти туфли я не решаюсь, чтобы не восстановить против себя белого купца, который рад-радехонек, что может сбыть негодный товар. Когда мы теснимся у прилавка среди глазеющих негров, я два раза потихоньку толкаю Жозефа в бок, но и это не действует. Наконец, я изо всей силы щиплю его сзади в бедро так, что он, не выдержав боли, вынужден прекратить свой торг с белым. На обратном пути я долго объясняю ему, какое это ребячество — быть столь расточительным. И все это приводит лишь к тому, что на следующий день он потихоньку от меня едет в факторию и покупает злополучные лаковые туфли. Добрую половину того, что он зарабатывает, он тратит на одежду, обувь, галстуки и сахар. Одет он куда элегантнее, чем я.

За последние несколько месяцев работы становится все больше и больше. Больница моя расположена на отличном месте. Больные прибывают по Огове и ее притокам в своих каноэ из мест, расположенных как выше, так и ниже по течению реки. А возможность, которая предоставляется сопровождающим их родным, остановиться и жить здесь еще больше поощряет их сюда приезжать. Способствует этому и еще одно обстоятельство: я всегда дома, если только — а это случалось за все время лишь два или три раза — мне не потребовалось выехать на какой-либо миссионерский пункт, чтобы оказать врачебную помощь тяжело больному миссионеру или кому-либо из членов его семьи. Таким образом, туземец, которому, чтобы приехать сюда, приходится проделать длинный путь и затратить немало сил и средств, может быть уверен, что найдет меня на месте. В этом большое преимущество независимого врача перед тем, который находится на государственной службе. Последнего власти часто посылают то туда, то сюда, или же ему приходится сопровождать передвигающиеся военные части.

— А то, что вам не придется тратить столько времени на разную писанину, отчеты и статистику, — это преимущество, которого вы еще не оценили, — сказал мне напоследок военный врач, с которым я встретился на пути сюда.

* * *

Хижина для больных сонной болезнью строится сейчас на противоположном берегу реки. Постройка эта не только стоит больших денег, но и отнимает у меня много времени. Как только я перестаю следить за корчеванием пней и за сооружением хижины, никто ничего не делает. Приходится на полдня оставлять больных и выступать в роли десятника.

Сонная болезнь распространена здесь еще больше, чем я предполагал вначале. Главный очаг ее находится в районе Нгундие, притока Огове, около полутораста километров отсюда. Остальные очаги разбросаны вокруг Ламбарене и около озер, лежащих за Нгомо.

Что такое сонная болезнь? Как она распространяется? По всей видимости, она существовала в Экваториальной Африке еще в давние времена. Но раньше она не выходила за пределы отдельных очагов. Туземцы вели между собою торговлю так, что каждое племя привозило товары — с побережья в отдаленные районы и оттуда на побережье — только до границы своей округи, откуда их везли дальше уже купцы другого племени. Из моего окна видно место, где Нгундие впадает в Огове. Только до этого места могли ездить туземцы племени галоа, населяющие Ламбарене. Того, кто осмеливался переступить эту границу и направиться в глубь страны, съедали.

Когда сюда прибыли европейцы, они стали перебрасывать негров, которых брали себе в гребцы или в носильщики для своих караванов, из одного района в другой. Если среди последних оказывались больные сонной болезнью, то тем самым болезнь эта переносилась дальше. На Огове ее раньше не знали. Ее занесли сюда всего каких-нибудь тридцать лет назад караваны, приходившие из Лоанго.

Когда сонная болезнь появляется на новом месте, она производит страшные опустошения. Первая вспышка ее может унести третью часть всего населения. Так, например, в районе Уганды за шесть лет население сократилось от трехсот тысяч до ста тысяч. Один офицер рассказывал мне, как в верхнем течении Огове он попал в деревню с населением около двух тысяч человек. Когда он вернулся туда года два спустя, там насчитывалось всего пятьсот жителей. Остальные умерли от сонной болезни.

По прошествии некоторого времени сонная болезнь теряет прежнюю силу, — явление, которое мы не можем объяснить, — но тем не менее продолжает регулярно уносить новые жертвы. Внезапно она может снова вспыхнуть — с неслыханной силой.

Болезнь эта начинается с перемежающихся приступов лихорадки различной тяжести. Такое состояние может продолжаться месяцами, и человек подчас даже не считает себя больным. Есть случаи, когда, казалось бы, здоровый человек сразу впадает в спячку. Обычно же периоду лихорадки сопутствуют сильные головные боли. От скольких больных мне приходилось слышать: «Доктор, голова болит, голова! Терпенья больше нет!». Периоду спячки предшествует мучительная бессонница. Есть больные, которые на этой стадии болезни сходят с ума. Другие впадают в депрессию, у третьих наступает буйное помешательство. Одним из моих первых больных сонной болезнью был юноша, которого принесли ко мне, когда он хотел лишить себя жизни.

Как правило, наряду с лихорадкой появляются также ревматические боли. Один белый прибыл ко мне из района озера Нгомо по поводу ишиаса. Я тщательно его обследовал. Это была начинающаяся сонная болезнь. Я тут же направил его в Пастеровский институт в Париж, где лечат больных сонной болезнью французов. Зачастую мои пациенты обнаруживают у себя мучительную потерю памяти. В ряде случаев это является первым симптомом болезни, который окружающие оставляют без внимания. По прошествии некоторого времени, иногда через два или три года после первых приступов лихорадки, больных начинает клонить ко сну. Вначале это всего-навсего сильная сонливость. Больной засыпает там, где он перед этим спокойно сидел, или сразу же после еды.

Недавно ко мне приехал унтер-офицер из Моуилы, находящейся в расстоянии шести суток езды отсюда: прочищая револьвер, он всадил себе в руку пулю. Остановился он в помещении католической миссии. Когда он приходил ко мне на перевязку, его неизменно сопровождал мальчик-негр, который должен был ждать у входа. И больному моему почти всякий раз приходилось искать и звать своего спутника, пока тот наконец не появлялся откуда-то из-за угла с заспанным лицом. Его хозяин пожаловался мне, сказав, что несколько раз уже терял так своего боя, потому что, где бы тот ни находился, он непременно заснет. Исследовав кровь этого мальчика, я обнаружил, что он болен сонной болезнью.

В дальнейшем сон у больных становится все крепче и в конце концов переходит в кому.[34] Больные лежат тогда бесчувственные и безучастные ко всему, мочатся и испражняются под себя и все больше худеют. От долгого лежания спина и бока их покрываются пролежнями, которые занимают все большую поверхность. Колени бывают подтянуты к шее. Вид этих больных ужасен.

Несущая им облегчение смерть заставляет иногда себя долго ждать. В некоторых же случаях наступает довольно длительное улучшение.

В декабре я лечил одного больного в последней стадии этой болезни. Прошло четыре недели, и родные поторопились отвезти его к себе в деревню, чтобы он умер дома. Я был уверен, что он со дня на день умрет. Недавно узнаю, что, вернувшись домой, он снова стал есть, разговаривать и сидеть прямо и что умер он только в апреле.

Смерть в таких случаях чаще всего наступает от пневмонии.

Изучение сонной болезни — одно из последних завоеваний медицины. Оно связано с именами Форда, Кастеллани, Брюса, Даттона, Коха,[35] Мартина и Лебефа.

В первый раз случаи сонной болезни были описаны в 1803 году у туземцев Сьерра-Леоне. После этого ее изучали на неграх, которые были увезены из Африки на Антильские острова и на остров Мартиника. Только начиная с шестидесятых годов наблюдения над ней стали производиться в самой Африке. Сначала они сводились только к описанию последней стадии болезни. Того, что этой стадии предшествует другая, никто не знал. Никому не приходило в голову, что продолжающаяся по нескольку лет лихорадка может быть связана с сонной болезнью. Установить эту связь стало возможно только тогда, когда был открыт общий возбудитель той и другой болезни.

В 1901 году в Гамбии, исследуя под микроскопом кровь больных лихорадкой, английские врачи Форд и Даттон обнаружили отнюдь не возбудителей малярии, как они того ожидали, а маленькие движущиеся существа, формой своей похожие на вращающиеся буравчики, которые они соответственно и назвали трипаносомами.[36] Два года спустя руководители английской экспедиции по изучению сонной болезни, работавшей в Уганде, точно так же обнаружили в крови многих своих пациентов маленькие движущиеся существа. Зная об открытии Форда и Даттона, они задали себе вопрос, не есть ли это то же самое, что те нашли в районе Гамбии, и затем, исследуя кровь больных лихорадкой, обнаружили в ней тот же возбудитель, что был найден в крови больных сонной болезнью. Таким образом было установлено, что так называемая гамбийская лихорадка — лишь первая стадия сонной болезни.

Переносится сонная болезнь по преимуществу разновидностью мухи цеце Glossina palpalis. Достаточно ей один раз укусить больного сонной болезнью, как она становится переносчиком инфекции на длительный период, иногда, может быть, даже в течение всей своей жизни. Захваченные вместе с кровью больного трипаносомы сохраняются и размножаются в ней, а потом попадают вместе с ее слюной в кровь укушенного ею человека. Летают глоссины только днем.

Более пристальное изучение сонной болезни обнаружило, что переносчиками ее могут также стать москиты, когда они впиваются в здорового человека сразу же после того, как ими был укушен больной сонной болезнью, и пока слюна их содержит трипаносомы. Полчища москитов продолжают по ночам ту работу, которую глоссины выполняют днем. Несчастная Африка!

Однако москиты не могут сохранять в себе трипаносомы в течение длительного времени. Слюна их после соприкосновения с больным представляет опасность лишь очень недолго.

Сонная болезнь — особого рода хроническое воспаление мозговых оболочек и мозга, неизменно кончающееся смертью. Это обусловлено тем, что первоначально содержащиеся только в крови трипаносомы в дальнейшем переходят также в мозговую и спинномозговую жидкость.

Для того чтобы справиться с этой болезнью, необходимо уничтожить трипаносомы, пока они находятся только в крови и не успели перейти в мозговую и спинномозговую жидкость. Атоксил — единственное средство, которым мы пока располагаем для борьбы с сонной болезнью, — более или менее эффективен лишь в своем действии на кровь. Трипаносомы, попавшие в головной и спинной мозг, чувствуют себя в относительной безопасности. Атоксил — это соединение мышьяка и анилина (метаарсенокислый анилид).

Таким образом, задача врача — диагностировать сонную болезнь в той ее стадии, когда она проявляется первыми приступами лихорадки. Если ему это удается, то он может рассчитывать на успех.

В районах распространения сонной болезни поставить точный диагноз бывает очень трудно, ибо каждый раз, когда встречаешься с приступом лихорадки, с упорными головными болями, с затяжной бессонницей и со всякого рода ревматическими болями, приходится прибегать к микроскопу. Тем более, что анализ крови на трипаносомы — дело отнюдь не простое и требует значительной затраты времени. Этих бледных, длиною всего в 0.018 миллиметра и очень узких паразитов в крови содержится до чрезвычайности мало. Сам я до сих пор знаю только один случай, когда под микроскопом их было три или четыре в поле зрения. Обычно бывает, что даже тогда, когда наличие заболевания несомненно, приходится исследовать несколько капель крови, одну за другой, прежде чем наконец удается обнаружить трипаносому. Для того же, чтобы как следует рассмотреть одну каплю крови, необходимо потратить не меньше десяти минут. Поэтому я могу просидеть над кровью внушающего мне подозрение больного целый час, исследовать пять или шесть капель, ничего не найти и чувствовать себя тем не менее не вправе утверждать, что здесь нет сонной болезни. Для того чтобы решить этот вопрос, я должен буду произвести еще одно кропотливое нелегкое исследование. Заключается оно в том, что я беру у больного десять кубических сантиметров крови из плечевой вены и надлежащим образом центрифугирую эту кровь в течение часа. В продолжение всего этого времени я сливаю верхний слой для того, чтобы исследовать под микроскопом последние капли, в которых должны будут осесть все содержащиеся в этих десяти кубических сантиметрах трипаносомы. Но даже если и теперь результат окажется отрицательным, я все равно еще не имею права считать, что наличие болезни начисто исключается. Если сегодня я не нашел в крови больного трипаносом, то, может быть, я найду их через десять дней, а если я сегодня обнаружил одну, то их может не оказаться через три дня и еще в течение долгого времени! Одного служащего Колониального управления, европейца, у которого я обнаружил трипаносомы, наблюдали потом в Либревиле в течение нескольких недель и ничего не нашли. И только когда он попал в Институт сонной болезни в Браззавиле, трипаносомы были обнаружены у него снова.

Итак, если я захочу добросовестно обследовать двоих пациентов, мне целое утро нельзя будет оторваться от микроскопа. А в это время за дверью сидят двадцать больных, которые хотят, чтобы я успел их осмотреть до обеда! Оперированным необходимо сделать перевязки! Я должен продистиллировать воду, выскоблить гнойные язвы, вырвать зубы! От всей этой суеты и от нетерпения моих пациентов я часто дохожу до такого состояния, что становлюсь сам себе в тягость.

Если я обнаружил трипаносомы, я ввожу больному подкожно раствор атоксила в дистиллированной воде: в первый день — 0.5 грамма, в третий — 0.75 грамма, а в пятый — 1.0 грамм, и после этого еще по 0.5 грамма раз в пять дней. Для женщин и детей дозы эти бывают соответственно уменьшены. Растворы, стерилизованные при температуре 110 градусов, оказываются более действенными, чем изготовленные обычным способом.

Атоксил — очень опасное лекарство. Достаточно раствору постоять на свету, как он разлагается подобно сальварсану и становится ядовитым.

Но даже и тогда, когда он изготовлен по всем правилам и не испорчен, он может вызвать поражение зрительного нерва, влекущее за собой слепоту. И все это может произойти не только от больших доз. Малые дозы нередко оказываются опаснее больших. К тому же они недейственны. Когда начинаешь курс лечения с малых доз, чтобы испытать, как больной переносит это лекарство, трипаносомы к нему привыкают. Они становятся «атоксилоустойчивыми» и способны после этого выдерживать даже самые сильные дозы сальварсана.

Раз в пять дней больные сонной болезнью приходят на вливание. Прежде чем приступить к нему, я с опаской спрашиваю, не замечает ли кто-нибудь из них, что стал видеть несколько хуже. По счастью, у меня до сих пор был только один случай, когда больной ослеп, и то это был такой больной, у которого сонная болезнь зашла очень уж далеко.

За последнее время сонная болезнь распространилась от Восточного побережья Африки до Западного и от Нигера на севере до Замбези на юге. Справимся ли мы с ней? Систематическая борьба с ней на этих обширных пространствах потребует много врачей и много-много денег… А там, где смерть надвигается победным маршем, европейские государства скупятся на средства, нужные для того, чтобы остановить ее, и бессмысленными мерами своими дают ей возможность собрать новый урожай — на этот раз уже в самой Европе.

* * *

Наряду с сонной болезнью очень много времени отнимает у меня лечение гнойных язв. Здесь они встречаются гораздо чаще, чем в Европе. Из числа детей здешней школы около четверти поражено незаживающими язвами. Каково же их происхождение?

Многие из этих язв возникают в результате укуса песчаной блохи[37] (Rhynchoprion penetrans), которая значительно меньше обыкновенной мухи. Самка ее забирается в наиболее мягкую часть пальца ноги, чаще всего под ноготь, и растет под кожей, достигая величины маленькой чечевицы. После удаления паразита на теле остаются едва заметные ранки. Достаточно занести в них вместе с грязью инфекцию, как образуется гангрена, которая приводит к отторжению сустава, иногда даже всего пальца. У большинства негров, которых здесь видишь, пальцы ног покалечены, и редко можно встретить таких, у которых все десять целы. Любопытно, что песчаной блохи, которая сейчас является настоящим бичом Центральной Африки, здесь раньше не было и завезена она сюда в 1872 году из Южной Америки.[38] В течение одного десятилетия она распространилась по всему черному континенту от Атлантического до Индийского океана. Точно так же одна из самых вредных разновидностей муравьев, которые водятся здесь, так называемые сангунагенты, завезены сюда из Южной Америки в ящиках с товарами.

Наряду с язвами, вызванными укусом песчаной блохи, есть еще и другие, так называемые кро-кро.[39] Они встречаются во множестве — чаще всего на голени и на ступне — и бывают чрезвычайно болезненны. Возбудитель этих язв неизвестен. Лечение заключается в том, что язву очищают с помощью ватного тампона, пока она не начинает кровоточить. После этого ее промывают раствором сулемы и засыпают порошком борной кислоты. Потом на ногу накладывают повязку, которую оставляют на десять дней.

Есть еще язвы, причиной которых является заболевание, называемое фрамбезией (малиновая болезнь). Они иногда поражают все тело. Название фрамбезия происходит оттого, что для болезни этой вначале характерно появление выпуклой, покрытой желтою коркой сыпи. После удаления корки обнаруживается кровоточащая поверхность, и сыпь эта своим видом действительно напоминает тогда налепленные на кожу ягоды малины. Однажды мне принесли грудного младенца, который заразился этой болезнью от матери. Тельце его выглядело так, как будто его намазали какой-то клейкой массой, на которую потом налепили малину. После исчезновения этой первичной сыпи в течение нескольких лет могут еще появляться плоские язвы в самых различных местах тела.

Эта распространенная в тропиках болезнь очень заразна. Редко кому из негров удается ее избежать. Старый способ лечения ее состоял в том, что язвы прижигались раствором сернокислой меди (Cuprum sulfuricum) и больному ежедневно давали по два грамма йодистого калия (Kalium jodatum) в водном растворе. В последнее время было обнаружено, что внутривенные вливания мышьяковистого бензола оказывают эффективное действие и надолго избавляют от этой болезни. Словно по мановению волшебной палочки язвы вдруг исчезают.

Худший вид язв — это так называемые разъедающие тропические язвы (Ulcus phagedaenicum tropicum). Они распространяются по телу во все стороны. Нередко случается, что нога представляет собой одну сплошную рану, в которой отдельными островками белеют кости и сухожилия. Боли нестерпимы. Запах настолько отвратителен, что окружающие не в состоянии его выдержать. Больные эти лежат в отдельной хижине, куда им приносят еду. Они постепенно худеют и умирают после нечеловеческих страданий. Эти ужаснейшие из язв очень распространены в районе Огове. Никакое дезинфицирование, никакие перевязки не помогают. Приходится давать больному наркоз и тщательно выскабливать гной до здоровой ткани. Как только эта обработка, при которой кровь течет целыми потоками, завершена, я делаю промывание раствором перманганата калия. Теперь надо день за днем наблюдать, не появится ли где-нибудь еще пятнышко, и в этом месте тут же снова выскабливать гной. Болезнь эта тянется неделями, а то и месяцами.[40] На перевязки уходит пол-ящика бинтов. А во что обходится столь длительное питание больного! Но зато какая это радость, когда он, пусть даже хромая, потому что больная нога оказывается скрюченной от шрамов, но такой счастливый, избавившись от боли и от мерзкого запаха, садится в каноэ, чтобы ехать домой!

* * *

Много у меня работы и с прокаженными. Проказа (по-латыни lepra) вызывается близкой к туберкулезной палочке бациллой, которую в 1871 году открыл норвежский врач Гансен.[41] О том, чтобы изолировать прокаженных, и думать не приходится. У меня в больнице среди прочих больных иногда находится четверо или пятеро прокаженных.

Самое удивительное, — и нам приходится с этим считаться, — что проказа передается от человека к человеку, однако до сих пор не удалось узнать, как это происходит, и осуществить заражение в эксперименте. Единственное средство против этой болезни, которым мы располагаем, — это так называемое хаульмогровое масло (Oleum gynocardiae), добываемое из семян дерева, произрастающего в глубине Индии. Лекарство это стоит очень дорого, и то, что поступает в продажу, к сожалению, нередко оказывается подделкой. Я достаю его через живущего на покое миссионера Делора из Французской Швейцарии, который за время своей работы в Новой Каледонии много сталкивался с прокаженными. Он имеет возможность доставать хаульмогровое масло из надежных рук. По его же совету я начинаю давать больным это скверно пахнущее лекарство смешанным с кунжутовым и арахисовым маслами, отчего оно становится менее противным на вкус. Последнее время рекомендуют также вводить хаульмогровое масло подкожно.

Сомнительно, чтобы в лечении проказы можно было достичь стойких, надежных результатов.[42] Однако в каждом случае можно добиться улучшения и длительного периода ремиссии, состояния, которое подчас практически близко к выздоровлению. Предпринятые за последние годы попытки лечить проказу добытым из лепробацилл веществом «настином» позволяют надеяться, что настанет день, когда можно будет достичь эффективных результатов в борьбе с этой болезнью.

С болотной лихорадкой — иначе говоря, тропической малярией — мне, как и всякому работающему в тропиках врачу, к сожалению, часто приходится иметь дело. Туземцы считают совершенно естественным, что у каждого из них время от времени бывает приступ лихорадки, сопровождающийся ознобом. Тяжелее всего ее переносят дети. Селезенка, которая при этой болезни заметно увеличивается в объеме и делается болезненной на ощупь, становится у них твердой как камень и, выпячиваясь из-под левого подреберья, нередко может доходить до пупка. Когда я кладу этих детей на стол, чтобы их осмотреть, они инстинктивно прикрывают селезенку рукой: так они боятся, что при осмотре я могу разбередить этот камень, причиняющий им столько боли. Больной малярией негр — это усталый, подавленный, замученный головными болями человек, которому тягостна любая работа. Ползучая малярия, как известно, всегда сопровождается анемией. Из медикаментов в этих случаях применяется мышьяк и хинин. Наши повар, прачка и бой получают два раза в неделю по полграмма хинина. Препарат мышьяка «арренал» обладает свойством до чрезвычайности усиливать действие хинина. Препарат этот я широко использую для подкожных инъекций моим больным, как белым, так и неграм.

Перечисляя бедствия, от которых страдает Африка, нельзя не сказать о дизентерии. Она вызывается особым видом одноклеточных существ амёб. Амёбы скопляются в толстой кишке и разрушают кишечные стенки. Боли при этом бывают ужасные. Непрерывно, ночью и днем, больной испытывает позывы на низ, но испражняется одной только кровью. В прежнее время лечение этой весьма распространенной формы дизентерии требовало очень много времени и, по сути дела, было малоэффективным. Единственное известное тогда средство — растертый в порошок корень ипекакуаны — нельзя было давать в надлежащих дозах внутрь, ибо оно вызывало рвоту. Но вот уже несколько лет как стали применять извлеченное из этого корня действенное начало, солянокислый эметин (Emetinum chlorhydricum). Если вводить подкожно однопроцентный раствор его много дней подряд — от шести до восьми кубических сантиметров в день, то вскоре наступает улучшение и обычно больной надолго избавляется от своего недуга. Результаты поистине чудесны. Диета оказывается излишней. Больному дают есть то, что ему хочется: мясо гиппопотама, если это негр, салат из картофеля, если это белый. Если бы, работая в тропиках, врач мог использовать сполна только эти два недавно открытых лекарства — арсенобензол и эметин, то ради одного этого стоило бы приехать сюда!

О том, что значительная часть работы врача в тропиках направлена на борьбу с мерзкими, отвратительными болезнями, которые завезли к этим детям природы европейцы, я могу здесь лишь упомянуть. Но сколько страдания и горя скрывается под этим упоминанием!

* * *

Из операций здесь, в девственном лесу, совершаются лишь самые неотложные и те, при которых есть уверенность в благоприятном исходе. Больше всего мне приходится иметь дело с грыжами. У негров Центральной Африки грыжи встречаются значительно чаще, чем у белых. Причины этого мы не знаем. Ущемленные грыжи также среди них гораздо более распространены, чем среди белых. При ущемлении грыжи кишечник становится непроходимым. Следовательно, он не может опорожняться и вздувается от образующихся в нем газов. Вздутие это причиняет больному сильнейшие боли. По прошествии нескольких мучительных дней, если ущемление не удается вправить, дело кончается смертью. Наши предки знали эту ужасную смерть. Сейчас в Европе ее уже не видишь, ибо каждый случай ущемленной грыжи, как только диагноз поставлен, немедленно оперируется. «При ущемленной грыже не ждите, пока солнце зайдет» — вот строгое предписание, которое непрестанно дается студентам-медикам. Но в Африке эта ужасная смерть — обычное явление. Каждый негр с детства помнит, как кто-то, стеная от боли, целый день избивался в хижине на песке, пока наконец смерть не избавила его от страданий. Поэтому, как только кто-нибудь из мужчин чувствует, что у него ущемилась грыжа, — у женщин грыжи встречаются значительно реже, — он молит своих близких уложить его в каноэ и отправить к нам.

Как описать мои чувства, когда такого страдальца привозят ко мне! Я ведь единственный человек, который на сотни километров вокруг может помочь ему. Пока я здесь, пока мои друзья обеспечивают меня необходимыми средствами, и он, и те, кого привозили перед ним и привезут за ним вслед, будут спасены, тогда как в противном случае их ждет мучительная смерть. Но я не говорю уже о том, что я могу спасти человеку жизнь. Все мы рано или поздно умрем. Но возможность избавить его от нескольких дней нестерпимых мук я ощущаю как данную мне великую и вечно возобновляющуюся милость. Страдание — это тиран более жестокий, чем сама смерть.

Я кладу несчастному, оглашающему воздух стонами, руку на лоб и говорю ему: «Успокойся. Через час ты уснешь, и когда ты проснешься снова, тебе больше не будет больно». Потом ему делают инъекцию пантопона. Я вызываю к себе в больницу жену, и вместе с Жозефом они подготовляют все необходимое для операции. Она же дает больному наркоз. Жозеф надевает длинные резиновые перчатки и ассистирует мне.

Операция закончена. В полумраке стационара наблюдаю я за пробуждением моего пациента. Едва только он приходит в себя, как он в изумлении кричит, снова и снова повторяя: «У меня больше ничего не болит, у меня ничего не болит!». Рука его нащупывает мою и не отпускает ее. Тогда я говорю ему и тем, кто рядом, что это господь наш Иисус попросил доктора и его жену приехать сюда в Огове и что наши белые друзья в Европе дали нам денег на то, чтобы жить здесь и лечить больных негров, после чего мне приходится отвечать на вопросы, кто эти белые друзья, где они живут, откуда они знают, что туземцы столько страдают от разных болезней. Сквозь ветви кофейного дерева в темную хижину заглядывают лучи африканского солнца. А в это время мы, негры и белые, сидим вместе и проникаемся значением слов «Все мы братья». О, если бы мои щедрые европейские друзья могли быть с нами в один из таких часов! …

VI

Лесоповал и лесосплав в девственном лесу

Мыс Лопес, 25–29 июля 1914 г.

Абсцесс, для вскрытия которого я считал нужным прибегнуть к помощи военного врача в Мысе Лопес, вынудил меня неожиданно отправиться к берегам океана. По счастью, этот прорвался сам, как только мы приехали сюда, и таким образом дело обошлось без дальнейших осложнений. Мы с женой нашли радушный прием в доме служащего фактории Фурье, жена которого этим летом провела больше двух месяцев у нас в Ламбарене, ожидая разрешения от бремени. Г-н Фурье — внук французского философа Фурье (1772–1837), социальные теории которого я изучал в студенческие годы. И вот под нашим кровом, в девственном лесу, появился на свет его правнук.

Я все еще не могу двигаться и провожу целые дни лежа в шезлонге на веранде, откуда мы вместе с женой любуемся морем и где с упоением дышим свежим воздухом. Самый незначительный ветерок для нас великая радость. В Ламбарене никогда не бывает ветров, за исключением кратковременных смерчей — торнадо.

Использую свободное время, чтобы записать кое-что о жизни лесорубов и сплавщиков на Огове.

Эксплуатация огромных лесов Западной и Экваториальной Африки началась около тридцати лет назад.

Задача эта не такая легкая, как может показаться с первого взгляда. Там действительно много великолепного леса. Но как его вырубить и перевезти?

Пока что на Огове, вообще-то говоря, ценится только лес, расположенный поблизости от воды. Как ни великолепно дерево, удаленное на километр от реки или озера, ему не грозит топор лесоруба. Зачем его срубать, если перевезти его все равно не будет возможности?

Почему же здесь до сих пор не построят железной дороги, чтобы подвозить бревна к воде? Подобный вопрос может быть задан лишь человеком, который не знает, что такое девственный лес Экваториальной Африки. Здесь кругом болота и сплетения гигантских корней. Чтобы подготовить для железной дороги на двести метров грунт, иначе говоря, чтобы вырубить деревья, удалить корни и засыпать болота, надо затратить больше средств, чем на покупку сотни тонн лучшего леса на мысе Лопес. Поэтому железные дороги строятся только там, где это позволяет почва и где не приходится затрачивать на это таких огромных денег. В девственном лесу видишь воочию, как бессилен человек перед природой.

Итак, работы ведутся здесь примитивным способом. Это неизбежно хотя бы потому, что рабочую силу составляют примитивные люди… да и тех никогда не хватает. Поговаривали о том, чтобы заселить эти места аннамитами и китайцами. Но попытки эти бесплодны. Работать в африканском девственном лесу чужеземцы не могут: они не в силах вынести жару, жить в этой лесной глуши на бивуаке и питаться тем, что здесь произрастает.

Задача состоит прежде всего в том, чтобы найти подходящее для лесоповала место. В девственном лесу бок о бок растут деревья самых различных пород. Лесоповал оправдывает себя только там, где деревья требуемой породы во множестве растут близ воды. Туземцам такие места известны. Обычно они расположены где-нибудь в глубине леса, но, когда наступает половодье, соединяются с рекой узким протоком или маленьким озерцом, которое тоже разливается. Туземцы знают эти места, но приберегают их для себя и стараются навести белых, которые хотят отыскать их, на ложный след. Один европеец рассказал мне, что жители одной из деревень более двух месяцев принимали от него богатые подарки — табак, водку и ткани — и каждый день отправлялись с ним на поиски этих мест. Однако они так и не нашли ни одного участка, годного для разработки, где можно было бы рассчитывать добыть хорошую древесину. И вот в конце концов из случайно подслушанного разговора он узнал, что негры намеренно уводили его от хороших мест, после чего дружбе настал конец.

Леса, находящиеся вблизи реки, в значительной части своей уже вырублены.

Около половины всех лесов этого края передано в концессию европейским компаниям. Все остальное является свободной зоной и не принадлежит никому. Кто угодно, белый или негр, может вырубать этот лес там, где ему заблагорассудится. Даже на полученных в концессию участках компании нередко разрешают неграм срубать понравившиеся им деревья, как и в свободной зоне, но при условии, что они потом продадут древесину именно этой компании и никому другому из лесоторговцев.

Главное здесь даже не в том, чтобы владеть лесными участками, а в том, чтобы иметь бревна, годные для продажи. Лес, который негры срубают сами и потом продают, обходится дешевле, чем тот, который европейцы вырубают силами наемных рабочих. Но вместе с тем поставки, которые осуществляют негры, настолько ненадежны, что в торговом деле на них никак нельзя положиться. Им может прийти в голову справлять праздник или затеять рыбную ловлю как раз тогда, когда спрос на лес всего больше. Поэтому и получается, что фирма покупает лес у туземцев и вместе с тем для вырубки его прибегает к труду наемных рабочих.

Когда подходящее место найдено, туда приходят либо туземцы из какой-нибудь деревни, которые объединились, чтобы валить лес, либо белые со своими рабочими и прежде всего начинают строить хижины для жилья. Самый трудный вопрос — это как обеспечить их продовольствием. Откуда достать в этой дикой глуши пропитание для шестидесяти или ста человек на долгие недели или даже месяцы? Может ведь оказаться, что деревня и ближайшие плантации расположены в расстоянии сорока километров, и, чтобы добраться до них, приходится проделать тяжелый путь по трясине и болотам. Бананы же и маниок, обычные здесь продукты питания, трудно бывает перевозить из-за того, что они занимают много места. К тому же через несколько дней они портятся. Большая беда Экваториальной Африки в том, что в ней не произрастает никаких плодов, которые бы выдерживали сколько-нибудь длительные сроки хранения. Бананы и маниок созревают здесь в течение всего года, давая то богатый, то более скудный урожай. Но бананы портятся через шесть дней после того, как их сорвут, а хлеб из маниока — через десять дней после того, как он приготовлен.

Корень маниока сам по себе несъедобен из-за содержащих цианистую кислоту веществ, которые входят в его состав. Чтобы удалить из них этот яд, корни кладут на несколько дней в проточную воду. У Стенли погибло однажды триста носильщиков, которые второпях наелись плохо промытого маниока.[43] После того как корень достаточно долго пролежал в воде, его растирают в порошок и подвергают брожению. Образуется особого рода темное вязкое тесто, которое нарезают узенькими палочками, завертывают в листья и так хранят. Эти маниоковые палочки европейцы находят невкусными. Известно, что саго, употребляемое для варки супов, обычно изготовляется из маниока.

Из-за того что регулярное снабжение местными продуктами сопряжено с такими трудностями, работающим на заготовке леса неграм нередко приходится мириться с тем, чтобы питаться рисом и… привезенными из Европы консервами! Из последних сюда поступают главным образом дешевые, специально предназначенные для экспорта в отдаленные районы Африки банки с сардинами, большой запас которых всегда наличествует в факториях. Для того чтобы внести в пищу известное разнообразие, покупаются также консервированные омары, спаржа, калифорнийские фрукты! Самые дорогие консервы, которых не могут себе позволить даже живущие в достатке европейцы, работающим на лесных заготовках неграм приходится есть по необходимости.

А как же с охотой? Дело в том, что в настоящем девственном лесу охотой заниматься немыслимо. Дичь там, правда, водится в изобилии. Но как охотнику разглядеть ее в этих непроходимых зарослях и как ему гнаться за нею? Хорошая охота бывает только там, где в девственный лес вторгаются болота или же степи. Но в таких местах нет никаких деревьев и нечего делать лесорубам. Как это ни парадоксально, но нигде людям не грозит голод так, как среди пышной растительности изобилующего дичью девственного леса Экваториальной Африки.

Нечего и говорить о том, сколько приходится страдать работающим в лесу: днем — от мух цеце, ночью — от москитов. К тому же в течение целого дня им приходится стоять по пояс в болоте. Все они часто заболевают лихорадкой и ревматизмом.

Валить деревья здесь бывает очень трудно из-за большой толщины стволов. К тому же у великанов девственного леса стволы не бывают округлыми и гладкими, а имеют мощные ребристые выступы, которые, подобно контрфорсам, переходят со ствола на главные корни и бывают укреплены глубоко под землей. Как будто по наущению самых искусных строителей, природа снабжает эти могучие деревья единственно надежными средствами защиты от неистовств здешних торнадо.

Часто не приходится даже и думать о том, чтобы рубить дерево снизу топором, можно начать работать только на высоте человеческого роста; иногда приходится даже сооружать особый помост, на который взбираются дровосеки.

После того как несколько человек, проработав целый день, окончательно выбьются из сил, можно считать, что топор сделал свое дело.

Однако нередко бывает, что дерево при этом не падает. Обвитое толстыми лианами, оно срослось с соседними деревьями. И только когда обрубают и их, оно валится наземь.

После того как деревья повалены, начинается заготовка бревен. Ствол распиливается или разрубается на куски от четырех до пяти метров длиной, пока не доходят до места, где диаметр уменьшается до шестидесяти сантиметров, и на этом прекращают работу. Остающуюся часть вершины бросают, и она гниет. Слишком толстые бревна тоже оставляют на месте, ибо из-за тяжести их с ними не справиться. Лесоторговцам нужны только бревна диаметром от полутораста до шестидесяти сантиметров.

Повалом и распилкой деревьев занимаются обычно в сухое время года, то есть между июнем и октябрем. Потом начинают расчищать дорогу, по которой эти огромные, нередко достигающие трех тонн веса бревна перекатывают к ближайшему озеру или реке. Начинается борьба с оставшимися под землей корнями и лежащими на поверхности могучими кронами. Бывает, что при падении дерева огромные треснувшие суки его врезаются на целый метр в землю! Наконец дорога более или менее готова. Участки ее, проходящие по болоту, застилаются деревом. Теперь по дороге этой будут катить бревна, одно за другим. Каждое толкают и сдвигают с места тридцать человек; с дружными выкриками медленно поворачивают они его вокруг своей оси. Если бревно чересчур велико или не совсем кругло, то человеческих сил не хватает. Тогда, для того чтобы перекатить его, прибегают к помощи ваг. А подчас приходится втаскивать его на бугор! Или подложенная вага подается под тяжестью бревна! За всю вторую половину дня тридцать человек в силах перекатить бревно всего на каких-нибудь восемьдесят метров.

А время не ждет! До наступления половодья, в конце ноября и начале декабря, весь лес необходимо спустить в озеро. Воды его сообщаются с рекой только в период разлива. Бревна, которые к этому времени не успевают перекатить, остаются в лесу и до такой степени бывают изъедены древесными паразитами, в особенности одной из разновидностей короедов (Bostrichidae) что их уже невозможно пустить в продажу. В лучшем случае бревна эти еще удается спасти, дождавшись весеннего половодья. Однако последнее часто не достигает высоты, достаточной для того, чтобы соединить все озера с рекой. А уж если бревна пролежат в лесу целый год до следующего осеннего половодья, то можно быть уверенным, что они погибли.

Иногда, примерно раз в десять лет, и осеннее половодье не достигает нужной высоты. Тогда вся работа на множестве лесных участков оказывается напрасной. Так было прошлой осенью. Средние и мелкие лесоторговцы близки тогда к разорению. Мужское население целых деревень, проработав несколько месяцев, получает настолько мало, что бывает не в силах даже заплатить за купленные в долг рис и консервы.

Наконец, лес попадает в проточную воду и лианами его привязывают к прибрежному кустарнику. Тогда появляется белый лесоторговец и покупает то, что негры из различных деревень готовы ему предложить.

В таких случаях ему надо быть крайне осторожным. Действительно ли это те сорта дерева, которые нужны, или же негры пустились на обман и срубили наместо них другие, из тех, что соблазнили их близостью к реке, — воспользовавшись тем, что у них сходная кора и текстура? Весь ли лес свежий и нет ли среди бревен таких, которые лежат уже с прошлого или позапрошлого года и у которых только что отпилили концы, чтобы придать им свежий вид? Изобретательность негров, торгующих лесом, касательно того, как лучше обмануть своих покупателей, поистине невероятна. Горе новичку!

В Либревильской бухте один молодой английский лесоторговец должен был закупить для своей фирмы черное дерево. Дерево это очень тяжелое и поступает в продажу короткими бревнами. Обрадованный англичанин сообщил на родину, что приобрел большое количество отличного черного дерева. Но едва только первая партия прибыла в Англию, как он получил телеграмму, извещавшую, что это вовсе не черное дерево и что купил и переслал он совсем другое. Оказалось, что большие деньги затрачены впустую и ему предстоит теперь нести ответственность за все убытки. Негры продали ему какую-то твердую породу дерева, которая пролежала несколько месяцев в черном болоте. В результате бревна эти вобрали в себя черную окраску, и местами распила и поверхностными своими слоями они стали походить на великолепнейшее черное дерево. В глубине же это дерево было красноватого цвета. Неопытный англичанин не догадался произвести пробный распил отдельных бревен.

Белый лесоторговец, перед тем как купить лес, обычно производит его обмер. Обмер — это нелегкая работа, потому что ему приходится все время прыгать по воде вокруг вертлявых бревен. Покупатель вносит половину стоимости сразу. Остальную часть он додает, когда бревна эти, на которых теперь уже вырубается знак его фирмы, благополучно прибывают на берег. Иногда случается, что один и тот же лес негры ухитряются продать четыре или пять раз, причем всякий раз присваивают себе задаток и в конце концов скрываются в лесу и пропадают там до тех пор, пока об этой сделке не позабудут или пока купивший лес белый не устанет от бесплодной траты денег и времени на розыски мошенника, который к тому времени, когда его обнаружат, успевает приобрести табак или еще что-нибудь и не может уже расквитаться за понесенные белым убытки.

* * *

Теперь о том, как скрепляются плоты. Для этого не нужно ни канатов, ни тросов. Упругие лианы девственного леса оказываются и удобнее, и дешевле. От шестидесяти до ста четырех- или пятиметровых бревен складываются в два ряда, один над другим, и перевязываются лианами. Таким образом, плот имеет от восьми до десяти метров в ширину и около сорока — в длину. Вес его достигает иногда двухсот тонн. Длинные тонкие шесты, которыми в определенном порядке перекладываются бревна, придают ему нужную крепость. Вслед за тем на нем строятся хижины из бамбука и листьев рафии. На связанные вместе деревянные чурбаки накладывается слой глины, и получается очаг, на котором можно приготовлять пищу. Огромные весла укрепляются спереди и сзади на мощных уключинах, для того чтобы плотом этим можно было в какой-то степени управлять. Каждое из них требует по меньшей мере шестерых гребцов. Поэтому на таком плоту их должно быть от пятнадцати до двадцати человек.

Покупают как можно больше бананов и маниоковых палочек. Пускаются в путь.

Гребцы должны хорошо знать расположение постоянно изменяющих свои очертания песчаных отмелей, чтобы по мере возможности их избегать. Отмели эти чуть покрыты коричневою водой, и издали различить их бывает трудно. Если плот садится на мель, то единственный способ сняться с нее — это вытаскивать по одному застрявшие в песке бревна, а потом снова вкладывать их на старое место и прикреплять к остальным. Иногда приходится даже разъединять все бревна, а потом снова скреплять их воедино, — работа, которая в этих условиях длится неделю и неизбежно влечет за собой потерю части бревен, которые за это время уносит течением. А время дорого, ибо запасы продовольствия бывают обычно скудны, и чем дальше вниз по течению Огове уходит плот, тем труднее бывает эти запасы пополнить. За несколько несчастных бананов жители деревень требуют с голодающих сплавщиков от одного до полутора франков, а иногда и начисто им отказывают.

Во время пути нередко случается, что сплавщики продают хорошие бревна из своего плота другим туземцам, и заменяют их другими, менее ценными, точно такой же величины, и на этих последних искусно подделывают клеймо фирмы. Десятки таких бревен, брошенных в лесу, остаются лежать на песчаных отмелях или в речных бухтах, после того как схлынет вода. Говорят, что есть деревни, где можно найти запасы таких бревен самых различных размеров. А дорогостоящий лес, вытащенный из плотов, изменяют до неузнаваемости, а потом снова продают белым.

Есть еще и другие причины, которые заставляют белого тревожиться за сплавляемый по реке лес. Через столько-то дней пароход, на который должны будут погрузить этот лес, прибудет на мыс Лопес. Сплавщики вполне могут успеть туда к назначенному сроку. Им обещаны хорошие подарки, если они прибудут вовремя. Но едва только в какой-нибудь из деревень на их пути зазвучит тамтам, они сплошь и рядом поддаются искушению подогнать свой плот к берегу и принять участие в празднестве, которое может продлиться… два, три, четыре, пять, шесть дней. А в это время пароходу в Мысе Лопес приходится ждать, а белому лесоторговцу — платить немалые деньги за простой. Так прибыльное дело оборачивается для него убытками!

Двести пятьдесят километров, отделяющих Ламбарене от Мыса Лопес, плот проходит обычно за две недели. Движение его, быстрое вначале, под конец замедляется. За восемьдесят километров от устья реки на ее течении начинают сказываться уже приливы и отливы океана.

Теперь привязанное к плоту каноэ приходится наполнять запасами питьевой воды, потому что речная становится непригодной для питья а никаких источников поблизости нет. Продвигаться вперед можно лишь в часы отлива. Как только начинается прилив, плот приходится привязывать к берегу крепкой лианой толщиной в руку, чтобы его не отнесло назад вверх по течению.

Потом плот ведут по узкому извилистому рукаву реки, впадающем с южной стороны в бухту Мыса Лопес, около тридцати километров длиной. Стоит ему только оказаться в другом рукаве, впадающем в эту бухту ближе, к середине, как он погиб. Стремительное течение поднятой отливом реки уносит его со скоростью восьми километров в час в открытое море. Если плот выходит в самый южный из рукавов, вдоль берега очень мелкий, тогда можно управлять им с помощью длинных шестов и прогнать его так до самого Мыса Лопес. Но стоит отойти хотя бы на несколько метров от берега, где до дна уже не достать, как управлять плотом становится невозможно и его опять-таки уносит в море. На этих пятнадцати километрах разыгрываются страшные схватки между сплавщиками леса и стихиями. Если поднимается ветер, дующий с континента к морю, то люди нередко бывают бессильны что-либо сделать. Если же из Мыса Лопес заметят, что плот находится в бедственном положении оттуда стараются послать в лодке якорь и цепь, и его удается спасти в том случае, если волнение не настолько велико, чтобы выдрать и разбросать скрепленные бревна. Случись это, сплавщикам, если они не хотят пойти ко дну, остается лишь покинуть плот в лодке, ибо стоит ему очутиться в бухте, как уже никакая лодка не будет в состоянии справиться с отливом и все еще продолжающимся и в море течением реки, и вернуться в Мыс Лопес будет уже невозможно. Плоские, не имеющие киля лодки какие ходят по рекам, бессильны выдержать натиск волн.

Так иногда погибают плоты. Да и немало сплавщиков нашло себе могилу на дне моря. Один из моих белых пациентов оказался однажды на таком злосчастном плоту. Ночью неожиданно поднялся ветер, и их унесло в море. О том, чтобы при таком сильном волнении спастись в каноэ, нельзя было и думать. Волны океана начали уже раздирать плот на части, когда подоспела помощь. Кто-то на берегу заметил фонарь, которым в отчаянье размахивали погибавшие, и послал на этот колеблющийся свет случайно оказавшийся под парами катер.

Благополучно прибывший в Мыс Лопес плот расцепляют и бревна помещают в «парк». В защищенном месте бухты их укладывают друг на друга в два ряда и связывают так, что образуется нечто вроде двойной цепи. Достигается это тем, что в них вбивают железные клинья с кольцами и сквозь эти кольца пропускают крепкий проволочный канат. Таким образом двойная цепь из бревен защищает спокойную воду от морских волн. Внутри этого заграждения укладывают в ряд столько бревен сколько может там поместиться. Бревна эти к тому же еще скрепляются друг с другом проволочными канатами, пропущенными сквозь вбитые в них железные кольца. Каждые два часа сторож проверяет, в порядке ли заграждение, крепко ли еще сидят эти кольца в бревнах и не истрепались ли проволочные канаты от длительного трения об кольца и постоянного перегибания. Но иногда все эти предосторожности не помогают. Бывает, что скрепляющий заграждение проволочный канат рвется вдруг среди ночи, и, когда утром владелец спешит проведать свое достояние, он обнаруживает, что находившиеся в парке бревна отправились путешествовать по морю с тем, чтобы никогда уже не вернуться. Одна английская фирма совсем недавно потеряла так за ночь на сорок тысяч франков леса. Если же разражается торнадо, то удержать лес нет никакой возможности. Как шаловливые дельфины, подскакивают тогда могучие бревна и одним изящным прыжком переносятся по ту сторону заграждения.

Таким образом, для леса, сложенного в бухте мыса Лопес, каждый день чреват опасностями. С нетерпением ожидают тогда прибытия парохода, который должен увезти этот непокорный груз. Едва только он появляется, как буксиры начинают подтаскивать к его обращенному к берегу борту один плот за другим. Предназначенные для погрузки на пароход плоты располагаются таким образом, что проволочные канаты можно протянуть через кольца, вбитые на обоих концах бревна. Несколько негров пляшут на качающемся плоту и всякий раз выбивают из бревна, которое будут грузить, кольцо, тем самым высвобождая это бревно из плота. Потом его обвязывают цепью и с помощью этой цепи поднимают на пароход. Все это требует необычайной ловкости. Стоит только грузчику поскользнуться на качающемся в воде бревне, поверхность которого от сырости становится скользкой, как ноги его могут оказаться раздробленными, зажатые между двумя глыбами дерева весом от двух до трех тонн каждая.

Сидя на веранде, смотрю в подзорную трубу на негров, занятых сейчас этой работой, которую до чрезвычайности затрудняет услаждающий меня ветерок. А если нагрянет торнадо или просто подует сильный ветер, то плотам, находящимся довольно далеко от парохода, угрожает серьезная опасность.

Значительными бывают также потери леса в пути от места порубки к месту погрузки его на идущее в Европу судно. Многие из срубленных стволов по той или иной причине погибают. Расположенные близ устья Огове лагуны — это настоящие кладбища сплавляемого леса. Бесчисленные стволы гигантских деревьев торчат там из тины, в которую они погребены морем. По большей части это бревна, которые не смогли своевременно сплавить и которые лежали и гнили на месте порубки до тех пор, пока не настало большое половодье и не снесло их в реку. Когда они достигли бухты, ветер и прилив загнали их в лагуну, откуда им уже никогда не выбраться. Глядя в подзорную трубу, я насчитываю сорок таких бревен. Их будет подбрасывать на волнах приливами и отливами, пока наконец они не найдут себе могилу в океане или в лагуне.

Когда плот благополучно достигает места назначения, пригнавшая его артель сплавщиков то ли на своем каноэ, то ли на пароходе торопится вернуться по реке назад… чтобы не голодать на мысе Лопес. Все свежие продукты питания завозятся в порт из отдаленных районов и проделывают путь больше ста километров вниз по реке, потому что на песчаном морском побережье и в болотистых местах, прилегающих к устье реки, никакие плодовые деревья расти не могут.

Когда лесоторговцы расплачиваются со сплавщиками, те закупают в фактории помногу табака, водки и различных товаров. Они возвращаются к себе домой, став, по понятиям негров, богатыми людьми. Спуск несколько недель, а иногда даже раньше, от их богатства не остается и следа. Они снова начинают искать хорошее место для порубки леса, снова начинается их тяжкий труд.

Вывоз леса из Мыса Лопес постепенно растет. В настоящее время он уже достигает ста пятидесяти тысяч тонн в год. Вывозится главным образом махагони, которое среди туземцев известно под названием омбега и окуме (Aucoumea Kleineana), так называемое ложное махагони.

Дерево окуме мягче, чем махагони, и идет специально на изготовление коробок для сигар. Оно находит себе применение и в мебельной промышленности. Будущее у него большое. Некоторые сорта ложного махагони выглядят значительно красивее настоящего.

Если сплавной лес продолжительное время лежит в море, его начинает подтачивать древоточец (Teredo navalis). Древоточец — это маленький, похожий на червячка моллюск, который въедается в ствол и проникает с поверхности его в самую сердцевину. Поэтому, если сплавному лесу приходится долго ожидать прибытия парохода, бревна выкатывают на берег. В этих случаях обычно заболонь стесывается топорами, и бревно превращается в четырехугольный брус.

Помимо махагони и окуме на Огове есть еще немало других ценных пород дерева. Назову хотя бы экевазенго (розовое дерево) и коралловое дерево, оба красного цвета, удивительного по красоте, и «железное дерево», которое настолько твердо, что на лесопильне Нгомо действуют сделанные из него зубчатые колеса. Растет здесь и еще одно дерево — оструганное, оно напоминает собою белый муаровый сатин.

Лучшие породы дерева не вывозятся, потому что на европейском рынке их еще не знают и поэтому не требуют. Когда их узнают и начнут заказывать, торговля деревом в Огове приобретет гораздо больше значения, чем она имеет сейчас. Одним из лучших знатоков древесных пород в Огове считается миссионер из Нгомо г-н Ог. Он обладатель ценной коллекции образцов всевозможных пород.

Вначале я не мог понять, как это живущие здесь, в том числе и те, кто не имеет никакого отношения к торговле лесом, могут проявлять столь большой интерес к качеству различных пород дерева. С течением времени, однако, постоянное общение с лесоторговцами привело к тому, что и сам я, как говорит моя жена, «тронулся на дереве».

VII

Социальные проблемы девственного леса

Написано во время поездки по реке 30 июля—9 августа 1914 г.

Я снова могу работать. Капитан маленького пароходика, принадлежащего торговой компании, что находится в Нджоле, оказался настолько любезен, что взял нас с собою в Ламбарене. Движемся мы медленно из-за тяжелого груза. Мы везем керосин. Разлитый в четырехугольные бидоны по восемнадцати литров каждый, он следует из Америки прямо в бассейн Огове. Туземцы начинают охотно употреблять керосин для своих нужд.

Пользуюсь этой продолжительной поездкой, чтобы осмыслить те социальные проблемы, с которыми я неожиданно для себя столкнулся в девственном лесу. Мы столько говорим в Европе о колонизации и о приобщении колоний к культуре и не даем себе труда вникнуть в значение этих слов.

В самом деле, действительно ли существуют в девственном лесу социальные проблемы? Да, существуют. Стоит только в течение десяти минут послушать, о чем говорят между собою двое белых, как не остается ни малейших сомнений в том, что наиболее трудная из этих проблем — это проблема рабочей силы. В Европе сложилось представление о том, что за довольно скудное вознаграждение среди туземцев можно найти сколько угодно рабочих рук. Дело обстоит как раз наоборот. Нигде не бывает так трудно найти рабочих, как среди примитивных народов, и нигде не приходится оплачивать их так высоко по отношению к затраченному ими труду, как здесь.

Говорят, что причиною этому леность негров. Но верно ли, что негры так ленивы? Нет ли здесь других, более глубоких причин?

Тот, кому хоть раз довелось видеть, как жители негритянской деревни очищают какой-нибудь участок земли от леса, чтобы посадить там те или иные полезные растения, знает, что они способны работать неделями с большим рвением, напрягая все свои силы. Кстати сказать, эту тяжелейшую из всех работ каждой деревне неизбежно приходится выполнять раз в три года. Растущие высокими кустами бананы необычайно быстро истощают почву. Поэтому каждые три года приходится, производя новую посадку, вырубать и сжигать лес, а золою удобрять землю.

Что касается меня, то, по правде говоря, я никогда уже больше не решусь говорить о лености негров после того, как полтора десятка их почти непрерывно гребли в течение тридцати шести часов, чтобы доставить меня к тяжелобольному.

Итак, при известных обстоятельствах негр работает очень хорошо… но он работает лишь столько времени, сколько обстоятельства эти требуют. Дитя природы, — в этом и заключается решение загадки, — он работает от случая к случаю.

Туземцу не нужно бывает много работать: природа в достаточной степени снабжает его едва ли не всем необходимым для поддержания жизни в деревне. В лесу он находит дерево, бамбук, рафию и лыко, необходимое для постройки хижины, которая защищает его от солнца и от дождя. Ему надо только посадить немного бананов и маниока, ловить рыбу и ходить на охоту, и он будет обеспечен всем необходимым: наниматься в услужение и заботиться о заработке уже не надо. На работу он поступает только тогда, когда ему для какой-нибудь определенной цели бывают нужны деньги. Он хочет, например, купить себе жену; его жене или женам хочется иметь красивые материи, сахар, табак; самому ему нужен новый топор, он не прочь выпить водки, обзавестись новым костюмом цвета хаки и новыми ботинками.

Таким образом, существуют различные потребности, не имеющие непосредственного отношения к борьбе за существование, которые побуждают дитя природы наниматься на работу. Если у него нет надобности в деньгах для какой-либо определенной цели, он остается у себя в деревне. Если он куда-либо нанялся и заработал уже достаточно денег, чтобы удовлетворить все свои желания, ничто уже не побуждает его утруждать себя доле, и он возвращается к себе в деревню, где у него всегда есть и кров, и пища.

Негр не ленив, но он человек вольный. Поэтому он всегда не более чем случайный работник и нельзя рассчитывать на его постоянное участие в каком-либо деле. С этими трудностями в какой-то степени приходится сталкиваться миссионеру у себя на пункте и дома и в значительно большей степени — плантатору или торговцу. Стоило моему повару скопить достаточную сумму, чтобы исполнить желания своей жены и тещи, как он бросает работу, нисколько не думая о том, нуждаемся мы или нет в его услугах. Рабочие могут оставить владельца плантации в самый критический момент, когда надо уничтожать вредителей на какаовых деревьях. Как раз тогда, когда из Европы приходит телеграмма за телеграммой с требованиями высылки леса, в распоряжении лесоторговца не остается людей, ибо вся деревня отправляется в это время на рыбную ловлю или заводит новые насаждения. Все мы досадуем на леность негров. В действительности же дело только в том, что дитя природы — человек вольный. Богатства страны нельзя разработать до тех пор, пока негр только в малой степени в этом заинтересован. Как же его приучить к работе? Как заставить трудиться?

«Создадим у него возможно больше потребностей, тогда он будет работать изо всех сил», — говорят Государство и Торговля. Государство наделяет его принудительными потребностями, облагая его налогами. Каждый туземец, которому исполнилось четырнадцать лет, платит подушную подать в размере пяти франков в год, и поговаривают уже о том, что подать эта будет увеличена вдвое. Таким образом, мужчине, у которого две жены и семеро детей старше четырнадцати лет, приходится платить сто франков в год и либо заработать эту сумму своим трудом, либо сдать соответственное количество продуктов. Торговец пробуждает в негре потребности, предлагая ему свои товары: полезные — ткани, инструменты, бесполезные — табак и туалетные принадлежности, вредные — алкоголь. Полезные вещи никогда не вызывают в туземце сколько-нибудь заметного рвения к труду. Безделушки и водка оказываются куда более действенными. Посмотрим же, что продается в девственном лесу. Недавно один негр, который торгует в принадлежащей белому лавочке возле маленького озера в совершеннейшем захолустье, показал мне свои товары. Под прилавком у него величественно красовалась белая бочка с водкой. Рядом стояли ящики с листьями табака и бидоны с керосином. Были тут также ножи, топоры, пилы, гвозди, винты, швейные машины, утюги, бечева для плетения рыболовных сетей, тарелки, стаканы, эмалированные кастрюли различной величины, лампы, рис, всевозможные консервы, соль, сахар, одеяла, ткани, сетка для москитников, безопасные бритвы, воротнички и галстуки, кружевные дамские сорочки, кружевные нижние юбки, корсеты, элегантные ботинки, ажурные чулки, граммофоны, аккордеоны и всякого рода диковины. Среди последних оказалась какая-то тарелка на подставке — их было несколько дюжин.

— Что это такое? — спросил я.

Негр передвинул на подставке рычажок, и маленький музыкальный ящик сразу же заиграл!

— Это самый прибыльный для меня товар, — сказал он. — Каждой женщине в округе хочется иметь такую тарелку, и она уговаривает мужа заработать на нее денег.

Разумеется, налоги и возросшие потребности могут заставить негра работать больше, чем он привык, однако они не в состоянии приучить его к работе, а если и в состоянии, то лишь в очень незначительной степени. Негр становится жадным до денег и падким до удовольствий, но это не делает его добросовестным и надежным работником. Нанимаясь на работу, он думает лишь о том, как бы затратить поменьше сил и получить побольше денег. Работает он лишь до тех пор, пока наниматель от него не отходит.

Недавно мне пришлось нанять несколько поденных рабочих, чтобы состроить новую хижину для больницы. Когда вечером я заглянул на площадку, я увидел, что за весь день ровно ничего не было сделано. Когда, на третий или четвертый день, я рассердился, один из негров, отнюдь не худший из них, сказал:

— Доктор, не кричи ты на нас, ты сам во всем виноват. Стой тут, тогда мы будем работать. А то уходишь к своим больным, оставляешь нас одних, и работа у нас не идет.

Теперь я взял за правило в тот день, когда у меня работают поденщики, освобождаться часа на два, на три. В течение этого времени я стою возле них, и они действительно работают при мне так, что их темная кожа покрывается потом. В такие дни, во всяком случае, хоть что-то бывает сделано.

Увеличением потребностей негров кое-что достигается, но в общем-то не очень много. Дитя природы становится надежным работником лишь в той степени, в какой он из человека свободного превращается в человека подневольного. Достигают этого различными способами. Прежде всего его на какое-то время лишают возможности вернуться к себе в деревню. Плантаторы и владельцы леса принципиально не нанимают работников из ближайших деревень, а набирают себе молодых людей издалека и из инородцев и привозят их сюда, на берег реки. Система такого рода договоров разработана правительством, и, как многое в здешнем Колониальном управлении, задумана как целесообразная и человечная мера воздействия. В конце недели рабочий получает только половину заработанных им денег. Все остальное откладывается и вручается ему по истечении года, когда наниматель обязан отправить его домой. Это положение не дает ему возможности истратить деньги так быстро, как он из заработал, и потом вернуться домой с пустыми руками. Большинстве негров нанимается на работу, чтобы скопить себе денег на покупку жены.

А в результате? Людям приходится выдерживать целый год, не имея возможности до истечения срока вернуться домой. Но среди них мало действительно полезных рабочих. Многие тоскуют по дому. Другие не в состоянии вынести непривычный для них рацион, при котором, когда не хватает свежих плодов, единственной пищей становится рис. Большинство их питает пристрастие к водке. Среди размещенных в хижинах и живущих в большой тесноте людей легко распространяются язвы в различные болезни. Несмотря на все меры предосторожности, они умудряются растратить заработанные деньги, как только истекает срок действия договора, и обычно возвращаются домой такими же бедняками, какими оттуда уехали.

Негр бывает на что-то годен только тогда, когда он живет у себя в деревне и получает нравственную поддержку от семьи и родных. Лишенные привычной обстановки, он легко опускается и физически, и нравственно Скопища оторванных от семьи рабочих-негров — это очаги распущенности. Между тем торговля и плантации требуют подобных скопищ, ибо без них они не могут существовать.

* * *

Трагедия заключается в том, что интересы культуры и колонизации не только не совпадают, но во многом противоречат друг другу. Культуре бы только выиграла, если бы обитатели девственного леса остались в своих деревнях, приучились заниматься там ремеслами, заводить плантации выращивать кофе и какао как для своих нужд, так и для продажи, селиться в деревянных или каменных домах вместо бамбуковых хижин и жить самобытной и спокойной жизнью. Колонизация же требует, чтобы возможно большее число людей любым способом использовалось для максимальной разработки природных богатств страны. Как можно больше продукции — вот их девиз: вложенные в колонию капиталы должны приносить доход, а метрополия — получать от своей колонии все, в чем она нуждается. В неожиданно раскрывающихся здесь противоречиях никто не виноват. Они заложены в самой действительности. И они тем острее, чем ниже уровень развития народов и чем меньше плотность населения в стране. У зулусов, например, где возможны земледелие и скотоводство, где негр неизбежно превращается в оседлого крестьянина и мелкого ремесленника и где плотность населения настолько велика, что торговля с Европой и теперь еще черпает оттуда необходимую рабочую силу, проблемы, связанные с народонаселением и развитием туземной культуры, далеко не так трудны, как в колониях, покрытых девственными лесами и населенных примитивными народами. Однако и здесь может оказаться, что экономическое развитие, которого добивается колонизация, происходит за счет развития культуры и уровня жизни туземцев.

Но как же обстоит дело с воспитательным воздействием трудовой повинности, которую насаждает правительство и о которой ведется столько споров? Что следует понимать под трудовой повинностью?

Каждый туземец, который не занимается постоянно каким-либо ремеслом, обязан по требованию государства на определенное число дней в году наниматься на работу к купцу или плантатору. На Огове трудовой повинности не существует. Колониальное управление Габона старается по возможности обходиться без этой меры. В Германской Африке, где трудовая повинность осуществляется более гуманными и вместе с тем более целеустремленными методами, это приводит, по одним данным, к хорошим, а по другим — к плохим результатам.

Я не считаю трудовую повинность неправомерной в принципе, но вместе с тем думаю, что практически она неосуществима. Не прибегая к трудовой повинности в малом, в колонии невозможно прожить. Если бы я был официальным лицом и какой-нибудь плантатор сообщил мне, что нанятые им рабочие убежали от него как раз тогда, когда надо собирать урожай с какаовых деревьев, и что мужчины из соседних деревень отказываются в эту критическую минуту ему помочь, я бы считал себя вправе и даже обязанным обеспечить его рабочей силой, необходимой для того, чтобы спасти его урожай, разумеется, уплатив туземцам то поденное вознаграждение, которое обычно платится в этой стране. Однако применяемая всюду трудовая повинность осложняется тем, что неграм, для того чтобы эти дни работать на белых, в ряде случаев приходится бросать родную деревню и семью и пускаться в долгий далекий путь. Кто же будет кормить их в пути? Кто о них позаботится, если они вдруг заболеют? Кто поручится мне, что белый не требует их к себе как раз тогда, когда их деревня должна сажать бананы или когда выдалось особенно благоприятное время для большой рыбной ловли? Что он не задержит их дольше, чем имеет право, под тем предлогом, что они не работали? Хорошо ли он будет с ними обходиться? Весь ужас заключается в том, что трудовая повинность втайне может превращаться в особого рода рабство.

С проблемой трудовой повинности связана и другая — разработка колониальных богатств с помощью «концессий». Что мы разумеем под словом «концессия»? Обладающая солидным капиталом компания получает на несколько десятилетий большой участок земли для того, чтобы его самостоятельно разрабатывать. Никакие другие купцы на эту территорию уже не допускаются. Оттого, что всякая конкуренция этим исключается, туземцы попадают в кабальную зависимость от этой компании и ее служащих. Даже тогда, когда суверенные права государства оговорены в документах, торговой компании приходится фактически в той или иной степени посягать на эти права, особенно в тех случаях, когда причитающиеся государству налоги платятся компании в виде продуктов или труда, с тем чтобы компания уже внесла их государству в виде денег. В свое время вопрос этот немало обсуждался, ибо появление крупных «концессий» в Бельгийском Конго привело к серьезным злоупотреблениям. Опасности этой системы для меня совершенно очевидны. При неправильной постановке дела она может привести к тому, что туземец становится бесправным существом, не более чем принадлежащей торговцу или плантатору вещью. Но есть в ней и положительные стороны. Районы верхнего течения Огове переданы в концессию «Компании верховьев Огове». Со служащими этой компании, которые в течение длительного периода обращались ко мне за медицинской помощью, я мог подробно обсудить этот вопрос и знаю теперь, каковы на этот счет мнения обеих сторон. Когда компании не приходится опасаться конкуренции, она имеет возможность поступать так, как поступает «Компания верховьев Огове»: изгнать из своих земель водку и держать у себя в продаже в факториях лишь действительно необходимые туземному населению товары, не допуская туда никаких ненужных вещей. Руководимая благоразумными людьми, она может оказывать на местное население воспитательное воздействие. А оттого что весь район на долгие годы безраздельно отдан в ее руки, она заинтересована в том, чтобы рационально вести в нем хозяйство, и не так легко поддается искушению начать хищнически его опустошать.

В целом же от системы трудовой повинности, сводящейся к тому, что государство отдает туземцев в распоряжение частных лиц, следует отказаться. Достаточно того, что государству приходится заставлять негров заниматься общественно полезными работами. Оно должно иметь в своем распоряжении гребцов и носильщиков для своих разъезжающих по краю чиновников, рабочих — для строительства дорог и ухода за ними, а при известных обстоятельствах ему приходится реквизировать продукты у населения, чтобы прокормить свои войска и колониальных служащих.

Есть две задачи, исполнение которых сопряжено в Африке с величайшими трудностями, — это регулярное снабжение большого района свежими продуктами питания и содержание в порядке проходящих через девственный лес дорог. Та и другая становятся еще труднее, когда край мало населен, а расстояния велики. Я говорю это на основании собственного опыта. Какого труда мне стоит добиться, чтобы двум моим помощникам и тем из моих больных, которые прибыли сюда издалека, регулярно присылали все необходимое из их деревень! Иногда мне приходится даже прибегать к принудительным мерам и распоряжаться, чтобы каждый из приезжающих к нам на лечение прежде всего сдал определенное количество бананов и маниоковых палочек. Это вызывает нескончаемые споры с моими пациентами, которые заявляют, либо что они знать не знали об этом, либо что им самим не хватает того и другого. Разумеется, тяжелобольных и людей, прибывших издалека, я лечу и тогда, когда они не привозят с собой этой скромной подати. Но как ни строго я настаиваю на соблюдении этого правила, иногда мне все же приходится отказываться от лечения больных и отсылать их обратно из-за того, что я не в состоянии их прокормить. В таком же положении оказывается и глава миссионерского пункта, который должен обеспечить продуктами питания сто или полтораста детей миссионерской школы. Бывает даже, что школу закрывают, а детей отсылают на родину только из-за того, что прокормить их оказывается нечем.

Принудительный набор рабочих и реквизиция продуктов питания распространяются в первую очередь на деревни, ближе всего отстоящие от поселений белых. Сколь бы ни были осторожны и справедливы действия правительства, туземцы все равно воспринимают их как тяжелое бремя и стараются переселиться в отдаленные районы, где их оставят в покое. Поэтому в районах, населенных примитивными народами,[44] и тех, где плотность населения невелика, дома белых оказываются окруженными большими пустыми пространствами, которые с течением времени становятся все больше. Это приводит к тому, что принуждение принимает другие формы. Туземцам начинают запрещать перебираться на новые места, а отдаленные деревни получают приказ переселиться куда-нибудь в ближайшие к жилью белых районы или же в определенное указанное им место, расположенное либо на караванной дороге, либо у реки… Это необходимо, но сама необходимость подобных мер — трагична! В итоге колониальные власти сами видят, что принуждением им мало чего удастся достичь.

В Камеруне девственный лес прорезан сетью дорог, которые содержатся в отличном состоянии, очень помогают ведению торговли и вызывают восхищение у всех, кто приезжает туда из других колоний. Только не была ли эта большая работа произведена в ущерб туземному населению этих мест, не были ли попраны ею их жизненные интересы? То обстоятельство, что к работе по поддержанию дорог начали принудительно привлекать даже женщин, заставляет меня задуматься. Невозможно примириться с тем, что нередко имеет место: колония процветает, а туземное население вымирает из года в год. Настоящее покупается тогда ценою будущего, и роковые последствия этого неизбежны. Это только вопрос времени. Главной целью здравой колониальной политики должна быть забота о том, чтобы поддержать туземное население.

* * *

Наряду с проблемой рабочей силы стоит также проблема самоопределения. Полное школьное образование, на мой взгляд, само по себе не является необходимым для туземцев, принадлежащих к примитивным народам. Приобщение к культуре начинается для них не с умножения знаний, а с развития ремесел и возделывания земли, которые и становятся экономическими предпосылками повышения их культурного уровня. Но как правительство, так и торговля нуждаются в широко образованных туземцах, которых они могли бы использовать на службе в своих учреждениях и факториях. Поэтому школы должны ставить себе более серьезные цели, чем то обычно бывает, и готовить людей, которые могли бы производить сложные вычисления и легко и без ошибок писать на языке белых. Выдающиеся способности некоторых туземцев позволяют им добиться по части приобретения знаний поистине поразительных результатов. Недавно ко мне пришел один служащий Колониального управления — негр — как раз в то время, когда у меня сидел знакомый миссионер. После того как он ушел, мы сказали друг другу: «Что касается писания сочинений, то нам с вами до него далеко». Начальник этого негра поручает ему составлять труднейшие бумаги и делать сложные статистические подсчеты и получает от него всякий раз безупречно выполненную работу.

Но какова же участь этих людей? Они вырваны с корнем из родной деревни, так же как и все те, кому приходится работать в чужих краях. Живут они в факториях, постоянно подвергаясь опасностям, которые всюду подстерегают туземцев: сделаться плутами и алкоголиками. Зарабатывают они неплохо. Но так как покупать им все приходится по высокой цене и их обуревает свойственная всем неграм расточительность, им вечно не хватает денег и часто даже приходится жить в бедности. Это уже не прежние негры и вместе с тем это не белые, а нечто среднее между теми и другими. Недавно упомянутый мною служащий Колониального управления сказал жене одного миссионера:

— Ах, нам, интеллигентным неграм, живется здесь нелегко. Женщины здесь такие необразованные, что среди них не найти себе подругу жизни. Надо было бы привозить для нас женщин из благородных племен, тех, что живут, на Мадагаскаре.

Разрыв со средою у того, кто поднялся ступенью выше, — несчастье многих лучших туземцев.

Эмансипация разбогатевших не играет в этих краях никакой роли, хоть для иных колоний она и может иметь известное значение. Она еще опаснее, чем эмансипация, вызванная образованием.

Социальные проблемы возникают здесь также под влиянием Европы. В прежнее время негры занимались рядом ремесел: они неплохо вырезали из дерева разные предметы домашнего обихода, они свивали отличные веревки из древесного волокна и делали еще что-то в этом же роде. Из моря они добывали соль. Эти и другие первобытные промыслы совершенно уничтожены теперь привозом товаров, которые европейские купцы поставляют в девственный лес. Дешевый эмалированный горшок вытеснил добротное самодельное деревянное ведерко. Возле каждой негритянской деревни в траве можно увидеть целые кучи такой вот ржавой посуды. Многие полезные навыки сейчас уже наполовину забыты. Только старые негритянки умеют еще вить веревки из коры деревьев и нитки — из волокон листьев ананасного куста. Даже искусство вырубать каноэ и то приходит в упадок. Так хиреют туземные промыслы там, где умножение числа занимающихся ими людей самым надежным образом способствовало бы развитию культуры.

* * *

Социальную опасность, которую представляет сейчас привоз спиртных напитков, начинаешь понимать, когда прочтешь, сколько их привозится в год только в некоторые порты Африки на душу населения, и когда увидишь, как в деревнях маленькие дети пьют водку вместе со взрослыми. Здесь, на Огове, служащие Колониального управления, купцы, миссионеры и начальники едины в своей убежденности, что привоз водки следует запретить. Но почему же его все-таки не запрещают? Да потому, что водка приносит большие доходы таможне. Ввозная пошлина за год составляет одну из самых больших доходных статей колонии. Если статья эта отпадет, в бюджете окажется дефицит. Известно, что финансовое положение африканских колоний, независимо от того, каким государствам они принадлежат, менее всего можно назвать блестящим. Пошлина же на водку обладает одним выгодным свойством: ее каждый год можно повышать, а количество выпитой водки от этого не уменьшится ни на литр. Таким образом, положение вещей здесь, равно как и в других колониях, таково, что правительство говорит:

— Запретить ввоз алкоголя? Пожалуйста. С величайшей охотой. Лучше сделать это сегодня, чем завтра. Только скажите сначала, чем мы покроем тогда дефицит, который окажется в нашем бюджете?

И этим словам даже самые заядлые противники алкоголя не могут противопоставить никакого сколь-нибудь приемлемого предложения. Когда же мы найдем выход из этого нелепого тупика? Остается только надеяться, что, когда рано или поздно появится губернатор, для которого будущее колонии будет значить больше, чем ее теперешние финансовые нужды, он отважится управлять ею несколько лет с дефицитом в балансе и все-таки запретит ввоз водки.[45]

С моей стороны не будет нескромностью, если я скажу, что большая часть спиртных напитков для Африки поставляется… Северною Америкой.

Иногда говорят, что алкоголизм среди туземцев будет существовать, даже если в страну перестанут ввозить спиртные напитки. Это пустая болтовня. Из всех изготовляемых в стране алкогольных напитков для тропического леса существенно одно только пальмовое вино. Оно, однако, не представляет собою большой опасности. Пальмовое вино — это не что иное, как доведенный до брожения пальмовый сок. Однако буравить пальмовые деревья и подносить посуду — это нелегкий труд, если учесть, что все это происходит в лесу далеко от деревни. К тому же буравить деревья запрещено законом. Кроме того, пальмовое вино скоро портится. Оно годится разве лишь на то, чтобы жители деревни могли угощаться им по большим праздникам несколько раз в году. Постоянной опасности, как продаваемые в факториях спиртные напитки, оно не представляет. Свежее пальмовое вино имеет вкус забродившего молодого виноградного вина и может опьянить не больше, чем последнее. Но дело в том, что туземцы имеют обыкновение добавлять туда кору некоторых деревьев, и вот тогда оно действительно вызывает страшное опьянение.

Трудной социальной проблемой является полигамия. Мы приезжаем сюда с нашими представлениями о моногамии как о некоем идеале. Миссионеры всеми способами борются с полигамией, а в некоторых местах стараются даже добиться, чтобы правительство издало запрещающий ее закон. Вместе с тем все мы должны признать, что она глубочайшим образом связана с существующим экономическим и социальным укладом. Там, где люди живут в бамбуковых хижинах и общество не настолько еще организованно, чтобы женщина могла сама заработать себе на пропитание, для женщины незамужней нет места. Возможность же для каждой женщины выйти замуж и есть полигамия.

Мало того, в девственном лесу нет ни коров, ни коз, которые бы давали молоко. Это значит, что мать должна долго кормить грудью ребенка, чтобы тот не погиб. Полигамия защищает права ребенка. После его рождения женщина имеет право и считает себя обязанной три года жить только для него. Она уже больше не жена, а прежде всего мать. Нередко большую часть этого времени она проводит в доме родителей. Через три года устраивается праздник по случаю того, что ребенка отнимают от груди, и она снова возвращается в хижину своего мужа уже как жена. Однако такая жизнь для ребенка мыслима только тогда, когда у мужа есть в это время другая жена или жены, которые ведут хозяйство и ухаживают за насаждениями.

Еще одно. У примитивных народов нет необеспеченных вдов и брошенных сирот. Ближайший родич наследует жену умершего и обязан содержать ее и детей. Она вступает в права его жены, хотя потом с его согласия и может выйти замуж за другого.

Следовательно, отнимать у примитивных народов полигамию это значит расшатывать весь их общественный строй. Имеем ли мы на это право, если не собираемся создать для них взамен новый, который подходил бы к условиям их жизни? Не приведет ли это только к тому, что полигамия все равно останется, с тою лишь разницей, что наместо законных появятся незаконные младшие жены? Вопросы эти причиняют много хлопот здешним миссионерам.

Чем выше экономическое развитие страны, тем легче в ней бороться с полигамией. Как только люди начинают жить в постоянных домах с отдельными комнатами и заниматься скотоводством и земледелием, она исчезает сама собой, ибо изменившиеся условия жизни ее уже больше не требуют и она для них не подходит. У еврейского народа по мере развития культуры полигамия сама собой перешла в моногамию. Во времена пророков та и другая существовали еще бок о бок; в учении Христа нет уже никаких упоминаний о полигамии.

Разумеется, миссионерам положено утверждать моногамию как идеал и непременное требование христианства. Но было бы ошибкой, если бы государство стало принуждать к ней по закону. Насколько я могу судить на оснований того, что я до сих пор узнал, ошибкой является также думать, что, борясь с полигамией, мы этим боремся с безнравственностью.

Отношения между женами обычно бывают хорошими. Негритянка не хочет быть единственной женой, ибо тогда на ее плечи ложится весь уход за насаждениями, которыми, как правило, занимаются женщины. А уход этот очень утомителен, потому что плантации чаще всего бывают расположены далеко от деревни, в каком-нибудь глухом участке.

Многоженство в том виде, в котором я столкнулся с ним, работая в больнице, проявило себя отнюдь не с плохой стороны. Однажды ко мне прибыл больной, пожилой уже старейшина деревни, с двумя молодыми женами. Когда его состояние стало внушать опасения, внезапно появилась еще одна жена, которая была значительно старше тех двух. Это и была первая жена. С этого дня она неотлучно сидела у него на койке, положив его голову себе на колени, и давала ему пить. Обе младшие жены были с нею почтительны, исполняли каждое ее приказание и готовили для всех еду.

В этой стране можно встретить четырнадцатилетнего мальчика в роли «отца семейства». Вот как это случается. От какого-нибудь умершего родственника он унаследовал жену и детей. Овдовевшая женщина выходит вторично замуж. Однако все права на ее детей и все обязанности по отношению к ним остаются по-прежнему за подростком. Если это мальчики, он должен будет потом покупать им жен, если же девочки, то ему будет выплачен выкуп теми, кто возьмет их в жены.

Следует ли нам возражать против обычая покупать себе жену, или можно с ним примириться? Само собой разумеется, в том случае, если молодую девушку, не спрашивая ее согласия, обещают в жены тому, кто больше за нее заплатит, то тут надо протестовать. Если же дело обстоит так, что согласно существующему в стране обычаю человек, сватающийся к девушке, которая хочет за него выйти замуж, должен уплатить за нее определенную сумму, то возражать против этого у нас не больше оснований, чем против существующего в Европе обычая давать за невестой приданое. А платит ли жених перед свадьбой деньги семье невесты или сам получает от нее деньги — по сути дела одно и то же. И там и тут совершается определенная денежная сделка, которая происхождением своим обязана существующим общественным взглядам. Надо только следить за тем, чтобы как у нас, так и у первобытных народов это было не более чем сопутствующим обстоятельством и не влияло на самый выбор: в Европе — мужа, а в Африке — жены. Итак, нам отнюдь не следует бороться с самим обычаем покупать жену а только оказывать воспитательное воздействие на туземцев, чтобы они отдавали девушку не тому, кто за нее больше заплатит, а тому, кто может сделать ее счастливой и кто нравится ей самой.

Обычно негритянские девушки не лишены самостоятельности и не позволят продать себя первому встречному. Конечно, при заключении брака любовь не играет здесь такой роли, как у нас. Детям природы неведома наша романтика. Как правило, быть или не быть свадьбе, решается на семейном совете. И надо сказать, что в общем-то браки их счастливы.

Большинство девушек выходит замуж в пятнадцать лет. Почти каждая ученица существующей при миссионерском пункте школы для девочек уже предназначена в жены определенному мужчине и выходит замуж сразу же по окончании школы.

Девочка может быть даже и до рождения обещана кому-нибудь в жены. Об одном таком предосудительном случае покупки жены, имевшем место в Самките, мне довелось услышать от тамошнего миссионера. Некий туземец был должен другому четыреста франков, но и не подумал возвращать ему долг, а вместо этого купил себе жену и стал справлять свадьбу. И вот, когда все сидели за свадебным пиршеством, явился заимодавец и принялся упрекать его в том, что тот купил себе жену вместо того чтобы уплатить долг. Завязалась палавра. Наконец они сошлись на том, что должник отдаст в жены своему заимодавцу первую дочь, которая у него родится от этого брака, после чего тот остался в числе гостей и пировал вместе с ними. Шестнадцать лет спустя он пришел за обещанной ему женой. Так был уплачен долг.

Убеждение, что мы не должны стараться облагородить обнаруженные нами права и обычаи туземцев и что без особой нужды мы не должны ничего в них менять, я вынес из общения с самыми порядочными и умудренными опытом европейцами этого края.

* * *

В заключение несколько слов об отношениях между белыми и цветными. Как мне вести себя с негром? Должен ли я относиться к нем как к равному или как стоящему ниже меня?

Я должен показать негру, что в каждом человеке уважаю его человеческое достоинство. Я должен дать ему почувствовать эту мою убежденность. Но главное, чтобы между ним и мной было духовное братство Вопрос о том, в какой степени оно окажется выраженным в повседневном общении, следует решить, сообразуясь с обстоятельствами. Негр — это тот же ребенок. Если вы не пользуетесь авторитетом, вы ничего от него не добьетесь. Поэтому общение мое с ним я должен строить так, чтобы так или иначе проявился тот авторитет, который мне положено иметь. И вот какими словами может быть выражено мое отношение к негру: «Я твой брат, но твой старший брат».

Сочетать дружелюбие с авторитетом — вот великий секрет надлежащего общения с туземцами. Один из миссионеров, г-н Робер, несколько лет назад покинул миссионерский пункт для того, чтобы жить среди негров и во всех отношениях стать им братом. Он построил себе маленький домик возле негритянской деревни, расположенной между Ламбарене и Нгомо, и хотел, чтобы туземцы относились к нему так, как к своему соплеменнику. С этого дня жизнь его превратилась в сплошную муку. Перестав соблюдать привычное между белыми и неграми расстояние, он утратил всякое влияние на туземцев. Его слово перестало быть «словом белого человека», и ему приходилось по поводу каждого дела вступать с неграми в долгие пререкания, как будто он был просто одним из них.

Когда, еще до моего приезда в Африку, миссионеры и купцы говорили мне, что здесь надо непременно помнить о соблюдении внешних форм, утверждающих авторитет белого, мне, как и каждому, кому доводилось читать или слышать о подобных вещах в Европе, это казалось чем-то бездушным и противоестественным. Здесь я, однако, убедился, что самую искреннюю сердечность не только хорошо сочетать с соблюдением известного расстояния, но, больше того, она становится осуществимой лишь тогда, когда его соблюдают.

Один из неженатых миссионеров в Нгомо — это было несколько лет назад — позволял своему повару довольно фамильярно с собой обращаться. И вот однажды туда прибыл губернатор. Миссионер отправился на пароход приветствовать высокого гостя и стоял элегантно одетый, весь в белом, на палубе среди колониальных служащих и офицеров, как вдруг негр, не снимая шляпы и с трубкой во рту, растолкал стоявших вокруг и, подойдя к нему, спросил: «Послушай, а что мы сегодня на ужин готовить будем?». Повар этот хотел показать на людях, в каких он близких отношениях со своим господином.

Предупреждение ненужной фамильярности является, однако, всего-навсего технической стороной вопроса об авторитете. Настоящий авторитет белый способен завоевать только тогда, когда туземец проникается к нему уважением. Не следует думать, что дитя природы уважает нас за то, что мы больше знаем и больше умеем делать, чем он. Это превосходство наше — вещь настолько для него очевидная, что он уже больше не принимает его в расчет. Тот или иной белый импонирует неграм отнюдь не тем, что у белых есть железные дороги и пароходы, что они могут даже летать по воздуху и плавать под водой. «Белые дошлые, они все могут», — говорит Жозеф. Негру не под силу определить, в какой степени эти технические достижения могут обогатить духовную жизнь.

Однако неким безошибочным чутьем он определяет, действительно ли белый, с которым он имеет дело, является личностью, и притом личностью нравственной. Если у него это ощущение есть, то моральный авторитет белого становится возможным, если же нет, то его никакими средствами не добиться. Дитя природы, которому неведома наша извращенность, знает лишь элементарные критерии и измеряет все самым естественным из них — нравственным. Когда он обнаруживает в белом доброту, справедливость, правдивость, внутреннее достоинство — за тем внешним, которое определяется самими обстоятельствами, он склоняет перед ним голову и признает в нем наставника и господина; в тех случаях, когда он этого не находит, он, несмотря на все свое послушание, остается в душе непокорным; он говорит себе: «Этот белый стоит не выше меня, потому что он нисколько не лучше, чем я».

Я уже не говорю о том, что во все колонии приезжает много нерадивых, да и немало попросту недостойных людей. Дело в том, что даже людям высокопорядочным и высоконравственным трудно быть здесь тем, чем они хотели бы. Мы все здесь становимся в тупик, столкнувшись со страшным различием между европейским рабочим, который знает чувство ответственности и которому всегда некогда, и выросшим среди природы туземцем, которому чувство это незнакомо и у которого всегда в избытке свободное время. Колониальный чиновник должен к концу года добиться от туземцев определенных результатов работы по заготовке леса, содержанию дорог и уплаты определенной суммы налогов. Купцы и плантаторы должны добиться для своей компании определенных доходов на вложенный ею в дело капитал. При этом им постоянно приходится иметь дело с людьми, которые не разделяют тяготеющей над ними ответственности и затрачивают ровно столько труда, сколько может извлечь из них наниматель, а стоит тому на какое-то время ослабить свой присмотр, как они поступают, как им заблагорассудится, и бросают работу, не думая о том ущербе, который они этим могут ему причинить. В этом ежедневно, ежечасно возникающем конфликте с сынами природы каждому белому грозит опасность постепенного нравственного падения.

И жене, и мне было очень приятно слышать, как один вновь прибывший сюда лесоторговец в разговорах с нами всегда ратовал за человечность в отношении к туземцам и следил за тем, чтобы десятник не был с ними жесток и ничем их не обижал. Но вот что с ним приключилось весной. У него было много срубленных стволов махагони, сваленных в болоте на расстоянии около ста километров отсюда. В это время самого его вызвали в Ламбарене по поводу каких-то срочных писем — и это случилось как раз тогда, когда вода начала прибывать. Он попросил своего десятника и рабочих воспользоваться этими двумя днями половодья и по возможности перегнать все бревна в реку. Вернувшись, он видит, что вода уже спала, но ничего не сделано. Все это время его люди курили, пили, плясали. Лес, который и так уже долгое время пролежал в воде, почти весь погиб, и ему пришлось отвечать перед своей компанией за понесенный убыток. Люди его повели себя легкомысленно, оттого что недостаточно его боялись. После этого печального опыта он до неузнаваемости переменился. Теперь он подсмеивается над теми, кто думает, что от туземцев можно чего-то добиться, не будучи к ним безжалостным и строгим.

Недавно в один из ящиков, стоящих у меня на веранде, забрались термиты. Я опорожнил его, разбудил и отдал обломки негру, который мне помогал.

— Видишь, там термиты, — сказал я, — не вздумай только нести эту щепу вместе с дровами в больницу, не то термиты заберутся к нам в барак. Беги на реку и брось все это в воду. Ты понял?

— Да, да, будь спокоен.

Это было вечером. Я слишком устал, для того чтобы еще раз спускаться вниз к реке, и решил было уже вопреки обыкновению положиться на негра, это был парень расторопный и ловкий. В десять часов вечера меня, однако, охватило такое беспокойство, что я не утерпел, взял фонарь и спустился в больницу. Усыпанные термитами доски лежали там вместе с дровами! Для того чтобы не утруждать себя и не спускаться к реке, до которой было не более десяти метров, негр этот подверг опасности все наши больничные строения!..

Чем больше ответственности возлагается на белого, тем больше оснований бояться, что он будет жесток с туземцами. Мы, живущие на миссионерском пункте, в отличие от прочих белых легко становимся слишком самоуверенными. Оттого что нам к концу года не надо подобно колониальным служащим и купцам добиваться от туземцев определенных материальных результатов работы, вся доводящая до изнеможения борьба, которую приходится здесь вести, для нас менее тягостна, чем для них. С тех пор как я узнал душевное состояние белых, которым нужно бывает добиться чего-то определенного, — а кое-кто из них лежал у меня в больнице, — я больше не решаюсь осуждать людей, которые с холодным равнодушием говорят о туземцах. Мне думается теперь, что люди эти, приехав в Африку, идеализировали ее, а потом, устав и упав духом от всех этих повседневных конфликтов, постепенно утратили свое былое воодушевление.

Остаться человеком порядочным, ничем не погрешить против совести и вместе с тем продолжать быть носителем цивилизации — вот что безмерно трудно и трагично во взаимоотношениях белых и негров в Экваториальной Африке.

VIII

Рождество 1914

Рождество в девственном лесу в дни войны! Когда на маленькой пальме, заменившей нам елку, свечи наполовину догорели, я погасил их.

— Что ты делаешь! — спросила жена.

— Свечей у нас больше пет, — ответил я, — и надо сберечь их к будущему году.

— К будущему году?.. — она покачала головой.

4 августа, через два дня после нашего возвращения из Мыса Лопес, я приготовил лекарства для жившей там больной и послал Жозефа в факторию узнать, не пойдет ли туда в ближайшие дни пароход и не захватит ли он мою посылку. Он привез мне записку: «В Европе идет мобилизация и, может быть, уже началась война. Мы должны отдать наш пароход в распоряжение властей и не знаем, когда он отправится в Мыс Лопес».

Понадобилось несколько дней, прежде чем мы смогли свыкнуться с мыслью, что в Европе война. С начала июля мы не получали оттуда никаких известий и не знали обо всех осложнениях, которые привели к этой роковой катастрофе.

Вначале негры плохо представляли себе, что происходит. Негров-католиков этой осенью больше интересовали выборы папы, а не война.

— Доктор, — спросил меня Жозеф, когда мы как-то ехали с ним на лодке, — а как это кардиналы выбирают папу? Они что, берут самого строгого, или самого благочестивого, или самого умного?

— В зависимости от обстоятельств, когда одного, когда другого, — ответил я.

Первое время работники-негры не воспринимали войну как бедствие. Долгие недели от них ничего не требовали. Белые сидели все время кучками и обсуждали известия и слухи, приходившие из Европы. Теперь, однако, туземцы узнают, что событие это имеет свои последствия и для них. Из-за недостатка пароходов нет возможности производить вывоз леса, и фактории распустили нанятых из далеких деревень рабочих. А так как нет и речных пароходов, на которых те могли бы вернуться к себе домой, последние объединяются по нескольку человек и стараются добраться пешком до берега Лоанго, откуда большинство из них родом.

Внезапное вздорожание табака, сахара, риса, керосина и спиртных напитков также доводит до сознания негров тот факт, что идет война. Эта сторона заботит их пока больше всего остального. Недавно, когда мы вместе с ним занимались перевязкой больных, Жозеф уже не в первый раз стал жаловаться на войну, приведшую к тому, что все вздорожало.

— Жозеф, — заметил я, — ты не должен так говорить. Не видишь ты что ли, какие печальные лица у всех миссионеров, и у жены доктора, и у него самого? Для нас война несет куда большее горе, чем повышение цен. Каждый из нас скорбит о жизни многих любимых людей, и мы слышим, как там, далеко, стонут раненые и хрипят умирающие.

Он изумленно на меня посмотрел. С тех пор я замечаю, что кое-что начинает для него проясняться.

Мы все понимаем, что многих туземцев волнует вопрос, как это возможно, что белые, которые учат их завету любви, сейчас убивают друг друга и тем самым нарушают заповеди господа нашего Иисуса Христа. Когда они задают нам этот вопрос, мы бессильны что-либо им ответить. Всякий раз, когда с этим вопросом ко мне обращаются, негры, способные размышлять, я не стараюсь ничего объяснить, ничего приукрасить, а просто говорю им, что происходит что-то непонятное и страшное. Много времени пройдет, пока мы поймем, как от этой войны страдает авторитет белых — как нравственный, так и религиозный. Боюсь, что вред этот будет велик.

У себя дома я стараюсь сделать так, чтобы негры как можно меньше узнавали об ужасах войны. Иллюстрированные журналы, которые я получаю, — почта снова начинает работать более или менее регулярно, — я стараюсь не держать на виду, чтобы умеющие читать бои не могли углубляться в текст и в иллюстрации и потом рассказывать о них другим.

Медицинская работа снова идет обычным порядком. Всякий раз, когда я утром иду в больницу, мне кажется величайшей милостью, что теперь, когда столько людей считают своим долгом нести другим горе и смерть, я могу делать людям добро и сохранять человеческие жизни. Чувство это преисполняет меня сил и помогает мне справиться с неимоверной усталостью.

Последний пароход, оставивший Европу еще до объявления войны, привез нам несколько ящиков лекарств и два ящика перевязочных материалов. Последние — подарок одной из покровительниц моего дела. Таким образом на несколько месяцев больница моя обеспечена всем необходимым. Предназначенные для Африки товары, которые не удалось отправить с этим рейсом, и теперь еще лежат на набережных Гавра и Антверпена. Кто знает, когда они прибудут и прибудут ли вообще.

* * *

Обеспокоен тем, как достать продукты для больных. Край этот почти что голодает… из-за слонов. В Европе обычно думают, что там, куда приходит «культура», дикие звери вымирают. Может быть, в некоторых случаях это и так, но в других имеет место, пожалуй, обратное явление. Почему? По трем причинам. Если население убывает, как то происходит во многих местах, то меньше и охотятся на зверей. К тому же охотятся хуже. Туземцы разучились примитивному, но вместе с тем зачастую такому утонченному искусству ловить зверей, которым владели их предки. Зато они научились охотиться с ружьем. Но для того чтобы избежать возможных восстаний, в течение ряда лет все торгующие с Экваториальной Африкой страны стараются ввозить туда порох лишь в самом незначительном количестве. К тому же им не разрешается иметь современные охотничьи ружья, а одни лишь старые кремневые. В-третьих, охота на диких зверей ведется менее энергично еще и потому, что у туземцев не хватает на это времени. Заготовкой и сплавом леса они зарабатывают больше, чем охотой. Таким образом, слоны могут благоденствовать и множиться, и им ничто не грозит.

Сейчас мы начинаем это чувствовать на себе. Банановые плантации в деревнях, расположенных к северу от нас, откуда мы получаем продовольствие, постоянно посещаются слонами. Двух десятков их достаточно, чтобы за ночь опустошить большую плантацию. То, что они не съедают, они растаптывают.

Слоны представляют угрозу не только для плантаций, но и для телеграфа. Линии, которая ведет из Нджоле в глубинные районы, довелось кое-что от них испытать. Длинная прямая прогалина в лесу, по которой она проложена, сама по себе является соблазном для слонов. Что же касается прямых и гладких столбов, то они вызывают в слонах поистине непреодолимое влечение: можно даже подумать, что и ставят-то их специально для того, чтобы эти толстокожие могли об них тереться. Да и не всегда эти столбы бывают достаточно крепки. Стоит на них как следует надавить, и они валятся наземь. Поэтому всякий раз где-нибудь рядом приходится водружать еще один столб. Так вот, за одну ночь сильный слон может повалить целую телеграфную линию, и пройдет несколько дней, прежде чем ближайший сторожевой пункт обнаружит причиненные разрушения и восстановит порядок.

Несмотря на то что бродящие в окрестностях слоны причиняют мне столько хлопот, лишая моих больных пропитания, самому мне до сих пор не привелось видеть еще ни одного слона, да, может быть, и не придется. Днем они укрываются в недоступных болотах, а по ночам опустошают плантации, которые они заранее высматривают.

Один из туземцев, привезший сюда жену с болезнью сердца и умеющий вырезать из дерева, вырезал мне слона. Восхищаясь этим примитивным произведением искусства, я все же взял на себя смелость заметить, что пропорции туловища не совсем правильны. Обиженный умелец пожал плечами:

— Ты еще будешь меня учить, как выглядит слон? Я-то ведь лежал под ним, он меня чуть не раздавил.

Действительно, искусник этот оказался также и знаменитым охотником на слонов. Способ охоты таков: туземцы подползают к слону на расстояние десяти шагов и тогда стреляют в него из кремневого ружья. Если им не удастся убить его этим выстрелом и слон успеет навалиться на охотника, положение его не из приятных.

Прежде, когда не хватало бананов, я еще мог кормить моих больных рисом. Теперь я уже лишен возможности это делать. Оставшийся рис приходится беречь для нас самих. Большой вопрос, получим ли мы его еще из Европы.

IX

Рождество 1915

Снова встречаем рождество в девственном лесу, и это снова рождество в дни войны! Оставшиеся от прошлого года огарки свечей догорели теперь на нашей рождественской пальме.

Это был трудный год. Первые месяцы пришлось не только выполнять обычную работу, но и заниматься делом для нас необычным. Сильными грозовыми ливнями размыло место, на котором стоит главное строение нашей больницы. Пришлось сооружать вокруг него стену и со всех сторон рыть канавы, по которым могла бы стекать вода с высящегося над нами холма. Для этого потребовалось много больших камней. Одни мы привозили на лодке, другие просто скатывали по склону. Мне пришлось все время присутствовать при этой работе, все время принимать в ней участие. Потом надо было перейти к сооружению стены, тут мне помогал один понимающий в строительном деле туземец. По счастью, на пункте нашлась еще бочка подпорченного цемента. За четыре месяца все было сделано.

Я думал, что смогу теперь хоть немного отдохнуть. Но тут я обнаружил, что, несмотря на все принятые меры предосторожности, термитам удалось проникнуть в ящики с медикаментами и перевязочными материалами.[46] Пришлось открывать и распаковывать множество ящиков. Это снова отняло у нас на целые недели все свободное время. Счастье еще, что я вовремя все заметил, иначе причиненный ущерб был бы намного больше. Тот особый тонкий запах, напоминающий запах гари, который испускают термиты, заставил меня насторожиться. Снаружи на ящиках не было никаких видимых признаков появления термитов. Они забирались туда снизу сквозь маленькую дырку в полу. Потом из одного ящика они прогрызали себе дорогу в те, что стояли на нем и рядом. Привлекла их, по всей вероятности, бутыль с медицинским сиропом, которая оказалась неплотно закупоренной.

О, сколько сил приходится затрачивать в Африке на борьбу с ползучими насекомыми! Сколько времени приходится терять на меры предосторожности! И какое бессильное отчаяние охватывает тебя, когда видишь, что они тебя еще раз перехитрили!

Моя жена научилась паять и теперь запаивает банки с мукой и маисом. Однако бывает, что даже в запаянных банках тысячами кишат опасные маленькие долгоносики (Calandra granaria). Заготовленный для. кур маис они за короткое время превращают в пыль.

Приходится также очень опасаться определенного вида маленьких скорпионов и других жалящих насекомых. Становишься настолько осторожным, что никогда не позволяешь себе, как в Европе, искать что-нибудь наощупь в ящике или шкафу. Сначала надо все хорошенько разглядеть и только потом совать туда руку.

Другие наши враги — это знаменитые кочующие муравьи, принадлежащие к роду Dorylus. Они причиняют нам много неприятностей. Совершая свои большие переходы, они маршируют колоннами по пять или шесть особей в ряд в образцовом порядке. Мне довелось однажды наблюдать неподалеку от моего дома, как одна такая вот колонна совершала свой переход: длился он ни больше ни меньше как тридцать шесть часов! Если путь этих муравьев пролегает по открытой местности или пересекает тропу, то воины их, у которых особенно развиты челюсти, выстраиваются по обе стороны шпалерами и охраняют продвижение всех прочих муравьев, которые тащат за собой своих малышей. Построившись, воины эти поворачиваются спиной ко всему шествию, подобно казакам, которые охраняли царя. В таком положении они могут оставаться часами.

Обычно три или четыре колонны маршируют рядом, но совершенно самостоятельно, в расстоянии от пяти до пятидесяти метров одна от другой. Внезапно они расползаются по сторонам. Как им передается команда, мы не знаем. Но за одно мгновение обширное пространство оказывается покрытым колыхающеюся черною массой. Все живое на этом участке неминуемо гибнет. Даже большим паукам, что на деревьях, и тем не удается спастись: грозные хищники целыми полчищами ползут за ними по дереву вплоть до верхних его ветвей. Если же пауки с отчаянья спрыгивают на землю, они становятся добычей муравьев, что кишат внизу. Это поистине ужасное зрелище. В девственном лесу идет своя война, напоминающая ту, что потрясает сейчас Европу.

Дом наш расположен на одной из главных магистралей кочующих муравьев. Выползают они обычно ночью. О надвигающейся опасности мы узнаем по скрежету и какому-то особому кудахтанью кур. Тут уже нельзя терять ни минуты. Я соскакиваю с постели, бегу к курятнику и отпираю его. Не успеваю я открыть дверь, как куры высыпают оттуда; стоит только оставить их взаперти, как они становятся добычею муравьев. Те заползают им в нос и в клюв и душат их. Потом они пожирают их, так что вскоре остаются одни только белые кости. Цыплята обычно погибают сразу, куры же могут еще некоторое время защищаться в ожидании помощи.

В это время жена снимает со стены рожок и трубит в него три раза. По этому сигналу Нкенджу и с ним еще несколько сильных негров из больницы должны прибежать с ведрами воды из реки. Мы делаем раствор лизола и поливаем им землю — под домом и всюду вокруг. При этом «воины» не остаются в долгу. Они ползут по нам и нас кусают. Однажды я насчитал их у себя на теле около полусотни. Они так цепко впиваются в вас своими челюстями, что их просто не отодрать. Когда пытаешься это сделать, тельце отрывается, а клешни остаются под кожей, и их приходится удалять отдельно. Вся эта драма разыгрывается во мраке ночи, освещенном только фонарем, который держит моя жена.

Наконец муравьи снова пускаются в путь. Запаха лизола они не выносят. Целые тысячи их лежат теперь мертвые в лужах.

На протяжении одной только недели на нас было совершено три таких нападения. Миссионеру Койару, чьи воспоминания я сейчас читаю,[47] в бытность его в Замбези также пришлось немало страдать от кочующих муравьев.

Большие передвижения муравьев совершаются обычно в начале и в конце периода дождей. В промежуточное время меньше оснований бояться этих нашествий. Величиной своей эти насекомые ненамного превосходят наших красных европейских муравьев. Однако челюсти у них значительно сильнее, и передвигаются они куда быстрее. Эта поразительная быстрота передвижения, насколько я могу судить, свойственна всем видам африканских муравьев.

* * *

Жозеф покинул меня. Оттого что я был отрезан от Страсбурга, лишен возможности получать оттуда деньги, как раньше, и мне пришлось залезть в долги, я был вынужден уменьшить его жалованье с семидесяти франков до тридцати пяти. Я объяснил ему, что прибегнуть к этой мере меня могла заставить лишь крайняя нужда. Несмотря на все мои заверения, он заявил, что уходит от меня, ибо «достоинство не позволяет ему служить за такую ничтожную плату». Он открыл свою копилку с деньгами, предназначенными на покупку жены. В ней оказалось около двухсот франков. За несколько недель он их все растранжирил. Живет он у родителей на противоположном берегу реки.

Теперь мне приходится довольствоваться помощью только одного Нкенджу. Он услужлив, за исключением тех дней, когда бывает в дурном настроении. В такие дни к нему не подступиться. Многое из того, что делал Жозеф, приходится делать теперь самому.

Для лечения нагноений оказался очень полезен чистый метилвиолет; в продаже он известен под названием «пиоктанин»; выпускает его завод красителей Мерка. Заслуга проведения решающих опытов над дезинфицирующим действием концентрата этой краски принадлежит страсбургскому профессору-окулисту Штиллингу.[48] Он прислал мне изготовленный под его непосредственным наблюдением пиоктанин, для того чтобы я мог его испытать в местных условиях. Это было незадолго до начала войны. Я не очень-то верил в успех. Однако результаты оказались настолько ободряющими, что я без труда примирился с его неприятным синим цветом. Метилвиолет обладает свойством убивать бактерии, не затрагивая и не раздражая тканей, и он ни в малейшей степени не ядовит. В этом отношении он обладает значительными преимуществами перед сулемой, карболовой кислотой, а также перед настойкой йода. Для врача, работающего в девственном лесу, он просто незаменим. По моим наблюдениям, пиоктанин в сильной степени способствует также заживлению язв.

Перед войной я начал взимать плату за лекарства с больных; исключение делалось только для самых бедных. Эти двести или триста франков в месяц, которые я получал, только частично окупали мои затраты на лекарства, однако это все же было существенно. Сейчас в стране больше нет денег. Мне приходится лечить почти всех даром.

Среди белых есть такие, кому война помешала вернуться на родину и кто находится в Экваториальной Африке уже четыре или пять лет. Иные из них совершенно обессилели, и им приходится обращаться к доктору, чтобы «починиться», как говорят на Огове. Такие пациенты иногда по неделям лежат у нас в больнице. Случается, что они приходят по двое или по трое. Тогда я укладываю их у себя в спальне, а сам переселяюсь на затянутую проволочного сеткой и недоступную для москитов веранду. Надо сказать, что это не столь уже большая жертва с моей стороны. На веранде больше воздуха, чем в комнате. Выздоровлению этих больных способствуют порой не столько лекарства, сколько хорошее питание, которым их обеспечивает моя жена. Мне приходится уже противиться тому, чтобы больные прибывали сюда из Мыса Лопес подкрепляться здесь хорошим питанием, вместо того чтобы лечиться у тамошнего врача, если есть таковой. По счастью, у меня есть еще большой запас сгущенного молока для больных. С иными из моих белых пациентов я очень подружился. Из разговоров с теми из них, которые живут здесь уже давно, я все время узнаю что-то новое относительно Африки и вопросов колонизации.

* * *

Здоровье наше не блестяще, однако нельзя сказать, что оно совсем плохо. Налицо, правда, тропическая анемия. Проявляется она в быстрой утомляемости. Достаточно мне подняться из больницы на холм, где расположен мой дом, как я уже совершенно выбиваюсь из сил, а ведь подъем этот длится всего-навсего четыре минуты. Мы замечаем в себе также и ту необыкновенную нервозность, которая обычно сопровождает тропическую анемию. Вдобавок и зубы у нас в плохом состоянии. Мы с женой ставим друг другу временные пломбы. Ей я могу в какой-то степени помочь. Но самому мне никто не может сделать то, что действительно нужно: удалить два негодных кариозных зуба.

Зубная боль в девственном лесу. Каких только не наслушаешься об этом рассказов! Один белый, которого я знаю, несколько лет назад страдал от невыносимой зубной боли.

— Жена, — вскричал он, — достань из ящика с инструментами маленькие кусачки.

После этого он улегся на пол. Жена уперлась коленом ему в грудь и зажала как смогла кусачками зуб. Тогда муж обхватил ее руки, и вдвоем они выдернули зуб, который случайно оказался податливым и не стал противиться этой хитроумной затее.

Несмотря на всю мою усталость и малокровие, мне каким-то чудом удается сохранить почти полную душевную свежесть. Если день был не очень напряженным, то после ужина я провожу два часа за работой, посвященной роли этики и культуры в истории человеческой мысли. Нужными книгами, помимо тех, что я привез с собой, меня снабжает профессор Цюрихского университета Штроль. Работаю я в совершенно удивительных условиях. Стол мой стоит возле выходящей на веранду решетчатой двери, дабы, сидя за ним, можно было вволю испить освежающего вечернего ветерка. Легким шелестом. своим пальмы вторят звучащей вокруг шумной музыке — стрекотанью сверчков и жерлянок. Из леса доносятся пронзительные зловещие крики. Карамба, мой верный пес, тихонько ворчит, чтобы напомнить мне о своем присутствии. Под столом у моих ног лежит маленькая карликовая антилопа. В этом уединении я пытаюсь привести в порядок мысли, которые волнуют меня с 1900 года, — о том, как содействовать восстановлению нашей культуры. Уединение в девственном лесу, как мне отблагодарить тебя за то, чем ты для меня было!..

Время между вторым завтраком и возобновлением работы в больнице посвящено музыке, равно как и воскресные дневные часы. И тут замечаю я, как благословенна работа, творимая вдали от суеты. Многие пьесы Баха для органа я научаюсь здесь играть и проще, и проникновеннее, чем раньше.[49]

Для того чтобы не потерять мужества в Африке, надо заниматься умственною работой. Как это ни удивительно, человеку образованному переносить жизнь в девственном лесу легче, чем необразованному, ибо у него есть отдохновение, которое тому недоступно. Читая серьезную книгу, перестаешь быть автоматом, который проводит целые дни в борьбе с ненадежными туземцами и с назойливыми мухами и жуками, и снова становишься человеком. Горе тому, кто не умеет здесь постоянно возвращаться к себе и набираться новых сил! Ужасающая проза африканской повседневности его губит.

Недавно меня посетил один белый лесоторговец. Когда он уезжал и я пошел проводить его до лодки, я спросил, не хочет ли он взять у меня что-нибудь почитать на те два дня, которые ему придется провести в пути.

— Благодарю вас, — ответил он, — у меня есть что читать.

И он показал мне книгу, лежавшую в лодке на шезлонге. Это была «Аврора» Якоба Бёме.[50] Это произведение немецкого сапожника и мистика начала XVII века сопровождает его во всех поездках. Как известно, почти все великие путешественники по Африке возили «серьезное чтение» в своем багаже.

Чтение газет просто непереносимо. Печатное слово, имеющее отношение к одному скоропреходящему дню, кажется здесь, где время как бы остановилось, какой-то нелепостью. Хотим мы этого или нет, мы подпадаем под действие убеждения, которое все больше в нас утверждается с каждым днем: природа — это все, а человек — ничто. От этого и во взгляды на жизнь — даже у людей менее образованных — проникает нечто такое, что позволяет ощутить всю напряженность и всю суету европейского образа жизни. Воспринимаешь как нечто противоестественное, что на каком-то участке земли природа уже ничто, а человек — все.

* * *

Известия о войне стали приходить теперь сюда довольно регулярно. Из Нджоле, через который проходит главная телеграфная линия, идущая из Либревиля в отдаленные районы, или из Мыса Лопес раз в две недели прибывают телеграммы, содержащие выборку из ежедневных сводок. Комендант округа посылает их с солдатом-негром в фактории и на оба миссионерских пункта. Мы их прочитываем, а потом возвращаем посыльному, который все это время нас ждет. После этого мы в течение двух недель снова думаем о войне только в общих чертах. Нам трудно представить себе душевное состояние тех, кому приходится волноваться каждый день, читая военные сводки. Во всяком случае, мы им не завидуем.

За последние дни здесь стало известно, что из числа белых, отправившихся из района Огове в Европу, чтобы исполнить свой воинский долг, десять человек уже убиты. Это производит сильное впечатление на туземцев.

— На этой войне убили уже десять человек, — сказал мне один старый пангве. — Так почему же эти племена не соберутся вместе и не устроят палавры? Как же тогда они будут платить за этих убитых?

У туземцев существует закон, по которому противник, окажись он победителем или побежденным, все равно платит другой стороне за всех убитых.

Как только приходит почта, наш повар Алоис спрашивает меня: «Доктор, все еще воюют?» — «Да, Алоис, все еще воюют». Он печально качает головой и несколько раз повторяет: «О-ла-ла, о-ла-ла». Он принадлежит к тем неграм, которым мысль о войне причиняет страдания.

Приходится теперь очень бережно расходовать продукты, привезенные из Европы. Картофель сделался для нас редкостным блюдом. Недавно один белый прислал мне в подарок со своим боем несколько десятков картофелин. Я заключил из этого, что он заболел и что в скором времени ему понадобится моя помощь. Так оно и случилось.

За время войны мы привыкли к обезьяньему мясу. Один из миссионеров, у которого есть в услужении охотник-негр, регулярно делится с нами добычей. Охотник этот стреляет обычно одних только обезьян, ибо это легче всего.

Обезьянье мясо вкусом напоминает козлятину, только оно слаще. Какого бы вы ни были мнения о происхождении видов, от предубеждения против обезьяньего мяса избавиться не так-то легко.

— Доктор, — сказал мне недавно один белый, — стоит начать есть обезьянье мясо, а там недалеко и до людоедства.

В конце лета нам удалось поехать вместе с миссионером Морелем из Самкиты и его женой в Мыс Лопес и провести там несколько недель. Торговая компания, служащие которой лечились у нас в больнице и пользовались нашим гостеприимством, предоставила в наше распоряжение три комнаты в одной из своих факторий. Морской воздух действует на нас целительно.

X

О миссионерах

Ламбарене, июль 1916 г.

Стоит сухое время года. Вечерами мы выходим погулять на большую песчаную отмель и наслаждаемся свежим ветерком, что стелется вниз по реке. В больнице в эти дни спокойнее, чем обычно. Население деревень ушло на большую рыбную ловлю. Когда она окончится, мне привезут больных. Пользуюсь досугом, чтобы записать те впечатления, которые сложились у меня от работы миссии.

Больше трех лет я живу на миссионерском пункте. На какие размышления о миссии наводит меня мой опыт?

Что воспринимает обитатель девственного леса в христианстве и как он его понимает? В Европе мне постоянно твердили, что христианство слишком высоко для примитивных народов. Вопрос этот волновал меня и раньше. Теперь на основании собственного опыта я отвечаю: «Нет». Прежде всего следует сказать, что дитя природы в гораздо большей степени мыслящее существо, чем это принято думать. Несмотря на то что туземец не умеет ни читать ни писать, он способен размышлять о таких вещах, которые мы считаем для него недоступными. Разговоры, которые я вел у себя в больнице со стариками-неграми о кардинальных вопросах жизни и смерти, глубоко меня потрясли. Когда начинаешь говорить с обитателями девственного леса о вопросах, затрагивающих наше отношение к самим себе, к людям, к миру, к вечности, различие между белыми и цветными, между образованными и необразованными начисто исчезает.

— Негры глубже, чем мы, — сказал мне недавно один белый, — потому что они не читают газет. — В этом парадоксе есть доля правды. Сама природа делает человека восприимчивым к простым истинам, которым учит религия. Все относящееся к истории христианства туземцу, разумеется, чуждо. Мировоззрение его лишено всякого историзма. Он не в состоянии представить себе, как много времени отделяет Иисуса Христа от нас. Равным образом догматы веры, устанавливающие, что господь велит нам делать для искупления грехов, и диктующие, как люди должны исполнять заветы Христа, понять ему нелегко. Однако У него есть свое элементарное представление о том, что такое искупление грехов. Христианство для него — это свет, который озаряет его полную страхов тьму. Оно убеждает его, что духи природы, духи предков и фетиши не властны над ним, что ни один человек не обладает зловещей силой, могущей подчинить другого, и что всем, что совершается в мире, управляет божья воля.

Я жил в оковах тяжких,

Ты мне несешь свободу.

Эти слова из предрождественской песни Пауля Герхардта[51] лучше всего выражают то, чем является для примитивного человека христианство. Когда я слушаю мессу на миссионерском пункте, мысли мои невольно возвращаются к этому вновь и вновь. Известно, что надежды на загробную жизнь и страхи перед ней не играют в религии примитивного человека никакой роли. Дитя природы не боится смерти: в его представлении это нечто вполне естественное. С той формой христианства, которая, как средневековая, зиждется на страхе перед судом господним, у него меньше точек соприкосновения, чем с той, в основе которой лежит этическое начало. Христианство для него — это открытый Иисусом нравственный взгляд на жизнь и на мир, это учение о царстве божьем и о божьей милости.

В первобытном человеке таится этический рационалист. От природы он восприимчив к пониманию добра и всего, что созвучно ему в религии. Разумеется, Руссо и другие философы-просветители идеализировали дитя природы. Однако в их убеждении, что в нем заложено доброе и разумное начало, есть доля правды.

Не следует думать, что, собрав воедино все владеющие негром суеверия и все его традиционные понятия о праве, вы приобщитесь к его духовному миру. Мир этот не раскрывается через них, он просто ими порабощен. У негра есть смутное предчувствие, что для того, чтобы определить, что хорошо, надо размышлять. Знакомясь с высокими нравственными идеями христианской религии, он научается выражать то, что до этого в нем молчало, и в какой-то мере развязывать то, что было дотоле связано. Чем дольше я живу среди негров Огове, тем больше я в этом убеждаюсь.

Таким образом, через учение Христа туземец обретает как бы двойное освобождение: мировоззрение его из исполненного страхов превращается в свободное от страха и из безнравственного становится нравственным.

Никогда я так не ощущал живительную силу воздействия мысли Иисуса, как в большом школьном зале в Ламбарене, помещении, служащем также церковью, в день, когда я излагал неграм нагорную проповедь и притчи, а также слова апостола Павла о новой жизни, которую мы обретаем.

* * *

Но можно ли сказать, что, сделавшись христианином, негр становится другим человеком? Приняв крещение, он действительно отрекается от всех суеверий. Однако суеверия эти так глубоко вплелись и в его личную жизнь, и в жизнь общественную, что сразу ему от них не избавиться. И он все равно продолжает придерживаться их — и в большом, и в малом. Но я считаю, что нет ничего страшного в том, что он пока еще не может окончательно избавиться от самих обычаев. Важно всеми способами убедить его, что за укоренившимися обычаями не стоит ничего другого, никакого враждебного ему злого духа.

Когда в больнице появляется на свет ребенок, то и ему, и матери его все тело и лицо до такой степени измазывают белой краской, что на них страшно бывает смотреть. Процедура эта распространена едва ли не среди всех примитивных народов. Считается, что этим можно отогнать или обмануть злых духов, особенно опасных в эти дни и для матери, и для ребенка. Подчас даже и сам я, как только приму роды, говорю себе: «Не забыть бы только их обоих покрасить!». Бывают минуты, когда дружеская ирония оказывается для злых духов и фетишей страшнее, чем направленное на борьбу с ними рвение. Позволю себе напомнить, что у самих нас, у европейцев, существует немало обычаев, которые мы соблюдаем, не думая о том, что в основе их лежат языческие представления о мире.

Да и нравственное обращение негров, разумеется, никогда не бывает полным. Для того чтобы справедливо судить о неграх-христианах, необходимо видеть разницу между нравственным чувством, идущим от сердца, и соблюдением принятых в обществе нравственных устоев. Что касается первого, то тут оно нередко поднимается до высоких пределов. Надо жить среди туземцев, чтобы понять, как это много значит, когда один из них, сделавшись христианином, отказывается от мести, которую ему надлежит учинить, или даже от кровной мести, к которой его принуждают обычаи страны! Вообще я нахожу, что примитивный человек гораздо добродушнее, чем мы, европейцы. От соприкосновения с христианством из добрых по природе туземцев могут сформироваться натуры исключительно благородные. Думаю, что я не единственный среди белых, кто уже сейчас испытывает перед туземцами чувство стыда.

Но исповедовать религию любви — это одно, а искоренить в себе привычку лгать, равно как и склонность к воровству, и сделаться человеком надежным в нашем понимании этого слова — это совсем другое. Как это ни парадоксально, я позволю себе сказать, что обращенный в нашу веру туземец чаще становится человеком благородным, нежели порядочным. Однако, осуждая туземцев за их проступки, мы в сущности мало чего можем добиться. Мы должны следить за тем, чтобы как можно меньше вводить принявших христианство негров в соблазн.

Но бывают туземцы-христиане, которые сделались во всех отношениях личностями высоконравственными. С одним из таких я общаюсь каждый день. Это Ойембо, учитель-негр в нашей школе для мальчиков.[52] Это один из самых славных людей, каких я когда-либо знал. Ойембо в переводе означает «песня».

* * *

Как это случается, что купцы и чиновники часто с таким презрением говорят о принявших христианство неграх? Уже по дороге сюда я слышал от двоих моих спутников по пароходу, что они принципиально не берут себе в услужение крестившихся негров. Получается так, что ответственность за все неприятные проявления эмансипации хотят возложить на христианство. Более молодые из крещеных негров учились в миссионерской школе, и им много раз приходится переживать теперь трудное положение, которое влечет за собой образованность.

Многие виды работ они считают для себя унизительными и больше не хотят, чтобы с ними обращались как с «обыкновенными» неграми. Мне пришлось испытать это самому на примере нанятых мною боев. Один из них, Атомбогунджо, ученик старшего класса школы в Нгомо, нанялся поработать у меня во время каникул. В первый же день, продолжая мыть на веранде посуду, он раскрыл какой-то учебник и положил его рядом с собой.

— Какой славный мальчик, как он старателен в ученье! — воскликнула моя жена. В дальнейшем мы, однако, увидели, что раскрытый учебник он положил рядом с собой отнюдь не из одной только приверженности к учению, а из желания прихвастнуть. Пятнадцатилетний мальчик хотел нам этим показать, что он слишком благороден для черной работы и что он не хочет, чтобы на него смотрели как на обыкновенного боя. В конце концов я уже дольше не мог вынести этой спеси и без всяких церемоний его рассчитал.

Оттого что в настоящее время во многих колониях почти все школы — миссионерские, а колониальные управления своих школ почти не строят, предпочитая полагаться в этом отношении на миссии, нездоровые проявления эмансипации сказываются прежде всего на воспитанниках миссионерских школ; вот почему принято думать, что виновато в этом христианство. Вместе с тем белые нередко забывают, чем они обязаны миссиям. Однажды, когда директор крупной торговой компании, ехавший со мною на речном пароходе, принялся бранить миссии, я спросил его: «А кто же, по-вашему, обучил всех тех негров, которые работают у вас теперь секретарями и занимают разные должности в факториях?..». Ему ничего не оставалось, как замолчать.

* * *

Но из чего, собственно, складывается деятельность миссии? Что включает в себя миссионерский пункт и как он работает?

В Европе существует представление о миссионерском пункте как о стоящем в девственном лесу сельском церковном доме. В действительности же это нечто гораздо более обширное и сложное: это резиденция епископа, школьный центр, сельскохозяйственное предприятие и — рынок! Как правило, на каждом миссионерском пункте есть настоятель миссии, миссионер, разъезжающий по округе, миссионер-учитель в школе для мальчиков, учительница школы для девочек, один или два миссионера-ремесленника и, если это возможно, врач. Только в таком составе пункт способен что-то сделать. Если пункт не укомплектован людьми, то происходит только напрасная трата человеческих сил и средств: он бывает не в состоянии осуществить стоящую перед ним задачу.

Приведу один пример. В начале моего пребывания здесь в Талагуге был выдающийся миссионер-протестант, американец, г-н Форд. Однако на пункте не было миссионера-ремесленника. Наступил момент, когда понадобилось срочно починить пол стоявшего на сваях дома, где жил г-н Форд с женой и детьми, ибо сквозь образовавшиеся щели туда стали проникать москиты, переносчики лихорадки, и здоровье обитателей дома подверглось опасности. В итоге г-н Форд проделал всю работу сам. Ему понадобилось на это два месяца. В течение этого времени его непосредственная работа приостановилась. Миссионер-ремесленник управился бы с этой работой за три недели, и это была бы не только временная починка. Вот только один пример бедственного положения и нерентабельности не укомплектованного людьми миссионерского пункта, а их сотни.

В тропиках человек может сделать не больше половины того, на что он способен в условиях умеренного климата. Если же с одной работы его кидают на другую, то силы его настолько быстро истощаются, что он ужо перестает быть полноценным работником. Поэтому необходимо строгое разделение труда, хотя, с другой стороны, когда обстоятельства этого потребуют, каждый человек должен быть в состоянии выполнить любую работу. Миссионер, не владеющий никаким ремеслом и не умеющий возделывать плантации и ухаживать за больными, — сущее бедствие для миссионерского пункта.

Миссионер, который приезжает для того, чтобы проповедовать евангельское учение, не должен иметь никакого касательства к хозяйственной жизни пункта. Он должен быть свободен и совершать каждый день как короткие, так и более продолжительные поездки по деревням. Он не должен также быть связан необходимостью в такой-то день непременно вернуться на пункт. Может статься, что во время поездки его пригласят в ту или иную деревню, посещение которой не входило в его первоначальный план и где люди захотят его послушать. Он не вправе отвечать тогда, что ему некогда, а должен посвятить этому два или три дня, а может быть и целую неделю. Вернувшись из поездки, он должен иметь возможность отдохнуть. Проведя две недели на реке или на лесных тропах, человек выбивается из сил.

Миссионерских поездок слишком мало, и они совершаются чересчур поспешно: обстоятельство это наносит вред работе едва ли не всех пунктов. И причина этого всегда заключается в том, что из-за недостатка персонала и нецелесообразной расстановки людей миссионеру-проповеднику приходится принимать участие в управлении пунктом, а настоятелю миссии — разъезжать по округе.

Настоятелю миссии приходится совершать богослужения на пункте и в ближайших деревнях и наряду с этим осуществлять надзор за школами и плантациями пункта. Он не вправе оставить пункт даже на один день. Он должен за всем следить и иметь возможность в любую минуту поговорить с каждым. Самое прозаическое его занятие — это торговля. Продукты питания, необходимые для школ, для рабочих и гребцов, обслуживающих пункт, и для нас самих, приобретаются отнюдь не за деньги. Туземцы только тогда регулярно привозят нам маниок, бананы и вяленую рыбу, когда знают, что найдут у нас нужные им товары. Поэтому при миссионерском пункте должна быть лавка. Два, а то и три раза в неделю туземцы приезжают к нам, привозя плоды со своих плантаций, и обменивают их на соль, керосин, гвозди, рыболовные сети, табак, пилы, ножи, топоры и ткани. Спиртных напитков у нас не бывает. У настоятеля миссии обычно уходит на это целое утро. А сколько времени отнимает у него составление подробных заказов и своевременная отправка их в Европу, ведение отчетности, расчеты с гребцами и, рабочими, наблюдение за плантациями! Какие потери может повлечь за собой неполучение вовремя чего-то необходимого! Надо покрывать крышу, и вдруг оказывается — нет высушенных и скрепленных листьев рафии! Надо строить — и нет бревен и досок или пропущено удобное время года для заготовки кирпича. Или он не успел вовремя провести второе копчение вяленой рыбы для школьников и обнаруживает, что рыба эта уже кишит червями и никуда не годится. От настоятеля миссии зависит, работает ли пункт успешно и экономно или неупорядоченно и расточительно.

Вот пример. Один из наших пунктов в течение долгих лет подряд возглавляли люди, не очень разбиравшиеся в насаждениях, и все это время кофейные деревья не подрезались так, как положено. Они неимоверно выросли и стали приносить меньше плодов, а для того чтобы собирать урожай, понадобилась приставная лестница. В результате пришлось обрубать их у самой земли. И вот теперь придется ждать годы, пока обрубки дадут побеги и будут нормально плодоносить.

Мало того, настоятелю миссии приходится также вести следствие по поводу столь частых здесь случаев кражи; ему представляется больше поводов, чем ему бы хотелось, развивать в себе способности сыщика. Приходится также улаживать все палавры между живущими на пункте неграми. В этих случаях ему надо бывает запастись терпением. В течение нескольких часов он должен внимательно выслушивать их пустые пререкания, ибо без этого не может их рассудить справедливо. Когда приходят каноэ из других пунктов, он обязан разместить и накормить гребцов. Услыхав гудок парохода, он должен отправляться с лодками к месту причала, чтобы принять почту и ящики с товарами.

Иногда в базарные дни продуктов подвозят недостаточно. Это значит, что надо посылать каноэ в дальние деревни и привозить все необходимое оттуда. Поездка эта может длиться два или даже три дня. Сколько же работы останется в эти дни несделанной? А может статься, что лодка вернется пустой, и тогда придется предпринять еще одну поездку, но уже в другом направлении…

Какая страшная проза жизни для человека, приехавшего сюда проповедовать слово божие! Если бы ему не приходилось утром и вечером совершать богослужения в школе, а по воскресеньям говорить проповеди, настоятель миссии мог бы, пожалуй, и вообще-то позабыть, что он является миссионером. Но самое большое влияние на окружающих он оказывает именно тем, что в этой повседневной суете проявляет христианское дружелюбие и христианскую кротость. Миссионерский пункт становится в духовном отношении тем, чем он должен быть, через эту его проповедь без слов.

* * *

Немного о школе. Такая школа, куда бы дети приходили на уроки, а сами жили у родителей, здесь немыслима из-за дальности расстояний. Деревни, которые обслуживает миссионерский пункт в Ламбарене, отстоят от него иногда на расстояние ста километров, а то и больше. Поэтому, чтобы иметь возможность учиться, дети должны жить на самом пункте. Родители привозят их сюда в октябре и увозят обратно в июле, когда начинается пора большой рыбной ловли. И вот в возмещение стоимости крова и питания, которые они здесь получают, детям, как мальчикам, так и девочкам, приходится выполнять известную работу.

День их распределяется следующим образом: утром, от семи до девяти часов, они косят траву и подрезают кусты. Защита строений пункта от надвигающегося на него девственного леса ведется главным образом ими. Закончив косьбу на одном конце территории, они могут сразу переходить на другой, где за это время трава успевает вырасти снова. От девяти до десяти — час отдыха. Под большим навесом дети особым, принятым у негров способом варят бананы. Они разделяются на кучки по пять, по шесть человек, и у каждой такой кучки есть свой горшок и свой очаг. После завтрака, от десяти до двенадцати, идут уроки в школе. Во время перемены, которая продолжается от двенадцати до часу, дети обычно купаются и ловят рыбу. От двух до пяти — снова уроки в школе, а по окончании их снова около полутора часов проводится за работой. Дети помогают ухаживать за какаовыми плантациями, мальчики нередко принимают участие в строительных работах: изготовляют кирпичи, доставляют строительные материалы или копают землю. Потом им выдается питание на следующий день. В седьмом часу начинается вечерняя месса. Потом они готовят себе еду и ужинают. В девять часов они укладываются в постель, вернее — на деревянные топчаны, на которых они спят под москитником. По воскресеньям после полудня для них устраиваются поездки на лодке вместе с учительницей, и все девочки садятся на весла. В сухое время года они устраивают игры на песчаном берегу.

Обучение в школе для мальчиков страдает оттого, что, когда миссионер объезжает свою округу или когда вообще бывает нужно ехать куда-то на каноэ, мальчикам приходится быть гребцами и отлучаться с пункта на неделю, а то и больше. Когда же мы наконец добьемся того, что в распоряжении каждого миссионерского пункта будет хороший катер!

* * *

Надо ли миссионеру иметь солидное образование? Чем выше духовное развитие и духовные интересы человека, тем легче ему справиться с трудностями жизни в Африке. В противном случае ему грозит опасность «негризироваться», как здесь принято говорить. Это выражается в том, что он теряет из виду главное, его духовные силы оскудевают, и он начинает, как то бывает с неграми, придавать большое значение мелочам и вступать из-за них в пререкания. Важно также иметь и основательное теологическое образование.

То, что при известных обстоятельствах можно быть хорошим миссионером, вовсе не зная богословия, доказывает пример г-на Феликса Фора, который в настоящее время возглавляет наш пункт.

По образованию он инженер-агроном и приехал на Огове главным образом для того, чтобы наладить работу на принадлежащих миссии плантациях. Наряду с этим он показал себя таким умелым проповедником Евангелия, что с течением времени сделался больше миссионером, чем плантатором.

Я не совсем согласен с тем способом, каким здесь совершают крещение. Крестят главным образом взрослых. В христианскую общину принимают только тех, кто уже испытан. Это совершенно правильно. Но создаем ли мы этим церковь на надежной широкой основе? Так ли уж это важно, чтобы община состояла непременно из самых безупречных людей? Мне кажется, что следует также продумать вопрос о том, как обеспечить естественное увеличение общины. Если же мы будем крестить детей христианских родителей, то у нас будут подрастать туземцы, с малых лет принадлежащие к христианской церкви и находящиеся под ее влиянием. Разумеется, среди них окажутся и люди, не достойные носить христианское имя, которым их нарекли в детстве. Но будет много и таких, которые как раз потому, что они с юных лет были приняты в эту общину, устоят перед опасностями, которые готовит им окружающая жизнь, и станут верными сынами этой общины. Таким образом, вопрос о крещении детей, который так волновал церковь в первые века ее существования, сегодня снова стоит перед миссией. Если бы мы решили объявить себя на Огове сторонниками крещения детей, мы этим самым восстановили бы против себя всех туземцев-протестантов и всех старейшин.

Самая трудная проблема, возникающая в связи с христианской миссией, — то обстоятельство, что она внешне предстает в двух ипостасях: как церковь католическая и протестантская. Насколько выше было бы все творимое именем Христа, если бы различия этого не существовало вовсе и обе церкви не соперничали бы друг с другом! На Огове миссионеры обоих вероисповеданий поддерживают между собой вполне корректные, а иногда даже и дружеские отношения. Но это никак не может устранить из мира их соперничество, которое так смущает туземцев и вредит распространению христианского учения.

Как врачу, мне приходится часто бывать на католических миссионерских пунктах, и поэтому я могу составить себе довольно ясное представление о том, как там проповедуется Евангелие и как проходят уроки в школе. Мне думается, что по части организации католическая миссия во многих отношениях превосходит протестантскую. Если бы мне надо было определить различие целей, которые ставит себе та и другая, то я бы сказал, что протестантская миссия старается сформировать христианскую личность, в то время как католическая прежде всего озабочена созданием церкви на твердой основе. Протестантская миссия ставит себе более высокие цели, однако она меньше считается с существующей действительностью, нежели католическая. Для того чтобы вести воспитательную работу в течение длительного времени, нужна прочно установившаяся церковь, которая бы естественным путем росла вместе с увеличением численности христианских семей. Но не заключается ли и величие и слабость протестантизма в том, что это религия очень личная и ее мало трогают вопросы церкви?

Я испытываю искреннее и глубокое уважение к работе, которую здесь начали американские миссионеры и которую затем продолжили миссионеры французские. Благодаря им иные туземцы поднялись до такой высоты человечности и христианской доброты, что пример их может убедить даже непримиримых противников миссионерства в том, сколь значительным может быть учение Христа для примитивного человека. Надо только, чтобы у них было достаточно средств и достаточно людей, чтобы и впредь основывать новые пункты в отдаленных районах и успеть воспитать туземцев, прежде чем туда доберутся белые со своей торговлей, влекущей за собой столько опасностей и трудностей для сынов природы.

Но- осуществимо ли это в ближайшем будущем? Что станется с миссией после войны? Каким путем удастся разоренным народам Европы и впредь изыскивать средства для духовного преобразования мира? К этому надо еще добавить, что миссионерство, как и само христианство, международно. Война же на долгое время исключила возможность что-либо делать в международном масштабе. Равным образом то обстоятельство, что из-за войны белые в такой степени потеряли свой авторитет среди негров, не могло не отразиться на работе миссий.

XI

Заключение

Четыре с половиной года проработали мы в Ламбарене.

Последний год мы имели возможность провести жаркие дождливые месяцы между осенью и весной у моря. Один из белых, преисполнившись жалости к моей совершенно измученной жене, предоставил в наше распоряжение свой дом, расположенный в устье Огове в двух часах езды от Мыса Лопес. В мирное время там жили сторожа, которые караулили стоявшие на якоре плоты, но после того как торговля совсем прекратилась дом этот пустовал. Никогда не забыть нам этого благодеяния. Питались мы тогда преимущественно сельдью, которую я ловил в море. Трудно даже представить себе, до какой степени бухта мыса Лопес богата рыбой.

Вокруг дома были разбросаны хижины, в которых, когда торговля лесом еще процветала, жили нанятые белыми сплавщики. Теперь же, наполовину развалившиеся, хижины эти служили прибежищем для проезжих негров. На второй день после нашего прибытия я пошел посмотреть есть ли там люди. Никто не откликнулся на мой зов. Тогда я стал открывать одну дверь за другой. В последней хижине на полу лежал человек, головою почти зарывшийся в песок. По телу его сновали муравьи Это был больной сонной болезнью, которого его спутники не могли везти с собой и оставили там несколько дней назад. Несчастный еще дышал, и спасти его уже было нельзя. Стараясь оказать ему помощь, я вдруг увидел сквозь открытую дверь хижины окруженную зелеными лесами лазурную бухту волшебной красоты — вечернее солнце заливало ее своими лучами. Одним взглядом я обнимал и земной рай, и безнадежное горе, и это потрясало…

Когда я вернулся в Ламбарене, меня ожидало там много дел. Но работа меня не пугала. Я снова был бодр. Много хлопот в ту пору причиняли мне больные дизентерией. Из нашего района набирали носильщиков для военных колонн в Камеруне. Многие из них заразились дизентерией. Подкожное введение эметина оказалось очень действенным средством даже в застарелых случаях.

Во время этого набора носильщиков один из моих больных по имени Базиль, страдавший далеко зашедшей язвой стопы, решил добровольно завербоваться, лишь бы не покидать своего брата, который подлежал на бору. Я пытался убедить его, что через три-четыре дня его бросят где нибудь на дороге и он умрет в лесу. Но он все равно ни за что не хотел отставать от брата. Почти что насильно я его удержал.

Я случайно оказался в Нгомо как раз в то время, когда там сажали на речной пароход партию завербованных носильщиков, которых должны были везти потом морем в Камерун.

Теперь туземцам пришлось уже почувствовать на себе, что такое война. Стенания женщин оглашали воздух. Дымок парохода скрылся вдали. Толпа рассеялась. У самой набережной на камне сидела и беззвучно плакала старуха, у которой забрали сына. Я взял ее за руку: мне хотелось сказать ей какие-то слова утешения. Она продолжала плакать и, казалось, не слышала того, что я говорил. И вдруг я почувствовал, что в этих закатных лучах плачу сам — беззвучно, как и она.

В те дни в одном из журналов я прочел статью, автор которой утверждал, что войны будут существовать всегда, ибо в человеческом сердце есть тяготение к славе и искоренить его невозможно. Эти поборники войны идеализируют ее: они видят в ней не то порыв воодушевления, не то средство необходимой самозащиты. Что если бы в течение одного только дня эти люди проехали глухою лесной тропой одного из африканских театров военных действий, усеянной трупами носильщиков, которые падают там под тяжестью своей ноши и умирают поодиночке, и посмотрели бы на эти невинные и не воодушевленные никакими идеями жертвы, окутанные мраком и безмолвием девственного леса. Может быть, тогда они взглянули бы на войну другими глазами!

* * *

Каковы же итоги всего, что я узнал за эти четыре с половиною года?

Они полностью подтвердили те доводы, которые привели к тому, что я оставил науку и искусство и уехал в девственный лес. «Туземцы живут на лоне природы, они болеют не столько, сколько мы, и переносят боль не так тяжело, как мы», — говорили мне мои друзья, стараясь удержать меня в Европе. Но я видел, что дело обстоит не так. В тропиках свирепствуют едва ли не все болезни, от которых мы страдаем в Европе, а иные из них, самые омерзительные и занесенные туда нами, причиняют там, может быть, еще больше горя, чем у нас. Что же касается боли, то сыны природы ощущают ее так же, как и мы, ибо быть человеком означает быть отданным во власть страшного тирана, имя которому страдание.

Муки, которые людям приходится здесь испытывать, поистине неимоверны. Имеем ли мы право закрывать на это глаза и проходить мимо них только потому, что европейские газеты обходят этот вопрос молчанием? Все мы баловни. Стоит только кому-нибудь из нас заболеть, как тотчас же к нам является врач. Когда кому-то нужна операция, перед ним сразу же распахиваются двери клиники. Но пусть каждый представит себе, что это значит, когда в глуши миллионы и миллионы людей живут, не получая никакой медицинской помощи, и даже без надежды когда-либо ее получить. День ото дня тысячам тысяч людей приходится терпеть ужасающую боль, от которой врачебное искусство их могло бы избавить. День ото дня в стенах множества далеких хижин властвует отчаяние, которое мы могли бы оттуда изгнать. Пусть же каждый из нас представит себе, во что превратилась бы жизнь его семьи, хотя бы за истекшие десять лет, если бы ей пришлось все это время обходиться без помощи врачей! Пора нам пробудиться от сна и увидеть, как велика наша ответственность.

Когда я смотрю на избавление от страданий больных в этом далеком краю как на задачу всей моей жизни, я исхожу из чувства милосердия, к которому призывает Иисус Христос и религия вообще. Но вместе с тем я взываю и к разуму человека. На то, что нам следует совершить во имя облегчения участи негров, нельзя смотреть, как на простое «доброе дело». Это наш неотъемлемый долг перед ними.

* * *

Что же сотворили белые разных национальностей с цветными после того, как были открыты заморские страны? Как много означает один только факт, что с появлением европейцев, прикрывавшихся высоким именем Иисуса, немало племен и народов было стерто с лица земли, а другие начали вымирать или же влачат самое жалкое существование! Кто опишет все несправедливости и жестокости, которые племена эти претерпели за несколько столетий от народов Европы! Кто отважится измерить те бедствия, которые мы им причинили, завезя в колонии спиртные напитки и отвратительные болезни!

Если бы была написана история всего того, что происходило между белыми и туземцами, то в этой книге оказалось бы немало страниц, относящихся как к далеким временам, так и к нашим дням, которые нам пришлось бы перевернуть не читая, — до такой степени ужасно было бы их содержание.

Великая вина лежит на нас и на нашей культуре. У нас нет права раздумывать, хотим мы делать этим людям добро или нет, — это наш долг. Все то хорошее, что мы можем сделать для них, никак не благодеяние, а только искупление того ела, которое мы же ем причинили. На место каждого, кто умножал их страдания, должен прийти другой, несущий им помощь. Но если мы даже сделаем для них все, что будет в наших силах, то мы все равно не искупим и тысячной доли нашей вины. Это и есть тот фундамент, на котором должны быть воздвигнуты все доводы «милосердия».

Итак, владеющие колониями народы должны знать, что они несут огромную нравственную ответственность перед населением этих колоний.

Разумеется, и сами государства должны всячески содействовать искуплению этой вины. Но делать это они смогут только тогда, когда все общество в целом проникнется убеждением, что это необходимо. К тому же государству одному никогда не решить задачу человеколюбия, ибо в основе ее лежат отношения между обществом и индивидом.

Государство может послать в колонию лишь то количество врачей, каким оно располагает и какое бюджет этой колонии позволяет принять. Известно, что есть большие колониальные государства, где не хватает врачей, чтобы занять даже предусмотренные штатами места, хотя тех вообще-то говоря, далеко не достаточно. Итак, главную задачу, которую ставит нам человеколюбие, призваны решить как общество в целом, так и отдельная личность.

У нас должны быть врачи, которые бы по доброй воле соглашались работать среди негров в самых глухих районах, в опасных климатических условиях, и принимали на себя все тяготы жизни вдали от родины и цивилизации. На основании собственного опыта могу заверить их, что за все, от чего они откажутся в Европе, им будет великой наградой то благо, которое они принесут там.

Но, оказавшись в глухом краю, среди местного населения, которое живет в бедности, врачи эти подчас не смогут заработать даже себе на пропитание, не говоря уже о том, чтобы полностью окупить свое пребывание там. Значит, на родине у них должны найтись люди, которые бы обеспечили их самым необходимым. И этими людьми должны стать мы все. Но кто же, еще до того как это будет понято и признано всеми, — кто должен сделать в этом направлении первые шаги?

Братский союз, тех, кто сам отмечен печатью страдания. Кто же эти братья?

Те, кто испытал на себе, что такое страх и физическое страдание, сплочены воедино во всем мире. Между ними существует некая незримая связь. Вместе ощущают они тот ужас, который несет им жизнь, вместе хотят избавиться от боли. Пусть тот, кто избавлен от мук, не думает, что теперь он снова свободен, что он может преспокойно вернуться в жизнь и занять в ней прежнее место. Однажды изведавши боль и страх, он должен теперь помогать другим противостоять боли и страху, насколько го и другое вообще в человеческих силах, и приносить избавление другим людям — так, как оно было принесено ему самому.

Тот, кого помощь врача спасла от тяжелого недуга, должен способствовать тому, чтобы помощь эту получили и те, кому ее вообще неоткуда ждать.

Тот, кого операция спасла от смерти или от мучительной боли, должен способствовать тому, чтобы там, где все еще неограниченно господствуют смерть и боль, милосердная анестезия и спасительный скальпель скорее могли начать свое дело.

Мать, которая обязана помощи врача тем, что ее ребенок остался с ней и не лежит в холодной земле, должна помочь, чтобы к несчастной матери, живущей там, где вообще нет никакой медицинской помощи, пришел врач и пощадил ее так, как некогда пощадили ее самое.

Там, где человека ждал весь ужас предсмертных мук и где искусство врача сумело смягчить его, стоявшие возле его одра должны сделать все от них зависящее, чтобы и другим людям, теряющим своих близких, было даровано такое же утешение.

Вот оно, братство тех, кто отмечен печатью муки; это на них лежит обязанность добиваться, чтобы колонии были обеспечены необходимою медицинской помощью. Она должна составиться из их подношений, принесенных в знак благодарности. Как их доверенные лица должны ехать туда врачи, чтобы для несчастных, страдающих в этой глуши, было сделано все, что должно быть сделано во имя человечности и культуры.

Мысль, которую я высказываю здесь, рано или поздно овладеет всем миром, ибо она неодолимо понуждает к действию и разум, и сердце.

Но настало ли время посылать ее сейчас в мир? Европа разорена и повержена в бедствия. Вокруг нас столько нужды и горя. Так можем ли мы еще думать о тех, кто так далеко?

У правды нет урочного часа. Ее время всякий раз наступает тогда и именно тогда, когда она кажется самой несвоевременной. Заботы о тех, кто в беде — у себя дома или на далекой чужбине, правомерны уже тем, что они пробуждают нас от бездумного равнодушия и вызывают к жизни дух человечности.

Пусть не говорят: «Если братство людей, испытавших боль, пошлет туда-то одного врача, туда-то другого, то что это значит в сравнении с бедствиями, которые терпит весь мир?». На основании моего собственного опыта и опыта всех колониальных врачей отвечаю, что и один-единственный врач с самыми скромными средствами может значить очень много и для многих. То добро, которое он может сделать, в сто раз ценнее и тех жизненных сил, которые он приносит в жертву, и тех денег, которые тратятся на его содержание. Уже с помощью одного только хинина и мышьяка в лечении малярии, новарсенбензола в лечении различных сопровождающихся язвами заболеваний, эметина в лечении дизентерии и надлежащих средств и познаний при неотложных операциях — за какой-нибудь год он может избавить от тяжких страданий и спасти от смерти сотни доведенных до отчаяния людей, которым иначе пришлось бы покориться своей жестокой участи. Ведь как раз успехи тропической медицины за последние пятнадцать лет дают нам в руки граничащую с чудом власть над множеством недугов, от которых изнемогают жители далеких стран. Не есть ли это некий обращенный к нам зов?

Что же касается меня самого, то после того, как мое пошатнувшееся с 1918 года — из-за двух перенесенных операций — здоровье теперь восстановлено, и после того, как благодаря органным концертам и прочитанным мною лекциям я получил необходимые средства, чтобы расплатиться с долгами, в которые мне пришлось войти, когда началось строительство больницы, я решил продолжать мою врачебную деятельность в глубинах Африки. И — невзирая на то, что война разрушила все, что я начал. Друзья мои, принадлежавшие к различным национальностям и объединившиеся для поддержки моего дела, были надолго разъединены разразившимися в мире событиями. Что же касается тех, кто мог бы помогать нам еще и теперь, то многих из них война разорила. Собрать необходимые средства будет нелегко. А ведь речь уже идет о гораздо большей сумме, ибо, как ни скромны мои планы, из-за возросших цен все обойдется мне теперь в три раза дороже.

И все-таки я не падаю духом. Чужое страдание, которое я видел придает мне силу, а вера в человека наполняет меня мужеством. Хочется верить, что найдется достаточно людей, которые, избавившись от физических страданий, из одного только чувства благодарности откликнутся на призыв помочь тем, кто страждет еще и теперь … Хочется надеяться, что скоро в мире будет больше нас, врачей, которые из братских чувств к несчастным страдальцам ринутся им на помощь во все концы света …

Страсбург, дом при церкви св. Николая.

Август 1920 г.

ПИСЬМА ИЗ ЛАМБАРЕНЕ

1924–1927

Тетрадь первая. От весны до осени 1924

I. Путешествие

В четверг 21 февраля рано утром, в совершенной еще темноте, из гавани Бордо отправляется голландский пароход; он увозит меня снова в Африку, где начнется второй период моей работы. Всю ночь я был занят писанием неотложных деловых писем, чтобы успеть отправить их с уходившей почтой, и поэтому сразу же ложусь спать и встаю только около полудня, когда пароход наш выходит из залитого солнцем устья Жиронды в открытое море.

Мысли мои уносятся назад, к первой моей поездке, когда меня сопровождала моя верная помощница, жена. Пошатнувшееся здоровье вынудило ее на этот раз остаться в Европе.[53] Восемнадцатилетний студент Оксфордского университета, химик и геолог Ноэль Жилеспи, эльзасского происхождения со стороны отца, едет вместе со мной,[54] чтобы провести несколько месяцев в Ламбарене и на первых порах помочь мне справиться с теми трудностями, которые там меня ждут.

Мощный норд-ост благоприятствует нашему продвижению на юг. В каюте у меня лютый холод; можно подумать, что нас собираются доставить в Африку в виде замороженного мяса. Отопление на пароходе испорчено. Строился он во время войны, и поэтому отопительные трубы были сделаны не из меди, а из железа. Теперь они все проржавели и пришли в негодность. Утешаемся тем, что каждый последующий день теплее, чем предыдущий.

На широте Гибралтара поднимаюсь вечером в кабину радиотелеграфиста и слушаю там концерт, который передают из Лондона. Современный, отлично исполненный концерт для скрипки в сопровождении оркестра и гула морских волн звучит удивительно четко. После того как аплодисменты стихли, слышно, как в зале какая-то дама прощается с другой. На следующий вечер наши попытки услышать еще один концерт кончаются неудачей. До нас доносятся только какие-то неясные звуки. Мы окончательно отъединены от Европы.

Шесть дней спустя проезжаем ночью мимо Лас-Пальмас. На следующий день на широте Кап-Блана приходится уже доставать белые костюмы и тропические шлемы. 1 марта утром мы прибываем в Дакар, где простоим два дня, пока будет идти разгрузка. Узнаем здесь, что большой пароход, вышедший из Бордо неделю назад, до сих пор еще не прибыл сюда и, как полагают, погиб.

Кроме нас едет еще одна дама; она направляется в Камерун к мужу. Других пассажиров на пароходе нет. Я нарочно остановил свой выбор на грузовом судне, рассчитывая, что оно будет заходить во многие гавани, как большие, так и малые. Мне хочется основательно познакомиться с Западным побережьем Африки. Надеюсь также, что на грузовом пароходе мне удастся лучше отдохнуть и поработать, чем на почтовом, где постоянно приходится уделять много времени пассажирам.

По-прежнему стоит прекрасная погода. Теперь, когда в каюте нас уже начинает страшить духота, невозможно поверить, что всего несколько дней назад мы в ней страдали от холода. Старший стюард, как истый голландец, вырастил из луковиц гиацинты в обыкновенных стаканах. Но до чего же странными и хилыми вырастают они здесь под лучами тропического солнца, проникающего сквозь иллюминатор в нашу кают-компанию!

После Дакара пароход наш заходит в следующие гавани: Конакри, Фритаун, Сасандра, Гран-Лау, Гран-Басам, Секонди, Аккра, Ломе, Котону, Фернандо-По, Дуала. Нам приятно стоять вместе с капитаном и офицерами на капитанском мостике и знакомиться с основами искусства судовождения. Нередко мы остаемся наверху до глубокой ночи, и капитан дает нам наглядные уроки астрономии. Ослепительная Венера, все это время сверкавшая впереди, теперь восходит позади нас, на севере. Сиянием своим она озаряет поверхность моря, словно вторая луна. Полярная звезда все еще видна, а меж тем на небе уже всходит созвездие Южного Креста.

Стоять тихою ночью на качающейся палубе парохода и видеть, как перед тобою рябит поверхность воды, а над головой сверкают звезды, — какое это удивительное чувство! Кажется, что со своей маленькой землей ты несешься куда-то среди необъятного множества небесных светил! С какой силой звучат тогда вопросы, откуда взялся наш мир, и куда стремится, и что нас ждет впереди! Какими ничтожными кажутся тогда г притязания народов и все людское тщеславие! И волшебной музыки преисполняются между водою и небом тихие часы страстной недели. На широте Конакри — великолепное морское свечение. Однажды вечером видим трех могучих дельфинов; они плывут вперегонки с нашим пароходом и вырываются из сверкающей воды перед самым носом парохода, как некие сверкающие чудовища. Проходит не менее получаса, пока, обессилев, они наконец от нас отстают.

Фритаун, столица Сьерра-Леоне, куда мы прибываем 7 марта, — одно из самых оживленных мест Западного побережья Африки. Ни в одном африканском городе не видел я таких чистых улиц и столь опрятно одетых негров.

Здесь, во Фритауне, принимаем на борт пятьдесят круменов.[55] Круменами называют объединившихся в артели грузчиков-негров, которых нанимают на пароходы, чтобы обеспечить погрузку и выгрузку товаров в пути следования вдоль Африканского побережья. На обратном пути их возвращают в ту гавань, откуда они были взяты.

Едва только наши пятьдесят негров взлезают к нам по тросу с привезшего их баркаса, как они располагаются на предоставленной в их распоряжение носовой палубе и начинают ставить там большую палатку и сооружать кухню. Все необходимое для этого они привезли с собою. За какой-нибудь час они заканчивают работу. Порядок у них образцовый. Каждый знает, что ему надо делать. Один из них — старший. Ему-то и отдают все распоряжения офицеры парохода. Если обратиться к этим людям, минуя старшего, то они вас просто не станут слушать.

Соблюдение всех формальностей, на которых настаивает в отношении круменов полиция, отнимает у нас несколько часов. У каждого из них проверяют документы. Составляется точный список. Агент голландской пароходной компании из Фритауна ручается, что все пятьдесят будут привезены обратно и что ни одного из фритаунских круменов не подменят другим, менее сильным негром. Все африканские колонии зорко следят за тем, чтобы их туземцы, являющие собой ценную рабочую силу, не эмигрировали в другие страны. Формальности, требуемые для того, чтобы вывезти из Африки негра, могут сравниться разве что с теми, которых в Англии требуют от приезжающих, если они привозят с собой собаку.

Во время пути от Фритауна вдоль берега надо быть очень осторожным из-за большого количества торчащих над морем отмелей. Сразу же после мыса Сьерра-Леоне на одном из таких скалистых плато можно увидеть остов парохода, потерпевшего крушение несколько лет назад. Больше десятка разбитых судов встречается нам и в последующие дни. Наш капитан держится так близко к берегу, что мы все время видим его перед собой. Он проделывал этот путь уже много раз. Поэтому он отваживается заходить в гавани даже в ночное время, когда виден лишь один огонек.

Как только мы отплываем из Фритауна, круменов собирают и каждому дают в руку молоток. Сначала я не обращаю на это никакого внимания. Четверть часа спустя пятьдесят молотков принимаются стучать по железным частям палубы, и лязг этот прекращается только к вечеру. На следующее утро просыпаюсь, разбуженный таким же концертом, и он снова продолжается до темноты. На третий день — то же. Мне становится не по себе, и я спрашиваю старшего офицера, когда же все это кончится. Рассмеявшись, он отвечает, что «судовая капелла» будет продолжать свою музыку до конца пути. Для того чтобы извлечь выгоду из пребывания круменов на борту, — а каждый из них получает по два шиллинга в день, — весь рейс вдоль берегов Африки, когда палит солнце и дождливых дней почти нет, используют для того, чтобы заново покрасить все находящиеся в пределах досягаемости железные части парохода. Для этого прежде надо отбить всю старую краску, а это очень большая и кропотливая работа.

Теперь моему идиллическому плаванию на грузовом пароходе пришел конец. Не знаешь, куда и деться от грохота молотков. К вечеру же ничем не спастись от головной боли. После нескольких мучительных дней я нахожу местечко на палубе возле винта, где несколькими досками и куском старой парусины я укрываюсь от солнца. Здесь еще более или менее сносно.

В понедельник 10 марта около полудня проезжаем мыс Пальмас. Отчетливо видим пальмы на горе, от которых и происходит название этого мыса. К северу от маяка лежит большое судно, которое штормом выбросило на берег и перевернуло так, что киль его обращен к небу.

От мыса Пальмас путь наш лежит уже не к югу, а к востоку — в Гвинейский залив, к странам, которые Нигер обрамляет огромной дугою.

В лодке, которая везет нас на берег по клокочущим водам маленькой гавани Сасандра на Берегу Слоновой Кости, старшина гребцов говорит едущему с нами Ноэлю, на котором короткие штаны:

— Слишком ты еще мал, парень, чтобы ехать в Африку!

— Да, но зато он умен и ловок, — говорю я, чтобы не дать унизить достоинство моего юного спутника.

— Ах вот оно что! — и в голосе моего собеседника звучит одобрение.

Что же касается круменов, то перед ними мне не приходится защищать достоинство Ноэля. По утрам и по вечерам он дает мне уроки английского языка, и они поражаются, видя, что «молодой учит старого».

Как приятно ехать на лодке во время прибоя! Завидя приближение первой его волны, негры равномерно ускоряют взмахи коротких весел, разрезающих воду. Песня гребцов переходит в дикие крики. Все искусство заключается в том, чтобы провести лодку перпендикулярно волне и елико возможно быстрее продвинуть ее вперед. Она идет то вниз, то вверх, еще раз вниз, еще раз вверх, и так раза три, а то и четыре. После этого, если все обошлось благополучно, море выплевывает лодку на берег, и последняя разбивающаяся волна окатывает ее пенистыми брызгами.

Для того чтобы лодку не отнесло снова назад отливом, гребцы спрыгивают в воду и стараются ее удержать. А для того чтобы белый пассажир не был выброшен волною из лодки, множество рук подхватывают его всюду, где только можно его ухватить, и в ту же минуту, если он не успевает выскочить сам, выталкивают его на песок.

Впрочем, не всегда это выглядит так красиво. Подчас и при спокойном море прибой бывает настолько силен, что лодка, даже когда она уже встала перпендикулярно к волне, все же опрокидывается, причем под тяжестью обрушившегося на нее буруна перевертывается — с зада на перед, точно лошадь на скачках с препятствиями. Достаточно небольшого ветра, чтобы приходилось стоять на рейде весь день и не было возможности погрузить ни одной тонны товаров.

В Гран-Лау, равно как и на Берегу Слоновой Кости, из-за сильного прибоя мне пришлось отказаться от поездки на берег.

Иногда случается, что во время прибоя лодку с белым пассажиром опрокидывают нарочно. Когда пострадавшего извлекают потом из воды, он считает своим долгом преподнести гребцам хороший подарок, и те пользуются каждым удобным случаем, чтобы выступить в роли «спасителей». Ведь стоит только направить лодку чуть вкось на последнюю или предпоследнюю волну, и тогда ее неминуемо постигает беда, с которой гребцы уже настолько свыклись, что им она нипочем. Два десятка рук тотчас же подхватывают пассажира и вытаскивают его на берег, где разыгрывается очередная сцена благодарности и подношений. А то, что при этом тонет весь находящийся в лодке груз, гребцов нисколько не смущает.

Нашему капитану за время его рейсов вдоль берегов Африки пришлось уже трижды испытать на себе такое «спасение», и теперь, заходя в гавани в часы прибоя, он предпочитает вовсе не высаживаться на берег.

На лодках, перевозящих с парохода на берег товары, гребцами бывают обычно туземцы, умеющие справляться с волнами. Нашим круменам вменяется в обязанность только погрузка товаров с парохода в лодку. Для того чтобы аккуратно опустить с помощью крана в непрерывно качающуюся лодку ящики и тюки, требуется большая сноровка. Крановщик должен по сигналу наблюдателя, который, перевесившись через борт, следит за движением лодки, поднимать и опускать кран, останавливать его и поворачивать в стороны. Взгляд его прикован к подающей сигнал руке. Достаточно на полсекунды опоздать или, напротив, поспешить — и последствия могут оказаться роковыми. Тот, кто в течение нескольких часов следит за этой работой, испытывает такое необыкновенное нервное напряжение, что его, пожалуй, уже никогда больше не соблазнят ни скачки, ни спортивные состязания. Представляется также случай убедиться на себе, насколько человек от природы порочен. Бросая последний взгляд на ящики или тюки, которые аккуратно опускаются в лодку, вместо того чтобы упасть в море, всегда бываешь в какой-то мере разочарован.

Как правило, в лодке десять гребцов и один рулевой, который стоит на корме и управляет ею с помощью большого весла. Погрузить туда можно лишь несколько ящиков или тюков. Чем тяжелее лодка, тем труднее и опаснее переход сквозь прибой, ибо с большим грузом она не может уже так быстро скользнуть по вздымающейся или падающей волне. За каждую поездку обслуживающие лодку гребцы получают около десяти шиллингов. Нередко пароходу приходится бросать якорь так далеко от берега, что гребцам за день удается совершить всего три или четыре рейса. Само собой разумеется, выгрузка обходится дорого. Да и для парохода, несмотря на то что тариф за провоз груза относительно высок, невыгодно заходить в эти африканские гавани. Бывают обстоятельства, когда даже при хорошей погоде ему за целый день удается выгрузить только какие-нибудь двадцать тонн. А иногда случается, что в гавань заходит одновременно несколько пароходов. Тогда лодок не хватает, и пароходам, пришедшим последними, приходится ждать своей очереди.

К этим неизбежным потерям присоединяются еще и те, которые возникают вследствие небрежного и нерационального ведения работ. В Сасандре я вижу, как гребцы грузят ящики с сахаром и мешки с рисом в лодку, которая только что прошла сквозь прибой и на дне которой собралось много воды.

— Вычерпай сначала воду из лодки, — говорю я старшему.

— А на что же тогда страховые компании! Это их дело платить за испорченные товары, — отвечает он.

В одной из гаваней, не помню уже в какой именно, существует постановление, согласно которому от половины двенадцатого до двух часов дня и после пяти часов вечера разгрузка запрещена. В четверть двенадцатого вижу, как две грузовые лодки идут с берега к пароходу, на что им требуется не меньше часа. И как раз тогда, когда должна начаться погрузка, гребцы хлопают в ладоши в знак того, что уже половина двенадцатого, и едут обратно порожняком, хотя за какие-нибудь десять минут могли бы принять груз: море совершенно спокойно. В два часа они снова отчаливают от берега, а в половине четвертого снова выстраиваются в ряд около нашего парохода. Перед этим гребцы отдыхали и обедали, для чего возвращались на берег среди дня, и таким образом отстали в своей работе. Сейчас здесь, как, впрочем, и в других местах, весь этот распорядок необычайно затрудняет разгрузку, и теряется огромное количество времени, без того чтобы кто-либо от этого выиграл. В течение долгих часов пароход наш качается на рейде, ожидая прибытия грузовых лодок.

А сколько времени уходит на оформление бесчисленных документов по прибытии и при отправлении парохода! Раз как-то нам пришлось почти целый день прождать медицинской проверки портовым врачом: без этого мы не могли сняться с якоря. Из разговора с капитаном выясняется, что из-за этого бесполезного ожидания и всех задержек, связанных с оформлением документов, мы выходим по меньшей мере на четыре дня позднее, чем следовало. Если учесть, что столько же времени будет потеряно и на обратном пути, то все вместе составит восемь суток. На содержание судна и тридцати шести человек экипажа расходуется сто пятьдесят английских фунтов в день. Стоимость перевозки грузов могла бы обойтись на тысячу двести английских фунтов дешевле, и соответственно дешевле пришлось бы платить за них населению Африки, и на это не понадобилось бы никакой дополнительной затраты сил, — надо только, чтобы грузчики и колониальные служащие разумно организовали свою работу. Из-за нескольких случаев чумы, имевших место в глубине страны, на гавань Секонди на Золотом Берегу наложен карантин. С берега никого не пускают на пароход, а с парохода — на берег. Разгрузка происходит, но портовая полиция следит за тем, чтобы на лодку поступали с парохода одни только ящики и тюки.

Несмотря на плохое состояние гаваней, в Гвинейском заливе — на Перцовом Берегу, на Берегу Слоновой Кости, на Золотом и на Невольничьем Берегу — издавна велась оживленная торговля. Гавани эти расположены у самого устья больших лагун, соединяющих море с отдаленными районами страны и с реками, протекающими ниже водораздела Нигера. Впрочем, ходившим в прежнее время парусным судам не приходилось испытывать тех неприятностей, которые постигают здесь сейчас крупные современные пароходы. Их небольшая осадка позволяла им заходить в лагуны, где они могли производить обмен рома и пороха на невольников. Правда, в лагунах они подвергались нападениям туземцев, которых они своим ромом приохотили к спиртному и воодушевили на грабежи. В лагуне Сасандры еще в XIX веке вся команда парусного судна, за исключением корабельных юнг, которым удалось бежать, была убита.

Когда мы идем вдоль берега Гвинеи, мне как гостю капитанского мостика удается познакомиться с загадочно протекающим в этих водах гольфстремом. Известно, что гольфстрем здесь не течет единым потоком из Гвинейского залива на запад, а потом — на север, что течения и противотечения его могут соседствовать. Уже на широте либерийского берега начинается эта прихотливая игра, которая, несмотря на все предпринятые исследования, лишь очень неполно отражена на имеющихся морских картах. Никогда в точности не знаешь, попал пароход в прямое или противное течение. На протяжении суток, следуя взятому курсу, он то и дело может попадать из течения в противотечение, и наоборот. Скорость течений и противотечений от трех до десяти километров в час. В зависимости от того, идет ли пароход по течению или против течения, он за сутки может выиграть или потерять сотню километров. На следующий день это можно определить по величине угла, под которым судно находится к стоящему в зените солнцу. Нас всякий раз ожидает приятный или неприятный сюрприз.

На рейде в Гран-Басаме на Берегу Слоновой Кости пользуюсь случаем, чтобы приблизительно измерить скорость течения. Во время штиля, когда наш стоящий на якоре пароход направлен в сторону течения, я, стоя на носу, бросаю в воду дощечки, которые я выпросил у судового плотника, и смотрю, сколько времени им понадобится на то, чтобы доплыть до противоположного конца парохода. Длина парохода составляет сто шесть метров. Этот путь мои дощечки проходят за пять минут и сорок восемь секунд. Течение идет вдоль берега от запада на восток, и таким образом направление его противоположно гольфстрему. Несмотря на препятствие, каким является отстоящая всего на какие-нибудь двести метров песчаная отмель, вода движется здесь вдоль берега со скоростью примерно одного километра в час!

Хотя в Секонди у нас и не было никакого соприкосновения с материком и в Аккре, на Золотом Берегу, и в Ломе, столице Того, дело обходилось без карантина, нам все же не удается избежать его в дагомейской гавани Котону. Со строжайшими предосторожностями должны мы перевозить наш груз, а это отнюдь не ускоряет дела. Нескольким взятым нами на Золотом Берегу и едущим на средней палубе неграм, которым надо попасть в Котону, не разрешают высадиться на берег, и они должны будут следовать дальше до Фернандо-По, хотя у них нет денег и они не знают, как потом будут добираться оттуда. Мне их жаль, и я отрываюсь от чтения, чтобы выказать им мое участие. При этом я заглядываю в книгу, которую один из этих пассажиров-негров держит перед собой. Он читает рассказы об индейцах на английском языке. А у меня в руках тоже потрепанный томик рассказов об индейцах, который не пожалел подарить мне мальчик из окрестностей Страсбурга; он непременно хотел, чтобы я увез его с собой в Африку. И вот, после того как пассажир-негр более или менее примирился со своей участью, мы сидим, удобно устроившись, друг против друга и оба читаем под африканским солнцем рассказы об американских индейцах.

Ночью, когда мы находимся близ Котону, — а это уже 22 марта, — едущей в Камерун даме приходится воспользоваться присутствием на пароходе врача, чтобы произвести на свет ребенка, появление которого ожидалось лишь в Дуале. Так как, кроме нее, на пароходе нет ни одной женщины, все заботы о матери и о ребенке ложатся на меня и заполняют все мои дни. Теперь я уже знаю, как жарко бывает в тропиках на пароходной кухне: восемь раз в день мне приходится спускаться туда и кипятить молоко для ребенка. А так как новорожденный — а родился мальчик — еще не успел освоиться с окружающим миром, он спит днем и кричит всю ночь напролет. Приходится на длительное время выносить его сделанную из ящика колыбель в кают-компанию, где тепло. К заботам о нем я привлекаю и Ноэля. Он должен привыкать к тому, что едет в Африку еще и в качестве няни.

В среду 26 марта мы прибываем в маленькую гавань Санта-Исабель на Фернандо-По.[56] Фернандо-По — это расположенный при входе в Камерунскую бухту принадлежащий Испании вулканический остров с исключительно богатой тропическими культурами растительностью. Особенно хорошо произрастает на нем какаовое дерево, хотя, вообще-то говоря, лучшие сорта какао вывозятся не из Африки, а из Гватемалы. Но самое трудное для Фернандо-По — это найти работников для выращивания какаовых деревьев. Надо прямо сказать, что местное негритянское население на это не способно. Люди эти совершенно измождены господствовавшим здесь ранее тяжелым принудительным трудом. И вот Фернандо-По, настоящий земной рай, должен пользоваться привозной рабочей силой. Вместе с тем ни одна из африканских колоний не разрешает своим неграм эмигрировать. Теперешний губернатор острова окончательно оформил договор с негритянской республикой Либерией, по которому определенному числу либерийских негров ежегодно разрешается выезжать на работу в Фернандо-По. Поэтому, несмотря на то что отпущенных Либерией рабочих далеко не достаточно, губернатор этот считается спасителем острова и перед его дворцом ему поставлен бронзовый памятник. Этот сверкающий на солнце памятник на острове Фернандо-По — самая яркая иллюстрация того, как печально обстоит в Африке дело с рабочей силой. Когда рабочих не хватает, приходится намного дороже платить и уделять им больше внимания. Люди эти не привыкли особенно утруждать себя работой. Вот почему какао, добываемое на этом плодороднейшем острове, продается по цене, которая гораздо выше тех, что существуют на мировом рынке. Оно и вообще-то бы не нашло себе сбыта, если бы Испания не обложила высокой пошлиной все то какао, которое привозят не из ее колоний. И вот какао проделывает путь из Фернандо-По в Испанию. Испанцам приходится платить за него гораздо дороже, чем другим европейцам, для того чтобы искусственным образом поддерживать какаовые плантации на одном из самых цветущих островов мира. В кромешной тьме наш капитан, виртуозно. маневрируя, выводит пароход из маленькой бухты, и 27 марта около полудня мы прибываем в Дуалу. Так как у нашей роженицы в паспорте нет всех необходимых печатей, она должна пока что оставаться на пароходе, а с ней вместе Ноэль и я, ибо, кроме нас, ухаживать за ней некому. Через два дня удается получить разрешение на время высадить ее на берег как больную. Последняя услуга, которую я ей оказываю, заключается в том, что, будучи в глазах круменов сильным мужчиной, я переношу ее по качающемуся трапу на баркас. Теперь мы уже свободные люди и спешим сойти на берег.

* * *

В доме протестантской миссии, где мы в гостях, остановилось пять миссионеров с женами и детьми, которых в общей сложности двенадцать. Все эти пять семей ожидают парохода, чтобы уехать в отпуск в Европу и Америку. Как приятно нам слышать крики малышей, которые от нас уже ничего не хотят!

Задерживаюсь на некоторое время в Камеруне, где мне надо посетить осиротевший пункт Базельской миссии Ньясосо в той части страны, которой в настоящее время владеют англичане.[57] Люди, знающие этот край и условия жизни здесь, указали мне это место на случай, если бы мне когда-нибудь удалось основать еще одну больницу, помимо той, что в Ламбарене. Вот почему я хочу приглядеться к Ньясосо. С помощью дуальского миссионера, который дружески нам сопутствует, мы делаем необходимые для этой поездки закупки и укладываем наши вещи вместе, так что они образуют всего десять мест. В среду 2 апреля выезжаем из Камеруна по Северной железной дороге на станцию Лум, находящуюся на расстоянии ста с чем-то километров от Дуалы, откуда мы на следующий день отправимся в Ньясосо. Дуальский пастор Куо, из туземцев, к которому я обращаюсь с рекомендательным письмом от одного базельского миссионера, настолько любезен, что соглашается проделать с нами весь этот путь и быть нашим переводчиком и проводником. Путешествие это, на которое я собирался потратить около трех недель, придется проделать значительно скорее, ибо в Камеруне уже начался — на месяц раньше, чем обычно, — период дождей, а суточная оплата носильщиков там, оказывается, значительно выше, чем я мог думать. К тому же, еще когда я был в Дуале, меня известили, что больные в Ламбарене меня ждут.

В Луме мы находим заранее заказанных нам носильщиков. Они доставляют наши вещи до Нгаба, расположенного приблизительно на половине пути. По случаю нашего прибытия раздается тамтам: это местный учитель-негр созывает всех жителей деревни. Находим себе носильщиков и для второй половины пути. Ноэль берется возглавить наш караван. В обязанности его входит распределить груз, отправить людей в путь, проследить за тем, чтобы никто не остался или не бросил порученной ему ноши, отдавать распоряжения касательно приготовления пищи и установки походных кроватей, а также — и это самое трудное — в предрассветных сумерках проводить укладку вещей, так чтобы ничего не было забыто. При этом он в первый же день обнаруживает, что даже искусному европейскому следопыту есть чему поучиться в Африке. Оставляю его и иду вместе с пастором Куо вперед, чтобы иметь возможность поговорить в деревнях со старейшинами их, местными протестантами и учителями. Дорогой мы встречаем старейшину деревни Ньясосо. Он осматривает проезжую дорогу, которую прокладывают из Лума в Ньясосо для того, чтобы со временем по ней можно было ехать на автомобиле. Мне кажется, что ему придется поломать голову над этой дорогой еще и раньше — как только пройдут первые камерунские дожди. Последняя треть ее уже готова и оказывается очень удобной для нашего форсированного марша. Через несколько часов, еще до наступления темноты, мы уже на месте.

Ньясосо расположен на высоте восемьсот метров на склоне горы Купе, высота которой две тысячи метров. Гора Купе, так же как и гора Камерун, вулканического происхождения. Обе они лежат на большой гряде вулканов, которая тянется от Фернандо-По до отдаленных районов Африки. Почва в Ньясосо почти такая же плодородная, как и на испанском острове. Здесь можно бы без труда обеспечить больницу продуктами. Видим пасущихся коров. Все так непохоже на Ламбарене!

То, что когда-то было садом миссионерского пункта, превратилось теперь в густые заросли. Сохранились только апельсиновые и лимонные деревья. Обвешанные плодами, они возвышаются над кустарником. Прорубаю топором тропинку к могиле жены одного из миссионеров, которая покоится здесь.

Большой, рассчитанный на две семьи дом миссионерского пункта, несмотря на то что он уже десять лет пустует, находится еще в довольно приличном состоянии. Базельцы построили его основательно. Но все же понадобилось бы немало сил и средств, чтобы сделать его вновь обитаемым. Туземцев-плотников для этой работы здесь можно найти. Всюду, где протекала деятельность Базельской миссии, есть надежные строительные рабочие из негров. Во всех английских колониях Западной Африки купцы жалуются на то, что, с тех пор как Базельская миссия перестала существовать, в этих краях прекратился прирост туземных рабочих. По этой причине раздаются голоса, требующие, чтобы швейцарской миссии, которую недальновидные правители изгнали из этой страны, снова был открыт сюда доступ.

Вечером приходят жители деревни. Пытаюсь рассказать им все, что знаю о том, как живут теперь изгнанные отсюда миссионеры. Хор исполняет написанные для четырех голосов песни. Меня поражает, как эта община, на протяжении десяти лет уже лишенная пастыря и предоставленная самой себе, умудряется жить по-христиански.

Всесторонне обсуждаем вопрос о создании здесь больницы. Люди эти заявляют, что готовы оказать мне всяческую помощь. Если Базельская миссия и английское Колониальное управление предоставят мне часть заброшенных строений миссионерского пункта под больницу, они берутся обеспечить меня необходимыми для их восстановления строительными материалами и рабочей силой. Однако, несмотря на все их уговоры, есть одно обстоятельство, которое продолжает меня смущать. Я задумываюсь над тем, не будет ли слишком трудно для больных округи добираться до Ньясосо, расположенного на такой большой высоте. Но вместе с тем Ньясосо находится как раз в самом центре всего этого горного края.

После того как местные жители разошлись, мы с Ноэлем долго слушаем еще, как журчит фонтан во дворе, и мысли наши уносятся к тем пионерам христианской культуры, которые сумели оставить здесь столь прочный след и которые сейчас живут где-то изгоями, оскорбленные в своих лучших чувствах.

Из Ньясосо я собираюсь в Буэу, чтобы переговорить там с английским резидентом о возможности впоследствии основать в Ньясосо больницу. Первоначально я намеревался побродить несколько дней по окрестностям Ньясосо, чтобы лучше представить себе, как он расположен и каково будет сообщение больницы с другими близлежащими деревнями, а потом за четыре или пять дней пути по долине реки Мунго добраться до миссионерского пункта Бомбе, чтобы там уже на лодке проехать в местечко Мпондо, откуда есть дорога на Буэу. Теперь же, однако, когда приходится думать о том, чтобы передвигаться возможно скорее и дешевле, я решил снова воспользоваться железной дорогой, чтобы попасть в Бомбе. Несмотря на то что это кружный путь, я таким образом сберегу четыре дня и сэкономлю немало денег.

Итак, назад в Лум! Едем под проливным дождем. На следующий день мы снова, проделав семьдесят километров по железной дороге, возвращаемся назад в Муюку, куда прибываем в три часа. Высокие чины из Колониального управления едут в специально прицепленном к поезду салон-вагоне. Я же проделываю большую часть пути в битком набитом вагоне для негров, для того чтобы защитить моего совершенно запуганного боя от издевательств негра-проводника, чье неудовольствие он неизвестно чем на себя навлек.

В Муюке на перроне мы снова слышим четырехголосный хор. Решаю, что это имеет отношение к салон-вагону, перед которым за шпалерой солдат-негров собралась исполненная почтения толпа, и вместе с Ноэлем слежу за тем, как выгружают наш багаж. Во время последнего нашего переезда по железной дороге в вагоне чуть было не позабыли кухонный горшок. Но меня поражает, что одна песня следует так за другою, что их не заглушает национальный гимн, а поющие хором дети несут не знамена, а пальмовые ветки. Прелестное это пение увлекает нас. Муюкские христиане выходят нас встретить. Под песни их мы идем со станции в деревню. Меня снова одолевают мысли об изгнанных отсюда миссионерах; снова дивлюсь я тому, что на долгие годы предоставленные самим себе туземные проповедники и учителя сумели в жизни своей остаться христианами..

Ученики школы несут наш багаж в соседнюю деревню, находящуюся в расстоянии часа ходьбы; там его принимают от них другие и после еще двух часов ходьбы по густому лесу доставляют на реку Мунго. В темноте садимся в лодку и приезжаем в Бомбе. Проводим еще одну ночь на заброшенном миссионерском пункте. На домах во множестве заметны следы бывшего в этих местах сражения. Мебели в этих миссионерских домах, как и в Ньясосо, не осталось никакой.

На следующий день — а это воскресенье — рано утром с грустью брожу по одичавшему саду и говорю несколько слов на богослужении. Потом мы садимся в лодку и едем вверх по Мунго в Мпондо, отстоящее на шестьдесят километров отсюда. Гребцы наши гребут, как воспитанницы пансиона для благородных девиц, когда они катаются в парке по пруду. Иногда они на четверть часа вообще останавливаются и начинают рассказывать друг другу разные занимательные истории. Вместо двенадцати мы прибываем в Мпондо только в три часа дня. Оттуда до Экоме, где мы должны ночевать, еще по крайней мере четыре часа пути. Едва только лодка успевает пристать к пустынному берегу, как из зарослей тростника выскакивает негр в штанах цвета хаки и в военной фуражке; он представляется как таможенный чиновник, действующий на основе договора, который заключен между Французским и Английским Камеруном. Вслед за ним тут же появляются и другие. Под палящим солнцем мы тратим часа полтора на то, чтобы отделаться от таможенников и достать нужных нам носильщиков из деревни, находящейся в двадцати минутах ходьбы отсюда. Теперь нам предстоит идти два часа в темноте. Обещаю щедро отблагодарить носильщиков, если успеем попасть к месту назначения до восьми часов вечера. Путь наш лежит то по одной из многочисленных террас горы Камерун, то по какаовым плантациям, то через лес. Солнце заходит, и на небе загораются звезды. В молчании следуем мы друг за другом. Словно торжественное шествие в тихую пасхальную ночь. Так шли они тогда друг за другом в Иерусалим…

В половине девятого добираемся до места. Экомские друзья пастора Куо заботятся о том, чтобы наших славных носильщиков хорошо накормили и удобно разместили на ночлег.

В гостинице Ноэль вместе со мной вкушает все прелести путешествия по африканским тропам; он учится тому, как от десяти до двенадцати вечера в полной темноте распаковывать багаж, раскладывать койки, отыскивать топливо, щепать лучину, как, едва держась на ногах от голода, разжигать сырые дрова и варить на них ужин, как не сердиться на боя, который спотыкается среди дыма, выбивается из сил и, боясь воров и грабителей, ни за что не хочет оставаться один ни в соседней комнате, ни на дворе.

На следующее утро отправляемся с новой партией носильщиков по великолепно возделанным какаовым плантациям в Буэу. Носильщики наши часто сходят с проложенной дороги, чтобы подняться в гору более коротким путем — по крутым тропам. У нас почти не остается времени полюбоваться удивительными красотами Камерунской бухты, которая вновь и вновь открывается нашим взглядам. Вдали из-под облаков вырисовываются горы Фернандо-По.

Буэа возвышается на тысячу метров над уровнем моря на юго-западном склоне горы Камерун, высота которой достигает четырех тысяч метров. Апельсиновых деревьев здесь уже не встретить. В более богатых домах есть печи, которые топят в холодное время года. Почти все продукты питания поступают сюда с расположенных ниже плантаций. Ранее проложенной в этих местах одноколейной дорогой теперь уже не пользуются. От этого в великолепной Буэе жизнь очень дорога. Маленькая курица стоит от двух до трех английских шиллингов. За то время, которое мы проводим здесь, цены успевают еще значительно вырасти. Команда английского военного корабля, стоящего на якоре в Виктории, которая находится здесь на отдыхе, скупает все.

Одно только дешево в Буэе — это дома. Прежде там жило около восьмидесяти европейцев; теперь их остался какой-нибудь десяток. Отличнейшие виллы уже несколько лет как пустуют, и нет никакой уверенности, что они снова будут заселены.

В течение двух дней мы — гости английского резидента, майора Ракстона; они с женой принимают нас очень радушно. Обсуждаем с ними вопрос о возможности устройства в Ньясосо больницы, и г-н Ракстон заверяет меня, что, когда дело дойдет до осуществления моего плана, Колониальное управление сделает все необходимое, чтобы его поддержать. Вместе с тем узнаем, что весьма вероятно, что Базельская миссия получит разрешение возобновить деятельность своих пунктов в Английском Камеруне. А раз так, то неизвестно, останется ли еще для меня место в миссионерских домах в Ньясосо.

Через два дня Колониальное управление предоставляет нам носильщиков, и караван наш спускается с горы. За один день под жгучим солнцем проделываем сорокакилометровый путь в Тико, деревню, расположенную в дельте реки Мунго. Вечером в гостиницу ко мне приходят туземцы и просят, чтобы я раздобыл для них врача. Они готовы платить ежегодно большую сумму на его содержание. На следующий день курсирующий раз в неделю катер, кружа среди множества заросших лесом островов, доставляет нас обратно в Дуалу.

В вербное воскресенье в переполненной церкви слушаю проповедь пастора Куо. В понедельник садимся на почтовый пароход «Европа», тот самый, на котором я ехал в первый раз в Африку. Через два дня прибываем в Мыс Лопес, который теперь носит название Порт-Жантиль. На берегу меня узнают туземцы; они не могут сдержать своей радости но поводу того, что «наш доктор» снова вернулся.

II. Первые месяцы в Ламбарене

В страстной четверг после полудня уезжаем из Мыса Лопес на речном пароходе «Алембе», на котором я ехал по Огове в 1913 г. Теперь это разбитая грязная посудина. Среди едущих на нем белых лесоторговцев вижу несколько старых знакомых; они встречают меня с большой теплотой.

В тихий день страстной пятницы я снова еду между водой и девственным лесом. Все те же допотопные ландшафты, те же заросшие папирусами болота, те же обнищавшие деревни, те же оборванные негры Сравнивая все это с Золотым Берегом и Камеруном, видишь, в какой бедности живет эта страна… в бедности, а меж тем она так богата лесами с драгоценными породами деревьев! Лесные богатства ее разрабатываются в ущерб плантациям которые хиреют. Поэтому продукты приходится привозить издалека. Всюду, где мы останавливаемся, выгружают одно и то же: мешки с рисом, ящики с судовыми сухарями, с вяленой рыбой и к тому же еще бочки с красным вином.

За столом после того как собравшиеся пассажиры обсудили уже пены на лес и проблему рабочей силы, возникает разговор о людях-леопардах, бесчинства которых за последние годы не знают границ. Они распространились уже по всему Западному побережью Африки. Миссионеры в Дуале рассказывают мне, что им приходится бывать в районах, где население живет в таком страхе перед людьми-леопардами, что с наступлением темноты никто не решается выйти из хижины. Два года назад один человек-леопард совершил убийство на самом миссионерском пункте в Ламбарене.

Люди-леопарды — это люди, одержимые безумием, убежденные в том что они действительно леопарды и поэтому должны умерщвлять людей. Загрызая их, они перенимают все повадки этих зверей. Ходят они на четвереньках; на руках и ногах у них укреплены настоящие когти леопарда или имитации их, сделанные из железа, и поэтому они оставляют после себя такие же следы, как эти хищники; у жертвы своей они перегрызают сонную артерию так, как это делает леопард.

Самое удивительное и страшное во всем этом, что большинство людей-леопардов становятся таковыми отнюдь не по собственной воле Их причисляют к сообществу людей-леопардов без их ведома. Из крови убитого в черепе его готовят волшебное зелье. Это зелье втайне подмешивают к питью того человека на которого заранее падает выбор. Как только он выпьет приготовленный таким образом напиток, ему открывают тайну и говорят, что он вкусил колдовского зелья и что отныне он принадлежит к сообществу людей-леопардов. Никто не в состоянии сопротивляться. Все твердо убеждены, что это зелье обладает сверхъестественной силой, от которой никому не спастись. Лишенным собственной воли людям остается лишь беспрекословно повиноваться. Вслед за тем им обычно приказывают завести в определенное место брата или сестру, там на несчастную жертву нападают люди-леопарды и ее загрызают. После этого их заставляют покончить с собой.

Одному из должностных лиц Колониального управления в отдаленном районе Огове было приказано положить конец бесчинствам людей-леопардов, и он задержал девяносто туземцев, показавшихся ему подозрительными. Однако люди эти ни в чем не признались, а попав в тюрьму, сумели отравить друг друга припасенным для этого ядом.

Невозможно разобраться в том, в какой степени сообщество людей-леопардов движимо одним только суеверием и в какой степени к этому примешиваются еще жажда мести и страсть к грабежу. В создании этого тайного сообщества, как и других, проявляется страшный процесс брожения, который в настоящее время охватил Африку. Возродившееся суеверие, первобытный фанатизм и неистовства нашего века странным образом сочетаются сейчас на черном континенте.

До чего же бывает радостно после подобных разговоров укрыться на палубе и погрузиться в созерцание природы! Пароход наш медленно движется вверх по реке вдоль темного берега. Вода и лес залиты мягким сиянием полной луны, какое бывает лишь на востоке. Трудно даже представить себе, что под лучами этого света находит себе место столько ужасов и человеческого горя.

В страстную субботу 19 апреля на восходе солнца прибываем в Ламбарене. Проходит немало времени, пока нам подают лодки миссионерского пункта, расположенного на берегу одного из боковых рукавов реки в расстоянии часа езды от места причала парохода. Мы везем с собой столько багажа, что лодок этих нам не хватает. Приходится доставать еще несколько и договариваться с гребцами. Наконец, нужное число их налицо и вещи наши умелыми руками уложены в лодки. Весла погружаются в воду. Когда мы после поворота въезжаем в боковой рукав Огове, видны раскинувшиеся на трех холмах дома миссионерского пункта. Сколько всего пережил я с тех пор, как осенью 1917 года, когда мы уезжали отсюда вместе с женой, домики эти скрылись из наших глаз! Сколько раз я уже окончательно терял надежду, что когда-нибудь их увижу! А теперь вот я гляжу на них снова, но со мной нет моей помощницы и подруги…

В полдень мы высаживаемся на берег. Пока Ноэль следит за выгрузкой наших вещей, я, словно во сне, направляюсь к больнице. Все похоже на Сказку о спящей красавице. Там, где некогда были бараки, в которые я вложил столько труда, — сплошной кустарник и густая трава. Надо всем, что еще уцелело, раскинулись ветви больших деревьев, которые я помню еще едва заметными деревцами. Сохранились только барак из рифленого железа, где были операционная, приемная и аптека, и один из бараков, служивший стационаром. Строения эти более или менее в порядке. Только от их крытых листьями рафии крыш почти ничего не осталось.

Тропинка, ведущая к расположенному на холме докторскому дому, до такой степени заросла травой, что я уже не в силах разглядеть ее повороты.

— Завтра же, — говорит идущий со мной миссионер Херман, — мальчики ее расчистят.

— Ну уж нет, — отвечаю я, — позвольте мне все это сделать самому! Поднимаясь на холм, я думаю об одном английском миссионере-враче в Китае, чью больницу сравняли с землей в первый раз во время боксерского восстания, а второй — во время идущей сейчас гражданской войны и который несмотря ни на что собирается отстраивать ее в третий раз. Насколько я еще в лучшем положении, чем он!

Миссионеры Херман и Пело, оба швейцарцы, г-жа Херман и учительница м-ль Арну, которые в настоящее время составляют весь персонал миссионерского пункта, — мои хорошие знакомые еще со времени моего первого приезда сюда. Как только мы садимся за стол, я чувствую, что в Ламбарене я снова дома.

Г-да Херман и Пело пытались что-то сделать, чтобы починить мои крытые листьями рафии крыши. Но больше года назад они вынуждены были отказаться от этой затеи. Листья рафии достать уже нет возможности. Ввиду того что в Европе и в Америке готовятся две всемирные выставки, спрос на дорогие породы дерева настолько возрос, что лесоторговцы на Огове не в состоянии выполнить всех принятых ими заказов. Всякий, кто умеет работать топором, может получить хорошо оплачиваемую работу в лесу. Всякий, кто хоть сколько-нибудь годен для лесосплава, ведет плоты вниз по Огове. Те немногие туземцы, которые владеют каким-либо ремеслом, забрасывают его, потому что в лесу им удается заработать больше.

Из плотников, которые обращались ко мне с письмами либо сами, либо через посредство других, предлагая мне свою помощь в восстановительных работах, ни один не явился. Никто даже не знает, где они все находятся. А о том, чтобы скреплять листья рафии бамбуковыми палками и делать из них обуты,[58] уже много месяцев как никто не думает. Занимаются этим только те, кого Колониальное управление в принудительном порядке обязывает это делать. У туземцев нет теперь обутов даже для своих собственных домов. Крыши их хижин в таком же жалком состоянии, как и крыши домов миссионерского пункта.

Все это печальные вести. Не думал я, что дело будет обстоять так плохо. Из-за больших, величиною с кулак дыр в крыше я не имею возможности расставить вещи и начать принимать больных. Значит, надо немедленно, любой ценой достать какое-то количество обутов. Несмотря на то что сегодня святая суббота, сажусь вместе с Ноэлем в каноэ, чтобы отправиться в одну из деревень, находящуюся в расстоянии часа езды отсюда, где меня хорошо знают.

Все здороваются со мной, пожимают мне руку. Иду из хижины в хижину, высматривая, не увижу ли где обуты. Старик-негр, которому я рассказываю о своей беде, заводит меня за одну из хижин: там сложено два десятка обутов. Делаю еще несколько подобных открытий. В конце концов у меня набралось шестьдесят четыре!

Лучше уже не думать о том, скольким людям мне пришлось льстить, сколько делать подарков, чтобы получить возможность увезти с собой эти шестьдесят четыре обута. Приходится даже прибегать к угрозам, говорить, что, если моя просьба не будет удовлетворена, я больше никогда не приму ни одного больного из этой деревни. Но, слыша угрозы «нашего доктора», туземцы только посмеиваются. И вот под проливным дождем в темноте мы возвращаемся в Ламбарене и привозим с собою шестьдесят четыре обута.

Теперь я со спокойной душою праздную пасху. Самые большие дыры можно уже заделать. Но мне казалось, что совсем не так отпраздную я свое возвращение в Ламбарене. А тут я с самых первых часов оказался захвачен суровой прозой африканской действительности, и мне теперь долго от нее не освободиться.

Вначале нам отводят только две комнаты в докторском домике. Две другие занимает миссионер Пело. В одной из наших комнат гнездится целый рой диких пчел. Несколько месяцев назад во время сильной бури домик едва не обрушился, и поэтому г-н Пело укрепил его, обнеся каркасом из тяжелых дубовых досок — в два метра высоты и шириной в две ладони.

Завтракаем, обедаем и ужинаем мы у г-жи Херман.

* * *

Уже в понедельник на пасхальной неделе приезжают к нам первые больные. Это почти исключительно старики, страдающие заболеваниями сердца, в очень плохом состоянии, которым уже невозможно помочь. Поэтому первые же недели омрачены несколькими смертями. Просиживаю у одного такого сердечного больного всю ночь, делая все возможное, чтобы его спасти, вводя ему кофеин и камфору, а в это время маленькая девочка-негритянка с миссионерского пункта пускает слух, что я — человек-леопард. Едва завидев меня, она в ужасе убегает прочь. Учительница пытается разубедить ее. Но девочка продолжает стоять на своем:

— Я видела, — говорит она, — как вечером в больницу привезли этого старика. Он был живой. Потом пришел доктор, и всю ночь они были вместе. А утром его вынесли мертвым. Выходит, доктор его убил. Это белый человек-леопард, и он разгуливает на свободе, а всех черных людей-леопардов хватают и сажают в тюрьму.

Лесоторговец-негр Эмиль Огума предоставляет в мое распоряжение пятерых строительных рабочих и одного десятника. Они производят все самые срочные работы по ремонту, а я в это время ухаживаю за больными и распаковываю ящики с вещами и медикаментами, оставшимися еще от моего первого пребывания в Ламбарене.

Через две недели нам удается сделать все необходимое, чтобы более или менее привести в порядок аптеку и приемную. На очереди починка крыши в большом больничном бараке. Но для этого не хватает обутов, несмотря на то что я за это время раздобыл еще двести штук. А период дождей все еще длится. Каждую ночь разражаются сильные грозы. Утром я нахожу моих больных на полу, промокшими до нитки. В результате — несколько тяжелых простудных заболеваний, из которых два со смертельным исходом. Я в полном отчаянии.

Сколько раз в дневные часы, когда я так бываю нужен моим больным или когда надо заниматься оборудованием больницы, я уезжаю на лодке в поисках обутов! Сколько таких поездок совершает вместо меня Ноэль!

Ко дню вознесения крыша большого барака уже достаточно отремонтирована. Теперь можно строить второй барак для больных. Под тою же крышей будут расположены кладовые для хранения бутылок и банок, прачечная, склад строительных материалов и прочие подсобные помещения. В самом разгаре работы люди Эмиля Огумы вдруг уезжают. Срок их годичного договора истек. Теперь они отправляются домой. Ни за какие деньги не соглашаются они остаться еще хотя бы на месяц. Нанять других Огуме не удается. Сам же я даже не пытаюсь это сделать: нужда в рабочей силе в этом районе настолько велика, что всякая такая попытка заранее обречена на неудачу. Поэтому я рассчитываю только на добровольцев из числа лиц, которые сопровождают моих больных. Теперь мне приходится самому быть на положении десятника, каждое утро выталкивать их на работу, отрывая их от приготовления пищи, заискивать перед ними, обещать, что они будут накормлены и получат подарки, выдавать им необходимый инструмент, а по вечерам проверять, возвращены ли все топоры, пилы, ножи, а также неиспользованные строительные материалы.

Иногда в моем распоряжении шестеро рабочих, иногда только двое. Нередко случается, что, придя утром, я вообще не вижу ни одного. Они либо отправились на рыбную ловлю, либо поехали к себе в деревню за продуктами. Или им потребовалось поехать еще куда-то, где должна состояться палавра. Тогда на целые дни работа приостанавливается. Негры мои не очень-то озабочены тем, чтобы у тех, кто явится сюда вслед за ними, были более удобные условия для житья, чем у них самих. Они совсем не склонны тратить свои силы неведомо на кого.

Мы даже представить себе не можем, до чего равнодушен примитивный человек к тем, кого он не знает. Как-то раз, к вечеру уже, мне понадобилось срочно перенести раненого из барака в приемную, чтобы сделать ему перевязку. Обращаюсь к сидящему у огня туземцу, чей брат лежит у меня к стационаре по поводу заболевания сердца, с просьбой помочь мне отнести носилки. Он делает вид, что не слышит. Я повторяю свою просьбу на этот раз более настойчиво. Он отвечает:

— Не пойду. Тот, что на носилках, — из племени бакаче. А я — бапуну.

Так вот я разрываюсь между строительством и медициной. Ведение строительных работ особенно осложняется тем, что у меня нет большого каноэ. Нет его и на миссионерском пункте. Там пользуются двумя старыми подремонтированными лодками средней величины. Трудно мне также бывает доставать в большом количестве необходимые мне бамбуковые шесты, которые должны пойти на стропила. А время торопит. Не так-то просто отправиться в девственный лес и срубить там стволы бамбука. Толстый бамбук, такой, какой бывает нужен для строительства, растет только в определенных местах, на болоте. На многие километры вокруг нас есть только одно место, где растет такой бамбук и где его можно срубить. О бамбуковых рощах, расположенных далеко отсюда, среди болот, до которых не добраться ни по воде, ни по суше, говорить не приходится. Так же обстоит дело и с пальмой рафия, листья которой служат материалом для изготовления обутов. То же самое и с растением, из лыка которого изготовляют веревки, чтобы скреплять стропила и привязывать обуты к стропилам. Чтобы раздобыть это лыко, приходится посылать лодку за тридцать километров!

За овладение местами, где есть возможность получить годные для строительства бамбук, рафию и лыко, туземные племена в прежнее время вели между собой войну, как белые — за месторождения руды и каменного угля.

Но даже такие годные для эксплуатации места бывают доступны не круглый год. Все они расположены на болотах. Поэтому попасть туда можно либо во время разлива рек, когда уровень воды достаточно высок и когда туда можно подъехать на лодке, либо в сухое время года, когда болото просыхает до такой степени, что по нему можно пройти пешком. Обычно в сухое время года болото лишь изредка становится проходимым. Очень часто во время осеннего половодья уровень воды оказывается недостаточно высок, чтобы до бамбуковой рощи можно было добраться на лодке. Поэтому всего удобнее ездить за бамбуком весной. Тот, кто за две-три недели весны не сумел привезти себе нужные бамбуковые стволы, рискует не получить их вообще и целый год не иметь возможности что-либо построить.

И вот мне надо постараться на эти три драгоценные недели взять в одной из окрестных деревень у туземцев большое каноэ. Мне это обычно удается то в одном месте, то в другом, но дают его мне только на два дня, потому что оно бывает нужно самим владельцам, которым приходится пополнять свои запасы бамбука. К тому же чаще всего бывает, что, когда я достаю лодку, не оказывается людей, которых можно было бы послать на заготовку бамбука, а в другой раз, когда есть эти люди, бывает не найти лодки. С тревогой слежу я за тем, как прибывает и убывает вода. Когда вода уже начала убывать, мне неожиданно удается достать хорошее каноэ и в моем распоряжении оказывается несколько надежных рабочих. Достаю с их помощью четыре сотни бамбуковых жердей, которых, вообще-то говоря, мне нужно было полторы тысячи. Это только одна из многих забот, которые выпадают на долю того, кому приходится заниматься в Африке строительством.

По счастью, за это время появляется лекарский помощник, которого мне раздобывает в Самките г-жа Морель. Его зовут Гмба. Он умеет читать и писать, сообразителен и, говорят, не вор. В медицине он пока еще ровно ничего не смыслит, но он искренне хочет стать моим помощником. Так или иначе, пока еще все приходится делать нам с Ноэлем. Даже мытье и кипячение инструментов, которыми я пользуюсь в течение дня, я не могу ему доверить. Но зато в деле доставки строительных материалов и наблюдения за ходом работ он мне чрезвычайно полезен.

Мой прежний помощник Жозеф все еще работает в больнице Колониального управления в Либревиле. Он не может никак выбраться оттуда, потому что задолжал портному и прачке. Приходится дать ему денег взаймы, чтобы он мог расплатиться с долгами и приехать.

Что же касается Нкенджу, моего бывшего второго помощника, то о нем мне ничего определенного не удается узнать. Некоторые полагают, что он умер. Другие же утверждают, что он работает лесорубом и сплавщиком где-то в Либревильской бухте.

В троицын день еду в Самкиту к Морелям, чтобы взять каноэ, которое г-н Морель заказал для меня еще два года назад, заранее оплатил заказ и теперь наконец с большим трудом его получил. Заодно я привезу в Ламбарене все то, что я два года назад просил г-на Мореля купить для меня, имея в виду, что цены могут повыситься. Это два больших рулона проволочной сетки, чтобы устроить в саду ограждение для кур, а также чтобы изолировать вороватых больных, дабы те не могли причинить слишком большой ущерб миссионерскому пункту; большие пилы, чтобы валить деревья и распиливать их на доски; обычные пилы, топоры и топорики; мотыги, лопаты, молотки; плотничий инструмент; винты и гвозди всевозможных размеров, упакованные по килограмму; ящики с мылом, консервы; привезу я и кур, которых мне уступает г-жа Морель. Часть вещей уже отправлена в Ламбарене. То, что осталось, я укладываю в новое каноэ и в лодку, в которой я приехал, и в духов день утром снова отплываю вниз по реке. Лодки до такой степени загружены, что борта их поднимаются над водой всего на высоту ладони. За время моей поездки умирает один сердечный больной, за которым Ноэль умело и самоотверженно ухаживал.

После троицы начинается усиленный приток больных. Погода стала немного лучше, и люди уже успели узнать, что крыша починена и мокнуть им у меня не придется.

Я вижу здесь столько больных сонной болезнью и проказой, что у меня создается впечатление, что со времени прежнего моего пребывания заболевания эти распространились еще больше. На следующей после троицы неделе у меня на излечении уже двадцать пять больных сонной болезнью и, пожалуй, столько же прокаженных. Больных сонной болезнью я держу у себя шесть недель. Потом на восемь недель лечение прерывается. Больные на это время разъезжаются по домам, а потом возвращаются снова. К сожалению, среди них немало случаев последней стадии болезни: лечение этих больных требует очень больших усилий, спасти же их обычно не удается.

Прокаженных я отпускаю через десять дней домой, снабжая каждого запасом хаульмогрового масла, и предписываю им вернуться через шесть недель. Что. же касается более действенных методов лечения с применением внутримышечных вливаний новых средств, то приходится отложить его до того времени, когда в больнице будет больше мест и я перестану быть одновременно и врачом, и строителем. Кроме того, перед тем как начать применять более эффективные методы, очень полезен бывает правильно проведенный курс лечения хаульмогровым маслом.

Две трети пациентов нашего стационара, как и раньше, — больные с различными язвами. Язвы, возникшие на почве люэса и фрамбезии (малиновой болезни), против которых раньше у меня не было средств, я теперь все лечу неосальварсаном. Курс состоит из пяти внутривенных вливаний и длится около месяца. Испытываю я также новые препараты висмута и, как мне кажется, с хорошими результатами.

При лечении больных фрамбезией детей, тело которых сплошь бывает покрыто язвами, я, как правило, отказываюсь от применения внутривенных вливаний. Я считаю, что не стоит травмировать их тоненькие плечевые вены и подвергать их в связи с этим нередко продолжительным и тяжким страданиям. Новое средство стоварсол избавляет меня от этой процедуры. Это таблетки, глотать которые легко. Уже через четыре дня корки над язвами начинают подсыхать. Через восемь-десять дней они отпадают, и ребенок окончательно излечивается. К сожалению, этот способ лечения обходится очень дорого.

Я широко оповещаю всех, что давать стоварсол буду только в обмен на обуты. Однако провести это решение в жизнь мне не удается. Дело в том, что среди матерей оказывается немало женщин бедных, которые не в состоянии достать нужное количество обутов и привезти их в уплату за лечение своего ребенка. Тем не менее именно стоварсолу я обязан тем, что мне удается покрыть несколько квадратных метров крыши. Хаульмогровое масло я тоже, как правило, даю только в обмен на обуты или бананы, во всяком случае когда лечу людей, живущих поблизости от Ламбарене. Те, что приезжают издалека, не могут загружать всем этим свои лодки. Хорошо уже, что они могут привезти с собой циновки, кухонный горшок, запас продуктов и еще что-нибудь нужное им в пути или при устройстве на ночлег на территории больницы.

Язвы на почве люэса и фрамбезии имеют некое сходство: те и другие глубоки и имеют остро очерченные края. Они как бы высечены в теле.

Другая разновидность язв, которая здесь очень часто встречается, — это плоские продолговатые язвы. Возбудители их еще неизвестны.

Прежде я был против них совершенно бессилен. Теперь же по совету, д-ра Хуппенбауэра, ранее работавшего на Золотом Берегу, все те язвы, к которым я не знаю как приступиться, я пробую лечить курсом внутривенных инъекций раствора рвотного винного камня (Tartarus stibiatus). Пациенты получают через день от восьми до десяти кубических сантиметров этого раствора, который вводится в вену. Средство это совершенно безвредно. Опасность в сильной степени снижается тем, что раствор вводится в вену чрезвычайно медленно в течение примерно четырех минут.

Этот способ лечения дал хорошие результаты и в случаях с плоскими язвами неизвестного происхождения. Бывают, однако, такие язвы, при которых приходится пробовать одно за другим и неосальварсан, и ртуть (в виде внутривенно вводимой Hydrargyrum oxycyanatum), и рвотный винный камень. Есть один больной язвами, лечением которого я занят с начала мая почти ежедневно и испробовал на нем все средства, но тем не менее ни малейшего улучшения не добился. Однако подобные случаи все же редки.

При перевязках больных с язвами я пользуюсь попеременно дерматолом, метилвиолетом, борной кислотой, салолом и эктоганом. Часто я накладываю также влажные повязки.

После того как язва начинает заживать, проходит еще иногда несколько недель, прежде чем я могу отпустить больного. Язвы величиною с кулак или с ладонь требуют длительного времени для заживления. Собственно говоря, можно было бы отпустить больного домой, снабдив его перевязочными материалами, дерматолом и борным мылом. Но в таких случаях приходится опасаться, чтобы он не попал в руки какой-нибудь старухи-знахарки, которая станет присыпать еще не зажившую рану толченой корой, измельченными травами и прочей гадостью, отчего нагноение только возобновляется и протекает более бурно. Поэтому я предвижу, что некоторые из моих пациентов с язвами осенью снова появятся у меня в больнице… а среди них будут и такие, которых, оттого что они бедны и приехали издалека, мне придется кормить!

Третью разновидность язвенных заболеваний составляют разъедающие тропические язвы; они обычно локализуются на стопе и, разъедая ее, поднимаются выше — от пальцев ног до лодыжки, а иногда даже до колена. Как это ни странно, я до сих пор видел только единичные случаи этих язв. Лечение их заключается в том, что раз в пять или шесть дней язву приходится выскабливать под наркозом с помощью острой лонжи вновь и вновь до тех пор, пока не будет удалена вся пораженная ткань. В промежутках больному делают влажные повязки с марганцовокислым калием или же присыпают поверхность язв борною кислотой, смешанной пополам с содой.

С одним из таких пациентов я много всего натерпелся — и не из-за его язвы, а из-за его жены. В больницу он явился вопреки воле жены, которая хотела, чтобы он оставался у себя в деревне. С первого же дня возникла тайная борьба между нею и мной. Едва только больному собрались делать первое выскабливание гноя, как она начинает рвать на себе волосы, кружится в пыли и кричит на всю больницу, что доктор хочет отрубить ее мужу ногу. Да и самим пациентом, который перед этим покорно на все соглашался и которого удалось убедить, что он будет спать и ничего не почувствует, овладевает вдруг страх, и он старается уползти от меня — бежать его ужасающе разъеденная нога ему не позволяет. После того как назначенную процедуру все же совершают, он доволен и счастлив, потому что действительно ничего не почувствовал и потому что видит, как язва его начинает очищаться. Он дает свое согласие на последующие выскабливания, и мы делаем их без предварительного оповещения, чтобы жена о них не проведала. Наконец язва превращается в розоватое аккуратного вида пятнышко и начинает уже по краям затягиваться кожей.

Но жена его все еще никак не хочет примириться с тем, что мужу надо находиться в больнице. Она недовольна тем, что, для того чтобы возместить наши бесконечные заботы об этом больном, ей приходится кое-что делать, в частности приносить каждый день с находящегося внизу источника четыре ведра воды для кухни и прачечной. Чтобы не дать мужу остаться у нас, она отказывается от продуктов, которые ей регулярно привозят из их деревни, — а живут они за Самкитой, выше по реке. Со смехом сообщает она, что теперь им придется уехать, пот тому что им здесь нечего есть. Для того чтобы удержать мужа в больнице и не дать ему покориться своей горькой участи, я должен его кормить. Жена же не получает от нас никакой еды. Чтобы ускорить заживление поверхности раны, которая распространилась на весь тыл стопы и на часть голени, и не тратить лишних денег на питание больного, решаю сделать ему на это место пересадку кожи. К сожалению, я имею глупость заранее ему об этом сказать. Теперь все пропало. Сам он выказывает доверие и покорность, однако ночью жена снова начинает пугать его тем, что ему отрежут ногу, и ей удается его в этом убедить. Под проливным дождем она тайком его увозит. Миссионеру Кадье из Самкиты, который на следующий день встречается с ними на реке, она с невинным видом говорит, что доктор отпустил ее мужа, потому что тот настолько уже вылечился, что теперь она может делать для него все, что положено, сама. На этот раз все труды мои и все траты оказались совершенно напрасными! Каких денег мне стоили одни только изведенные на него перевязочные материалы и эфир для наркоза! А обутов, которые мне были обещаны в случае его выздоровления, мне теперь тоже не видать как своих ушей.

Но наряду с этими вселяющими в душу уныние случаями есть много других, которые наполняют ее радостью. В целом, больные и их близкие — люди благодарные, в особенности же прокаженные, сердечные больные, те, кому я лечу неосальварсаном язвы, и те, которые попадают ко мне по поводу несчастных случаев и ранений. Не следует только думать, что благодарности этой может хватить надолго. Когда сын одного находящегося у меня на излечении негра соглашается пять или шесть дней помогать мне в ремонте и строительстве больницы или когда ему приходится ехать за строевым лесом, я должен немедленно подкреплять в нем чувство благодарности какими-нибудь подарками, иначе оно начнет коптить, как затухающая свеча.

Старейшина маленькой деревушки из района Самкиты находится у меня по поводу раздробленной кисти руки. Несчастный случай этот произошел оттого, что разлетелось на куски ружье, из которого он стрелял в дикого кабана. Такого рода несчастных случаев сейчас бывает гораздо больше, чем было прежде, Еще десять лет назад неграм продавали хорошие кремневые ружья из военных запасов доброго старого времени. Теперь, когда их уже не осталось, в Африку привозят кремневые ружья самого плохого качества, в которых больше жести, нежели стали. Эти ненадежные ружья негры заряжают, однако, такими же мощными зарядами, как и прежние. Охотник-негр уверен, что может насыпать в ствол сколько угодно пороху. А в качестве снарядов он охотно употребляет куски чугунного кухонного горшка. Такого фабричные ружья теперешнего производства не могут выдержать. Отсюда тяжелые травмы, вызванные тем, что ружье разрывается на части.

Мой маленький старейшина при всей признательности, которую он к нам питает, дает нам, Ноэлю и мне, с первого же дня почувствовать, что он как-никак вождь, а мы всего-навсего обыкновенные люди. Когда я начинаю делать ему перевязки только раз в день, вместо того чтобы осматривать его ранение утром и вечером, я должен за это со всем смирением держать перед ним ответ. Однако и авторитета его, и власти оказывается недостаточно, чтобы заставить его родичей, которые целыми днями остаются при нем в больнице, в знак благодарности хоть немного для меня поработать. Для того чтобы получить от него полтораста обутов, мне приходится пригрозить ему, что я перестану делать перевязки и рука его «сгниет». Так как на самом деле рана его уже не внушает опасений, я привожу в исполнение свою угрозу и три или четыре дня не разбинтовываю ему руку. Из полутораста обутов, которыми он обещал снабдить меня в случае своего выздоровления, я пока не видел ни одного. Но несмотря на это я сохранил о нем приятное воспоминание. Это в своем роде отличный человек. С примитивными людьми о некоторых вещах не приходится спорить.

Для лечения больных, страдающих сонной болезнью и язвами, приходится прибегать к внутривенным вливаниям, а это требует большой затраты труда. Часто мне приходится делать больше двадцати таких вливаний за день. А делать внутривенные вливания неграм значительно труднее, чем белым. Того голубоватого проблеска, который обозначает у белого направление вены на руке, здесь не увидеть. В результате получается, что часто из-за множества гематом кожа наших пациентов становится твердой как броня, так что даже самые чувствительные пальцы не могут прощупать биение кровеносных сосудов. А многие больные сонной болезнью до того исхудали, что стали похожи на скелеты и делать вливание в их спавшиеся вены до чрезвычайности трудно. Поэтому надо бывает предпринять несколько попыток, прежде чем игла находит наконец верный путь. Эти трудные случаи, иной из которых может потребовать около часа усилий, я обычно оставляю напоследок, когда мы уже управимся с «хорошими венами». Маленькая девочка Зитомбо, больная сонной болезнью, — вот пациентка, которой мы больше всего боимся. Приходится сначала положить ей в рот несколько кусочков сахара, чтобы она не плакала, когда иголка снова и снова будет вонзаться в ее тоненькую ручонку. Когда вливание закончено, я сам выношу ее на руках из больницы. По субботам — а это именно тот день, когда делаются вливания больным сонной болезнью, — г-жа Херман знает, что мы появимся за столом с опозданием на час или на два. Но она очень снисходительна к нам.

По счастью, Ноэлю удалось быстро освоить технику внутривенных вливаний, и он сильно облегчает мою работу.

Туземцы называют Ноэля «лейтенант». Со времени военного управления страной население ее привыкло, что при каждом командующем округом находится лейтенант. Так как они знают только военных врачей, то и во мне видят что-то военное. Поэтому естественно, что находящийся при мне помощник в их глазах отождествляется с лейтенантом. Ноэль уже привык к этому имени. Да и на миссионерском пункте никто не называет его иначе.

* * *

Жители Огове сохранили похвальный обычай привозить ко мне больных, а потом удирать. Прошло всего каких-нибудь две недели со дня моего приезда, как вдруг однажды утром я вижу сердечного больного, старика, полуголого, без одеяла и без москитника. Никто не знает, откуда он взялся. Сам он утверждает, что у него много родни и все это люди влиятельные, живущие неподалеку от Самкиты. Родичи его должны скоро явиться сюда, они привезут ему продукты, а мне — хороший подарок. Даю ему одеяло, москитник и кормлю его. Несколько недель — пока наконец смерть не избавляет его от страданий — он остается у нас. Он едва в силах говорить, но все время твердит о богатых родственниках, которые должны приехать. Последняя добрая услуга, которую я могу ему оказать, — это всякий раз выслушивать его и с ним соглашаться. Лежащий с ним рядом больной, такой же слабый, как и он, и, как он, брошенный своими близкими, ждет его смерти, чтобы завладеть его москитником и одеялом. Москитники и одеяла, которые я привез с собой в багаже, все уже розданы, а когда прибудут те семьдесят три ящика, которые были отправлены в феврале из Страсбурга, пока неизвестно.

Из одной не очень далеко отстоящей от Ламбарене деревни мне привозят женщину — она тоже в лохмотьях и тоже безнадежно больна. Родных у нее никого нет; поэтому в деревне своей она никому не нужна. Рассказывают, что соседка ее попросила у другой топор, чтобы нарубить ей немножко дров и в сырые ночи несчастная могла хоть немного согреться. «Как! — ответили ей. — Топор для этой старухи? Отвези-ка ее лучше к доктору, и пусть она лежит у него, пока не умрет». Большая опасность заключена в том, что таким путем легко может выработаться привычка свозить сюда стариков и больных, от которых в деревне хотят отделаться. Это ляжет большой тяжестью на мою больницу. Такой больной обременяет меня иногда в течение нескольких месяцев. К тому же от этого неимоверно увеличивается число смертных случаев. А это плохо действует на других больных, тем более что несчастный умирает всякий раз у них на глазах. У меня до сих пор еще нет особого помещения для безнадежных больных.

У моих коллег, туземных колдунов, никогда ни один пациент не умирает. Все безнадежные случаи предусмотрены ими заранее. Они ведут себя, как иные профессора в европейских клиниках, которые не хотят портить своей статистики. Если же у колдуна неожиданно умирает пациент, то, оберегая свою репутацию, он немедленно устанавливает, кто именно так околдовал больного, что тот должен был умереть. Негры уверены, что медицинские познания врача проявляются прежде всего в том, что он может сказать заранее, умрет его больной или нет, и поэтому никогда не обращает свое искусство на того, кто, в его глазах, уже умер. Если же больной, которого он взялся лечить, все же умирает, то это означает, что он просто еще не распознал, неминуемо ли ведет данная болезнь к смерти или ее можно вылечить. Еще во время моего первого пребывания здесь Жозеф настойчиво убеждал меня отправлять обратно всех безнадежных больных, чтобы их смерть у меня в больнице не испортила моей репутации. Сейчас речь снова идет о том же самом.

Трое таких подброшенных нам несчастных умирают один за другим. По этому поводу в больнице поднимается ропот. Одного мужчину с долго не заживающими язвами, на лечение которого я потратил много времени и труда, родные увозят домой. Двое других следуют его примеру. Такое мне приходится переживать уже не впервые; но я твердо стою на своем. Больница моя существует для тех, кто страждет. Если я не в состоянии спасти больного от смерти, то я могу согреть его любовью и этим, может быть, облегчить ему наступление смертного часа. Так пусть же и впредь по ночам мне подбрасывают этих несчастных. Если мне все-таки удастся кого-нибудь из них вылечить, то не надо сейчас задумываться над тем, как я потом его доставлю домой. Весть о том, что он снова способен работать и на что-то годен, к тому времени уже достигнет его деревни, и наступит еще одна ночь, когда потихоньку, втайне от всех, так же как его когда-то привезли сюда, его увезут обратно.

На могиле несчастной старухи, которой было отказано в дровах, чтобы согреться, миссионер Херман проникновенно говорит, что она была брошена своим племенем и нашла прибежище среди чужих, ибо через Христа на землю пришла любовь. Солнце волшебным светом освещает сквозь пальмы могилу этой отверженной, в то время как ученики школы поют заупокойный хорал.

Похороны всякий раз причиняют нам много хлопот. Дело вовсе не в том, чтобы просто дать троим или четверым мужчинам, которые сопровождали сюда больного, в руки кирки и лопаты, обещать им подарки и отправить их рыть могилу. Стоит кому-нибудь умереть, как обычно все трудоспособные мужчины сразу же исчезают; проносится слух, что они якобы уехали на рыбную ловлю или отправились за продуктами. Туземец не хочет иметь никакого дела с посторонним ему покойником. Здесь вступают в силу первобытные еще представления о «нечистоте» мертвых. Если, например, в какой-нибудь семье ожидают ребенка, то ни один из членов этой семьи не вправе прикасаться к покойнику. Иногда случается даже, что, когда родится ребенок, отец и мать его приносят обет, что он никогда в жизни не коснется мертвого. Этому обету он должен быть верен.

Однажды мне удается скрыть от всех случившуюся ночью смерть, и двое молодых людей, чьи язвы мне удалось успешно вылечить, до такой степени ошеломлены моим обращением к ним с просьбой вырыть могилу, что не успевают от меня удрать. Когда я собираюсь дать им кирки и лопаты и обещаю им обоим хорошие подарки, они вдруг со слезами на глазах кидаются мне в ноги и умоляют не принуждать их делать то что им не положено. Я совсем не хочу насильно навязывать им эту работу. В четырнадцатой главе своего Послания к римлянам апостол Павел предупреждает, что следует щадить слабых духом.[59] Это верно еще и для наших дней и также — для Африки.

Католической миссии приходится сталкиваться с теми же трудностями. В больнице у меня умерла одна негритянка-католичка. Я оповещаю об этом патера и спрашиваю его, можно ли будет похоронить ее на католическом кладбище.

— Да, — отвечает он, — когда будут люди, чтобы выкопать у нас на кладбище могилу. Мы уже больше не поручаем эту работу ученикам школы.

Копать могилу и нести покойника у нас на пункте обычно берутся питомцы протестантов. Однако когда их нет на месте, нам приходится все делать самим. Ноэлю уже несколько раз приходилось и быть могильщиком, и выносить покойников из больницы. Я очень ценю, что Гмба в таких случаях оказывается выше всех предрассудков и добросовестно мне помогает.

* * *

Полдень — это худшее время дня. Каждый, кто только способен ползать, подбирается в этот час к двери приемной и требует себе «рацион». Рацион этот состоит из семисот граммов риса и щепотки соли, или из десяти больших бананов, или же из шести палочек маниока. За приготовлением пищи больные следят сами.

Вообще-то говоря, я назначаю на питание только тех больных, что прибыли издалека, тех, у кого нет никаких средств и кому приходится оставаться длительное время в больнице. Кормлю я также и тех, кто по определенным дням на меня работает. Но последние получают в двенадцать часов только половину своего рациона. Вторая половина им выдается вечером. Если же в двенадцать часов они получат всю порцию, то можно быть уверенным, что работать они больше не станут.

Однако каждый день бывают случаи, когда мне приходится отступать от установленного мною правила и выдавать не предусмотренные ранее рационы. Кто-то из больных, например, работал на меня вчера, сегодня чувствует себя худо, а завтра надеется снова работать. На этом основании он хочет получить питание и сегодня. Или же являются больные, которые ранее получали бананы и маниок из своей деревни. Но вот уже два дня как им ничего не привозят. Может быть, как раз в эти дни у них в деревне нет свободного каноэ, или не могли найти гребцов, или же ехавших сюда по дороге задержали солдаты-негры из-за того, что у тех не уплачены за этот год налоги, или же, наконец, дикие кабаны погубили их плантации… Так вот меня «обрабатывают», приводя десятка два объяснений, почему тому или иному больному не подвезли продуктов, пока наконец сердце мое не смягчается и я не даю указания стоящему у корыта с рисом Гмба временно включить просителя в список назначенных на питание. Но зато как часто на этом все и кончается! Стоит только их родственникам в деревне проведать, что, несмотря на то что они ничего им не привозили, я все же не даю больным голодать, как они преисполняются равнодушия и начинают все меньше думать о том, что обязаны их обеспечить.

Еще один случай. Один из больных приезжает ко мне с деньгами и получает вместе со своими родными за обусловленную плату свой дневной рацион. Деревня его находится слишком далеко, чтобы оттуда можно было привезти продукты питания, или же в том районе сейчас голод. Болезнь затягивается надолго, и все деньги у него выходят. И вот он в двенадцать часов присоединяется к толпе просящих и хочет, чтобы я на время включил его в список. Состояние его таково, что я не могу бросить его на произвол судьбы. Что же мне делать? Я должен кормить и его самого, и его родных и воодушевиться верой в то, что он исполнит свое обещание и возместит мне все мои издержки.

Сколько раз, слыша, как часы Страсбургского собора бьют двенадцать, я думал: «Это как раз то время, когда в Африке тебе приходится выслушивать всех просящих и быть довольным, когда их палавра длится не больше часа».

Я не должен быть чересчур строг к моим просителям. Недавно как-то я начинаю давать наркоз одному больному, который все время получал питание из дома. Когда я спрашиваю его, выполнил ли он мое распоряжение перед дачей наркоза утром ничего не есть, он отвечает:

— Мне уже два дня как есть нечего.

Оттого что я с таким недоверием относился к его словам о том, что продукты ему больше не привозят, он и его жена больше не осмелились сказать мне, что оба они голодают. Разумеется, я сейчас же включаю обоих в список состоящих на довольствии.

Когда я не могу отлучиться от работы, Гмба распределяет рационы один и с поистине соломоновой мудростью решает, удовлетворить ли такую-то новую просьбу или в ней отказать. То, что в силу обстоятельств я вынужден предоставить ему полную свободу распоряжаться рисом, для него большой искус. Могу только надеяться, что он ему не поддастся.

Обычно распределению подлежат двадцать или тридцать рационов в день. Часто, однако, их бывает больше. Сколько же мешков риса мы издержали!

Сразу же после троицына дня наши ремонтные работы приостанавливаются. Вместо того чтобы продолжать работать над перестройкой второго барака, нам приходится срочно сооружать изолятор для психических больных. У одного страдающего сонной болезнью молодого лесоруба по имени Нгонде сейчас как раз период возбуждения, какие иногда бывают у этих больных, и он становится опасным для окружающих. В моем распоряжении всего-навсего полдюжины досок. Их приколачивают ко вбитым в землю столбам, и они образуют остов будущего изолятора. Промежутки заполняют привезенными из леса кругляками толщиною с ладонь, которые прибивают гвоздями к доскам. Постройкой этого временного изолятора занимается Ноэль. Больше десяти дней уже эти кругляки и Нгонде отравляют ему жизнь: кругляки — оттого что они из отличного африканского твердого дерева и поэтому гвозди на них гнутся, Нгонде — потому что он снова и снова ухитряется отыскать в этом сооружении наиболее уязвимые места и потом ночью или во время обеда его ломает. Чтобы дать Ноэлю возможность довести свое дело до конца, мне приходится успокаивать моего пациента на несколько часов, давая ему скополамин или вводя морфий. Кроме как в этом недостроенном изоляторе, нам держать его негде. Стены больничных помещений все из бамбука, а крыши — из обутов.

Не успеваем мы покончить с изолятором, как под ногами Ноэля, который в этом время считает кур, проваливается прогнивший пол нашего курятника, а вслед за тем перегородки, которые увлекают за собой стены. Ни о каком ремонте не может быть и речи, потому что в прогнившем насквозь дереве не будет держаться ни один гвоздь. Поэтому еще раз приходится оставлять всю другую работу и спешно строить новый курятник… спешно потому, что старый уже нисколько не защищает наших кур от леопардов и змей.

К африканскому курятнику предъявляются совершенно иные требования, чем к европейскому. Для того чтобы сделать его недоступным для полчищ муравьев, приходится ставить его на сваях, причем свай этих должно быть возможно меньше. Чтобы уберечь кур от леопардов, постройка должна быть очень прочной и иметь такую крышу, в которой лапа самого сильного леопарда не могла бы пробить дыру и проникнуть внутрь. Стены, и пол, и крыша должны быть абсолютно непроницаемы, чтобы сквозь них не могли пролезть змеи. Так как мой курятник стоит пока что на временном месте и, возможно, в дальнейшем будет перенесен на другое, надо к тому же строить его с тем расчетом, чтобы его можно было без особого труда разобрать, а потом собрать снова.

Для такой искусной работы строительных способностей Ноэля не хватает. Поэтому постройкой курятника мне приходится руководить самому, и я трачу на это по два-три часа в день, отрывая их от моих больных.

По счастью, я успеваю обнаружить, что муж одной из моих больных, страдающей сонной болезнью, разбирается в плотничном деле. Так как жена его начинает чувствовать себя лучше, Моненцали — так зовут этого человека — соглашается в течение некоторого времени регулярно на меня работать за питание и подарки, которые я ему обещаю. К сожалению, он не знает метрической системы. Поэтому, чтобы указать ему необходимые размеры, мне приходится давать ему соответственно отпиленные куски бамбука и неотступно наблюдать за его работой. В остальных отношениях его нельзя назвать неумелым. Не могу даже представить себе, как за эти несколько недель без его участия я справился бы с этой работой.

* * *

21 июня речной пароход привозит наконец мои семьдесят три ящика. В тот же самый день прибывает большой моторный катер для миссионерского пункта, а в нем новый двадцатитрехлетний миссионер, г-н Абрезоль из Швейцарии. Он обучился в Европе искусству водить катера и сразу же предоставляет в мое распоряжение новый катер, который возьмет на буксир те каноэ, на которых будут перевозить мои ящики с места причала. Если до наступления темноты не удастся переправить их в больницу, им придется лежать на траве под открытым небом, где до них легко добраться и дождю, и ворам. Католическая миссия предоставляет мне большое каноэ, которое может за один раз перевезти восемь самых больших ящиков. С помощью моторного катера лодке этой до наступления вечера удается совершить два рейса. Наконец уже на заходе солнца неожиданно появляется маленький пароходик голландского лесоторговца, который несколько недель находится у меня на лечении. Разумеется, мы забираем и его себе на помощь. К восьми часам вечера все ящики перевезены, за исключением тех, в которых уложена кухонная плита и которые мы оставляем под навесом для лодок. Там они останутся на две или три недели, защищенные от дождя так, как может защитить продырявленная крыша навеса, и в такой безопасности от воров, какую могут обеспечить двое моих больных, которым поручено их охранять. Перевезти же их у нас нет времени, да и негде их сложить.

На следующий день меня вызывают в Нгомо к двум больным детям миссионеров. Это как раз день, когда мне надо написать письма, которые на обратном пути захватит с собой привезший мои ящики речной пароход. Теперь приходится оставить недописанными те заказы, которые я уже начал делать. Катер, которым управляет наш новый друг, привозит меня в Нгомо, где все дети больны тяжелой формой гриппа. До глубокой ночи вожусь с пискливыми младенцами и учу негритянок, как надо ставить их детям согревающие компрессы. Вощеную бумагу заменяют банановые листья. Оба ребенка поправляются.

Отправляясь назад, грузим на катер тридцать сделанных из древесных отходов брусьев и досок. Теперь наконец мы будем иметь возможность достроить курятник! Теперь мы сможем окончательно доделать изолятор для буйных душевнобольных! Надо пожить в африканском девственном лесу, чтобы понять, какое это сокровище — самая обыкновенная доска.

С отъездом миссионера Пело докторский дом освободился, и все его четыре комнаты поступают в наше распоряжение. Спешим сделать все самое неотложное из ремонтных работ. Потом распаковываем ящики. Шкафов у нас первое время нет. Сооружаем их для начала из больших ящиков, ставя последние один на другой и привинчивая к крышкам ручки. Работу эту можно делать понемногу. Но распаковывать ящики надо немедленно. Хранить их под открытым со всех сторон навесом для лодок — дело очень опасное. Поэтому не остается ничего другого, как рассовать их содержимое по всем четырем углам нашей комнаты, нагромоздив одно на другое, белье и кухонную посуду, хирургические инструменты и шторы, обувь и аптечную посуду, книги и перевязочные материалы. Чтобы найти что-нибудь, нам приходится производить в этой куче раскопки вроде тех, что производили грабители в усыпальнице египетских фараонов. Злоключения нашей бивуачной жизни немного смягчаются тем, что предвидевшие это положение мои страсбургские друзья сшили для меня несколько дюжин мешков различных размеров. Я могу теперь разложить в них содержимое ящиков и буду знать, что где лежит.

Начиная с третьей недели нашего пребывания здесь нам приходится постоянно держать в больнице двоих или троих белых. Для того чтобы освободить для них место, Ноэль переселился на веранду. Г-жа Херман так добра, что согласилась кормить наших подопечных до тех пор, пока я не подыщу себе повара.

В начале июля повар наконец найден. Во время короткой поездки своей с миссионером Херманом Ноэль случайно обнаруживает, что один из сопровождающих их воспитанников-протестантов по имени Битеге умеет немного готовить. Так как протестантская школа на три месяца закрывается, а воспитанники разъезжаются на каникулы по своим деревням, я стараюсь уговорить Битеге поступить ко мне в услужение и работать у меня это время поваром. Обещаю подарить ему москитник и платить семьдесят франков в месяц. Последнему обстоятельству он очень рад, потому что ему надо вносить задаток за жену, которую он собирается себе купить. Работает он очень старательно.

Большую услугу оказывает мне г-н. Морель, который приезжает сюда на восемь дней из Самкиты, чтобы врезать замки как у меня в доме, так и в больнице. Вслед за тем один из моих белых больных в течение трех недель, до своего выздоровления, все время для меня что-то мастерит. Его задача — привести в порядок все ящики, которые должны заменить нам шкафы, и снабдить их замками.

18 июля из Страсбурга приезжает фрейлейн Матильда Коттман, она возьмет на себя уход за больными.[60] Тучи начинают рассеиваться. Теперь нам уже не придется постилать нашим белым больным скатерти вместо простынь. Ноэль уже не должен будет заправлять лампы, кипятить воду для питья и каждую неделю стирать белье. Не придется ему также по вечерам считать кур и отыскивать только что снесенные яйца. Сам же я теперь освобожден от наблюдения за приготовлением пищи и мытьем посуды. Кучи вещей, в которых нам приходилось совершать раскопки, постепенно перекочевывают в шкафы, сооруженные из поставленных друг на друга ящиков.

Разумеется, в первые недели Матильде Коттман придется столько сил тратить на хозяйство и уход за белыми больными, что на ее помощь в больнице нечего и рассчитывать. Зато наконец вернулся Жозеф и приступил к исполнению своих обязанностей. Сколько времени он пробудет у нас, не знаю. Лихорадка, вызванная ростом лесоторговли, перекинулась и на него. Совместно с несколькими приятелями он арендовал большой участок леса, чтобы с помощью нанятых на год поденщиков его разработать. Он берет с меня обещание, что я в любую минуту отпущу его, чтобы он, мог туда наведаться. Вначале на лесном складе, отстоящем от нас на расстояние трех дней езды, за работами вместо него самого следит его жена. Боюсь только, что Жозеф, как и очень многие негры, самостоятельно ведущие торговлю лесом, на этом деле не разбогатеет, а разорится. Мне очень радостно, что некоторые туземные лесоторговцы из числа тех, которым удалось кое-что заработать, — а таких немного, — по инициативе Эмиля Огумы делают значительные вклады на содержание больницы. Может быть, они хотят, чтобы из их пожертвований составилась сумма, необходимая для покрытия стоимости приезда сюда Матильды Коттман. Но я не уверен, что им удастся собрать столько денег.

После троицына дня я несколько недель чувствую себя плохо. Мне с большим трудом удается работать. Как только я возвращаюсь из больницы — вечером или днем, — я должен сейчас же лечь. Я не в силах даже сделать необходимые заказы на медикаменты и перевязочные материалы. Недомогание это вызвано главным образом, должно быть, плохим состоянием нашей крыши. Я не заметил, как в ней снова появились дырочки, и, по всей вероятности, у меня был небольшой солнечный удар. Когда на крыше поставлены заплаты, осматривать ее следует каждый день. Достаточно малейшего дуновения ветра, чтобы прогнившие листья сместились так, что между ними образуется новая дыра.

* * *

Вместе с тем немаловажную роль тут играют и переутомление на работе в больнице, и все тревоги, связанные со строительством. В своей строительной программе я зашел, видно, слишком далеко: я предусмотрел даже обжиг кирпича. В Ламбарене есть несколько недель в году, когда можно делать эту работу. Крытых помещений, где можно было бы просушить кирпич, у нас нет. Поэтому просушивать его приходится прямо на земле под лучами солнца. Это осуществимо лишь в июле и в августе, когда здесь обычно не бывает дождей. На пункте есть великолепная глина, есть — хоть и пришедшая в запустение — печь для обжига кирпича. Есть также возле самого болота, откуда берут глину, большая площадка, годная для его просушки, сделана она очень давно. Теперь, оттого что в течение долгих лет ею не пользовались, она вся заросла.

Иметь кирпич мне хотелось для того, чтобы мои бараки из рифленого железа, которых я ждал из Европы, можно было поставить на кирпичный фундамент, для того чтобы в комнатах было больше света и я мог бы поднять некоторые помещения над уровнем земли и этим сберечь ящики, запасы продуктов и инструмент. К тому же я мог бы тогда сделать в кое-каких из дополнительно запланированных строений больницы кирпичные стены вместо бамбуковых.

Тщетно силюсь я найти такого туземца, который бы взял на себя работу по изготовлению кирпича. Есть, правда, несколько человек, научившихся этому делу у г-на Мореля или у католических миссионеров. Но все они гонятся теперь за золотом и пустились торговать лесом. Единственный из них, кто предлагает мне свои услуги, хочет, чтобы я сделал его за это также своим лекарским помощником. И вот я берусь за эту работу сам, хотя об обжиге кирпича знаю не больше, чем написано в Библии о том, как фараон принуждал к этому свой народ.[61] А в том, что народ приходится принуждать, если хочешь иметь кирпич, я убеждаюсь сполна, когда сам становлюсь фараоном. Прежде всего необходимо очистить площадку для просушки кирпича. Собираю утром всех, кто стоит на ногах, даю им топоры или секачи[62] и отправляю их на болото, как мужчин, так и женщин. Время не терпит, ибо близится уже сухой сезон, хотя пока еще почти каждый вечер разражаются грозы. Многие хотят уклониться от работы под тем предлогом, что они якобы должны ехать утром на рыбную ловлю. Узнав о моем намерении изготовлять кирпич, все мои больные воспламеняются вдруг такой страстью к рыбной ловле, что можно подумать, что они решили выловить из Огове всю рыбу. Тут уж мне приходится воздействовать на упорствующих и принимать определенные меры. Я сокращаю им рацион, а то даже перестаю перевязывать их нуждающиеся в лечении язвы. Каждый вечер увещеваю туземцев и стараюсь, чтобы они поняли, сколь, в сущности, немногого я от них хочу, да и то не для себя, а для больницы. Обещаю им также подарки. Но за день они делают ничтожно мало. Проходит целый месяц, пока они хоть немного очистят площадку. А моя репутация хорошего человека уже пошатнулась. Одному англичанину довелось услышать, как в Игендже, деревне, что ниже Нгомо, некая негритянка говорила другой:

— Нечего тебе ехать к доктору в Ламбарене. Он теперь злой и заставляет людей работать.

Всюду разносится слух: «Доктор притесняет народ, ему кирпичи нужны».

Четыре или пять раз в день бегу я на болото, чтобы подгонять работающих там больных. По ночам мне снятся кирпичи. Но сочетать фараона и десятника в одном лице — это уже свыше человеческих сил. В конце концов мне приходится отказаться от этой затеи и обходиться без кирпича.

Весть, что я перестал быть фараоном, воспринимается в больнице с заметным удовлетворением. С грустью напеваю я стихи чудесного хорала «Томящееся сердце, успокойся»,[63] ибо там есть слова:

Покинь Египта суету

С его жнивьем и кирпичами!

И как я правильно делаю, что следую этим прекрасным словам! Так или иначе предприятие мое погибло бы от ливней. Сухой сезон так и не наступает. В июле все еще идут дожди. Один такой дождь в католической миссии в Нджоле уничтожает за несколько ночей весь сушившийся там кирпич — тридцать тысяч штук.

Отсутствие в этом году сухого сезона — это нечто такое, с чем туземцам до сих пор еще не доводилось сталкиваться и о чем даже не помнят их старики. Это непонятное явление смущает и многих христиан. Так как на туземном языке нет слов и выражений, обозначающих понятия «зима» и «лето», то миссионеры перевели для них предсказание бога по поводу всемирного потопа: «Пока стоит земля, вечно будут дожди и засухи, дни и ночи!». Теперь они должны разъяснять, как могло случиться, что в действительности все происходит иначе, чем сказано в Писании.

* * *

В июле мы повержены в глубокую скорбь смертью недавно приехавшего к нам миссионера Абрезоля. Он утонул, купаясь на рассвете в озере близ Нгомо, на глазах у миссионера Хермана и Ноэля, с которыми он поехал туда на несколько дней. Тело его находят. Но доставить его в Ламбарене не удается, катер попадает на мель и выходит из строя. Поэтому его хоронят в Нгомо, на холме. Это был славный и на редкость дельный человек, и все мы успели его полюбить.

В начале августа к нам приезжает на две недели г-н Морель с женой, чтобы отсюда ехать потом к себе в Эльзас. Они должны сесть здесь на речной пароход, ибо вода в верховьях реки несколько спала и неизвестно, сумеет ли пароход дойти до Самкиты.

Около школы для девочек г-н Морель убивает огромного удава (Boa constrictor). Так как застрелил он его из моего ружья, то по существующей договоренности я получаю для больницы половину добычи. К сожалению, в нем только пять с половиной метров длины и он не очень жирен. Когда начинается дележ этого лакомства между больными, дело едва не доходит до драки.

На предпоследней неделе августа вместе с Морелями уезжает и Ноэль. Не знаю даже, как мне отблагодарить моего друга за всю его доброту и за неоценимую помощь, которую он мне оказал. Моим страдающим от писчего спазма рукам будет очень не хватать его пишущей машинки, на которой он поистине виртуозно печатал. Ему же самому, когда он начнет слушать лекции в Оксфордском университете, покажется далеким сном то время, когда он был в Африке лекарским помощником, десятником, могильщиком да и много кем еще.

В докторском доме постоянно находятся белые больные. Иные из них живут там по нескольку недель. Вскоре после отъезда Ноэля их там какое-то время четверо. Тем, кто прибывает сюда, прожив несколько месяцев лагерной жизнью на заготовке леса, первое время даже не верится, что они лежат на настоящей чистой постели.

Есть у меня теперь и постоянный повар. Это Алоис, который уже служил у меня во время моего первого пребывания здесь. Под руководством Матильды Коттман он из нашего скромного запаса продуктов отлично готовит вкусные и разнообразные блюда. А ведь было так, что одному моему пациенту, страдавшему тяжелой формой лихорадки, приходилось в течение многих недель питаться только консервами, которые он получал в банках холодными, и ему было нечем согреться.

Среди моих белых пациентов есть представители всех национальностей. В моем маленьком журнале, куда я заношу имена всех прибывающих ко мне иностранцев, значатся уже англичане, швейцарцы, голландцы, шведы и американцы. Большинство их лежит у меня по поводу язв стопы или малярии. Лежало у меня и двое больных с гемоглобурийной лихорадкой, один в очень тяжелом состоянии, а другой в самой ранней стадии этого заболевания. Гемоглобурийная лихорадка возникает как последствие малярии, когда при не вполне еще выясненных обстоятельствах происходит массовый распад красных кровяных шариков. Распавшиеся эритроциты закупоривают почки, и больному грозит смерть. Красящее вещество распавшихся эритроцитов отлагается в моче и окрашивает ее в темно-красный цвет. Отсюда и происходит название этой болезни.[64] Лечение заключается в том, что делаются попытки приостановить начавшийся распад эритроцитов. Самые надежные результаты дает подкожное введение, каждые восемь часов, трехпроцентного стерильного раствора поваренной соли. Это очень болезненно, но когда курс начат более или менее вовремя, он, как правило, спасает больного. Для того чтобы наладилась работа почек, больному дополнительно вводят внутривенно однопроцентный раствор цианистой ртути — от одного до двух кубических сантиметров в день.

Много хлопот мне доставляет один американец с большим количеством глубоко расположенных мышечных абсцессов. Не успеваю я вскрыть один абсцесс, как тут же показывается новый. До сих пор я вскрыл уже восемь. Сколько времени будет еще способен этот изнуренный пятилетним пребыванием в Африке и непосильной работой на заготовке леса человек выдерживать все новые гнойные нарывы и сопутствующую им упорную лихорадку, я не знаю.

Такие вот возникающие во множестве абсцессы встречаются здесь очень часто как среди негров, так и среди белых. Что же касается гемоглобурийной лихорадки, то у негров ее не бывает.

Мне привозят матроса, который уже едва дышит. Как и все, он решил попытать счастья в лесоторговле; на заготовке леса он пробыл всего несколько недель, подхватил тяжелую пневмонию. Очень скоро он умирает у меня на руках. На груди у него татуировка: «Нет в жизни счастья».

В больнице для негров лежит один мужчина, который, работая на лесозаготовительном участке, пострадал от упавшего дерева: ему раздробило на три части бедро. Терпеливо покоряется он необходимости лежать и держать ногу на вытяжении под большим грузом и начинает уже поправляться. Когда у меня бывали такие больные раньше, мне приходилось отказываться от этого испытанного метода лечения из-за того, что они не соглашались лежать спокойно; вместо этого я вынужден был накладывать им гипс.

Последнее время я каждое утро вызываю на перевязку «человека-леопарда». Это тихий юноша, на которого ночью, когда он спал у себя в хижине, напал леопард. Зверь вонзил ему когти в правое плечо, но тут же его отпустил: на крик пострадавшего прибежали люди с факелами. Так как негры из опыта знают, какую страшную инфекцию могут занести в кровь когти леопарда, они тут же положили пострадавшего в каноэ и повезли ко мне. Когда через двенадцать часов они приехали сюда, плечо уже сильно распухло и очень болело. К этому присоединилась и лихорадка. Однако на коже больного не было никаких следов травмы, если не считать четырех точек, словно от укола иглой. Меж тем стоило мне взрезать распухшее плечо скальпелем, как обнаружилось, что мышечная ткань поражена до самой кости. Теперь нашего человека-леопарда скоро уже можно будет выписать из больницы. Стараясь быть чем-нибудь полезным, он помогает нам гладить белье.

Поправился также и Нгонде, больной сонной болезнью, для которого нам пришлось сооружать изолятор. Так как родных у него нет и вообще неизвестно, откуда он родом, он останется у нас и будет моей «правой рукой». Главная работа его — это починка крыши, и в этом деле он мастер. Как только ему стало получше, он сказал мне:

— Ты меня вылечил, а теперь купи мне жену.

На это я не пошел. Но ему вручается копилка, с помощью которой он может скопить требуемую для покупки жены сумму. С тех пор как он сделался кровельщиком, он переменил имя и хочет, чтобы его звали не Нгонде, а Амброзиус.

Госпожа Херман и мадемуазель Арну настолько любезны, что на заходе солнца среди дымящихся очагов и кипящих горшков совершают в больнице вечернее богослужение. Разговор о прочитанном отрывке из Библии затягивается иногда надолго. Однажды некий негр, совершеннейший дикарь, упрекнул мадемуазель Арну за прочитанное ею место, где говорилось, что никто никогда не видел бога. Он сказал, что это неправда. Он своими глазами видел однажды бога в лесу.

Только что, вечером, когда я это писал, меня вызвали в негритянскую деревню, расположенную на другом берегу реки, умоляя вернуть к жизни новорожденного младенца. Нахожу его голым и холодным как лед на руках у старух; на тельце у него всевозможные коренья. Через полтора часа мне удается добиться, что он начинает ровно дышать. И тут же я беру с отца его обещание, что он подарит мне пятьсот обутов и что я через две недели их смогу получить. Моральные устои мои дрогнули. Как в детстве всякий раз, когда в гости к нам приходила тетка, я спрашивал ее, не принесла ли она мне подарка, так теперь выпрашиваю я у каждого, кому приходится иметь со мной дело, обуты или еще что-нибудь. Моя мечта — покончить наконец со строительством и иметь право остаться только врачом, больше не вымогать у туземцев обуты, не быть больше десятником, который отрывает людей от приготовления пищи, гонит их на принудительную работу и который, зная все их уловки, направленные на то, чтобы уклониться от всякой работы, старается их перехитрить. Но до этого еще далеко.

Миссионеры в Талагуге были так добры, что раздобыли для меня в нескольких деревнях, расположенных в верховьях реки, где нет такой оживленной торговли лесом, три тысячи обутов. Больше чем за сто километров вверх по течению приходится мне посылать мое каноэ, чтобы привезти этот необходимый мне материал для покрытия крыши! Только для того чтобы подняться вверх по реке, гребцам моим требуется три дня. А за один раз каноэ может привезти только от шестисот до восьмисот обутов.

Того, что я достаю ценою таких усилий и таких затрат, хватает лишь на починку старых крыш и на покрытие нового больничного барака. Мне настоятельно необходимо обновить крышу моего дома и барака из рифленого железа, где помещается лаборатория и операционная, но от всего этого приходится отказаться. Поэтому я с большой тревогой ожидаю наступления периода торнадо.

Дожди становятся все сильнее. То, что в этом году не было сухого сезона, большая беда. Сделалось невозможным корчевать и выжигать лес и после этого засаживать новые участки банановыми деревьями. А это означает, что нам предстоит голодный год.

Пока вода стоит высоко, туземцы не могут также устраивать большой рыбной ловли. Ни у кого не остается запасов копченой рыбы, которая раньше в течение месяцев возмещала недостаток мяса. Католической миссии, которая обычно бывает всем обеспечена, едва удалось набрать пять сотен маленьких карпов для учеников школы. И вот настоятель миссии, отличный стрелок, храбро отправляется охотиться на гиппопотамов. Взяв с собой двенадцать школьников, он едет в места, где они водятся, и затрачивает целый день на дорогу. А это означает, что им придется провести ночь на песчаном берегу или даже среди болот. Может статься, что после двух- или трехнедельной охоты им придется вернуться ни с чем, а может быть, их большое каноэ, переполненное копченым мясом гиппопотамов, отяжелев, чуть ли не до краев опустится в воду. Если так, то школа будет обеспечена питанием на зиму. Негритянский мальчик, получающий два или три раза в неделю мясо, становится послушным и хочет учиться; не получая его, он превращается в существо раздражительное и нерадивое. Сколько бы ему ни давали вместо этого риса, он все равно будет жаловаться на голод: У обитателей девственного леса прямо-таки болезненная потребность в мясе.

Боюсь, что в рассказе моем я слишком много внимания уделил прозе африканской жизни. Но что у кого болит, тот о том и говорит.

Тот, кто, живя в таких условиях в Африке, хочет делать людям добро, должен бороться за то, чтобы все эти повседневные трудности, как малые, так и большие, не подорвали его сил и чтобы работа продолжала быть для него вечной радостью. Для этого далекие друзья его тоже должны иметь представление о прозе африканской жизни. Тогда они смогут понять, какое это для него благо — получить свидетельство их далекой любви.

* * *

Не могу закончить этой главы, не поблагодарив горячо всех тех, кто своей принесенной от всего сердца лептой принял участие в моем деле. Выдержать работу в Африке и великое бремя материальных забот было бы свыше моих сил. Отсюда, из этой глуши, я с восхищением пожимаю руку всем тем, кто лептой своей принял на себя всю тяжесть моих материальных забот, и заверяю их, что, будучи их посланцем, я с помощью этих средств могу здесь сотворить много добра. Как радостно мне, что, положившись на верных друзей, я могу создать здесь запасы медикаментов и перевязочных средств и обеспечить себя досками и рифленым железом, чтобы в будущем не тратить сил на возведение недолговечных построек и на приобретение непрочного материала! Как счастлив я также, что могу купить для моих больных достаточное количество риса! Не могу даже выразить словами, как много значит для живущих здесь людей то добро, которое я могу сотворить благодаря предоставленным в мое распоряжение средствам. За эти месяцы мне удалось спасти несколько жизней и избавить немало людей от боли и от мук. Туземцы знают, что больница, которая делает им столько добра, поддерживается некими европейцами, которые хотят быть к ним милосердными. В трогательно нескладных и вместе с тем прекрасных словах не раз просили они меня передать заморским друзьям, как глубоко они им благодарны.

Тетрадь вторая. От осени 1924 до осени 1925

III. Поздняя осень и рождество 1924

С тех пор как я послал друзьям первую тетрадь моих «Писем из Ламбарене», большим событием в моей жизни явилось то, что у меня теперь есть второй врач и помощник. Мечта эта исполнилась скорее, чем я мог надеяться. Начиная с 19 октября мой земляк эльзасец Виктор Нессман разделяет со мною мою работу.[65] Это сын эльзасского пастора, учившегося в свое время со мною в Страсбурге.

Помощь подоспела вовремя. Я больше не в силах был нести одновременно двойное бремя — быть и десятником, и врачом. Как я страдал оттого, что не имел возможности довести до конца лабораторное обследование больных, которое необходимо было углубить, ибо даже при максимальном напряжении энергии мне на это не хватало ни времени, ни сил! А сколько беспокойства причиняла мне мысль, что, применяя в своей практике сильнодействующие и опасные средства, которых требует лечение тропических болезней, я не мог в достаточной степени проследить за состоянием каждого больного! Сколько раз мне надлежало обратиться за советом к микроскопу или пробирке, а я этого не делал! Да и к хирургическому вмешательству я прибегал только в самых крайних случаях и далеко не всегда, когда это было необходимо.

Итак, гудок парохода, который должен привезти моего земляка, означает для меня спасение от муки, в которую помимо моей воли ввергало меня слишком поверхностное занятие медициной. Быстро снаряжаются каноэ. Накрапывает первый дождь надвигающегося сезона дождей, когда мы причаливаем к пароходу и мой юный земляк, не знающий еще, что такое усталость, машет мне с палубы.

— Теперь вы должны отдохнуть, а всю работу я возьму на себя, — говорит он, пожимая мне руку.

— Хорошо, — отвечаю я, — а для начала проследите-ка за тем, как будут выгружать ваши ящики и чемоданы в каноэ.

Это уже некое испытание для впервые приехавшего в Африку человека. На речном пароходе ящики и чемоданы нагромождены друг на друга. Каждый должен отыскать в этой груде свои вещи и присмотреть за своими неграми, чтобы те ничего не забыли, не погрузили чужих вещей вместо ваших, не уронили ничего в воду и как следует распределили груз на дне каноэ. Новый доктор, на которого негры взирают с удивлением — так он молод, отлично справляется с этим делом. На пути к берегу я не в силах сказать ни слова, до такой степени я взволнован тем, что рядом со мною врач и мой новый помощник. Какое же это блаженство — иметь возможность признаться самому себе, до какой степени ты устал!

Впечатление, сложившееся у меня при выгрузке багажа, в последующие дни все более и более укрепляется. Новый доктор как будто создан для Африки. Он практичен, обладает административными способностями и знает, как обращаться с туземцами. К тому же у него есть чувство юмора, без которого здесь не проживешь. Несмотря на то что это плотный мужчина, негры называют его «маленький доктор». «Маленький» на языке, на котором они говорят, означает также «молодой».

Быстро входит он в работу больницы. Первые недели, правда, в нем еще можно почувствовать новичка. Когда ему приходится записывать в журнал какое-нибудь немыслимое для произношения имя совершеннейшего дикаря и ему никак не удается его усвоить, он с невинным видом, следуя европейской привычке, начинает спрашивать христианское имя больного.

В середине ноября мы теряем моего верного второго помощника Гмба: он умирает. Проведя день всех святых и день поминовения усопших у родных в деревне, он на обратном пути попадает в сильный дождь и простужается. У него тут же начинается лихорадка, с которой нам никакими средствами не удается справиться. Сам он прекрасно сознает, насколько он тяжело болен. За две недели лихорадка доводит его до полного изнеможения. Последние дни он впадает в коматозное состояние. Никогда не забыть мне его молящих скорбных глаз, которые он на нас устремляет, когда мы подходим к нему, чтобы чем-нибудь облегчить его страдание. Все мы очень переживаем его смерть.

Гмба сделался лекарским помощником по призванию. Работу свою он любил. Только я никогда не мог приучить его к тому, что забота о чистоте и порядке в палате также является одной из его обязанностей. Он мог спокойно смотреть на то, как жены больных сваливали пищевые отбросы и нечистоты возле самого барака, вместо того чтобы отнести их в помойную яму. Когда я уже не в первый раз поставил ему это на вид, он ответил:

— А что же я им скажу? Собственная жена меня не слушается. Как же будут слушаться меня чужие жены?

Жозеф, тот тоже никак не хочет заниматься делами, не имеющими непосредственного отношения к лечебной работе, ибо при этом всякий раз бывает не обойтись без длинных палавр с больными и их родственниками. Я не могу ставить ему это в вину. Очень уж трудное дело здесь для туземца, какое бы положение он ни занимал, добиться повиновения от таких же, как он. Работа на лесных участках также до чрезвычайности затрудняется тем, что невозможно найти негров-десятников, которые бы пользовались авторитетом среди своих. По этой причине новому доктору и мне приходится брать на себя наблюдение за санитарным состоянием самой больницы и территории вокруг нее и тратить много времени на мелкие и крупные палавры с больными, что, собственно говоря, должно было бы быть делом нашего персонала. Вот и выходит, что новый доктор, например, стремясь избавить меня от этих забот всюду, где только может, тратит два часа на выяснение того, чья же это жена выкидывает прямо на дорогу кухонные отбросы. Он, оказывается, может быть и отличным следователем.

На место Гмба поступает Доминик, один из наших выздоравливающих, который оказывается человеком довольно способным. Разумеется, он не умеет ни читать, ни писать. Я бы охотно взял себе еще двоих или троих помощников. Несмотря на то что я обещаю хорошее жалованье и питание, мне никого не удается найти. Работа, при которой не всегда есть возможность передохнуть в течение дня и которая порою затягивается до глубокой ночи, не по вкусу здешним неграм. Поэтому нам самим приходится выполнять много такого, с чем отлично могли бы справиться наши туземные помощники, и от этого неизбежно что-то упускать в чисто врачебных делах.

По счастью, Жозеф овладевает техникой внутривенных вливаний, играющих такую большую роль в лечении тропических болезней. При надлежащем наблюдении почти всю эту работу можно поручать ему. Она нередко отнимает у него целое утро.

* * *

Присутствие нового доктора позволяет мне, в случае необходимости, посвящать весь день строительным работам. Первым делом обеспечиваем два уже отстроенных барака койками. До этого у меня хватало дела с покрытием и ремонтом крыш. Прежде всего надо достать дерево для больничных коек, иначе говоря, для нар. С этой целью новый доктор выезжает вместе с группой больных в лес. Это его первая поездка на заготовку леса. При этом, не разобравшись и послушав негров, он едва не спиливает какаовое дерево, которое осталось от старой плантации и стоит еще на поляне.

Сам же я сколачиваю нары с помощью Минкёе, семнадцатилетнего туземца из Самкиты, которого в начале лета прислала ко мне г-жа Мо-рель и который тогда очень страдал от огромной язвы стопы. Я вылечил его с помощью неосальварсана, и теперь он старается быть мне полезным всюду, где только может. У него есть намерение сделаться впоследствии моим лекарским помощником. К вечеру к нам присоединяется обычно и новый доктор, чтобы поработать молотком и пилой и тем самым дать себе отдых от медицины.

Во время моего первого пребывания здесь я поручал установку нар туземцам. Больше я этого делать не стану. То, что они сооружают сами, очень скоро разваливается, ибо, стараясь не слишком утруждать себя, они выбирают мягкие породы дерева, которые легко прогрызают термиты. Такие нары приходится потом то и дело чинить, я это знаю по собственному опыту.

Больничные койки должны быть сколочены из хорошего твердого дерева; делать все следует с расчетом на то, чтобы их можно было снимать со вбитых в землю столбов, вытаскивать на солнце и чистить; располагаются они одна над другой, как в купе спального вагона, и тем самым пространство между полом и крышей используется сполна. Эти прочные и удобные койки мне приходится сколачивать самому. Остов их сбивается из жердей твердых пород и укрепляется на стоящих на полу ножках такого же твердого дерева. Ложе состоит из длинных топких бамбуковых палок, которые настилают вплотную друг к другу и привязывают с помощью лиан к раме, сделанной из ровных, одинаковой толщины кругляков.

Проще всего было бы, разумеется, сколотить эти койки из досок. Но досок у меня нет, нет и никаких видов на то, чтобы в ближайшее время их в достаточном количестве раздобыть. Поэтому мне и приходится сооружать койки из кругляков и бамбука, что обходится дороже, чем стоили бы самые дорогие доски, и на что уходит гораздо больше времени и сил. Сколько дней отняла у меня заготовка материала! Сколько пищевых рационов и подарков приходится мне раздавать людям, которые, руководимые Минкёе, предпринимают много поездок в леса и на болота! За бамбуком лодку приходится посылать на болото, находящееся в расстоянии двадцати километров вверх по течению. Прямые же деревья твердых пород, такие, какие мне нужны, растут только в глубине леса, и поиски их требуют больших усилий. Нередко бревна приходится тащить сквозь заросли, прокладывая дорогу топором и секачом.

Однажды, пообещав им большие подарки, я послал гребцов, работавших на одного европейца, который в это время лежал у меня в больнице, за деревом для коек. Люди эти, которых предоставили в мое распоряжение на три дня, как будто преисполнены рвения. Поздно ночью возвращаются они домой, и каноэ их каждый раз бывает до краев нагружено лесом. У нас в это время столько работы, что некогда передохнуть, и мне не приходит в голову проверить качество того, что они привезли. После того как они вместе со своим хозяином от нас уезжают, выясняется, что привезенное ими дерево все сплошь мягкой породы и совершенно непригодно для наших целей. Оказывается, что такого леса сколько угодно и у нас на берегу в каких-нибудь ста метрах от больницы, и там за полчаса можно было бы нарубить его полную лодку. Туземцы эти не знали, что. через несколько недель хозяин их должен вернуться к нам и продолжить свое лечение. Когда они снова попадают в мои руки, им приходится немного попотеть, расплачиваясь за то, что, работая на меня, они с таким легкомыслием пренебрегли различием между мягкими и твердыми породами дерева.

Наконец около сорока коек готовы. Теперь остается построить запирающуюся хижину, где можно было бы хранить весла и рабочий инструмент. До крайности необходимо нам также складское помещение для хранения бананов и мешков с рисом и большой, снабженный полками чулан, чтобы рассортировать и уложить жестяные банки, пузырьки и бутылки из-под лекарств. До чего бы все это было просто сделать, если бы у нас были доски! До чего все сложно и утомительно, когда приходится вместо них пользоваться жердями, которые к тому же надо привозить издалека! И как трудно из такого материала строить помещения, защищенные от воров!

Иногда работа прекращается на весь день из-за того, что люди не хотят ехать в лес. Им хочется как следует отдохнуть от своей последней поездки. Или же идет дождь. Во время дождя африканских негров невозможно заставить работать. Дождливый день в их глазах — посланный богом подарок. В этом нежелании своем мокнуть они правы. Каждый туземец в большей или меньшей степени заражен малярией, и малейшая простуда может вызвать у него приступ лихорадки. Я и сам смотрю за тем, чтобы в дождливое время меньше загружать их работой.

После того как складские помещения готовы, принимаемся строить новый барак для больных, рассчитанный на тридцать коек. Число больных непрерывно растет. Каждый вечер приходится принимать шестьдесят-семьдесят человек, не считая сопровождающих их лиц. К тому же становится очевидным, что нам надо иметь отдельную палату для послеоперационных больных — на пятнадцать коек. Коль скоро в больнице нашей действует хирургия в том объеме, в каком это здесь необходимо, то нельзя больше мириться с тем, чтобы послеоперационные больные, которых мы до сих пор размещали среди прочих, лежали как попало.

В то время как я посвящаю большую часть своего времени этим работам, Моненцали, плотник, прибывший к нам вместе со своей страдающей сонной болезнью женой, занят постройкой домика из трех комнат. Этот стоящий на сваях домик с полом из досок и с крышей из обутов предназначается для нового доктора и для наших белых больных. На постройку его уходят все брусья и доски, какие мне только удается добыть. В ответ на мои настоятельные просьбы мне из многих мест присылают бывшие в употреблении брусья. Доски для меня время от времени и в небольших количествах изготовляют на лесопильне миссионерского пункта в Нгомо. Но дело заключается в том, чтобы доставить сюда эти материалы. Доски из Нгомо приходится везти свыше сорока километров вверх по течению. Часть подаренных мне брусьев находится в расстоянии более ста километров от нас. А передвижение по реке затруднено еще тем, что наступило уже половодье. Нередко работа над домиком для нового доктора и для белых больных простаивает из-за того, что не хватает брусьев и досок. Часто также она прерывается по той причине, что плотник остается возле своей жены, которая уже парализована. С трогательным терпением он ухаживает га нею.

Наш плотник-негр более или менее знает свою работу. Но он не может пользоваться метром, ибо не имеет представления о начертанных на нем цифрах. Стоит мне только сказать ему, что одну из дверей надо делать на десять сантиметров шире, чем все остальные, как он в смущении призывает меня и просит, чтобы я показал ему на метре, какой отрезок это примерно составляет. Из-за этого я вынужден то и дело приходить на строительство, показывать ему все размеры, а потом его проверять. Все вопросы, связанные с различной длиной и толщиной старых брусьев, которые мне удалось выпросить в деревнях, требуют также моего присутствия.

До тех пор пока новый домик еще не готов, молодой доктор живет в просторном доме у миссионера Хермана и его жены. Радушный прием там находят и белые больные в тех случаях, когда в моем доме для них не хватает места.

* * *

Приток больных-негров сейчас гораздо больше, чем во время моего первого пребывания в Африке. Но это совсем другие больные. К сожалению, я должен отметить, что больница моя сейчас совсем не то, чем она была раньше. Это — результат перемен в экономической жизни всего района Огове.

Во время моего первого пребывания здесь люди, прибегавшие к моей помощи, в подавляющем большинстве своем принадлежали к коренному населению страны. В настоящее время большая часть моих туземных больных — это люди, которые переселились из отдаленных районов я, объединившись в отряды по пятьдесят и по сто человек, работают у белых: валят на их участках лес и его сплавляют. Это безродные пролетарии в самом печальном и вместе с тем плохом смысле этого слова.

Перемещение населения из глубины страны в бассейн нижнего течения Огове порождает трудные экономические и социальные проблемы. Само по себе оно вполне естественно, и приостановить его вряд ли возможно. Численность местного населения здесь уменьшилась, и его далеко не хватает, чтобы обеспечить лесоторговцев рабочей силой, которая необходима для разработки лесных богатств. Следовательно, для того чтобы ремесла и торговля не хромали, должен быть приток людей из глубины края. В нашем районе, по моим соображениям, в настоящее время эти переселенцы-пролетарии составляют около одной пятой общей численности населения.

Однако в какой степени допустимо, чтобы во имя разработки лесных богатств бассейна Огове отдаленные районы приходили в запустение, а на нас тяжелым бременем ложились переселенцы? Вследствие начавшей свирепствовать с конца войны испанки и вызванного тою же войной голода, не говоря уже об опустошениях, причиняемых сонной болезнью, население отдаленных районов и без того уже вымирает. Продолжающиеся еще и сейчас уход большого числа работоспособных мужчин означает для этих районов не только дальнейшее уменьшение населения, но я нарастание голода. Кто же будет валить лес, корчевать пни и заводить новые плантации, если в деревнях остались только женщины, старики и дети? Вместе с тем для нашего края приток этих людей также приносит с собою голод. Занятые исключительно заготовкой леса, они не в состоянии заводить плантации и вынуждены кормиться продуктами, которых у нас и без того не хватает.

Имея в виду эти обстоятельства, местные власти делают попытки упорядочить и ограничить приток людей из отдаленных районов, насколько это позволяет потребность лесоторговли в рабочей силе. Отданы распоряжения, что только определенный процент мужского населения деревни может быть завербован для работы на лесных участках. Обусловлено также, что приезжие рабочие не должны оставаться там длительное время. Перебираться туда совсем им запрещено. По истечении срока договора, то есть по прошествии года или самое большее двух лет, они должны возвращаться в свои деревни.

Таким образом, вербовка лесорубов и сплавщиков леса производится не так, как того хотелось бы европейским работодателям, но регламентирована до мелочей. Лесоторговцу, нуждающемуся в лесорубах, приходится их искать. Для этого он получает разрешение отправиться в отдаленные районы и завербовать там такое-то число рабочих. Территория, на которой он имеет право их подыскивать, и время, отведенное ему на вербовку, четко определены. Иногда ему приходится проделать четыреста километров по лесам, степям и болотам, прежде чем он доберется до указанных ему мест. По окончании срока договора он не имеет права бросить своих рабочих на произвол судьбы, но обязан доставить весь отряд в родные деревни. Всеми этими мероприятиями надеются как-то воспрепятствовать злу.

Имеются, однако, люди, хорошо знающие местные условия, и среди них также чиновники Колониального управления, которые еще и раньше склонны были разрешать прибывающим из отдаленных районов рабочим привозить в леса Огове, на участки, где им предстоит длительное время работать, жен и детей и жить там оседло. Обосновавшись там, люди эти могли бы что-нибудь посадить и, во всяком случае, оказались бы в значительно более благоприятных условиях, чем то имеет место сейчас, когда они ведут бездомное существование. Тогда бы они не стали претендовать на продукты питания, добываемые местными жителями.

Я и сам склонен согласиться с этой теорией. Не могу только умолчать о том, что она не учитывает одного важного обстоятельства. Каждые два или три года, если не раньше, лесной участок, как бы он ни был велик, оказывается до такой степени разработан, что приходится покидать его и переходить на новый. Это не означает, однако, что все деревья вокруг вырублены, просто на данном месте больше не остается леса, который можно было бы сплавлять по реке. Бугор всего в несколько метров высотой может оказаться препятствием для разработки великолепнейшего лесного участка. Он не позволяет спустить поваленные стволы в воду или требует приложения таких дополнительных усилий, которые себя не оправдывают. Поэтому придется перебираться на новое место, может быть на пятьдесят или сто километров дальше, туда, где густо растут деревья окуме, где почва ровная и неподалеку есть вода. Такая перемена места заставит лесорубов бросать свои насаждения, и как раз тогда, когда они начнут приносить плоды, что бывает через год или два после того, как совершена посадка. И тогда на новом участке не только самим лесорубам, но их женам и детям придется больше года питаться плодами, взращенными коренным населением этих мест, или, если таковых не окажется, — одним рисом, привозимым из Европы или из Индии.

Иные дальновидные европейцы хотят разрешить стоящую перед лесоторговцами проблему питания таким образом, чтобы заранее заводить плантацию по соседству с лесными участками, где в ближайшем будущем должна начаться разработка, чтобы к моменту начала работ она уже могла обеспечить лесорубов и их семьи плодами. Однако такие насаждения впрок обходятся очень дорого. Приходится содержать на далеко отстоящем от жилья участке большое число туземцев, которые, если за ними не присматривает никто из европейцев, обычно вообще ничего не делают. Часто же случается, что недостаток рабочей силы и вообще-то сводит этот план на нет, ибо все работоспособные мужчины оказываются занятыми лесоповалом и перекатом бревен.

Пользуюсь случаем, чтобы опровергнуть ложное представление о том, что все здешние лесоторговцы обогащаются на поте работающих на них негров. Если кто-нибудь из них и получает иногда большую прибыль, то он обязан этим счастливой случайности, которая не так-то скоро опять повторится. Вот что случилось, например, в этом году с одним молодым человеком, который решил заняться лесным промыслом, ничего в этом деле не понимая. В своем неведении он взялся за разработку великолепных участков, которые его конкуренты, по всей видимости проглядели. В действительности же это участки, откуда сплавить лес можно только при чрезвычайно высоком уровне воды. Поэтому были все основания ожидать, что он потеряет и деньги, и труд, затраченные на свое предприятие. И вдруг оказывается, что в этом году осенний подъем воды достигает небывалой за долгие годы высоты. Лес, который, по мнению всех, срубили совершенно зря, удается легко и без всяких затрат сплавить по воде. Река как бы сама пришла за ним. Наш лесоторговец изрядно нажился, и вот он возвращается домой… а потом, прельщенный богатствами девственного леса, возвращается туда снова, решается рискнуть вторично, но на этот раз вода не столь милостива к нему: он не только теряет все, что нажил, но и влезает в долги.

В общем получаемые лесоторговцами прибыли довольно скромны, если принять во внимание затрачиваемые средства и тяжелую, исполненную лишений жизнь на лесном участке. Если кто-нибудь из них связал себя обещанием продать лес, получил аванс и поэтому не может использовать все благоприятные обстоятельства, то он должен быть доволен уже тем, что ему удается закончить год без долгов. Мне не раз случалось лечить, у себя европейцев, людей трудолюбивых, которые, однако, не в состоянии были оплатить стоимость питания и лечения в больнице и должны были просить меня об отсрочке до наступления лучших времен.

Говорить об эксплуатации вывезенных из глубинных районов туземцев лесоторговцами можно только в том смысле, что труд их оплачивается слишком низко. Но в действительности эти люди вырабатывают иногда значительно меньше стоимости своего содержания и того жалования, которое должно вручаться им по истечении срока действия договора. В первые месяцы многие из них вообще непригодны к работе, потому что никогда не держали в руках топора и им еще надо научиться с ним обращаться. Как это ни странно звучит, но нигде, пожалуй, рабочая сила не оплачивается так высоко по сравнению с действительно затраченным трудом, как в девственном лесу.

* * *

Но даже если допустить, что здесь нет эксплуатации в обычном смысле этого слова, эти сделавшиеся лесорубами туземцы все равно вызывают к себе жалость. Приехав из далеких горных районов и степей, они не в силах вынести сырого климата низменности Огове. Они все время тоскуют по родным местам. В девственном лесу им не по себе; еще большую отчужденность они чувствуют на воде, к которой не привыкли. Плавать они не умеют, а меж тем им приходится сплавлять лес по озерам и рекам. Иные из них, правда, довольно скоро научаются плавать, однако немало и таких, кто, день от дня работая на воде, не может освободиться от ужаса перед водной стихией. Уже сама необходимость работать регулярно и ежедневно деморализует этих детей природы. Тоска по периодам ничегонеделанья, которые в их прежней жизни чередовались с периодами работы, их заедает.

К этому присоединяются еще и заболевания, вызванные переменой пищи. Уже во время длительных и тяжелых переходов по пути сюда у них начинаются желудочно-кишечные расстройства, оттого что питаться им приходится только рисом. Многие из них прибывают на лесной участок совершенно больными. На самом участке, насколько мне известно, в общем-то делается все, что можно, для того чтобы их хорошо кормить. Это в интересах торговца лесом: ему нужно, чтобы его рабочие были сильными. Если негру не хватает еды, он бросает работу, не задумываясь над последствиями, которые это может для него иметь. Но при всем желании европеец часто не может дать своим людям ничего другого, кроме неизменных риса и соленой рыбы, ибо именно эти продукты легче всего бывает и доставать, и перевозить, и хранить. Однако туземцы Экваториальной Африки, надо сказать, переносят рис гораздо хуже, чем другие. Что именно является тому причиной, я так и не знаю. Несомненно, что отчасти это вызвано тем, что им всегда приходится торопиться и поэтому рис, который едят лесорубы, оказывается всякий раз недоваренным. Были сделаны попытки исправить это положение — давать рабочим рисовую кашу, приготовленную с солью и жиром. Но туземцы ее не едят. Они такие дикари, что едят только то, что сами сварят в своем котелке на дымном огне. В итоге питание рисом оказывается для них губительным. Люди худеют и заболевают желудочно-кишечными расстройствами. Часто у них развивается бери-бери, иногда в легкой, а иногда и в тяжелой форме. К ней присоединяется дизентерия. Никогда раньше мне не доводилось видеть здесь столько дизентерии, сколько я ее вижу сейчас. Но как же не распространиться дизентерии среди людей, которые пьют воду из первой попавшейся лужи близ их хижины, — и даже тогда, когда не подлежит сомнению, что вода эта загрязнена самыми мерзкими отбросами! Если же неподалеку от лесного участка и есть какой-либо источник, то привычки этих дикарей таковы, что нет никакой возможности содержать его в чистоте. К тому же кишечник у всех у них настолько поражен от постоянного питания рисом, что не может оказать сопротивление дизентерийной инфекции.

Наряду с дизентерией их подстерегает и малярия. В отдаленных районах, где они жили, в горном крае или в степях нет ни москитов, ни малярии. А на лесном участке они страдают и от того, и от другого. К этому присоединяются еще и простуды. Дикари эти очень чувствительны к сырому воздуху девственного леса. Но почему же тогда они не покупают себе на заработанные деньги ни москитников, ни одеял? Да просто потому, что москитники стоят дорого, а они, как и пристало истым дикарям, с большей охотой приобретают табак и разные мелочи, чем полезные вещи. В таком случае следовало бы их нанимателям обеспечивать их москитниками и одеялами! Совершенно справедливо. Но ведь они тотчас же отдадут то и другое за бананы, табак и разные безделки, которые предложит им какой-нибудь негр, приехавший из ближайшей деревни, точно так же, как они охотно меняют топоры и секачи своего нанимателя на какую-нибудь ерунду, а потом объявляют, что потеряли их.

Очень жестоко страдают эти привезенные из отдаленных районов рабочие и от язв стопы. Уже спустя несколько недель после прибытия немалая часть их по этой причине оказывается неработоспособной. Обычно они заболевают самым худшим видом язв — разъедающими тропическими язвами. Вначале они не обращают внимания на крохотный нарыв, который гноится. Через некоторое время нарыв этот превращается в язву величиной с кулак, сопровождающуюся сильными болями. Живя в грязных, битком набитых хижинах, люди, разумеется, заражают этими язвами друг друга. Однажды, например, с лесного участка ко мне прибыло двенадцать человек, у которых развились разъедающие язвы от контакта с одним из таких больных.

Итак, получается, что, хотя численность населения бассейна Огове значительно уменьшилась, приток больных, поступающих ко мне в больницу, намного больше, чем был прежде. В этом краю теперь меньше людей, но больше больных, потому что привезенные из глубины страны лесорубы во множестве становятся жертвами непривычного климата, несвойственного им образа жизни и свирепствующих здесь болезней.

* * *

Какое это печальное зрелище, когда такие вот исхудавшие люди, в которых по характерным чертам лица узнаешь дикарей из отдаленных районов, приезжают к нам в больницу со своими жалкими узелками! Сколько бы раз ни случалось пережить это, все равно невозможно спокойно смотреть на это великое страдание. Проникаешься невыразимым сочувствием к этим несчастным. А сколько раз это сочувствие оказывается совершенно бесплодным, ибо с первого же взгляда становится ясно, что прибывшему суждено умереть здесь, вдали от близких, которые ждут его возвращения и ждут денег, которые он должен с собой привезти.

Этих самых бедных и многочисленных наших гостей мы зовем «бенджаби», ибо большая часть их принадлежит к племени бенджаби.[66]

Совершенная недисциплинированность этих людей в такой степени затрудняет нашу работу, что при виде их нами овладевают одновременно чувства сострадания и отчаяния, которые свиваются в наших сердцах в один запутанный клубок. Вот почему я с таким сожалением говорю, что больница моя уже перестала быть тем, чем была прежде.

В том, что касается распорядка и подчинения, мы требуем от наших больных только самого необходимого. Если больной сам приходит утром на перевязку, на вливание или для того чтобы принять прописанное ему лекарство; если он не убегает от нас из-за того, что его очередь еще не настала; если, после того как протрубил созывающий на обед рожок, он является со своей тарелкой и опаздывает не больше чем на полчаса; если он выбрасывает мусор в надлежащее место; если он не ворует кур у миссионера; если он не мародерствует в плодовом саду миссионерского пункта и на банановой плантации; если во время субботней уборки он не поднимает слишком громкого крика; если, когда на него падает жребий и состояние его позволяет, он садится за весла; если, наконец, он соглашается помочь при разгрузке ящиков и мешков с рисом, когда его вдруг потревожат и оторвут от горшка с едой, — всякий, кто способен делать все это и, может быть, еще кое-что, в наших глазах становится доброжелательным разумным существом, которому мы охотно прощаем многое.

Однако как ни скромен этот идеал человека, туземцам бенджаби никак его не постичь. Будучи истыми дикарями, они находятся далеко по ту сторону добра и зла. Правила, которым подчиняется больничная жизнь, — для них только ничего не значащие слова. Они, правда, могут сослаться на то, что никто им этих правил не объявлял. Давно уже мы отказались от ежедневного оповещения больных о принятом в нашей больнице распорядке, том, о котором говорится в книге «Между водой и девственным лесом». Продолжать его при теперешних условиях оказалось невозможным из-за отсутствия понятного всем языка. Прежде мы могли обойтись с помощью языков галоа и пангве. Сейчас заполнившие наши бараки больные говорят по меньшей мере на десяти языках. Доминик, преемник покойного Гмба, живший некоторое время в отдаленных районах, может объясниться на ряде туземных наречий, однако далеко не на всех. Таким образом, остаются больные, которые понять нас вообще не могут.

Обстоятельство это трагически переживается нами, когда дело касается одного несчастного дикаря, прибывшего сюда с ущемленной грыжей. Приходится класть его на операционный стол, не будучи в состоянии объяснить ему, что мы с ним собираемся делать. Когда мы привязываем его к столу, на лице его изображается ужас. Весьма возможно, он думает, что попал к людоедам. Наркоз, который мы ему даем, избавляет его от страха. Когда он приходит в себя и уже не ощущает прежней ужасной боли, по выражению его лица можно догадаться, что он что-то понял. Оно озаряется улыбкой благодарности. К сожалению, спасти его все же не удается. Никогда, должно быть, берясь за скальпель, не испытал я такого волнения, как в этот день.

То обстоятельство, что мы только в очень малой степени можем докучать им своими разговорами, воодушевляет бенджаби на то, чтобы нисколько не считаться с порядками, установленными в нашей больнице. Они и не думают являться утром на перевязку. Приходится их приводить насильно. А если черед больного еще не настал и ему надлежит немного подождать, то стоит только на минуту отвернуться, как он исчезает, чтобы снова преспокойно усесться где-нибудь у огня. Когда вызывают больного для приема лекарств или на вливания, он слышит свое имя и, однако, не шевельнется. Его зовут второй раз, но он проявляет такое же безразличие. Является он только тогда, когда за ним приходят и ведут его под руку.

Однажды утром я обнаруживаю, что два бенджаби, живущие в самом углу барака, развели огонь под нарами, меньше чем на метр поднятыми над полом. Разводить небольшой огонь около своего места разрешено каждому. Без этого негру, здоровому или больному, никак не прожить. Целый день он себе что-нибудь стряпает. Ночами пламя помогает ему перенести сырость, а дым отгоняет москитов. Сами мы с трудом переносим этот чад. Больные же наши нисколько от него не страдают. Так у меня в бараках постоянно горит полсотни огней и огоньков. То, что больница до сих пор еще не сгорела, это чудо, которому я уже перестал удивляться. Но когда огонь начинают разводить под нарами, я впадаю в тревогу. Поэтому с помощью переводчика и пуская в ход жесты я запрещаю им это делать, тушу сам огонь и водворяю больных на свои места. Через два часа огонь под нарами зажжен снова. Повторяется та же сцена, только жесты мои становятся выразительнее, а голос — громче. Теперь они все отлично поняли. После полудня огонь под нарами горит снова. Я выхожу из себя, в голосе моем появляются патетические ноты. Но оба бенджаби спокойно смотрят через мое плечо куда-то вдаль, как будто слова мои — гимн, обращенный к солнцу. Ночью я по какому-то поводу захожу еще раз в больницу. Оба огня под нарами продолжают гореть…

Когда вы обращаетесь к кому-нибудь из бенджаби с просьбой, то не ждите, что он звуком или движением ответит, понял он вас или нет, соглашается он или отказывается ее исполнить. Он ведет себя, как кусок дерева.

Понятия собственности для этих людей но существует. Они воруют у других больных все, что только могут. У тяжелобольного, который не в силах подняться на ноги, они отнимают еду.

В довершение всего мне приходится жить в постоянном страхе, что эти дикари могут создать трудности в наших взаимоотношениях с миссией. На этих днях г-н Херман привел ко мне двоих бенджаби, которых он поймал: они лазали за пальмовыми орехами. Эти несчастные больны дизентерией и едва держатся на ногах. Во время нашей субботней уборки мы бы не решились дать им в руки метлу. Однако на пальму они все-таки забрались и сумели проделать нелегкую работу: обрезав, секачом ветви, извлекли плотно зажатый ими орех. Такие и подобные им конфликты г-н Херман разрешает с поистине соломоновой мудростью и христианской добротой. К тому же, вообще-то говоря, беды в атом никакой нет. Миссионерам не приходится сажать пальмы: они растут здесь на свободе, как сорняки. На плантации немало орехов гниет на дереве, их просто некому собирать.

Да, но что же будет, если во главе миссии окажется человек, который воспримет подобное происшествие как трагедию, вместо того чтобы, как г-н Херман, обратить это все в милую шутку?

К недисциплинированности наших диких пациентов присоединяется еще и полное непонимание ими ценности тех или иных вещей. Благодаря близости леса добывать дрова, для того чтобы развести огонь, для них действительно не составляет никакого труда. Но им, видите ли, удобнее брать для этой цели брусья и доски, которые я достаю ценой больших усилий и больших затрат. Так как у меня Нет помещения, где бы я мог все это запереть, то я просто не знаю, как сохранить эти дорогостоящие строительные материалы от разграбления. И вот я рассовываю свои доски то туда, то сюда. Однажды вечером с моего каноэ срывают защищающий от солнца навес, который мы с таким трудом соорудили из связанных вместе реек и тонких досок, и теперь вот лодка вышла из строя, приходится все начинать сначала. На следующее утро я нахожу обугленные куски моего навеса в кострах у негров. Полдня уходит на то, чтобы снова вырезать и подогнать доски.

Эти напрасные, день ото дня возобновляющиеся усилия заставить моих пациентов понять, что те или иные вещи имеют ценность, — испытание для моего терпения и нервов столь тягостное, что хуже невозможно и вообразить.

Один из бенджаби повергает нового доктора в отчаяние. Это первый такой случай за время его пребывания в Африке. Больным с язвами стопы вменяется в обязанность выстирать в течение дня в реке бинты, которые им утром при перевязке меняют, и принести их на следующее утро, для того чтобы их можно было прокипятить. Делается это потому, что ни за какое жалованье здесь не найти человека, который взялся бы их стирать. И вот один из вновь поступивших к нам бенджаби приходит на перевязку и не приносит вымытого бинта. Он его просто выкинул. Новый доктор обстоятельно ему все разъясняет, ставит ему в пример других и взывает к самым благородным его чувствам, прося, чтобы тем бинтом, который сейчас у него в руках, он распорядился иначе. Однако и этот бинт бенджаби и не думает мыть, а преспокойно бросает в воду. Та же самая участь постигает и третий бинт. То, что каждый наш крепкий, подрубленный бинт стоит немалых денег и с ним нельзя поступать как заблагорассудится, человеку этому втолковать невозможно. Для него это просто кусок материи, который можно выбросить, тем более что у доктора много других таких же кусков и тот все равно даст ему новый. Только после того, как больного этого несколько раз лишают обеда, он начинает вести себя иначе.

Разумеется, лекарским помощникам надоедает каждый день сражаться с бенджаби из-за невымытых или выброшенных бинтов. Они сами находят, что гораздо проще доставать всякий раз новый бинт из имеющегося у нас запаса. Расточительность эта их нимало не огорчает. Мы же думаем о том, сколько труда положили наши друзья в Европе на то, чтобы раздобыть нужную материю, сшить из. нее бинты и их подрубить. Поэтому легкомысленное обращение с бинтами мы расцениваем как одно из тягчайших нарушений больничного режима и учреждаем соответственный надзор. Заботы эти отнимают у нас много часов, и многие дни, которые можно было провести с пользой и спокойно, вместо этого уходят на жестокие распри.

Не приходится сомневаться, что моим курам грозит та же участь, что и миссионерским. Иные из них уже закончили свое существование в кухонном горшке и украсили собою ночное пиршество.

Само собой разумеется, я описываю лишь худших из наших бенджаби. Но этих худших так много. Побыв у нас некоторое время и видя, как ведут себя другие, они в конце концов привыкают к порядку. Но постоянно прибывают новые, и тогда все приходится начинать сначала. Это изматывает наши нервы больше, чем сама работа. Мы сполна постигаем, что значит жить среди дикарей.

Но сколько бы раз мы ни вздыхали над нашими бенджаби, — слова «как хороша была бы Африка без дикарей» вошли у нас в поговорку, — мы уже начинаем чувствовать, какая между ними и нами образовалась тесная связь. Когда новый доктор — не в первый раз уже — поддается охватившему его порыву возмущения, я стараюсь его успокоить, я говорю ему, что он с тоской и с любовью будет вспоминать об этих людях в Европе. Иные из них действительно похожи на зверя в образе человека. Это не просто дикари: исторгнутые из родных деревень и испытавшие на себе самые разнообразные тлетворные влияния, они опустились еще ниже. Чувство благодарности им начисто незнакомо. Они считают, что вся наша работа в больнице вызвана желанием разбогатеть. И вернувшись на лесной участок, они говорят об этом своим товарищам, — так мне рассказывают те, кто сам это слышал.

Но зато есть и такие, кто нам искренне предан. Сколько у нас было больных, которые оставили по себе дурную память и относительно которых можно было думать, что и они, после того как их столько ругали, затаили к нам неприязнь. И что же, когда мы однажды оказываемся неподалеку от их лесного участка, они мигом прибегают к нам, и лица их светятся радостью! Сколько раз с проходящего мимо каноэ до нас доносятся приветствия сидящих на веслах бенджаби!

Нам, наверное, было бы легче ладить с нашими дикарями, если бы мы могли посидеть с ними иногда у огня и быть в их глазах не только медиками и ревнителями больничного порядка, но и просто людьми. Но на это у нас не хватает времени. Все трое — мы, врачи, и фрейлейн Коттман — страдаем сами, и как раз оттого, что чересчур поглощены работой, заглушающей в нас все человеческое. Но ничего не поделать. До поры до времени мы должны посвятить себя целиком выполнению одной задачи — борьбе с болезнями и смертью, отдать этой изнурительной работе все силы и не допустить, чтобы что-то нас отвлекло.

До какой степени мы переутомлены, можно судить по тому, что выдачу рационов мы по-прежнему часто поручаем нашему лекарскому помощнику Доминику, хоть и знаем, какие злоупотребления он допускает, распределяя между больными рис и соленую рыбу, если кто-нибудь из нас за ним не присматривает. В первую очередь мы обязаны сосредоточить все силы на лечении наших больных. Фрейлейн Коттман настолько занята ведением хозяйства и требующим немалых сил уходом за белыми больными, что не может помогать нам в больнице так, как бы нам этого хотелось.

* * *

Иногда мне случается иметь дело с туземцами, которые во время войны служили в армии в Европе. Мне особенно симпатичен среди них один пангве, хоть он и не может похвастать никакими героическими деяниями. Вернувшись с войны целым и невредимым, он нанялся поваром к одному из белых в трех часах езды отсюда выше по Огове. Когда он как-то раз забавлялся с принадлежащим хозяину охотничьим ружьем, по его собственной вине, равно как и по вине принимавшего в этом участие боя, — произошел выстрел, которым ему раздробило локтевой сустав правой руки. При свете фонаря я останавливаю кровотечение и извлекаю обломки костей. И вот на следующее утро являются его родственники — их больше двадцати человек — и хотят везти пострадавшего к коменданту округа, чтобы сразу же возбудить вопрос о возмещении причиненного ему ущерба. Они предполагают, что он умрет, и, как истые пангве, думают о деньгах, которые в этом случае могут им достаться.

Разумеется, я не даю им его увезти. То, что, занятый его лечением, я полночи не спал, ничуть их не беспокоит. Им и в голову не приходит меня поблагодарить. Насколько я могу понять, они считают, что отблагодарить и вознаградить меня должен хозяин повара, ибо виновник несчастного случая — находящийся у него в услужении бой, за которого его хозяин несет ответственность. Такое поведение кажется мне чересчур бесцеремонным даже для полудикарей, какими являются пангве. Я решительно его осуждаю, и вот, чтобы умилостивить меня, весь этот клан каждую субботу после полудня преподносит двенадцать больших связок бананов — очень щедрая дань! — «в подарок доктору» и не дает мне делать больному перевязку, пока я этой дани от них не приму. Несмотря на то что ранение тяжелое, заживает оно, против ожидания, хоть и медленно, но хорошо — и, как видно, оттого, что я обеззараживаю рану метилвиолетом. Больной может уже немного шевелить рукой. Родственники его много раз являются с теми же подношениями и пытаются склонить меня на свою сторону. По субботам после обеда раненый сидит на берегу и с тоскою смотрит на реку, ожидая, когда покажется каноэ. Родичи больного, расположившиеся в деревне выше по течению реки, продолжают выпытывать у него, все так же ли доктор тверд в своей решимости. Если посланцы возвращаются с известием, что, по всей видимости, перемен никаких нет, то снова посылаются бананы, хотя иногда это делается уже только в понедельник. По счастью, перелом хорошо срастается, и я имею возможность без вреда для больного прекратить перевязки еще до того, как пангве признают себя побежденными.

Расспрашивая этого человека по поводу золотых коронок у него на зубах, узнаю, что мой пациент, побывал в Европе и участвовал в войне. Сам он мне об этом ничего не рассказывал. Золотые коронки поставлены ему без всякой надобности. У солдат-негров было обыкновение ставить себе такие коронки, чтобы по возвращении домой поразить ими своих односельчан. Во всех остальных отношениях, в одежде и в обычаях своих воевавший в Европе африканец остался таким же негром, каким был, и только после всего пережитого сделался серьезнее. Можно подумать, что над ним тяготеет некая страшная тайна.

— В деревне люди хотят, чтобы я рассказывал им о войне, — говорит он, — а я не могу. Они все равно не поймут. Все было так ужасно, так ужасно.

В течение тех нескольких недель, когда раненый находится в больнице, я держу спустившего курок боя у себя, чтобы родственники больного не могли причинить ему никакого вреда, чтобы они не похитили его и потом не вымогали за него крупной суммы в возмещение понесенного ими урона. Бою велено прислуживать на кухне, и он помогает Матильде Коттман мыть посуду. Радуюсь, что мне удается наконец достичь соглашения между раненым и стрелявшим касательно уплаты за причиненный ущерб. Бой должен заплатить пострадавшему около ста шиллингов, по десять шиллингов в месяц, и дает ему в придачу еще козу. Обычай туземцев требует, чтобы тому, чья жизнь подвергалась опасности, в уплату непременно давалось что-то живое. Если бы человек этот лишился руки, бой обязан был бы купить ему жену.

Немало серьезных разговоров веду я с этим негром, потрясенным всем, что он пережил на войне. Г-жа Херман он тоже полюбился. Когда она приходит к нам в больницу, чтобы прочесть вечерние молитвы, он всегда является одним из первых.

В декабре нам привозят одного бенджаби с лесного участка на озере Азинго. Он и его спутники за три дня умудрились съесть большого слона, которого они неподалеку оттуда убили, и в горле у него застрял кусок твердого слоновьего мяса.

Американец, который находится здесь с начала октября и которому мы вскрываем один за другим глубоко лежащие абсцессы мышц, начинает заново учиться ходить. Я уже почти потерял надежду его спасти. Исхудал он невообразимо.

Среди находящихся у меня на излечении белых больных есть один человек, который совсем недавно прибыл сюда искать счастья. Лесоторговцы-негры, на которых он положился в деле разработки богатого лесного участка, воспользовались его неосведомленностью и выманили у него большую часть привезенных им с собой денег. С тем, что у него еще осталось, он собирается теперь вернуться домой, как только окончательно оправится после солнечного удара, который здесь очень быстро его настиг.

Уже несколько недель, как сам я из врача превратился в пациента. Еще во время моего первого пребывания здесь у меня были язвы стопы, которые потом хорошо зарубцевались; теперь же на строительстве мне несколько раз случалось ушибить ногу, и в результате новых травм язвы мои опять открылись и причиняют мне много неприятностей. Прихрамываю, но продолжаю ходить. Когда мне становится совсем плохо, меня укладывают в больницу. Но мне надо быть весь день внизу, иначе строительство не сдвинется с места. Хуже всего при таких язвах стопы это нервное возбуждение, вызванное затяжною жгучею болью.

12 декабря в домике для нового доктора и для белых больных готова наконец одна комната. До ночи работаю там вместе с моим плотником-негром, навешивая двери и ставни. Как я прав, что не слушаю советов нового доктора и Матильды Коттман, которые из-за моих больных ног хотят запретить мне работать на строительстве! Не далее как 13 декабря являются сразу шестеро больных европейцев, которых необходимо принять, и среди них женщина с ребенком; состояние последнего внушает серьезные опасения. Муж этой женщины тоже болен. Вскоре выясняется, что один из прибывших страдает сонной болезнью. Спустя несколько дней к нам поступает еще один европеец. И вот на рождестве у нас — американец все еще здесь — восемь пациентов-европейцев. Если бы не эта ко времени приготовленная комната, куда я поместил четверых больных, я бы решительно не знал, что с ними со всеми делать. Двоих г-н Херман и его жена устраивают у себя. Плотника-негра, который готов уже был оставить меня в беде, ибо не любит, чтобы его торопили, мне с помощью хорошего подарка удается уговорить остаться.

Сочельник мы проводим печально. Женщине, которая лежит у нас в доме, очень плохо. В то время как, расположившись возле украшенной пальмы, мы поем рождественские песни, фрейлейн Коттман сидит у нее на краю кровати и старается успокоить заливающуюся слезами больную. Внизу на склоне холма до глубокой ночи горит свет: американец празднует у себя в палате свое выздоровление. Он снова может ходить и начал уже помогать мне на строительстве.

В первый день рождества больную вместе с мужем и ребенком увозят от нас на пароход. Как она радуется свежему воздуху! Доедет ли она до Европы?

IV. Зима и весна 1925

Новый год начинается у нас плохо. Мы все трое больны. Второй доктор лежит с фурункулезом. Матильда Коттман тоже больна. У меня самого наступило ухудшение: язвы мои распространяются выше по ноге. Не могу надеть ботинок. Ковыляю в деревянных башмаках. Едва справляемся с самым необходимым в нашей работе.

Большую радость доставляет нам наш больной сонной болезнью. День ото дня ему становится лучше. Лихорадка уже прошла, и мучительные головные боли тоже проходят. На его примере еще раз убеждаемся, как мы правильно поступаем, когда при каждом случае заболевания, сопровождающегося лихорадкой, головными болями или ревматизмом, исследуем кровь под микроскопом. Если бы у нас не было данных этого анализа, мы такой вот случай начинающейся сонной болезни рассматривали бы как малярию и лечили хинином, что не дало бы никаких результатов и привело бы только к потере времени. Да и новые средства против сонной болезни сколько-нибудь эффективны только при первой или второй стадии этой болезни. Разумеется, пациенту мы говорим, чем он болен, только тогда, когда он начинает выздоравливать.

Приходит радостное известие, которое придает нам бодрость: третий врач, доктор Марк Лаутербург из Берна, прибудет к нам через несколько недель. Доктор Нессман и я уже убедились, что и вдвоем мы не в состоянии справиться с работой. Как и прежде, нас не хватает на хирургию. Для того чтобы делать в этой области все необходимое, следовало бы отвести под регулярные операции три утра в неделю. Мы не в состоянии это сделать. Текущая работа отнимает у нас столько времени, что мы просто не знали бы, откуда, выкроить эти три утра для хирургии. И потом дело не в одних только операциях. Вся канитель, связанная с подготовкой к операции и с уборкой после нее, которая в Европе достается на долю операционной сестры и лекарского помощника, ложится здесь на плечи самих врачей. В операционный день надо бывает простерилизовать тампоны, перевязочный материал и белье. Да и мытье и кипячение инструмента нельзя производить без нашего присмотра. После операции надо вычистить и смазать инструмент, выстирать, прокипятить, высушить и уложить операционное белье и внимательно проследить за тем, чтобы ничего не пропало. На это у нас совершенно не хватает ни времени, ни сил. К тому же к операции надо приступать со свежею головой, чего при той изнурительной работе, которой мы заняты с утра до вечера, нам никак не добиться. Новый доктор, к сожалению, тоже успел узнать, как тесно связаны между собою Африка, нервное возбуждение и усталость.

Вместе с тем я сейчас более чем когда-либо убежден, что больница в девственном лесу только тогда сполна удовлетворяет своему назначению, когда хирургия занимает в ее работе надлежащее место. В стране, где так распространены грыжи и вызванные элефантиазисом опухоли, которые требуют хирургического вмешательства, скальпель должен быть всегда наготове. Весть об удачной операции доносится до самых отдаленных уголков края и вселяет в больных доверие к белому врачу. Словом, здесь должен быть врач, занимающийся главным образом хирургией. Он-то теперь к нам и прибудет.

Приезд третьего доктора, за которым, естественно, должна последовать и вторая, если не третья сиделка, вынуждает меня расширить мои строительные планы. Теперь наш трехкомнатный домик, который мы предназначали для второго врача и для белых больных, сможет служить только жилым помещением для медицинского персонала. Так или иначе, обеих этих маленьких комнаток, в которых мы рассчитывали поместить наших белых больных, надолго нам бы все равно не хватило, мы в этом могли убедиться уже в рождественские дни. Как мне было жаль четверых больных, которым пришлось ютиться в низкой и тесной каморке, куда едва можно было вдвинуть четыре койки! А если бы среди них оказался умирающий, куда бы я его положил? И достаточно, чтобы на пункт приехал еще один миссионер с семьей, чтобы в миссионерском доме не оказалось больше места для белых больных. Значит, надо оборудовать для них четыре, а то и пять палат.

Помимо этого мне необходимо еще иметь пять подсобных помещений для наших запасов. Одно — для бинтов, белья и постельных принадлежностей, второе — для медикаментов, третье — для продуктов и хозяйственных предметов. Все эти запасы хранятся сейчас в нагроможденных друг на друга чемоданах и ящиках, из которых многие продолжают оставаться под навесом, никак не могущим служить достаточно надежной охраной от дождя и воров. Для того чтобы достать какой-нибудь нужный нам предмет, приходится созывать негров и переставлять целый десяток тяжелых ящиков. Оба мы, доктор Нессман и я, приходим в содрогание всякий раз, когда надо бывает достать те или иные медикаменты из наших закромов!

Европейцу трудно представить себе, какие именно запасы и в каком количестве следует иметь для того, чтобы обеспечить бесперебойную работу больницы в девственном лесу Экваториальной Африки. Раньше я думал, что надо иметь примерно шестимесячный запас. Теперь я рассчитываю на год. Средства сообщения между Экваториальной Африкой и Европой по временам таковы, что заказанное сегодня я могу получить самое раннее через восемь или десять месяцев — при условии, что все придет вовремя и не будет повреждено в пути. Всего у нас, должно быть, около сотни сундуков и ящиков с запасами. С каким нетерпением мы ждем, что настанет день, когда содержимое их будет расставлено у нас по полкам в надлежащем порядке!

Нужны нам и еще две комнаты: одна для Жозефа, а другая для нашего повара Алоиса. Так как для Жозефа у меня сейчас помещения нет, он живет у себя в деревне немного выше по течению реки и является сюда только на работу, а это означает, что приходит он поздно и рано уходит. Если с утра идет дождь, то он не является вообще, ибо, как и все южане, в дождливую погоду он не выходит из дома. Если же вечером ожидается торнадо, то он покидает нас в три часа, и переубедить его я не в силах. Гребля — речь идет о перегоне длиною в каких-нибудь полтора километра — до такой степени утомляет его, что это заметным образом влияет и на работу его, и на его настроение. Алоис живет далеко от нас, на другом конце миссионерского пункта, в хижине, лишь на время предоставленной в наше распоряжение.

Словом все это означает: «Строй еще, незадачливый доктор, и приготовь еще десять комнат!».

На участке земли, который отведен мне миссионерским пунктом, есть уголок, где можно построить дом длиною в шестнадцать и шириною в двенадцать метров. Там можно будет разместить белых больных, сложить запасы и поселить Жозефа и повара. Под домом, между сваями, можно будет найти место и для кур.

Живей за работу! При этом не забыть только об одном: новое здание должно быть сконструировано так, чтобы в случае надобности его можно было без особых трудностей разобрать и перенести в другое место! Миссионерское общество, чьим гостеприимством я с благодарностью пользуюсь, позволило мне возвратиться на его территорию и расположиться на его землях при условии, что я буду рассматривать свое пребывание на миссионерском пункте как временное. Оно держится того мнения, что предприятие такого большого размаха, как наше, может создать ряд неудобств для самого пункта и находящихся при нем школ, и это усугубляется еще и тем, что холмы, скалы и болота, которыми покрыта его территория, не позволяют возвести здание больницы в более отдаленном месте. Нечего говорить обо всех существующих в этом вопросе «за» и «против». Пока что мы пришли к соглашению, и все устроилось. Если бы я по приезде мог раздобыть брусья, и доски, и строительных рабочих, то можно было бы сразу же заняться перенесением больницы на новое место. У нас нет ни того, ни другого, ни третьего! Поэтому в силу необходимости мы остаемся на прежнем месте. И совесть моя в этом отношении чиста. Для миссионерского общества преимущество иметь возле себя больницу настолько велико, что причиняемые ее пребыванием неприятности не могут идти с этим в сравнение. К тому же, как мне кажется, те месяцы, которые мы провели здесь вместе, г-н Херман и я, доказали, что разумное и корректное поведение их руководителей позволяет миссионерскому пункту и больнице существовать бок о бок на одной территории, даже если они пространственно не отделены друг от друга так, как обоим бы этого хотелось, и что при всем этом каждое из этих двух учреждений получает весьма значительные выгоды от присутствия другого. Да и миссионеры района Огове тоже хотят чтобы я остался на пункте.

Однако я непременно должен считаться с возможностью дальнейшего перенесения больницы на новое место и соответственным образом возводить все мои постройки, в том числе и курятник.

Новый дом будет построен на сваях и покрыт рифленым железом. Американец, г-н Крау, теперь уже совершенно поправившийся, едет с надежными гребцами, которых я получаю на несколько дней в свое распоряжение, за тридцать километров вверх по течению, чтобы привезти оттуда с маленькой речки необходимые нам сваи твердого дерева. В вечерние часы новый доктор и я срываем землю, чтобы выровнять строительную площадку. Лесопильня в Нгомо обещает сделать все возможное, чтобы обеспечить нам доставку материала. Надо надеяться, что все подготовительные работы к началу сухого времени года продвинутся настолько, что можно будет приступить к строительству.

Постройка нового дома — смелая затея. Стоит только моему плотнику-негру от меня уйти, как все сразу остановится. Но дом должен быть построен.

В настоящее время плотник-негр работает мало. Его больной сонной болезнью жене становится все хуже. Она обречена.

* * *

До второй половины января новый доктор продолжает болеть фурункулезом. Иногда ему на несколько дней становится лучше. Потом приступы лихорадки возобновляются, и на теле появляются новые фурункулы. То, что приезжающие в Африку европейцы часто заболевают длительно протекающим фурункулезом, общеизвестно. Матильда Коттман чувствует себя лучше. Мои язвы начинают, кажется, заживать. Когда же я наконец смогу сбросить свои деревянные башмаки — такие неудобные и тяжелые?

17 января смерть избавляет жену моего плотника от долгих страданий. Мы заботливо ухаживали за ней и, во всяком случае, не допустили образования пролежней, до крайности отягчающих длительное течение этой и без того тяжелой болезни. Все мы отдаем несчастной страдалице наш последний долг.

Теперь мой плотник-негр долгое время, не будет работать. Печали принято предаваться в праздности. С этим ничего не поделать. Несколько недель будет теперь вдовец сидеть в своей хижине, порвав на себе одежду, и ни до чего не коснется. Этого требует от туземца священный долг. Первобытные народы чтят своих умерших больше, чем мы, во всяком случае в своих обычаях.

Итак, дом для обоих врачей мне приходится строить теперь одному. Доктор Нессман до сих пор еще пользуется гостеприимством четы Херманов.

Г-н Крау, американец, который должен был 20 февраля возвращаться домой, едет проведать своего друга и получает тяжелый солнечный удар. От этого сопротивляемость организма настолько снижается, что инфекция, с которой он после многомесячной борьбы, казалось, справился, снова одерживает над ним верх. Возобновляются приступы лихорадки — тяжелой и упорной. Образуются новые абсцессы. Жизнь его снова в опасности. Скольких забот уже потребовал от нас только один этот белый пациент, скольких трудов он нам стоил!

Но зато как приятно бывает видеть больных, в лечении которых при небольшой затрате сил удается многого добиться! Вечером как-то, когда мы сидим за столом, в комнату к нам врывается вдруг некий лесоторговец; он отчаянно жестикулирует.

— Я с ума сойду! — кричит он.

В испуге вскакиваем мы с мест, чтобы тем или иным способом его успокоить. Но, как тут же выясняется, причина его страданий кроется отнюдь не в мозгу, а в зубе. Под пломбой у него болит корень, В глуши девственного леса несчастному пришлось в течение нескольких дней терпеть жестокую и все возраставшую боль, вызванную тем, что образующиеся при гниении газы не находили выхода. Чтобы добраться до меня, ему пришлось ехать два дня в каноэ вверх по реке. На следующий день после того, как я удалил ему зуб, веселый сидит он с нами за столом. Он тоже обещает мне брусья.

Уже несколько недель, как на миссионерском пункте свирепствует леопард. Жертвой его становится среди бела дня коза, которая паслась со своими козлятами неподалеку от нашего дома.

27 января мы с Матильдой Коттман едва не тонем. Взяв хороших гребцов, возвращаемся домой из фактории, где мы совершали покупки. Лодка наша сильно нагружена, и уже совсем темно. Приказываю гребцам не подходить близко к берегу, потому что на пути туда заметил упавшее в воду дерево с огромными сучьями. Спустя некоторое время мне все-таки кажется, что мы слишком к нему приблизились. Гребцы разуверяют меня, и я успокаиваю себя тем, что глаза сынов природы в этой беспросветной тьме различают предметы гораздо лучше моих. Внезапно меня охватывает необъяснимое беспокойство. Я вскакиваю и заставляю гребцов повернуть в сторону от берега. В ту же минуту из воды высовываются сучья огромного дерева. Нам едва удается проплыть мимо, не задев их. Если бы не этот поворот, мы бы со всей силой врезались в них, были бы оглушены ударом и выброшены из лодки. На здешних негров никак нельзя полагаться, даже в тех вещах, в которых они действительно знают толк. Легкомыслие их столь велико, что надо быть готовым к любым неожиданностям.

На следующий день после описанного мною приключения приходит тот самый предназначенный для больницы катер, который мы так долго и с таким нетерпением ждем. Приобретен он на пожертвования наших милых шведских друзей, которые начиная с 1922 года собирали на него деньги. У нас нет слов, чтобы сказать, как мы им за это благодарны.

Наличие этого катера означает для нас прежде всего возможность надежного, более быстрого и более удобного передвижения по реке. Натянутый над всей палубой навес служит защитой от солнца и от дождя, если дождь не очень силен. На нашем каноэ тоже есть навес. Но для того, чтобы не вывести лодку из равновесия, он сделан таким низким и узким, что под него с трудом можно подлезть. Теперь мы свободны от всех волнений, связанных с необходимостью набирать гребцов, стараться их удержать у себя, кормить их и вознаграждать за их труд. К тому же на катере можно перевозить гораздо более тяжелый груз, чем на обыкновенном каноэ. Самое главное преимущество его, однако, в том, что поездки на нем обходятся не дороже, как можно было думать, а дешевле, чем на лодке с нанятыми гребцами. Поездку, на которую нам раньше требовалось пять дней, мы теперь совершаем за два. Питание гребцов, и оплата их, и подарки, которые им приходилось делать, стоят гораздо дороже, чем необходимое количество бензина и масла! На катере мы можем также привозить из отдаленных районов бананы, которыми прежде мы не имели возможности снабжать больницу. Это последнее обстоятельство, как и все то, что облегчает обеспечение продуктами питания в условиях девственного леса, приобретает огромную важность.

Построенный в виде довольно узкой гондолы, катер отлично справляется с сильным течением. Осадка у него небольшая, для того чтобы в сухое время года он мог проходить по мелким местам. Длина его восемь с половиной метров, ширина — полтора метра. Перевозит он до тонны груза. На нем одноцилиндровый, чрезвычайно простого устройства мотор в три с половиной лошадиных силы, потребляющий около полутора литров бензина в час. Идя против течения и при средней нагрузке, он делает от семи до восьми километров в час, идя же по тихой воде — несколько больше двенадцати.

Катерами такого рода здесь пользуются почти все лесоторговцы, и они показали себя очень удобными. Наш носит шведское название «Tack sa mycket», что означает «Большое спасибо».

10 февраля на большом и удобно снаряженном катере к нам приезжает из Мыса Лопес больная голландка. Владелец катера, г-н Дру, дружественно расположенный к нам англичанин, настолько добр, что соглашается захватить с собою нашего американца, которому стало немного лучше. Мы считаем, что у него хватит сил доехать до дому. Ему необходимо делать ежедневные перевязки, и по этому случаю доктор Нессман сопровождает его до моря.

На десять дней я снова остаюсь единственным врачом в больнице. Последнее время у нас почти постоянно находится пять-шесть белых больных. Поляк г-н Роховяцкий, попавший сюда по поводу травмы стопы, во время своего пребывания у нас заболевает вдруг гемоглобурийной лихорадкой. Он уже считает, что его дни сочтены: в Родезии ему довелось видеть семь случаев этой болезни, и все они закончились смертью. Стараюсь утешить его тем, что у нас, напротив, все больные гемоглобурийной лихорадкой остались живы. И в его случае мой метод лечения достигает успеха. А заключается он в том, что я стараюсь возможно скорее ввести больному подкожно в каждое бедро двести кубических сантиметров трехпроцентного раствора поваренной соли. Через шесть часов я повторяю эти вливания — и так два или три раза. Вливания эти очень болезненны. Но страшная боль эта появляется не сразу, а только спустя несколько дней, когда жизнь больного уже вне опасности, и, понимая, что жизнь его спасена, он реагирует на нее уже не так бурно. Опыт мой убеждает меня, что эти вливания — самое действенное средство в лечении гемоглобурийной лихорадки. Наряду с этим я, как положено, ввожу еще стерилизованную сыворотку крови, равно как и искусственную сыворотку, и даю больному большие дозы хлористого кальция.

Пример этого больного еще раз подтвердил, что большие дозы хинина, принятые единовременно человеком, к ним не привыкшим, могут вызвать приступ гемоглобурийной лихорадки. Г-на Роховяцкого начало лихорадить, и он по совету находившихся с ним в одной палате больных принял довольно большую дозу хинина, привычки к которому у него не было. На другое утро у него началась гемоглобурийная лихорадка. При каких обстоятельствах хинин вызывает массовое разрушение эритроцитов, которое предшествует гемоглобурийной лихорадке, мы, разумеется, не знаем, ибо в болезни этой многое и посейчас остается для нас загадочным. Неясно, например, почему она всегда поражает только европейцев, у негров же почти никогда не встречается.

Как только г-н Роховяцкий немного поправляется, он начинает помогать мне в строительстве. Он — плотник и столяр. Я многому от него научаюсь. Он учит меня более простому способу возведения деревянных построек, который распространен в Южной Африке, где он прожил долгое время.

Вернувшись из Мыса Лопес, доктор Нессман находит домик для врачей уже готовым и тут же занимает в нем одну из трех комнат. До прибытия доктора Лаутербурга в две другие я кладу белых больных.

Одновременно с радостью по поводу окончания строительства нас постигает и огорчение, вызванное пропажей двух наших самых больших каноэ. Вечером Доминик их недостаточно крепко привязал, и ночью они уплыли вниз по течению. Несколько ниже нашей больницы река разветвляется на три рукава. По которому же из них придется бедному Доминику, — а он сознает, что это его вина, — вместе с несколькими неграми пускаться на поиски? Скорее всего, находчивые туземцы уже поймали оба наших каноэ и спрятали где-нибудь в болотистой чаще. Потом, когда они до неузнаваемости их перекрасят, они продадут их где-нибудь в глубине страны. Каноэ здесь ценятся очень дорого, потому что туземцы сейчас их почти совсем не вырубают. Достать их можно только с большим трудом. Уже несколько месяцев, как на миссионерском пункте нет ни одного годного большого каноэ, и обслуживают его исключительно лодки, принадлежащие больнице. Несмотря на наличие катера, без каноэ нам не обойтись. Для доставки, например, дерева и бамбука, за которыми приходится ездить на короткие расстояния, нужны именно они.

Через два дня Доминик возвращается ни с чем. Но это лишь передышка: терзания нечистой совести, которые обнаруживаются в нем с необычной для негра силой, гонят его на новые поиски. И на этот раз, выбрав один из трех рукавов, он оказывается на верном пути и привозит домой оба каноэ, что вызывает бурное ликование во всей больнице. И его самого и всех его спутников по этим поискам угощают на славу и им дают выспаться вволю.

Последнее время у нас удивительно много пациентов с травмами — как белых, так и негров. Один белый, механик, приезжает из Нджоле с железным осколком на роговице. Негр-штурман речного парохода получил травму черепа от удара внезапно отскочившего брашпиля.

Есть у нас еще два негра, искусанные людьми. Одного из них искусали, когда он хотел схватить своего давнего должника. Кусать своего противника при нападении или защите у негров гораздо более принято, чем у нас.

— Когда укусил леопард, что очень худо, — говорит Жозеф. — Еще хуже — когда укусила змея; еще того хуже — когда обезьяна; а самое худшее из всего — это когда тебя укусил человек.

В этом есть доля истины. До настоящего времени мне довелось наблюдать в Африке примерно двенадцать случаев травм, вызванных укусами людей. У всех этих больных вскоре же проявились симптомы тяжелого нагноения. В двух случаях пострадавшим грозила опасность общего заражения крови, хотя ко мне они явились спустя всего несколько часов после укуса. У одного из явившихся сейчас укушенных приходится ампутировать дистальную фалангу пальца руки. Его зовут Вендакамбано, и он столяр. Беру с него слово, что он по выздоровлении будет помогать мне два месяца в строительных работах, и он пламенно заверяет меня, что исполнит свое обещание.

Многие европейцы обращаются к нам по поводу зубной боли.

Число больных-негров непрерывно возрастает. К чему это приведёт? Недавно с одного только лесного участка к нам привозят четырнадцать бенджаби с тяжелыми разъедающими язвами стопы. Иные из этих больных находятся в таком ужасном состоянии, что нам вряд ли удастся их спасти. От длительного течения болезни изъязвленные, нагноившиеся ткани тяжелейшим образом влияют на общее состояние организма. Больные слабеют и только в редких случаях поправляются. Смерть чаще всего наступает внезапно.

Утром, когда их зовут на перевязку, больные эти ползут на четвереньках: язвы не дают им возможности идти. Мы бы рады были избавить их от этого пути и делать перевязки на месте. Но в бараках слишком темно. Один из этих калек — самый злостный в нашей больнице вор. Несчастная негритянка воображала, что прячет свои бананы в надежном месте, но сколько этих бананов уже сделалось его добычей!

* * *

Больные лепрой (проказой) прибывают к нам непрерывно. Насколько их было бы у нас больше, если бы лечение не требовало такого длительного времени! Только после нескольких недель больной начинает чувствовать, что состояние его улучшается. Однако многие теряют терпение и перестают лечиться. Обычно они приезжают только для того, чтобы получить у нас годное для приема внутрь хаульмогровое масло, которое для этого приходится смешивать с большим количеством кунжутового и арахисового масел. Смесь эту они увозят с собой домой. К такому лечению они давно привыкли. Втолковать же им, что можно достичь гораздо лучших результатов подкожным введением того же хаульмогрового масла, не очень-то удается хотя бы потому, что последнее требует их длительного пребывания в больнице. Однако мы надеемся, что, применяя этот метод, мы добьемся успеха и у нас будут живые примеры, которые смогут их убедить. Я, конечно, готов согласиться с ними, что жить в переполненном бараке не особенно приятно.

В течение некоторого времени мы в соответствии с данными медицинских журналов производили опыты внутривенных вливаний хаульмогрового масла, растворенного в других маслах и в эфире. Результаты не слишком-то нас ободряют. То, что производимые ежедневно вливания эти отнюдь не безопасны и поэтому делать их должен сам врач, является существенным недостатком данного метода лечения. Откуда нам взять столько времени?

Теперь мы находимся в счастливом положении, оттого что можем вводить хаульмогровое масло под кожу. Исследования гамбургского профессора Гимзы[67] и его ассистента доктора Адольфа Кесслера, любезно предпринятые ими ради нас, за что мы им глубоко благодарны, показали, что хаульмогровое масло, которое в других случаях дает осадок, хорошо растворяется в арахисовом масле, причем даже тогда, когда оба они берутся в равных количествах. Подкожное введение этой смеси переносится без боли, и она хорошо всасывается. К тому же впрыскивания эти совершенно безвредны. На основании полученных нами результатов мы лечим теперь проказу исключительно подкожными впрыскиваниями хаульмогрового масла. Делаются они гораздо быстрее, чем внутривенные вливания, и, так как они совершенно безопасны, их можно поручать лекарскому помощнику. Последнее время мы поступаем следующим образом: четыре части хаульмогрового масла растворяем в пяти частях арахисового масла и смесь эту разогреваем. Потом раствор стерилизуется. Стерильность свою он сохраняет довольно долго. Пациент получает ежедневно от полутора до двух кубических сантиметров, вводимых подкожно. Вопрос о том, как будут переноситься более сильные дозы, пока еще находится в стадии исследования. Чересчур большие дозы хаульмогрового масла могут принести вред. Успех нашего метода лечения очень нас воодушевляет.

Доктор Нессман особое внимание уделяет лечению разъедающих язв. Самая незначительная удача в этом деле приносит нам огромное облегчение. В первую очередь теперь делается то, на что раньше у нас не хватало времени: язвенные выделения исследуются под микроскопом. Это позволяет с достоверностью сказать, имеем ли мы дело с разъедающей язвой или нет. В выделениях разъедающих язв, как это ни странно, встречаются только два вида микробов, причем всякий раз тот и другой вместе. Это — разновидность спирохеты (Spirochaeta Schaudinni) и так называемые веретенообразные бациллы. Совершенно аналогичного вида возбудители обнаруживаются при особой форме ангины (плаут-винцентская ангина) в сообществе один с другим. Словом, исследование под микроскопом доказывает, что все язвы, которые мы по внешнему их виду принимаем за разъедающие, в действительности таковыми и являются.

Вслед за тем мы начинаем испытывать различные способы лечения. При этом обнаруживается, что рекомендованный бельгийскими врачами и слегка измененный нами метод лечения в большинстве случаев столь же хорошо очищает язву, как применявшееся нами до этого выскабливание. Сколько мы этим сберегаем времени, и сил, и денег! Наркоз оказывается уже ненужным. Теперь нам на год понадобится вдвое меньше эфира и хлорэтила. Это кое-что значит, ибо то и другое стоит здесь намного дороже, чем в Европе. Как вещества легко воспламеняющиеся, их приходится провозить на палубе, и по этой причине за провоз их взимается двойная плата. За доставку маленького ящичка берут не меньше, чем за целый кубический метр.

Новый метод лечения благотворно сказывается и на наших нервах. Какое тяжелое чувство испытываешь всякий раз, когда, для того чтобы делать выскабливание, пятерых или шестерых туземцев приходится укладывать одного за другим на стол и усыплять!

Применяемый нами теперь способ состоит в том, что язву полминуты довольно энергично протирают таблеткою сулемы. Это, правда, болезненно. Но боль начинает ощущаться лишь тогда, когда процедура уже близка к завершению. Через полминуты язву основательно промывают кипяченой водой. Потом ее посыпают йодоформом и накладывают на нее марлевый компресс, пропитанный слабым раствором метилвиолета. Компрессы эти часто сменяются, для того чтобы повязка всегда оставалась влажной. По прошествии двух или трех дней язва настолько очищается, что достаточно бывает посыпать ее дерматолом, аристолом, виоформом или каким-либо другим антисептическим порошком и наложить сухую повязку.

Но если язва большая, то для окончательного излечения требуется от восьми до десяти недель, а то и больше. Поверхность ее очень медленно затягивается кожей. Впоследствии, когда у нас будут производиться регулярные операции, мы хотим испробовать пересадку кожи, снимать узенькую полоску кожи с области бедра и накладывать ее на язву, чтобы она там прижилась. Если с язвами удастся проделать то, что удается с обычными ранами, то мы и тут много выиграем. Сколько мы сбережем труда, перевязочных материалов, медикаментов и риса, если нам удастся добиться хотя бы того, что заживление произойдет не за пятнадцать недель, а за семь!

Как фабрикант заботится о том, чтобы тот или иной предмет широкого потребления обошелся ему на несколько пфеннигов дешевле, чем раньше, дабы предприятие его сделалось более рентабельным, так и нам приходится думать о том, чтобы лечение разъедающих язв, этого «предмета широкого потребления» нашей больницы, происходило возможно быстрее.

Удивительно, что разъедающие язвы образуются только на нижней половине голени. Обычно они располагаются на сгибе пальцев ног, или несколько выше, и на тыле стопы. Иногда они начинаются с какого-нибудь пальца или с пятки. Создается впечатление, что все остальные части тела каким-то чудом от них застрахованы. По нашим наблюдениям, подвержены им предпочтительно мужчины, у женщин они почти совершенно не встречаются.

Из разных источников мне приходится слышать, что разъедающие язвы чаще всего встречаются там, где люди употребляют в пищу много пальмового масла. Насколько это соответствует действительности, я не знаю. Во всяком случае, я заметил, что лесозаготовительные участки, где люди особенно хорошо питаются, поставляют мне едва ли не большую часть всех больных с разъедающими язвами. Единственным жиром там обычно является пальмовое масло. Следовательно, в этом наблюдении, может быть, и есть доля правды. Но, вообще-то говоря, разъедающими язвами люди заболевают иногда и там, где не готовят на пальмовом масле.

Много времени и сил отнимает у нас один из наших больных-европейцев, г-н Рупин. По прибытии он ведет себя, как человек немного подвыпивший. У него понос и озноб. Температура не очень высокая. Только сбить ее оказывается делом совсем нелегким. Судя по внешнему виду, казалось бы, нет ничего особенно худого, и, однако, это тяжелый больной. Несчастный перенес несколько солнечных ударов, оттого что был недостаточно внимателен. Ведет он себя все дурашливее, и это плохой признак; ухаживать за ним становится все труднее. Но мы не теряем надежды. Мне уже приходилось видеть подобных больных, и они выздоравливали. Разумеется, как только он станет транспортабелен, его необходимо будет при первой же возможности отправить в Европу. Как это сделать, мы еще не знаем, ибо средств у него никаких нет.

У нас на лечении находится также миссионер Суберан из Нгомо, чрезвычайно изнуренный длительной малярией. В первые дни состояние его из-за сердечной слабости было настолько серьезным, что новому доктору пришлось дежурить возле него по ночам.

* * *

16 марта, возвращаясь после двухдневной поездки на катере, я вижу на причале рядом с доктором Нессманом стройную фигуру мужчины в несколько небрежной позе кавалерийского офицера. Это наш новый врач, доктор Марк Лаутербург.

Он успел уже основательно познакомиться с Африкой. На мысе Лопес, когда он перебирается с парохода на берег на маленьком, подхваченном на море каноэ с гребцами-неграми, на них налетает торнадо. По счастью, ветер дует с моря, и буря выбрасывает каноэ куда-то на берег. Багаж его был снят с парохода раньше и в полной сохранности перевезен.

Путь от Мыса Лопес до Ламбарене наш вновь прибывший доктор вместе с полутораста неграми проделывает на маленьком буксире, который тянет тяжело нагруженную утлую баржу. В пути он становится свидетелем ночной драки между неграми-пассажирами и жителями одной из деревень. Негры-пассажиры решили ночевать на суше, ибо сочли баржу, куда их запихали, местом ненадежным, а жители деревни ни за что не хотели пустить их на берег.

Доктор Лаутербург не ожидал, что больница наша так велика. Койки в бараке для послеоперационных больных к его приезду уже готовы, и он может сразу же приступить к работе. Первый, кого ему приходится оперировать, — это больной сонной болезнью с воспалением плевры, которому надо произвести резекцию ребра. Несчастного этого зовут Йезу, это дикарь из отдаленных районов У нас он уже несколько месяцев. Сонную болезнь у него мы как будто вылечили. Но сил, необходимых для того, чтобы организм справился с эмпиемой, у больного совсем не осталось. Мы любим его за кроткий нрав. Как он благодарит за супы, которые для него варят!

— Когда я поправлюсь, — говорит он, — я навсегда останусь у вас. Во время операции, которую мы делаем вместе с доктором Лаутербургом, помощника моего пугает ворвавшийся вдруг в операционную негр:

— Они хотят передушить докторских кур! — кричит он.

«Они» — это бенджаби, которые могут только ползать, и их сообщники. Я бы удивился, если бы они не использовали время, когда и врачи, и все их помощники прикованы к дому, чтобы наполнить свои кухонные горшки!

19 марта на рассвете совершенно неожиданно умирает г-н Рупин, мой пациент, пострадавший от солнечного удара. Еще накануне он обсуждал с нами планы своего возвращения домой. Хоронят его на католическом кладбище одновременно с матерью Жозефа, славной старухой.

Как тяжело писать письма, в которых я должен сообщить близким умершего у нас европейца о его последних днях и о кончине!

Из любви ко мне после трех недель, проведенных в трауре, Жозеф снова возвращается на работу, что я ставлю ему в большую заслугу.

— Доктор — раб своей работы, — говорит он, — а бедный Жозеф — раб доктора.

Одновременно с ним возвращается и плотник-негр Моненцали, у которого от сонной болезни умерла жена. Мне стоило большого труда уговорить его вернуться. Он поставил мне определенные условия. С двенадцати часов у него должен быть двухчасовой обеденный перерыв, а в половине шестого рабочий день его должен кончаться. Никаких сверхурочных часов и никакого принуждения к работе. Я не решаюсь даже написать здесь, какое жалованье мне пришлось ему положить. При всем этом я должен быть доволен тем, что он ввел меня в такое искушение. Это один из лучших плотников во всей округе, и он мог бы в любую минуту найти себе более удобное и выше оплачиваемое место. Остановив свой выбор на мне, он делает это из чувства привязанности.

Рука положенного к нам по поводу укуса человеком столяра Вендакамбано хорошо зажила. Он уехал домой, якобы для того, чтобы быстро устроить свои дела и потом вернуться ко мне и отработать обещанные два месяца. Однако, как я вскоре узнаю, он собирается поступить на новое место.

В докторе Лаутербурге меня не перестает удивлять еще и то, что он в одном лице ухитряется совмещать оперирующего врача и операционную сестру. Но он мужественно справляется со своей двойной ролью. Туземцы называют его «Нчинда-Нчинда», что означает «человек, который здорово режет». Доктора Нессмана они зовут Огула, что значит «сын вождя». Под «вождем» они разумеют меня.[68]

Операций проводится последнее время много. Когда речь заходит о травматических повреждениях конечностей, Нчинда-Нчинда не сразу соглашается с заведенным мною правилом по возможности воздерживаться от ампутаций. Мы вынуждены отказываться от ампутации даже в тех случаях, когда в Европе она считалась бы делом само собой разумеющимся, ибо могла бы спасти человеку жизнь. Здесь это будет означать, что до самых отдаленных районов донесется весть, что доктор в Ламбарене отрезает людям руки и ноги, и очень многих это так напугает, что они перестанут обращаться к нам за помощью.

До сих пор мне не пришлось жалеть о моем стремлении быть доктором, оставляющим руки и ноги на своих прежних местах. Возможности этой я обязан метилвиолету. Им мы лечим каждую травму конечностей, какой бы тяжелой она ни выглядела, а тяжелыми выглядят обычно всё подобные травмы. Однако, по моим наблюдениям, действенными оказываются только влажные повязки с метилвиолетом. Сухие же или подсыхающие повязки могут, напротив, оказать вредное действие, ибо иногда бывает, что метилвиолет в самом слабом разведении покрывает часть раны коркой и образует непроницаемый слой, под которым инфекция распространяется еще больше. При фурункулах, панарициях и всех едва открытых нагноениях лечение сухими повязками с метилвиолетом может иногда привести к совсем худым последствиям. Итак, повязка с метилвиолетом должна всегда оставаться влажной, чтобы не дать этому красителю образовать сухой осадок. Только тогда средство это безопасно и действует в полной мере.

Таким образом, на рваную рану накладывают марлю, которую смачивают водным раствором метилвиолета. На этот кусок марли через определенный промежуток времени накладывают другие, смоченные в дистиллированной воде. Для большей простоты можно поверх марлевой повязки наложить плотную ткань, чтобы предотвратить испарение. Это возможно даже в тех случаях, когда имеются в сильной степени инфицированные раны, при которых наложение обыкновенной влажной повязки не показано. Метилвиолет позволяет применять влажную повязку даже тогда, когда без него от этой повязки и ее действия следовало бы отказаться. В тяжелых случаях мы прибегаем также к длительному орошению раны слабым раствором метилвиолета.

Большим преимуществом метилвиолета является то, что он не оказывает раздражающего действия. Напротив, он всегда успокаивает боль. Мне это часто довелось наблюдать, особенно при ожогах, которые я также лечу влажными повязками с метилвиолетом. Как объяснить это его действие и вообще исследовано оно или нет, я не знаю.

Доктор Лаутербург поражен результатами, которых мы добиваемся консервативным лечением в тех случаях, где на первый взгляд есть все показания к ампутации. Больше всего убеждает его один случай излечения открытого инфицированного перелома голени, когда у привезенного к нам больного уже начиналась газовая флегмона.

Привычка воздерживаться от ампутаций, издавна принятая в Ламбарене, привела к тому, что теперь мы в отдельных случаях, где ампутация неизбежна, можем ее совершить, и наше доброе имя от этого не страдает. Теперь случается, что негры сами нас просят об ампутации. У одного бенджаби, который работал на лесном участке, рука попала под накатившееся бревно, и он получил тяжелое повреждение предплечья и кисти. Его соплеменники ни за что не хотели привозить его сюда и лечили своим способом — с помощью порошка из древесной коры. В результате вся рука у него превратилась в гноящуюся зловонную массу, и общее состояние больного стало внушать опасения. Мы сказали ему об этом, и вот он, вняв совету других больных, просит ампутировать ему руку. После того как у нас есть свидетели, что он этого хочет сам, мы его оперируем. Здоровый и признательный нам, хоть и с одной рукой, он возвращается к себе на лесной участок и там скажет туземцам, что врачи в Ламбарене отрезают руку или ногу только тем, кто сам их об этом просит.

В первые недели по приезде доктора Лаутербурга мы оперируем многих больных с грыжами. Часть этих операций совершает он, часть — доктор Нессман. Оперируются также больные элефантиазисом. 1 апреля мы удаляем одну такую опухоль весом в тридцать килограммов. Это мужчина из района Самкиты. Тяжелая Опухоль давно уже лишила его возможности двигаться. Она настолько велика, что больной пользуется ею как табуреткой и на ней сидит. Несмотря на то что он еще сравнительно молод, выглядит он стариком. Операция продолжается с десяти часов утра до трех часов дня. Манипулирование с этой огромной массой представляет для нас троих большие трудности. Мы действуем по методу, открытому в 1913 году доктором Узилло, при котором опухоль, как грушу, расщепляют посередине. Это облегчает поиски кровеносных сосудов и дает возможность надежным образом остановить кровотечение.

В тот день, когда мы делаем эту операцию, у меня неожиданно появляется помощник в строительных работах. Это молодой швейцарец, г-н Шатцман. Узнав о том, как я нуждаюсь в строителях, он, решив даже не списываться со мной, сел на пароход и приехал сюда, чтобы оказать мне совершенно бескорыстную помощь. Будучи опытным производителем работ и плотником, он принимается за строительство дома из десяти комнат. Какое это для меня облегчение!

Однако есть и кое-какие трудности, связанные с тем, как и где поместить неожиданного гостя. Всякий непредвиденный приезд человека, даже в Африке, является серьезным событием.

Хоть мой новый помощник и собрался заново отстроить всю больницу, осуществить этот план, разумеется, не удастся. Но как только он закончит свою работу у меня, здешние торговые компании будут добиваться, чтобы он начал строить для них. В производителях работ здесь большая нужда, но нужны бывают только такие, которые, подобно г-ну Шатцману, сами могут практически выполнять эти работы и к тому же умеют ладить с туземцами. Меня начинают уже расспрашивать о приезжем и стараются выведать, когда истекает срок нашего с ним договора.

Последние дни омрачены печальным событием. Больной дизентерией, который настолько слаб, что не может стоять на ногах, убивает своего соседа, такого же несчастного, как и он сам. Ему показалось, что тот хочет отнять у него еду. У некоторых больных дизентерией до последних дней сохраняется хороший аппетит. Мы оставляем убийцу, не выказывающего ни малейшего раскаяния по поводу содеянного, безнаказанным, ибо совершенно ясно, что через каких-нибудь несколько дней он последует за своей жертвой, что вскоре и происходит.

16 апреля нас покидает чета Херманов, которые получили отпуск и едут в Европу. Долго задерживаются они на берегу, пожимая руки провожающим их неграм. Как раз когда мы въезжаем на нашем катере в главное русло реки и находимся еще на расстоянии трех километров от места причала речного парохода, тот отваливает. «Tack sa mycket» недостаточно быстроходен, чтобы его нагнать, и на нем недостаточно места, чтобы он мог захватить весь багаж, отправленный сюда раньше на каноэ. По счастью, мы находим другой, более быстроходный и вместительный катер, на котором уезжающие и догоняют пароход. Вернувшись домой, мы чувствуем себя совершенно осиротевшими.

Во второй половине апреля у нас много операций. Большое число больных по неделям дожидается, пока, до них дойдет очередь, и все это время надо кормить и их самих, и приехавших вместе с ними родных. Доктор Лаутербург имеет возможность на многих примерах убедиться, что оперировать грыжу здесь в общем значительно труднее, чем в Европе, потому что почти всякий раз наталкиваешься на распространенные сращения. Происходит это по той причине, что негры зачастую пытаются вправить грыжу сами и от этого ткани повреждаются и смещаются.

В конце апреля у нас умирают один за другим двое оперированных. Есть и другие смертные случаи среди больных, и их немало. Настроение у нас такое подавленное, что мы с трудом можем заставить себя работать.

Постройка десятикомнатного дома приостанавливается из-за того, что у нас нет досок. Бревна целыми неделями лежат без движения. Г-н Матье, лесоторговец из Самкиты, подарил мне тридцать отличных брусьев твердых пород дерева в благодарность за то, что я долгое время держал у себя и лечил одного его тяжелобольного служащего-европейца. Но все эти брусья восемнадцати сантиметров толщиной, тогда как мне нужны восьмисантиметровые. Проще всего было бы распилить каждый из этих брусьев на четыре толщиной сантиметров по восемь каждый. Тогда у меня было бы сто двадцать брусьев требуемой величины, и на первое время мне этого бы хватило. Но пильщика никак не найти. Ищу его уже несколько недель. Если бы мне понадобилось двадцать пять писарей-негров, утром бы их явилось полсотни. А вот пильщиков нет совсем.

Как это верно, что культура начинается не с чтения и письма, а с ремесла! Здесь нет ни единого ремесленника, и поэтому никакого движения вперед быть не может. Негры учатся читать и писать без того, чтобы одновременно обучаться ручному труду. Эти познания дают им возможность получать места продавцов и писарей, и они сидят в помещении, одетые во все белое. Ремесла же находятся в пренебрежении.

Будь на то моя воля, я бы не стал учить ни одного негра читать и писать без того, чтобы научить его какому-нибудь ремеслу. Никакого развития интеллекта без одновременного развития способностей к ручному труду! Только так можно создать здоровую основу для прогресса. Как смешно читать, что Африка приобщилась к цивилизации тем, что до такого-то места проложили железную дорогу, что до такого-то пункта теперь можно доехать на автомобиле и что два других будет соединять воздушная линия! Всего этого еще мало. «В какой мере негры станут людьми надежными?». Вот единственное, что имеет значение. Надежными они станут под влиянием религиозных и нравственных наставлений и — овладевая ремеслами. Все остальное приобретает смысл только тогда, когда заложена эта основа.

А из всех ремесел самое важное опять-таки — ремесло пильщика. Пильщик выделывает из стволов деревьев доски и балки, которые идут на постройку жилых домов. Когда не существовало еще лесопилен, предки наши пилили брусья и доски вручную. И если негры не пойдут тем же путем, то они так и останутся дикарями, даже если тот или другой из них будет служить в канцелярии и зарабатывать деньги, чтобы выписать для своей жены из Европы шелковые чулки и туфельки на высоких каблуках. И сами они, и дети их будут по-прежнему жить в бамбуковых хижинах.

Для того чтобы распилить ствол дерева на брусья и доски, его укладывают над ямой глубиной в два метра и длиною в четыре. Берется длинная прямая пила, работают ею два пильщика, из которых один становится на ствол, а другой стоит в яме. Линия распила обозначена соответствующими чертами на верхней и нижней стороне ствола. Искусство заключается в том, чтобы пилить прямо перпендикулярно и как вверху, так и внизу не отклоняться от проведенной черты. Это требует известного навыка. Двое хорошо сработавшихся пильщиков могут за день изготовить около десяти досок или брусьев.

Эта самая важная для здешних мест работа считается чересчур утомительной, и ей не придается никакого значения. Поэтому люди продолжают жить в жалких хижинах, меж тем как могли бы вместо этого построить себе дома из махагони!

Мне так и не удалось найти двоих пильщиков, которые бы распилили несколько толстых брусьев на более тонкие.

Тут мне на помощь приходит ангина. Жена одного лесоторговца, у которого, как мне известно, работают два хороших пильщика, приезжает в конце апреля к нам на лечение с тяжелой ангиной. Мужу ее ничего не остается делать, как привезти сюда обоих пильщиков и предоставить их в мое распоряжение. За несколько дней работа сделана. Теперь у меня есть сто двадцать брусьев. Новый дом можно подвести под крышу.

3 мая еду вместе с доктором Нессманом на один из северных лесных участков, где распространилась тяжелая дизентерия, повлекшая за собою множество жертв. Сначала едем семьдесят километров по воде до конца озера Азинго. Там нам приходится выйти из катера. В двух маленьких каноэ проделываем двадцать пять километров вверх по течению бурной речушки, где нас изводят мухи цеце. На лесном участке осматриваем всех рабочих, даем указания, как лечить больных с легкой формой дизентерии, а тяжелобольных забираем с собой. Это первая поездка доктора Нессмана на лесной участок.

5 мая мы снова в Ламбарене благодаря катеру, который за один день успевает сделать семьдесят километров против течения. Во время этой поездки пишу последнее письмо отцу, которое до него уже не доходит. Смерть уносит его 5 мая этого года.[69]

В наше отсутствие доктор Лаутербург и фрейлейн Коттман очень озабочены состоянием одного оперированного больного с ущемлением грыжи. По счастью, он поправляется.

На следующий день после нашего возвращения доктора Лаутербурга везут на катере к больной женщине в Нгомо. Он едет вниз по течению по залитой лунным светом реке и привозит к нам свою новую пациентку. И вот однажды утром, за отсутствием елки, на крыше вновь построенного дома водружается перевитая лентами пальма. Празднуется окончание строительства. Для этого дома предусмотрена двойная крыша: одна из рифленого железа для защиты от дождя и, на двадцать сантиметров ниже ее, другая из обутов для защиты от жары. Г-н Шатцман сумел с большим изяществом решить необходимую для этой двойной крыши систему балок.

* * *

Нчинда-Нчинда все больше убеждается из опыта, что хирургия в Африке — совсем не то, что в Европе. Подравшись из-за женщины, один туземец всаживает другому в предплечье нож. Раненого привозят родные. Необходимо наложить шов на сухожилие, что наш хирург и делает по всем правилам искусства. При больных с травмой, которые не могут сами готовить для себя пищу, всегда должен оставаться сопровождающий — для оказания различных услуг. Родные единогласно выделяют для этой цели одного человека, и тот принимает это как нечто само собой разумеющееся. Однако, несмотря на изящно наложенный шов, пациент этот приносит доктору Лаутербургу мало радости. Рана заживает как будто хорошо. Но больной выглядит осунувшимся. Придя на перевязку, он едва стоит на ногах, оцепенелый, лишившийся дара речи. Нчинда-Нчинда несколько озадачен течением инфекции, которая вызывает в человеке такое нарушение общего состояния, протекая без лихорадки в при нормально заживающей ране…

— Отравление, — говорю я, когда он обращает мое внимание на этот случай. Тот, кто работает здесь долго, всегда в сомнительных случаях учитывает и эту возможность. Под благовидным предлогом сопровождающему, который все это время готовил для больного пищу, находят какую-то работу в больнице. Больной получает теперь еду из рук одного из наших помощников. Медленно, очень медленно описанные явления начинают проходить.

Спустя некоторое время все приходит в ясность. Человек, которого родные оставили ухаживать за больным, и есть тот самый, с которым у него была ссора и который пырнул его ножом. Исполнение этой обязанности явилось для него своего рода наказанием. И вот он поддался искусу воспользоваться этим, чтобы избавиться от своего противника. Несмотря на то что мы не обмолвились об этом ни словом, родные нашего пациента сделались подозрительными. Для того чтобы они не убили отравителя и к уже разыгравшейся драме не прибавилась еще и вторая, мы направляем его в докторский дом и отдаем в услужение к фрейлейн Коттман, где он стирает белье и носит воду, оказывается исполнительным и делает все с охотой.

Что в Экваториальной Африке очень распространены яды, совершенно очевидно. Однажды — это было несколько месяцев тому назад — является больной в очень тяжелом состоянии и с ним его родные. У этого тоже отнялась речь. Прежде всего я думаю об общем заражении крови в результате маленькой инфицированной раны. Но сердце у него работает хорошо, а сознание по временам так удивительно проясняется, что предположение мое кажется мне сомнительным. Ввиду того что он отказывается от бананов и риса, пытаюсь поить его молоком. Но он отказывается пить молоко, которое ему подносят родные. Это наводит меня на подозрение. Пользуясь тем, что родные на минуту отлучились, даю ему молоко сам. Он его с жадностью выпивает. После этого еду и питье он начинает получать только из рук лекарских помощников… и он ест и пьет. Родным объясняют, что больной нуждается в специально приготовленных блюдах и напитках. Но спасти его все же не удается.

Помнится также, что, когда у меня лежал один европеец, состояние которого мне было трудно определить, я под каким-то предлогом отослал его слуг-негров, ибо считал, что здесь может иметь место отравление. Это вовсе не значит, что я прямо подозревал его повара и боя. Может быть они просто были недостаточно бдительны, чтобы воспрепятствовать попыткам отравить больного, которые делались другими людьми.

Я не имел возможности установить, какого характера были яды, которые применялись. Обычно в таких случаях речь идет о медленно действующих ядах. Достаточно сказать, что начиная с 1913 года я в качестве противоядия несколько раз применял животный уголь в порошке. Как только у меня возникает подозрение, я сразу же начинаю давать больному животный уголь, если же его нет, то обычный древесный уголь, растворенный в воде. Всякий раз, когда я готовлю «черное лекарство», Жозеф бросает на меня многозначительные взгляды. Может быть, у нас здесь уже достаточно врачей, для того чтобы один из нас мог найти время для изучения всех этих ядов.

Приходится также считаться и с непроизвольными отравлениями. В числе корней, коры деревьев и листьев, которые негры употребляют в качестве средств от иных болезней, некоторые обладают свойством сильно раздражать почки, другие же вредно действуют на сердце. При больших дозах они могут оказаться опасными для жизни больного. Сколько болезней почек, перед которыми наша медицина бессильна, имеют причиной своей применение таких вот зелий! Если пульс больного ненормально замедлен, то приходится допустить, что пациент принимал семена кустов строфанта, которые растут здесь в большом количестве. Бывают также вызванные отравлением припадки буйства.

Европейцев, которые позволяют себя лечить туземными зельями и бывают за это жестоко наказаны, не так уже мало, как можно было думать.

V. Лето 1925

Как раз тогда, когда мы заполнили все палаты белыми больными, приходит запрос, не сможет ли один из нас приехать на мыс Лопес. Тамошний врач сильно поранил себе руку, и рана нагноилась. Поэтому он не может обеспечить надлежащий уход за находящейся у него европейкой, которая скоро должна разрешиться от бремени. 13 мая доктор Лаутербург едет туда на речном пароходе. Дама эта, как и следовало ожидать, заставляет его набраться терпения на целый месяц. В течение всего этого времени он лечит там больных, как белых, так и негров.

14 мая приезжает итальянец, некий синьор Более, который в районе лагун к югу от мыса Лопес пострадал от когтей леопарда. Ранив зверя выстрелом, он пошел за ним по кровавому следу, который привел его в маленькую, заросшую тростником котловину. В ту минуту, когда он был настолько близко от леопарда, что мог еще раз выстрелить, его заметили негры, которых он, преследуя зверя, оставил далеко позади. Громкие крики, которыми они хотели предупредить своего господина, разъярили леопарда, тот обернулся и кинулся на итальянца раньше, чем последний успел в него выстрелить. Итальянец подался назад и пытался защититься прикладом, но упал, и хищник впился ему в плечо, прежде чем подоспели негры с копьями, — они-то и убили зверя.

Только через десять дней после случившегося итальянец попадает ко мне. Плечо его сильно повреждено, да и общее состояние дает повод к серьезным опасениям. Но после того, как рана достаточно раскрыта, метилвиолет и на этот раз делает свое дело.

Йезу, больной сонной болезнью бенджаби, которого мы оперируем по поводу воспаления грудореберной плевры, при смерти. Мы очень опечалены тем, что нет никакой возможности его спасти. Очень переживаем мы и смерть другого бенджаби по имени Ндунде. Он пробыл здесь долго и плакал всякий раз, когда кто-нибудь умирал и покойника выносили из больницы. К сожалению, смертных случаев у нас последнее время очень много. Не раз случается, что за один день умирают трое. Это происходит оттого, что многих наших пациентов привозят сюда уже умирающими.

Рытье могил, с которым у нас прежде было сопряжено столько трудностей, из-за того что негры не соглашались за него браться, сейчас уже больше не причиняет нам никаких волнений. Мы заключили по этому поводу договор с Домиником. За каждую вырытую могилу он получает от нас определенный подарок. При этом в его обязанность входит найти четверых необходимых для этого мужчин и руководить их работой. Они же и выносят покойника. После погребения все они получают подарки и двойную порцию еды. Кроме того, в этот день они бывают освобождены от всякой другой работы.

Но добиться того, чтобы наши больные пришли отдать умершему последний долг, мы не можем. Кладбище для них настолько неприятное место, что их невозможно заставить туда пойти.

А как хорошо на этом кладбище, со всех сторон окруженном девственным лесом! Великолепные пальмы клонят на него свою тень. Кроме пения птиц, ни один звук не проникает в это уединение.

Сколачивать для умерших туземцев гробы мы не можем. У нас нет для этого ни досок, ни столяров. Поэтому мы заворачиваем покойника в холстину, а потом кладем в плетенку из пальмовых веток. И такой вот зеленый гроб куда красивее сколоченного из досок.

В конце мая у нас еще один смертный случай среди белых пациентов. Это служащий одной из лесоторговых компаний, которого к нам привозят уже в коматозном состоянии.

В мае готовы обе крыши нашего нового дома. Если бы не г-н Шатцман, мы бы долго еще не могли закончить эту работу. Пол, дощатые стены и двери плотник-негр может сделать в крайнем случае и один… если только у нас будет для этого лес.

Самая крупная торговая компания района Огове предлагает г-ну Шатцману возглавить все свое строительство. Следуя моему совету, он решает согласиться на это соблазнительное и интересное предложение. Но он с гораздо большей охотой построил бы мне целую больницу.

В начале июня раненный леопардом итальянец чувствует себя уже настолько хорошо, что может вернуться в Мыс Лопес, где его ждут дела.

Сопровождаю его туда, чтобы некоторое время самому отдохнуть у моря. За весь этот год я не отдыхал ни одного дня.

Но не очень-то мне там приходится отдыхать. Нчинда-Нчинда так хорошо зарекомендовал нас в Мысе Лопес, что больные непрерывно меня осаждают. Особенно много работы доставляет мне стоящий на якоре пароход, на котором вспыхнула эпидемия дизентерии. Вызвана она грязной водой, которую люди пили во время стоянки в одной из южных гаваней.

Меж тем у нас умирает один больной элефантиазисом с сильно разросшейся опухолью, которую мы должны были оперировать. Погибает он от воспаления легких. Начало сухого сезона года — пора пневмоний.

Смертельным исходом заканчивается также случай столбняка. Вообще же столбняк здесь большая редкость.

С большим удовлетворением встречают доктора Нессман и Лаутербург просьбу одной укушенной рыбой негритянки, которая прибывает сюда с тяжелой флегмоной плеча. Она сама их просит об ампутации. Приехала она из того района, где оперированный нами бенджаби усердно уговаривает больных соглашаться на ампутацию. Она тоже поправляется.

У белой пациентки, прибывшей к нам из района Нгомо по поводу лихорадки и головных болей, оба врача обнаруживают сонную болезнь. К моменту моего возвращения больная начинает уже чувствовать себя лучше.

В то же время в больнице у нас находится еще одна белая женщина, которая должна разрешиться от бремени; родится мальчик, и она уезжает с ним домой.

Европейка, у которой я несколько месяцев назад принимал роды, приезжает из глубины страны с ребенком; у нее душевное заболевание, сопровождает ее муж. По счастью, палаты в новом доме уже готовы, и я могу держать ее у себя до ее отъезда в Европу. Это очень тяжелый случай.

* * *

К концу июня число больных дизентерией растет неимоверно. Не знаем уже, куда их и класть. Известно, что существуют два вида дизентерии: амёбная, которая бывает только на юге, и бациллярная, которая распространена повсеместно.

Возбудители амёбной дизентерии — амёбы, одноклеточные существа, которые находятся в толстой кишке и впиваются в ее стенки, вызывая этим кровоточащие язвы. Средством против свежей амёбной дизентерии является эметин, вещество, получаемое из коры ипекакуаны; он в употреблении с 1912 года. В течение многих дней подряд под кожу вводится от восьми до десяти сантиграммов эметина в водном растворе. После длительного перерыва проводится второй курс лечения. Для того чтобы вылечить больного, нужно по меньшей мере два грамма этого необычайно дорогого лекарства. В хронических случаях ятрен действует еще лучше, чем эметин.

Против бациллярной дизентерии, которая вызывается бактериями, у нас нет такого действенного средства. Пробуем все, что есть, но без достаточно ободряющих результатов.

Оба вида дизентерии иногда встречаются вместе. Прежде здесь господствовала по преимуществу амёбная дизентерия. Сейчас же нам зачастую приходится иметь дело со смешанной формой, особенно распространенной среди тех, что прибывают к нам с лесных участков.

Сколько сил приходится тратить на больных, которые не могут уже двигаться и пачкают все, на чем они сидят и лежат! Немало среди них и таких, которых приходится кормить, потому что они настолько обессилели, что не могут поднести ложку ко рту. Ухаживать за этими несчастными бывает особенно трудно оттого, что туземцы ни в чем нам не помогают. Они не хотят иметь дела ни с какой мерзостью и грязью. Поэтому нам приходится все делать самим. Если удается найти какого-нибудь негра, который соглашается нам помогать, мы щедро его одариваем и всячески поощряем.

Очень озабочены тем, как помешать распространению дизентерии в больнице. Достаточно ведь выпить воду или съесть пищу, загрязненные испражнениями больного дизентерией, как человек заболевает этой болезнью. Достаточно вымыть руки в загрязненной воде или запачкать их загрязненной землей и потом поднести палец ко рту — и человек может заразиться дизентерией. То же может случиться и с тем, кто будет мыть нечистой водой кухонную посуду.

Поэтому надо быть очень внимательным и следить, чтобы больные дизентерией ничего не загрязняли и не контактировали с другими больными. Их надо было бы изолировать в специальных бараках. Но таких у меня нет. Нет у меня даже и места, где их можно было бы строить. Единственное, что я могу сделать, — это отделить в существующих бараках дизентерийных больных дощатою переборкой. Но долго держать их в этом помещении, куда почти не проникают солнечные лучи, невозможно. Стоит же мне только выпустить их на солнце, как они самым бессовестным образом пачкают все на своем пути. Тут не помогают никакие запреты, и нет возможности ни за чем уследить. Если бы я только мог иметь для них отдельное помещение за оградой!

Напрасно просим мы наших больных принимать все меры предосторожности. Употреблять для питья им велено только воду из источника. Но до источника свыше ста шагов, а до реки только двадцать. И вот, вместо того чтобы ходить за водой к источнику, они черпают ее из реки. Всем другим больным запрещено готовить себе пищу вместе с дизентерийными. Однако на запреты эти никто не обращает внимания, и все остальные едят из посуды, в которую эти больные залезали своими грязными пальцами.

Один бенджаби, находящийся у нас на лечении по поводу язвы стопы, отыскал среди дизентерийных больных своего земляка, и теперь они и спят, и едят вместе. Его вызывают и предупреждают об опасности, которой он себя подвергает. Но вечером он снова оказывается в помещение для дизентерийных больных. Его снова выдворяют оттуда, но он снова находит способ туда проникнуть.

— Ты что же, умереть захотел? — спрашивает его доктор Нессман.

— Лучше быть вместе с братом и умереть, чем не видеть брата, — гласит ответ. Тоска по близким оказывается сильнее, чем страх смерти. Разумеется, дизентерия его не щадит, и он становится ее новой жертвой.

* * *

Теперь, когда мы работаем втроем и у нас есть время чаще прибегать к помощи микроскопа, нам удается установить, что случаев анкилостомидоза здесь гораздо больше, чем можно было думать. Известно, что внимание к себе эта болезнь в первый раз привлекла тогда, когда при прокладке Сен-Готардского туннеля у многих рабочих развилось тяжелое малокровие.[70] Причиной его оказались обнаруженные в тонкой кишке маленькие червячки длиной около сантиметра. Вслед за тем было установлено, что болезнь эта развивается у тех, кто работает в сырости и имеет дело с землей, не подвергавшейся воздействию холода, как то бывает при постройке туннелей, работе в шахтах и в жарких краях.

Примечателен тот путь, которым распространяется инфекция. Личинка, из которой развивается червячок, живет в воде или в сырой земле. Но в тело человека она проникает не с водой, которую он пьет, а лишь через кожу. Сначала она оседает в легких, после чего перебирается в тонкую кишку, где из нее и развивается червячок. Уберечься от этой болезни нельзя. Заразиться ею можно, моя руки в совершенно чистой на вид воде.

Инфекция, занесенная в организм вызывающим анкилостомидоз паразитом, проявляет себя кишечными расстройствами, возрастающей слабостью и малокровием. Больной непрестанно теряет кровь от повреждений, которые вызывают гнездящиеся в слизистой оболочке кишечника черви.

Поэтому всякий раз, когда наш пациент, будь то белый или негр, жалуется на малокровие и слабость, надо удостовериться, не является ли он носителем этих паразитов. С этой целью испражнения его исследуются под микроскопом на яйца этих глист. Яйца эти находят обычно в большом количестве. Сами же глисты обнаруживаются значительно реже.

Как мы бываем довольны, когда удается определить, что у больного анкилостомидоз! Это означает, что со злом сравнительно нетрудно бороться. Назначаются повторные дозы тимола или четыреххлористого угля, которые убивают глист, и больной начинает чувствовать себя хорошо. К тому же эти лекарства не так уж дороги.

Однако лечение это требует осторожности. Больной, принимающий тимол, должен в течение всего курса воздерживаться от употребления алкоголя и жиров, ибо то и другое растворяет тимол. Тимол — это яд. Но так как он не растворяется в воде, он проходит по кишечнику, не всасываясь. Будучи же растворен в алкоголе или эфире, он всасывается и тем самым проявляет свои вредные свойства. Поэтому каждого больного, подвергающегося этому лечению, мы изолируем на два или три дня и строго за ним наблюдаем. Даже в отношении европейцев я никогда не могу быть уверенным, что, предоставленные самим себе, они будут соблюдать все необходимые предосторожности. У одного из них по этой причине развилась большая сердечная слабость. По счастью, следуя своим правилам, я не спускал с него глаз и мог своевременно принять меры.

Что же касается четыреххлористого угля, то здесь опасность заключается в том, что средство это не очищено и содержит в себе следы сероуглерода.

* * *

Наше и без того подавленное настроение, вызванное распространением дизентерии, становится еще хуже от известий о сильном голоде, начавшемся выше по течению реки. Особенно свирепствует он в районах, граничащих с Камеруном, пересеченных караванной дорогой Нджоле — Бу — Макоку. Конечной причиной, вызвавшей столь тяжелый голод, явились дожди, прошедшие в сухой сезон 1924 года. Они помешали срубленному лесу подсохнуть, и его нельзя было сжечь. Принято, чтобы плодовые культуры сажали только там, где весь лес сожжен. Участок освобождается тем самым от остатков растительности, а образовавшаяся зола удобряет почву. Когда же из-за дождя сделать это оказывается невозможным, то туземцы просто ничего не сажают, не думая о том, какие это будет иметь последствия. Так это было в районах, о которых идет речь, так случилось потом и у нас. В нашем районе, даже тогда, когда дожди прекратились, лес ни разу не вырубали.

Но надо сказать, что разведение новых плантаций отнюдь не становится невозможным из-за дождей, оно лишь до крайности затрудняется. Вместо того чтобы сжигать сучья и кустарник, приходится складывать все в кучи, для того чтобы на освободившемся месте между пнями и этими кучами сажать те или иные культуры. Оттого, что это не было сделано, сейчас на этих местах не растет вообще никаких плодовых деревьев.

В нашем районе голод не так ощутим, потому что, пользуясь судоходного частью Огове, можно снабжать этот край рисом, привозимым из Европы и Индии. Но в глубине страны, куда его на сотни километров приходится доставлять с помощью носильщиков, он только в очень малой степени может служить подспорьем к питанию. Поэтому голод там ощущается особенно остро, в то время как здесь он еще более или менее терпим. Если бы в самом начале голода своевременно посадили маис, самого худшего можно было бы избежать. Маис здесь созревает отлично и на четвертый месяц дает уже плоды. Но как только начала ощущаться нехватка продуктов, туземцы поели маис, оставленный для посадки. В довершение всего жители самых голодных районов ринулись в те места, где положение было лучше, и разграбили там плантации. От этого стали бедствовать и другие районы. Теперь ни у кого уже не хватает мужества что-нибудь сажать. Все равно ведь плантации станут добычею мародеров. И вот люди в деревнях сидят сложа руки и ждут своей участи.

Этот недостаток энергии и неуменье приспособиться к тяжелым условиям типичны для туземцев Экваториальной Африки и заставляют жалеть их. Допустим, что у них нет никакой растительной пищи. Но в лесу и на равнинах можно настрелять дичи. Два десятка вооруженных ножами и копьями мужчин могли бы окружить стадо кабанов и убить хотя бы одного зверя. Кабаны здесь далеко не так опасны, как в Европе. Однако голодающие негры не решаются на это: они сидят у себя в хижинах и ждут смерти — просто потому, что настал голод. К ним никак не применимы слова: «Голод в мир гонит», — а скорее уж: «От голода руки опускаются».

Мне рассказывают, что у одного европейца есть здесь охотник-негр, который, пользуясь его ружьем, настреливает обычно немало дичи. Когда начался голод, то, вместо того чтобы с еще большим рвением ходить на охоту, негр этот вместе с другими сидит на корточках у себя в хижине, чтобы так же, как и они, умереть с голоду. А меж тем предоставленное в его распоряжение ружье могло бы его спасти. Считается, что основное питание — это бананы и маниок. А раз это так, то, значит, без них жить нельзя. Загипнотизированные этим суждением, сотни и сотни людей сами обрекают себя на смерть.

* * *

В конце июля обновляю лиственную кровлю моего дома, где образовалось великое множество больших и маленьких дыр, сквозь которые проникают солнце и дождь. Необходимые для этого три тысячи обутов мы уже привезли за последние месяцы. Это заслуга доктора Нессмана, у которого есть способность еще красноречивее, чем я, убеждать своих пациентов, что по излечении они должны заплатить больнице эту дань.

Но где же найти тридцать человек, нужных для того, чтобы исполнить все кровельные работы? В больнице у нас последнее время лежат одни только тяжелобольные и полные инвалиды. И вот однажды в воскресенье решаюсь отправиться попытать счастье в деревни, расположенные по ту сторону реки. Найду ли я там людей? Я почти не надеюсь на. это, ибо сейчас такое время, когда все мужчины работают на лесных участках. Но тут по случаю какой-то серьезной палавры они возвратились в деревню. Нахожу их под большим деревом, где они слушают речь адвоката-негра. Иду меж ними от кучки к кучке и уговариваю иных из них сразу же, с понедельника, приехать ко мне помочь покрыть крышу. Продолжая путь, наталкиваюсь на гребцов г-на Роховяцкого, которые сидят в большом унынии. Оказывается, сегодня ночью, в то время как они были на пути к Ламбарене, гиппопотам опрокинул их лодку. Случись это не возле песчаного берега, а где-нибудь в другом месте, все бы они неминуемо потонули, ибо прибыли они сюда из отдаленных районов и плавать никто из них не умеет. Люди эти преисполнены такого страха перед водой и гиппопотамами, что мне не стоит большого труда убедить их провести день или два в полной безопасности у меня на крыше и к тому же заработать там подарок. Когда лодка их опрокинулась, они лишились всего, что у них было.

Таким образом, в понедельник на крыше у меня уже идет работа, и за несколько дней она покрыта. После этого мы вытаскиваем на берег наши каноэ, чтобы починить их и просмолить. Все эти работы необходимо успеть проделать до окончания сухого сезона.

«Каждый день теперь стоит трех», — говорит брат Сильван из католической миссии, который так щедро снабжает нас овощами со своего огорода. У нас нет места, чтобы завести свой огород, да пока что нет и времени, чтобы сажать овощи. К сожалению, снабжать нас овощами, бобами и капустой брат Сильван сможет всего лишь какие-то несколько недель. На огороде урожай бывает только во время сухого сезона. В дождливое время года приходится его забрасывать, ибо ни овощи, ни капуста не выносят большой влажной жары.

В начале августа доктор Нессман едет на три недели отдохнуть на мыс Лопес. Он отплывает на маленьком речном пароходике. На всех стоянках нашего доктора приветствуют его бывшие пациенты, а новые хотят воспользоваться его услугами. На мысе Лопес он отправляется к норвежским китобоям, которые в это время года занимаются здесь своим промыслом. Именно теперь киты направляются из южных морей к экватору, чтобы спастись от холода. В южном полушарии сейчас зима. Южный ветер приносит нам прохладу.

На этих днях к нам прибывает из глубины страны больной элефантиазисом мужчина с большой опухолью, которую он просит оперировать. Типпой — так его зовут — проплелся с ней пятьсот километров. Идти он может только маленькими шажками. Кое-где ему пришлось пробираться по голодным районам.

Человек, которого мы избавляем от такой огромной опухоли, по возвращении повергает свою деревню в ужас. Видя, что он помолодел и идет теперь легким шагом, его односельчане решают, что это не он, а его дух, и все от него убегают. Он нам рассказывает об этом сам, когда привозит в подарок козу и новых пациентов, которых нам надлежит оперировать. Но надо сказать, что не все больные слоновой болезнью, которых мы избавляем от страданий, отвечают нам благодарностью. Одного из них Доминик ловит, когда тот в воскресный день собирается удрать, прихватив с собой москитник и одеяло.

В начале сентября к нам приезжает еще один европеец с начинающейся сонной болезнью. Это исключительно интересный случай, ибо пациент всего три с половиной недели как находится в стране и до этого не был нигде в колониях. Поэтому совершенно очевидно, что заразился он совсем недавно. Но выглядит он уже совершенно осунувшимся.

На лице у него выражение страдания, характерное для прогрессирующей сонной болезни. Столь стремительного развития болезни мне еще не доводилось видеть. После трехнедельного лечения он чувствует себя так, как будто вновь родился на свет.

Такое граничащее с чудом выздоровление придает нам мужество продолжать наши усилия. Оно нам необходимо. Непрерывно растущее число случаев дизентерии все больше затрудняет нашу работу. Все мы измучены и пали духом. Тщетно стараемся мы остановить распространение инфекции. Уже немало людей, прибывших к нам с другими заболеваниями, заразились дизентерией. Иных из них не удается спасти. Та же участь постигает и оперированных больных, которые были уже на пороге выздоровления. С каким страхом справляемся мы каждое утро в бараке для оперированных больных, нет ли среди них новых случаев дизентерии! Когда к нам с открытым сердцем прибывает новый больной, чтобы вверить свою жизнь нашему скальпелю, мне становится не по себе. Не станет ли и он жертвой дизентерии?

Напрасно стараемся мы прибегать к полицейским мерам, чтобы заставить всех следовать нашим строгим предписаниям. Дикари до такой степени к ним глухи, что все наши отчаянные усилия ни к чему не приводят. Как-то раз вечером вижу, как одна женщина наполняет бутыль водою из речки, где она больше всего загрязнена. Это жена одного из оперированных больных, которая отправилась за питьевой водой для своего мужа. Она ждала, пока станет совсем темно, чтобы пробраться в запретное место. Идти к источнику для нее чересчур далеко.

Хуже всего то, что больные начали теперь скрывать от нас заражение дизентерией. Они не хотят привлекать к себе наше внимание и допустить, чтобы мы в чем-то стесняли их свободу. Другие же больные не только не выдают их, но, напротив, помогают им оставаться неузнанными. Выясняется, что у одного только что оперированного больного дизентерия. Она у него была уже раньше, но он скрыл ее от нас, ибо знал, что тех, кто болен дизентерией, мы не оперируем.

От всей дополнительной работы, которой требуют от нас дизентерийные больные, наши сотрудники окончательно выбились из сил. Поразительно, что лекарские помощники продолжают еще что-то делать. Работать с такими раздраженными врачами, как мы, не очень-то весело.

Разумеется, бенджаби пользуются тем, что на нашу долю выпало сейчас так много работы и всевозможных забот, чтобы проявить себя с худшей стороны.

Однажды, доведенный до отчаяния теми же бенджаби, которые снова набрали себе грязной воды для питья, я валюсь в приемной на стул и восклицаю:

— Какой же я все-таки дурак, что взялся лечить этих дикарей! На это Жозеф спокойно замечает:

— Да, на земле ты действительно большой дурак, а на небе — нет.

Он любит изрекать такие сентенции. Лучше бы он более внимательно делал все, что требуется, для того чтобы дизентерия не могла распространяться.

В это трудное время меня покидает Минкёе, новый лекарский помощник, который первое время помогал мне еще в постройке и оборудовании барака для больных. Он находит, что это занятие унижает его достоинство. К тому же люди убедили его, что такому способному юноше нечего прозябать здесь подручным и помощником у доктора. И вот он решает начать посещать «Высшую школу», которая открывается в ноябре на нашем миссионерском пункте. А для того чтобы быть в состоянии воспринять всю премудрость наук, он должен сначала дать себе полный отдых. Поэтому он оставляет меня уже сейчас, когда у нас поверх головы всяких дел, когда нам необходимо закончить всю самую спешную работу до того, как наступит сезон дождей. Он норовит приобщиться к интеллигенции, а мне в это время приходится снова заниматься добыванием кругляков из твердого дерева и бамбуковых жердей и по целым дням работать вместо него топором и пилой.

Несмотря на то что меня глубоко огорчает его уход, я сохраняю о нем хорошее воспоминание. Работал он добросовестно и сумел отблагодарить меня за то, что я сделал для него, когда он был болен.

Негр-столяр продолжает трудиться. Помещение для аптечного склада готово, и в нем уже устроены полки. Теперь можно распаковать все наши многочисленные ящики с медикаментами. В комнате Жозефа недостает только дверей и полок.

Пора уже посылать новые заказы. Может пройти полгода, пока все прибудет. К тому же последнее время цены настолько возрастают, что я правильно делаю, стараясь как можно скорее и на возможно более долгий срок обеспечить себя всем необходимым. Для этого я сейчас покупаю большое количество рифленого железа. Со временем я хочу покрыть все больничные строения наместо обутов рифленым железом. Лиственные кровли каждые три года приходится обновлять и все время думать об их починке. За несколько лет это обходится не дешевле, чем рифленое железо, и сверх того приходится еще тратить много сил на добывание обутов. Сколько часов пришлось провести доктору Нессману в переговорах по поводу обутов для кровли нашего жилого дома! Скольких гребцов нам приходилось кормить и одаривать, чтобы доставить весь этот материал!

В середине сентября идут уже первые дожди. Теперь строительные материалы надо хранить под навесом. Так как у нас в больнице почти нет работоспособных мужчин, я сам с двумя помощниками таскаю брусья и доски. Вдруг на глаза мне попадается одетый в белое негр; он сидит около больного, навестить которого он приехал.

— Послушай-ка, друг, — обращаюсь я к нему, — не поможешь ли ты нам немножко?

— Я человек интеллигентный и брусьев не ношу, — отвечает он.

— Тебе повезло, — говорю я, — мне бы тоже вот хотелось быть человеком интеллигентным, да что-то не удается.

VI. Осень 1925

К одному бедствию — дизентерии — присоединяется еще и другое — голод. Фактически он был уже с начала лета. Но благодаря подвозу риса он не так ощущался. Теперь подвоз этот прекратился, и голод тут же вступает в свои права.

Уже за последние месяцы риса привозили мало. Но думалось, что это явление временное. Начиная с середины сентября положение сделалось настолько серьезным, что все иллюзии рассеялись.

В этом пагубном недостатке риса повинны многие обстоятельства. Прежде всего, местные торговцы не придали надлежащего значения недороду бананов и маниока — а его нельзя было избежать, ибо последний год ни того, ни другого не сажали, — и не завезли необходимого количества риса. Во-вторых, пароход, который вез тысячи тонн риса для западноафриканского побережья, потерпел крушение, и весь груз отсырел и погиб. Другие суда, также груженные рисом, как сообщалось, из-за неблагоприятной погоды потеряли много времени при разгрузке на плохих африканских рейдах. Вместо того чтобы уже быть здесь, они прибудут лишь через несколько недель. Поэтому образовавшийся сейчас большой недостаток риса не удастся покрыть и за месяцы. Начавшаяся паника и бешено возросший спрос на этот драгоценный продукт усугубляют и без того тяжелое положение.

Хуже всего приходится мелким лесоторговцам, которые регулярно снабжались рисом раз в месяц и которые узнали об этом бедствии на своих далеких участках только тогда, когда оно их постигло.

Питанием наши больные пока что обеспечены. В июне и в июле, как только появились первые признаки нехватки риса и когда ожидалось повышение цен, мы создали на всякий случай неприкосновенный запас в две тысячи пятьсот килограммов. Мы отважились на такую крупную закупку, положившись на наших верных европейских друзей. Если бы не помещения, появившиеся у нас в связи с постройкой нового дома, мне было бы совершенно негде держать у себя такое количество мешков с рисом. Без нашего катера я не мог бы с такой быстротой перевезти весь этот запас. Как только рис был куплен, надо было тут же за ним посылать. Иначе была опасность, что его продадут потом в другое место. С нашим запасом, которому все вокруг завидуют, мы, может быть, еще кое-как продержимся. Стоит мне заслышать вдали гудок парохода или маленького пароходика, как я тут же выезжаю на катере в главный рукав реки, где расположены фактории, чтобы не быть обделенным при распределении риса. Ах, как часто случается, что пароход привозит все что угодно, только не рис!

Наш недостаточно пополняемый запас начинает понемногу уже истощаться. Число находящихся у нас и получающих питание больных из месяца в месяц растет, постепенно оно достигло ста двадцати человек и продолжает расти. К этому надо еще добавить наш персонал. Нам нужно иметь от шестидесяти до восьмидесяти килограммов риса в день, если не больше. Бананы вообще достать невозможно. Нередко случается, что обеспечены мы бываем только на несколько дней. Однако в последнюю минуту мне всегда удается раздобыть какое-то количество риса. Больше всего мне в этом помогает наш катер.

Не могу даже думать о том, что будет с больницей, когда запасы наши окончательно истощатся. Многие больные живут на расстоянии ста или полутораста километров отсюда, если не дальше. Я не вижу никакой возможности развезти их по родным деревням. И в обычное-то время мне бывает трудно отправить окончивших курс лечения больных так быстро, как мне бы того хотелось. Многие из них остаются дли нас обузой, и нам приходится еще дней восемь-десять кормить их, пока не отыщется каноэ или катер, направляющиеся в сторону их деревни. Да и сами они не особенно спешат с нами расстаться. В глубине страны свирепствует голод.

На лесных участках дела идут плохо. На большей части их работа приостановлена. Бенджаби бродят по лесу и собирают ягоды, грибы, коренья, дикий мед, пальмовые орехи и ананасы, чтобы не умереть с голоду. Ананасы произрастают здесь в диком виде. Иногда случается, что скитающиеся по лесу попадают на заброшенную маниоковую плантацию, где можно еще бывает раскопать какие-то клубни. В конце ноября манговые деревья приносят плоды. Их можно увидеть всюду, где некогда были деревни. В декабре созревает уже посаженный в первых числах сентября маис. На бананы же до февраля рассчитывать не приходится.

Радостно бывает видеть, как лесоторговцы помогают друг другу. Многие из них, которым удалось раздобыть несколько мешков риса, делятся ими с соседом, несмотря на то что он является их конкурентом. Сам я делюсь своими запасами с самкитскою миссией, двумя лесоторговцами, с которыми я поддерживаю дружеские отношения, и одной английской факторией.

Немало риса погибает, когда переворачиваются каноэ. Маленькие пароходики, которые прежде привозили лесоторговцам рис, теперь больше не курсируют из-за недостатка грузов и нерегулярного их поступления. Поэтому приходится посылать издалека в Ламбарене лодки и из-за этого попадать в зависимость от превратностей погоды и легкомыслия гребцов.

До чего же истощены больные, прибывающие к нам теперь: от них остались только кожа да кости! Дизентерия продолжает распространяться. Как и следовало ожидать, прибывают отравившиеся грибами. К нашему удивлению, узнаем, что дикий мед тоже может оказаться опасным. С различных лесных участков к нам поступают во множестве больные с тяжелыми отравлениями, и есть даже случаи внезапной смерти. Отравления эти нельзя приписать грибам, потому что прибывшие их не ели. И тем не менее это несомненно пищевые отравления, ибо заболевают обычно те, что бродили по лесу, ища себе пропитания. Один лесоторговец разъясняет нам их причину. Он утверждает, что на его лесном участке все эти загадочные больные ели дикий мед. Наводим по этому поводу справки, и выясняется, что речь идет о меде, вырабатываемом особого рода мелкими пчелами, которые живут в дуплах деревьев, где по большей части гнездится также особый вид муравьев. Мед этот вреден, потому что он содержит в себе муравьиную кислоту. Последняя может вызвать тяжелые заболевания почек. Туземцам мед этот приносит особенный вред, потому что они потребляют его в очень больших количествах и вместе с ним проглатывают соты и всю грязь, которая попадает туда из муравейника. Двоих больных с отравлением медом, прибывших к нам с этого лесного участка, можно спасти, потому что этот мед они ели очень недолго. Воспаление почек у них проходит.

К сожалению, у нас слишком мало времени, чтобы как следует заняться этим интересным вопросом. Мы всемерно стараемся оповестить всех живущих в этом районе, что не надо есть дурной мед, который на вид гораздо темнее обычного дикого меда. Послушается ли нас хоть один бенджаби?

* * *

В середине октября к нам прибывает вторая сиделка, фрейлейн Эмма Хаускнехт.[71] Перед тем как приехать сюда, она была учительницей в Эльзасе. Я знаю ее уже давно. Еще несколько лет тому назад она предложила мне свою помощь. Новая сиделка берет на себя заботы о хозяйстве и уход за белыми больными. Таким образом, фрейлейн Коттман полностью освобождается для работы в больнице.

Насколько нам спокойней теперь оттого, что там все время находится кто-то, кто может не спускать глаз с больных и неусыпно следить за, порядком! Сами мы иногда по целым дням не выходим из лаборатории и аптеки. Теперь есть кому смотреть за тем, чтобы дизентерийные больные получали свой суп и чтобы постели их были чисты. Есть кому следить за тем, чтобы у больных было все, что им нужно. Обо всех палаврах, которые возникают в больнице, тут же сообщают фрейлейн Коттман, и она их разрешает. Регулярно проверяет она распределение пищевых рационов — дело, в котором прежде слишком уж часто приходилось полагаться на Доминика. Она заботится о том, чтобы под грудами вяленой рыбы постоянно горел огонь, чтобы рыба эта не испортилась и до нее не добрались черви. По утрам она раздает необходимые для текущих работ лопаты, топоры, секачи. По вечерам она все получает обратно и пересчитывает. В ее же ведении находятся и наши каноэ. Она хранит у себя все белье и перевязочные материалы и подбирает прачек. В дни операций она становится операционной сестрой.

Постепенное наведение порядка в нашем больничном хозяйстве могло бы с новой силой воодушевить нас на работу, если бы последствия нехватки места, дизентерии и голода не были столь безысходными. Изо дня в день положение ухудшается. Дизентерия продолжает распространяться по больнице. Почти каждый день находишь какого-нибудь больного, который ею только что заразился. К тому же прибывают еще и новые пациенты. На днях мы за одно утро приняли шесть человек.

Помимо моей воли, мысли мои принимают такое течение, которому не следовало бы поддаваться и тем не менее приходится. На перемещение больницы, которому я с момента возвращения противлюсь, меня теперь толкают другие, новые обстоятельства. Уже несколько месяцев как я всеми силами стараюсь не думать о том, что места, которого в прежней больнице хватало для сорока больных, никак не может теперь хватить для ста двадцати!

Из-за недостатка места я не могу так, как следовало бы, изолировать дизентерийных больных от других моих пациентов. По тем же причинам я не могу создать необходимых условий несчастным психическим больным. Помещение, которым я для них располагаю, — темная каморка без окон — окружена палатами, где лежат другие больные. Изолированной же палаты, светлой и солнечной, у меня для них нет. Буйных больных я не могу держать у себя долго, потому что для других моих пациентов их присутствие непереносимо. Поэтому мне приходится оставлять их связанными в их деревнях, где они обречены на мучения и нередко на смерть, тогда как в больнице, где есть уход, они, может быть, могли бы еще поправиться. О том, какие это мне причиняет страдания, я ни разу даже не заикался никому из моих помощников. Если бы у меня было больше места для строительства, то я мог бы поселить психических больных на значительном расстоянии от других и исполнить по отношению к ним свой долг.

К тому, что у нас для обследования и лечения больных меньше помещений, чем следовало бы, и что они слишком тесны, как мои помощники, так и я сам относимся спокойно и ничего не требуем. Однако то обстоятельство, что нам приходится иметь на излечении сто двадцать больных вместо сорока и что работает не один врач, а трое, нельзя упускать из виду. Прежде всего нам не хватает места для многочисленных перевязок, делать которые приходится ежедневно. Мы вынуждены совершать их на открытом воздухе, что причиняет большие неудобства как самим больным, так и совершающему эти перевязки персоналу и противоречит всем правилам медицины. У нас нет помещения для гнойной хирургии, нет его и для бактериологических исследований, и для работы с микроскопом! В нашем распоряжении лишь две квадратные комнаты по шестнадцати метров каждая и еще два совсем маленьких помещения, из которых одно служит аптекой, другое же — одновременно лабораторией и стерилизационной. В комнате, где мы осматриваем больных, Жозеф делает вливания, двое негров перематывают бинты, а двое других моют пузырьки и бутылки. Толкотня и давка там, как на ярмарке. Напрасно стараемся мы не думать о том, как пагубно эти обстоятельства отражаются на нашей работе и сколько нам приходится тратить напрасно и сил, и нервной энергии.

Даже если бы не было эпидемии дизентерии, этот недостаток места в бараках нам тягостен. Мы не имеем возможности изолировать умирающих. Нет у нас и морга. Мертвые остаются вместе с живыми до тех пор, пока их не унесут на кладбище.

Негде мне разместить и персонал. За исключением Жозефа и повара Алоиса, все ютятся по углам и чуланам. Для того чтобы удержать помогающих мне в работе туземцев, обещаю им, что они будут жить в человеческих условиях. Но когда я исполню это обещание, неясно мне самому. Если бы я мог обеспечить этих людей хорошим жильем, то, несмотря на все трудности, мне бы все же удалось сделать из них лекарских помощников, недостаток которых так мешает нашей работе.

Пожарная опасность в нашей больнице настолько велика, что никак нельзя закрывать на нее глаза. Наши больничные бараки и вообще все наши строения настолько тесно придвинуты друг к другу, что достаточно одному из них вспыхнуть, как погибнут все остальные и не будет возможности их спасти.

Так вправе ли я быть в обиде на дизентерию за то, что она столь немилосердно напоминает мне, что у меня не хватает территории, чтобы строить, а помещения недостаточны для больных?

Голод же в свою очередь напоминает мне о нездоровом и опасном положении, которое создалось из-за того, что моя больница не имеет собственного участка земли, где можно было бы вырастить плодовые культуры и тем самым обеспечить больных продуктами питания. Если бы в самом начале лета, когда появились уже первые предвестья голода, я мог засадить какой-то участок земли маисом, то сейчас я имел бы возможность подкармливать им моих больных.

В больнице у меня всегда есть двадцать-тридцать человек, которые могут выполнять легкие полевые работы. Прежде всего, это родственники моих больных, которые их сюда привезли. Почему они должны сидеть сложа руки? Если участием в полевых работах они окупят стоимость своего содержания здесь и — хотя бы частично — содержания самих больных, то это и справедливо, и уместно. Затем, это легкие больные и выздоравливающие, которым также не может повредить небольшая работа. Больные с язвами стопы, когда идет грануляция, обычно уже чувствуют себя достаточно хорошо, чтобы несколько часов поработать. Таким образом, в больнице у меня пропадает немало рабочей силы из-за того, что рядом нет земельного участка.

До сих пор это не имело для нас такого большого значения. При сорока больных эта рабочая сила гораздо меньше для нас значила, чем сейчас, когда больных сто двадцать и даже больше. Да и сама мысль завести возле больницы плантацию нисколько не соблазняла нас, потому что мы могли еще как-то доставать бананы и маниок. Теперь же, когда свирепствует голод и становится все очевиднее, что бедствие это неискоренимо, положение совершенно иное. Для того чтобы просуществовать, больница должна по крайней мере какую-то часть необходимых для питания продуктов производить сама. Нам уже больше не приходится полагаться на привозной рис. Это обходится слишком дорого. Да и отнюдь не безопасно для больных постоянно питаться одним рисом: в этом мы могли достаточно убедиться на собственном опыте. Больные просто не в силах перенести рацион, состоящий исключительно из риса. Немало есть таких, которые прибывают к нам, уже пострадав от такого питания. К тому же из чисто медицинских соображений больным необходимо давать маис и бананы.

При каждом удобном случае разъясняю своим пациентам, что имею право принимать дары от моих заморских друзей, которые и содержат нашу больницу, только при условии, что здешние туземцы со своей стороны сделают все от них зависящее, чтобы оказать ей помощь продуктами или своим трудом. Этот принцип мы со всей настойчивостью осуществляем. Людям благоразумным мы его разъясняем, другим же просто ставим условием. Мы хотим, чтобы перед субсидирующими нас друзьями совесть наша была чиста. Нужды больницы, вопреки ожиданиям разросшейся и вдаль, и вширь, велики. Мы можем позволить себе только самые необходимые траты. Жители окрестных деревень и наши больные должны оказывать нам всемерную помощь.

Если бы возле больницы была плантация, те из больных, кому нечем оплатить свое содержание и лечение, получили бы возможность что-то заработать и скопить деньги, на которые они могли бы потом купить рис. И вот в октябре у меня созревает решение перенести больницу на новый, более обширный участок, который бы целиком принадлежал ей, и сделать это елико возможно скорее. У меня уже есть рифленое железо для крыш. Оно должно было пойти на покрытие бараков старой больницы. Теперь я употреблю его на постройку новых. В рабочей силе у меня недостатка не будет. Имея рис, всегда можно найти рабочих. Какими покорными стали теперь мои пациенты по сравнению с тем, чем были раньше! Они уже больше не уклоняются от работы, а, напротив, предлагают свои услуги, ибо те, что трудятся, получают большую порцию еды по сравнению с другими.

Растущая дороговизна также оказывает на все немалое влияние. Если вопрос о переводе больницы на новое место можно считать решенным, то откладывать больше нельзя. То, что будет строиться через три месяца, обойдется уже значительно дороже, чем построенное сейчас. Поэтому надо либо немедленно взяться за работу, либо отказаться от этой мысли. О принятом мною решении я не говорю никому ни слова. Один езжу я на то место, которое представляется мне единственно приемлемым для осуществления моих планов. Оно находится в трех километрах отсюда выше по течению, на ровном берегу и как раз там, где Огове разделяется на два рукава. Там когда-то были большие деревни. Там жил сам Нкомбе — «король-солнце»: в Африке тоже были свои короли-солнца![72] Земля была раньше кое-где засажена. Выросший на ней лес сравнительно молод, и поэтому корчевать пни будет не так уже трудно. Везде, где прежде были хижины и плантации, теперь растут масличные пальмы. Широкая долина близ реки — очень удобное место для больницы. Отлогие холмы над нею как будто специально созданы для того, чтобы мы построили на них наши жилые дома.

Сколько раз я прежде бывал на этом месте! Г-н Морель обратил на него мое внимание еще тогда, когда я приехал в Африку первый раз.

На другой же день после моего возвращения я посетил его снова и жалел о том, что не могу построить здесь новую больницу, вместо того чтобы обосновываться на развалинах старой. Теперь я приезжаю туда еще раз: дизентерия и голод вынуждают меня остановить мой выбор именно на нем.

К моему ходатайству разрешить мне приобрести эту землю комендант округа относится весьма сочувственно. Соблюдение необходимых при этом формальностей потребовало бы нескольких месяцев. Но ввиду особых обстоятельств и отсутствия возражений с чьей-либо стороны, участок этот сразу же предоставляют мне во временное пользование. Я получаю около семнадцати гектаров леса и кустарника как своего рода «концессию». Это означает, что земля останется собственностью государства, но предоставляется мне для строительства и разведения плантаций. Все, что будет на ней построено и посажено, становится моей собственностью. Все остальное будет принадлежать государству. Другого способа приобретения земли здесь, в колонии, нет.

Вернувшись от коменданта округа, я созываю врачей и сиделок и посвящаю их в свои планы. Вначале они не могут прийти в себя от изумления. Потом оно сменяется ликованием. Уговаривать их не приходится. Они уже давно, как и я, убеждены в необходимости переезда на новое место. Не можем только себе представить, как со всем этим справимся. В изумлении взирают на нас негры. К такой бурной жестикуляции и шумным разговорам между нами они не привыкли.

А я думаю о той жертве, которую во имя перемещения больницы должны будут принести моя жена и маленькая дочь. Они ждут, что в конце зимы я к ним вернусь. Теперь же в Европу я смогу попасть не раньше начала следующей зимы. Строительство требует моего присутствия.[73] Для закладки больницы строителям нужен мой опыт. Когда бараки будут уже подведены под крышу, руководство внутренними работами могут взять на себя другие.

* * *

То, что новая больница окажется значительно больше, чем я первоначально думал, и то, что необходимо считаться с наличием дизентерии и голода, — это факты, перед которыми я должен смириться. Единодушное и горячее одобрение моего замысла моими помощниками, которые так верны мне и так хорошо меня понимают, — залог того, что я поступаю правильно.

Нам предстоит тяжелая работа. Если бы только наши европейские друзья могли знать, что мы исполняем ее с радостью, как это и нужно, как того требует дело! Если бы они могли также знать, как глубоко мы признательны им за то, что они так поняли наши нужды, и за всю ту помощь, которую они так трогательно нам оказали![74]

Исполненные доверия к ним, набираемся мы сейчас мужества и решаемся предпринять все необходимое для того, чтобы по-настоящему победить в этой несчастной стране страдание и горе.

Тетрадь третья. От осени 1925 до лета 1927

VII. Поздняя осень и зима 1925

На строительной площадке

Чтобы иметь достаточно места, чтобы получить возможность изолировать заразных больных, чтобы обладать собственной землею для насаждений, мы поздней осенью 1925 г. принимаем решение перевести нашу больницу на новую, более обширную территорию в трех километрах от нас вверх по течению. Хотя план уже составлен, он кажется нам таким дерзким, что мы еще какое-то время храним его в тайне. Мы никак не можем избавиться от страха, что из этого ничего не выйдет. Останется ли у нас тот единственный плотник-негр, на которого мы полагаемся? Будут ли доставлены строительные материалы? Не явится ли неожиданно какой-нибудь претендент на землю, о которой мы столько мечтаем, и не окажется ли, что он имеет на нее больше прав, чем мы?

Прежде всего необходимо наметить границы временно предоставленной нам земли, чтобы набросать план, который будет подан коменданту округа. Работаем с компасом в лесу и прорубаем тропинку, чтобы можно было измерять расстояние. Когда мы доходим до болот, то приходится удовлетвориться тем, что в зыбкую почву на расстоянии двадцати метров друг от друга забиваются длинные жерди. А когда мы натыкаемся на заросли кустарника, в котором живут наводящие на всех страх красные муравьи, то белые и негры соревнуются в том, кто быстрее сумеет от них убежать. Муравьи эти укрываются в ветках кустов и целыми кучами валятся на того, кто вторгается в их владения.

Не успеваем мы наметить расположение зданий, как начинаются уже работы по очистке всей территории от леса. Мы должны постараться как можно скорее вспахать какой-то участок земли, чтобы посадить маис. Так как из-за продолжающегося голода нам, по всей вероятности, еще довольно долго придется кормить наших больных привозимым из Европы рисом, нам необходимо обеспечить их и какой-то другой, богатой витаминами пищей.

Давно уже известно, что только неочищенный рис содержит в себе необходимые для человека витамины. Очищенный же рис, иначе говоря, тот рис, который обычно поступает в продажу, этих витаминов не содержит, и поэтому питаться им в течение длительного времени опасно. Напрасно пытаюсь я раздобыть неочищенный рис. В продаже его не бывает. Поэтому мне приходится сразу выписать из Европы десять тонн, чтобы иметь что-то в запасе. Может статься еще, что негры и не будут его есть, потому что он с виду не такой белый, как обычный рис. Одним словом, всестороннего прогресса в наше время никак не добиться. Самые важные положения науки о питании оказывается невозможно применить практически.

Чтобы повалить лес, мы по утрам мобилизуем в больнице всех, у кого в порядке руки и ноги, вооружаем их топорами, сажаем в лодку и отправляем вверх по реке на наш новый участок. Среди них есть и мужчины, и женщины, родственники больных, прибывшие к нам вместе с ними. Есть и уже выздоровевшие больные, которые в благодарность за полученное лечение остаются у нас на несколько дней и помогают в работе. Они едут туда охотно, потому что работающие получают полный рацион, тогда как всем прочим нашим пациентам, за исключением тяжелобольных, приходится довольствоваться лишь двумя третями нормы. Однако иногда случается, что даже долю работающих мы вынуждены бываем урезать.

Голод не только не уменьшается, но, напротив, еще больше растет. Мои запасы риса уже подходят к концу. Заслышав гудок идущего из Мыса Лопес парохода, я тут же выезжаю к нему на катере, чтобы своевременно получить свою долю риса. Не проходит и четверти часа после причала, как драгоценный груз уже распределен между прибывшими. Чаще всего, однако, пароход приходит без риса и привозит только уведомление о том, что вслед за ним идет другой, нагруженный рисом. Но бывает, что и этот обещанный, долгожданный пароход тоже не привозит риса, а вместо него — табак, кухонную посуду, стаканы, фонари и граммофоны. Но капитан его заверяет нас, что за ним идет третий, и тот-то уже непременно привезет рис. Сколько времени мы теряем на все эти бессмысленные разъезды! Сколько раз мне казалось, что я слышу гудок, и я выезжал к пароходу, а потом выяснялось, что все это один обман чувств!

Работающие на очистке участка получают не только питание, но еще и Подарки. Если бы я спросил их, что они хотят получить в подарок, то они, все как один, попросили бы табаку и крепких напитков. Когда в этих краях процветала торговля невольниками, то табак и алкоголь, наряду с порохом и свинцом, ценились дороже всего. Они продолжают цениться так и по сей день. И людям трудно привыкнуть к тому, что от меня таких подарков они не получат. Я дарю им только необходимые вещи: ложки — в вилках они особенной нужды не испытывают, — кружки, тарелки, ножи, кухонные горшки, циновки из листьев рафии, одеяла, ткани на платье и москитники. Всем, кто хорошо работал, я раз в два дня выдаю талон на получение подарка. Раз в десять дней происходит раздача этих подарков. Чтобы получить тот или иной предмет, надо набрать определенное число талонов. Чтобы получить, например, одеяло человек должен копить талоны в течение трех или четырех недель. Самым большим спросом пользуются ножи. Так как многие из моих работников не носят на теле ничего, кроме набедренной повязки, и у них нет кармана, куда можно было бы положить нож, я достаю ножи с отверстием на рукояти, через которое продевается шнур. Такие ножи удобно бывает носить на шее. Мальчик, приехавший сюда с больной теткой, пробыл здесь несколько недель и все это время усердно работал: теперь на шее у него нанизано множество ножей, и, вернувшись к себе в деревню, он сможет выменять на них все, что ему будет нужно.

Но поднять утром людей на работу — дело нелегкое. Доктор Нессман и доктор Лаутербург знают, как это бывает. Каждое утро они должны созывать всех, крича до хрипоты, пока каноэ наконец не заполнятся людьми. Туземные лекарские помощники в этом деле их не заменят. Они не пользуются у своих достаточным авторитетом. Кроме того, они не могут разобраться в том, кто в состоянии работать, а кто — нет.

В те дни, когда налицо много работоспособных людей, наших каноэ нам не хватает. Тогда женщин приходится отвозить на катере. И тут поднимается такой несусветный гомон, при котором шум мотора не слышнее, чем фисгармония при полном оркестре.

Как правило, у нас около пятнадцати рабочих, и этого слишком мало для той огромной работы, которую предстоит сделать. Для того чтобы строительство хоть сколько-нибудь продвигалось, одному из нас необходимо за ним наблюдать. Предоставленные самим себе, люди эти чаще всего не ударят палец о палец. В самом деле, зачем им, находящимся здесь, напрягать свои силы, чтобы какие-то другие люди, те, что придут в больницу через несколько месяцев, могли есть маис и жить в хороших бараках?

День на строительстве проходит как некая симфония.

Lento: Неохотно разбирают люди топоры и секачи, которые я выдаю им, когда мы высаживаемся на берегу. В черепашьем темпе следуют они к участку, где надо валить деревья и срубать кусты. Наконец каждый водворяется на свое место. С большой осторожностью делают они первые движения.

Moderate: Топоры и секачи действуют очень неторопливо. Напрасно пытается дирижер ускорить темп. Обеденный перерыв прерывает эту медлительную пьесу.

Adagio: С трудом привожу я снова своих людей на их рабочее место в душном лесу. Ни ветерка. Время от времени раздается удар топора.

Scherzo: Несколько шуток, которые я с отчаяния отпускаю, оказывают благотворное действие. Все оживляются. То тут, то там слышатся какие-то веселые слова. Кое-кто начинает петь. Становится немного прохладнее. В чащу доносится ветерок с реки.

Finale: Веселье охватило всех. Злосчастному лесу, из-за которого им приходится торчать здесь, вместо того чтобы спокойно сидеть в больнице, придется плохо. С дикими возгласами они ему угрожают. С пронзительными выкриками впиваются они в деревья. Топоры и секачи состязаются друг с другом. Но теперь надо, чтобы ни одна птица не пролетела мимо, ни одна белочка не выскочила из чащи, чтобы никто ни о чем не спрашивал, никто не отдавал никаких приказаний. Достаточно малейшего отвлечения, как все волшебство исчезает: топоры и ножи умиротворяются, начинаются разговоры о том, что произошло, или о том, кто что слышал, и к работе людей уже не вернуть.

По счастью, никаких отвлечений нет. Бушевание продолжается. Даже если этот finale длится всего полчаса, и то день не потерян. А он продолжается до тех пор, пока я не крикну: Amani! Amani! (Довольно! Довольно!) — и не дам этим сигнал к окончанию работы.

Солнце еще светит. Но дорога с места работы до реки, возвращение в лодке, возврат рабочего инструмента и вёсел и вечерняя раздача пищи — все это занимает около полутора часов. А сразу после шести часов вечера на экваторе наступает полная темнота. Следить при свете фонарей за сдачей топоров и секачей и раздавать пищу до крайности трудно. К тому же врачи и сестры должны стараться к наступлению темноты по мере возможности закончить всю свою работу на воздухе, чтобы не быть укушенными москитами и не заболеть малярией.

Руководитель работ должен после полудня все время присматриваться к небу и следить, не предвидится ли торнадо. Как только он заметит подозрительные на вид тучи, он должен тут же дать сигнал возвращаться домой. Нельзя допускать, чтобы рабочие промокли, ибо это зачастую приводит к заболеваниям малярией. Нельзя также допускать, чтобы торнадо их застал на реке. Многие из них происходят из отдаленных районов и не умеют плавать. Достаточно лодке перевернуться — и они погибли.

4 декабря во время возвращения разражается страшный торнадо. Доктор Нессман, который в этот день руководил расчисткой участка от леса, вовремя не заметил надвигавшейся опасности. Полтора часа провели мы в ожидании, охваченные страхом. Наконец буря улеглась. Одно за другим возвращаются каноэ в непроглядной тьме под ужасающим ливнем. Им удается все же в разных местах пристать к берегу. Никто не утонул. Сам не свой от радости поднимаюсь я на холм к докторскому дому.

* * *

Там, где будут воздвигнуты больничные здания, мы стараемся не трогать деревьев: они должны служить защитой от солнца. На участках же, где будут плантации, приходится ими жертвовать. Исключение делается для одних только масличных пальм. Могучие деревья твердых пород требуют от нас немалых усилий. Большой артели приходится трудиться по нескольку дней, чтобы свалить такого вот исполина. А потом требуется еще несколько дней на то, чтобы его распилить.

Проще всего было бы оставить весь поваленный лес до наступления сухого сезона, а потом его сжечь, как поступают туземцы, когда заводят новые насаждения. Мы этого не делаем по той причине, что потом сами же будем рады, что не придется далеко ходить за необходимыми для больницы дровами. И мы складываем дрова тут же большими кучами. Самые толстые стволы остаются лежать на месте повала. Гигантские корни мы оставляем в земле. Каких трудов стоило бы их оттуда извлечь! Таким образом, сажать плантации нам придется между корнями и поваленными стволами. Для того чтобы на месте девственного леса создать пахотную землю, на которую можно было бы прийти с плугом, потребовалось бы не одно поколение.

К сожалению, штабеля дров — удобное убежище для змей. С этим неприятным обстоятельством нам приходится примириться. На нашем участке и без того столько змей, что не так уже важно, если их окажется на несколько сот больше. Каждый день при расчистке леса мы убиваем их по нескольку штук, причем нередко это бывают очень опасные.

В зарослях мы всюду натыкаемся на масличные пальмы. Они не цветут и не приносят плодов, оттого что их густым ковром обвивают лианы. Часто нам приходится прорубать в этих лианах туннели и лишь так добираться до подножий сплошь ими перевитых деревьев. Мы обрубаем лианы у самого корня и ждем, пока они высохнут и сгниют. До этого снять их с дерева нет никакой возможности. Даже и потом это оказывается очень нелегким делом. Иногда нам приходится затрачивать целую неделю, чтобы очистить несколько масличных пальм от. покрывающего их ковра.

Но как они нам потом бывают благодарны, когда их начинают наконец освещать солнечные лучи!

В девственном лесу непрерывно идет страшная борьба между деревьями и лианами, борьба, не выдающая себя ни единым звуком. Все, что не может пробиться сквозь лианы к солнцу, умирает медленной мучительной смертью.

Масличные пальмы (Elaeis guineensis) растут здесь только с недавних пор. Их можно увидеть лишь вокруг деревень или неподалеку от мест, где когда-то были деревни. Посадили их там птицы и обезьяны. Они утаскивали в лес плоды росших возле — хижин масличных пальм, съедали волокнистую и маслянистую оболочку, а потом роняли содержащий ядро орех на землю, и семя всходило.

Таким образом, после порубки леса то там, то тут остаются целые рощи масличных пальм. Нам они пригодятся для питания наших больных. Долгие годы сможем мы в рационе наших туземцев часть жиров заменять пальмовым маслом. Пальмовое масло приготовляется из волокнистой и маслянистой оболочки плода. Известно, что красных пальмовых орехов — формой и размером своим они напоминают каштаны — на одном соплодии бывает по нескольку десятков. Вместе они составляют большую кисть. Масло содержит в себе как волокнистая оболочка ядра, тан называемая мякоть, так и твердое семя, заключенное в очень твердом орехе. Чтобы получить из семени масло, нужны тяжелые прессы. Поэтому в Африке масло не изготовляют, а посылают это ядро в Европу, где из него изготовляют различные масла и растительные жиры. После того как масло из волокнистой оболочки извлечено, мы раскалываем орехи, а ядро в одной из факторий обмениваем на рис. Раскалывать орехи мы поручаем обычно больным с язвами стопы: никакой другой работы они выполнять не могут.

* * *

Что же мне посадить еще помимо маиса? Речь может идти о бананах, бататах, ямсе, таро, маниоке, земляных орехах, хлебном дереве и рисе.

Банан (известный также под названием «муза», или «пизанг») — это самая легкая для посадки и самая выгодная культура. В начале сезона дождей берут боковые побеги, которые в большом количестве образуются от бананового ствола, и сажают их в землю. За один год побеги эти вырастают, превращаются в могучие банановые кусты и сами начинают плодоносить. Тогда ставший бесплодным ствол срубают. Без всяких дополнительных посадок на этом месте продолжают созревать бананы до тех пор, пока почва не истощится.

Но это относится только к сладким бананам. Так называемые кормовые бананы, которые едят исключительно в вареном виде и которые негры особенно ценят за их питательные свойства, настолько быстро истощают почву, что отходящие от основного ствола боковые побеги уже не могут вырасти и развиться и, для того чтобы они приносили плоды, их приходится всякий раз пересаживать на новое место. Разумеется, это требует еще большей затраты сил. Туземцы сажают один этот вид бананов; на европейских рынках их не найти. Только такие бананы я могу давать моим больным в качестве полноценного продукта питания. Сладкие бананы они принимают лишь как добавление к рису. Но поскольку все равно мне придется в течение долгого времени кормить моих больных главным образом рисом, то я пока что сажаю не требующие таких больших усилий сладкие бананы.

Бататы (Ipomaea), сладкий картофель, как и бананы, да и почти все полезные растения, не являются в Экваториальной Африке исконными, а завезены сюда португальцами. Сажают их как картофель. Через пять месяцев клубни созревают. Если копать осторожно и, отделяя клубни, не повредить корней, то культура эта — и этим она отличается от картофеля — сохраняется и образует новые клубни в течение трех лет, до тех пор, пока почва не истощится. Бататов мы много сажать не будем. Крысы — а их на нашем участке великое множество — поедают эти клубни раньше, чем они успеют созреть.

Ямс (Dioscorea, Igname). Неизвестно почему здесь его сажают пока еще очень мало.

Таро (Colocasia antiquorum) из семейства ароидных — растение с огромными листьями. В некоторых районах Экваториальной Африки корень его, нередко весящий несколько килограммов, — главный продукт питания туземцев. В районе Огове массовых насаждений его пока еще нет. В Камеруне же, напротив, плантации таро тянутся иногда на целые километры.

Маниок (Manihot), или кассава, семейства молочайных, наряду с бананами является самым выгодным в тропиках полезным растением. Посадка его производится следующим образом: от куста маниока отрезают стебель и в наклонном положении закапывают его в землю. Из одного такого стебля постепенно вырастает мощный куст с большими клубневидными корнями. Куски такого корня можно отрезать, и куст от этого не погибнет. Их промывают, чтобы избавиться от содержащейся в них синильной кислоты, приготовляют из них кашу, которую потом сушат и разрезают на палочки и каждую такую палочку завертывают в лист. В таком виде она может храниться несколько дней. Известно, что из корня маниока получается тапиока.

Но и от маниока нам приходится пока отказаться. Корень этот любят дикие кабаны, которые выкапывают его из земли. В условиях девственного леса культура эта бесперспективна. Только растения, которые огорожены или которые по ночам охраняются от диких кабанов, могут принести урожай.

Земляной орех (Arachis hypogaea) принадлежит к семейству бобовых. После цветения цветонос изгибается и завязь погружается в почву. Таким образом, плод созревает в земле. Он состоит из волокнистого коричневого стручка, в котором обычно содержатся два круглых маслянистых семени. Из них-то и добывается арахисовое масло. Эти похожие на фисташки плоды в сыром или жареном виде употребляются и в Европе. Культура эта оправдывает себя, только если ее посадить в хорошо вспаханную почву. Мы и под нее займем несколько маленьких участков.

Хлебное дерево (Autocarpus incisa) достигает здесь двадцати метров высоты. Родина его — Полинезия. Плоды величиной с дыню. К сожалению, сохраняются они всего несколько дней. Вкусом своим они очень мало напоминают хлеб. Однако, нарезанная ломтиками и поджаренная, их мучнистая масса вполне съедобна. Туземцы очень ее любят.

Но раз так, то почему же не посадить целые леса хлебных деревьев? Да потому что вырастить такие деревья очень трудно и потому что проходят долгие годы, прежде чем они начинают приносить сколько-нибудь значительный урожай. Сажают эти деревья корневищами, которые к началу сезона дождей образуются от корня лишь в небольшом количестве. А достаточное количество этих корневищ собрать совсем нелегко. Но даже и при самом лучшем уходе многие из посаженных таким образом хлебных деревьев все равно погибает. Несмотря на это, мы хотим посадить возле больницы побольше этих ценных деревьев. Всюду, где только можем, выпрашиваем мы их корневища. По совету одного католического миссионера стараемся также получить их сами из отдельных кусочков корней.

Что касается сортов риса, то нам подходит лишь горный рис. Он не требует, как обычный рис, особых оросительных устройств, а произрастает на любой хорошо увлажненной почве. Однако горный рис здесь никто не сеет. Почему же? Из-за птиц. Вблизи девственного леса защититься от них невозможно. Горным рисом поживятся они. Людям ничего не достанется.

Поэтому мы пока довольствуемся тем, что сажаем главным образом бананы и хлебные деревья.

Наряду с этим мы вынуждены Также разводить кофейные и какаовые деревья. По существующим в колонии законам участок земли переходит в чье-то владение только тогда, когда он засажен «ценными», иначе говоря — предназначенными на экспорт полезными растениями. Поэтому, для того чтобы земля вокруг больничных строений рано или поздно сделалась собственностью больницы, мы должны среди бананов посадить также кофейные и какаовые деревья. Работников для постоянного ухода за ними здесь не хватает, и эти насаждения не дают хорошего урожая. К тому же, чтобы должным образом очистить кофейные бобы, необходимо иметь соответственные механизмы. Очищенный ручным способом кофе обходится на месте, пожалуй, даже не дешевле, чем тот, что привозится из Европы. Все же через несколько лет, когда мы соберем первый урожай с наших кофейных деревьев, мы сможем время от времени в обмен на кофе получать в факториях рис.

Какао изготовляют следующим образом: какаовые плоды оставляют для брожения, а потом высушивают. Путем выпаривания полученная таким образом коричневая масса обезжиривается. Мы прессуем ее в плитки и даем нашим больным как прибавку к питанию. Как это ни странно, примитивные народы какао не любят.

Нашим будущим урожаям какао будут постоянно угрожать живущие на деревьях грызуны: они поедают крупные коробочки, в которых заключены бобы, не дав последним созреть. Близость Девственного леса опасна для всех полезных растений из-за водящихся в нем зверей. Даже у высоко поднимающихся бананов есть свои враги: слоны. Слоны любят бананы больше всего на свете. Достаточно их разведчику выведать, что где-то посадили бананы, как ночью туда устремляется все стадо и наедается всласть, затаптывая при этом всю плантацию.

VIII. Поздняя осень и зима 1925

В больнице

В больнице по-прежнему много работы. Эпидемия дизентерии продолжается. Бывает что за одно утро к нам привозят шестерых больных. Многие из этих несчастных — сущие скелеты, и спасти их уже не удастся. Часто в больнице не хватает людей, чтобы копать могилы и хоронить мертвых. Тогда нам приходится самим носить мертвецов и исполнять обязанности могильщиков.

Эпидемия дизентерии связана с голодом. Теперь негры питаются исключительно рисом. Такое питание наносит вред их кишечнику: он теряет способность сопротивляться каким бы то ни было возбудителям инфекций. Грязная вода, которую обычно туземцы пьют без всякого для себя вреда, становится для них сейчас опасной. Вот почему на всех дорожных строительствах Экваториальной Африки, где не удается кормить рабочих никакой другой пищей, кроме риса, угроза распространения дизентерии до чрезвычайности велика.

К сожалению, как и раньше, пациенты, прибывшие к нам с какой-нибудь другой болезнью, сплошь и рядом заражаются в больнице дизентерией. Мензоге, несчастная женщина, которой мы по ее собственному желанию ампутировали плечо с тяжелым нагноением, заражается дизентерией и умирает. Та же участь постигает еще одного несчастного, брошенного своей семьей больного, которого я подобрал, когда ездил вверх по реке, и привез в больницу, чтобы он не умер с голоду. И это не единственные больные, которых мы теряем при таких трагических обстоятельствах! Временами я бываю всем этим настолько подавлен, что едва нахожу в себе силы продолжать работу. Пока существует опасность заразиться дизентерией, лучше всего было бы отсылать обратно всех прибывающих на операцию больных. Но они не хотят уезжать.

В ноябре мы оперируем больного элефантиазисом, иссекаем мягкие ткани весом более сорока килограммов. Операция продолжается от половины одиннадцатого утра до четырех часов дня. По счастью, такого рода операции не требуют общего наркоза. Когда после операции доктор Лаутербург понес больного в палату, старый негр встретил его торжественной пляской. У него не было другого способа выразить свои чувства. Так, должно быть, плясал царь Давид перед ковчегом завета.[75] Все больные обступают постель оперированного, который берет руки врачей и все время гладит их, повторяя: «Akewa! Akewa!» (Спасибо! Спасибо!). Случаев элефантиазиса, когда приходится удалять опухоли меньшего объема, весом от десяти до двадцати килограммов, мы оперируем последнее время много. Один мужчина, которого мы весной избавили от подобной опухоли, привозит нам в подарок козу и несколько кур и вдобавок еще своего приятеля, тоже больного элефантиазисом, которого надо будет оперировать.

Оперируем мы также много грыж. Каждый, кого нам удается избавить от этой болезни, посылает нам других больных с грыжами из своей округи.

Ущемленных грыж сейчас, вообще-то говоря, меньше, чем во время моего первого пребывания здесь. Это не означает, однако, что число этих заболеваний уменьшилось. Оттого что в настоящее время почти все мужчины работают на лесных участках и находятся в болотистых местах далеко от своих деревень, часто бывает, что в деревне не оказывается никого, кто мог бы отвезти к нам на лодке больного с ущемившейся грыжей. Вместо того чтобы найти у нас спасение, он умирает у себя в хижине мучительной смертью.

К нам непрерывно поступают больные с травмами. Самый тяжелый из них — это туземец по имени Мефане, которому выстрелом на близком расстоянии раздробило обе голени. Он ночевал под домом одного европейца, между свай, о чем последний не знал, и был ранен нечаянным выстрелом из ружья, пробившим насквозь пол. На этом случае мы еще раз могли убедиться в эффективности пиоктанина (метилвиолета). Нам удается, удалив костные обломки, затампонировать рану смоченной раствором пиоктанина марлей и, поддерживая ее все время влажной, справиться с нагноением. Но пока раздробленные концы срастутся, пройдет еще, разумеется, много времени.

Пока этот человек будет у нас на лечении, двое его родственников остаются в больнице: они каждый день носят его в операционную на перевязки и помогают нам в наших работах. Мы испытываем острую нужду в рабочих и поэтому хотим добиться, чтобы каждого прибывающего к нам на операцию сопровождало хотя бы двое работоспособных родственников, так чтобы начиная со дня операции и до дня выписки больного они помогали нам в подготовке участка для новой больницы; взамен они получают от нас питание и подарки. Однако чересчур настаивать на этом нельзя. Ведь может статься, что родственники, боясь что их заставят работать, не захотят везти к нам больного, которому операция необходима. Имея дело с туземцами, не следует особенно строго придерживаться правил, надо непременно учитывать все побочные обстоятельства.

* * *

По мере приближения рождества наши маленькие палаты для белых больных заполняются пациентами. Больше всего забот причиняет нам г-н Штели, швейцарец. Он прибыл к нам с многочисленными абсцессами и тяжелым солнечным ударом. Стараемся сделать для него все, что в наших силах, но не питаем особых надежд на его выздоровление. Сознание больного почти все время помутнено. В сочельник приносим к его кровати украшенную свечами пальму и поем ему рождественские песни. На какие-то мгновения сознание его проясняется, и он понимает, что все это значит. Счастливая улыбка озаряет его пожелтевшее высохшее лицо.

В эту рождественскую ночь больные в большом смятении. В больницу тайком проник буйно помешанный и всех переполошил.

В первый день рождества умирает наш швейцарец. Хоронить его надлежит на следующее утро: в тропиках покойника нельзя держать дольше, и поэтому надо немедленно сколачивать гроб.

Сразу же после погребения еду во взятом у католической миссии большом каноэ на лесопильню, расположенную около шестидесяти километров вниз по течению от Ламбарене, чтобы привезти оттуда брусья и доски.

Со мной только пятеро гребцов, но этого как раз достаточно, чтобы, правя веслом, провести нашу большую лодку по течению. Медленно плывем мы ночью вниз; в предрассветных сумерках пересекаем озеро. У лесопильни я должен застать идущий снизу пароход: капитан его обещал мне взять на буксир мою груженную лесом лодку и довести ее до Ламбарене. Несмотря на то что я приезжаю на день раньше, чем было условлено, оказывается, что пароход уже ушел. Теперь моим пяти гребцам придется проделать двадцать километров по озеру, чтобы вывести на реку лодку с тремя кубометрами леса, а там ждать оказии, чтобы добраться вверх по течению до Ламбарене. Через неделю, смертельно уставший, я возвращаюсь домой. Но мне же еще не раз придется ездить за лесом! Дело не только в том, чтобы достать все необходимое на лесопильнях, которых во всем районе лишь две, но и в том, чтобы обеспечить доставку строительных материалов в Ламбарене. К сожалению, обе лесопильни расположены от нас ниже по течению. Вести груженное лесом каноэ против течения почти немыслимо. Поэтому я завишу от пароходов, которые иногда идут мимо лесопилен. Для того чтобы быть уверенным, что они заберут мои брусья и доски, я должен находиться на лесопильне в тот момент, когда они будут проходить мимо. Сколько же недель придется мне потерять в этих поездках за лесом!

IX. 1926 год

На строительной площадке

С начала 1926 года мне приходится почти каждый день бывать на месте строительства новой больницы. В то время как фрейлейн Коттман следит за лесоповалом, другим отрядом рабочих, занятым на строительстве, руковожу я.

Как же нам следует строить? Все мы единодушно решаем, что в нашей новой больнице не должно быть ни бамбуковых хижин, ни крытых листьями крыш. Такие хижины приходится без конца ремонтировать. После каждого торнадо приходится затыкать в крыше дыры. Буря срывает легкие обуты; смещая их и кидая друг на друга, она оставляет незащищенные места. Каждые два или три года такую крышу приходится покрывать заново.

У нас нередко случалось так, что врач только утро мог посвятить больным, а начиная с полудня уже должен был заниматься починкою крыши. А сколько времени и сколько денег нам пришлось потратить на поддержание и обновление наших строений бамбуковыми жердями и листьями рафии!

Поэтому мы хотим, чтобы в нашей будущей больнице были такие постройки, которые не пришлось бы постоянно ремонтировать. Вначале все это стоит намного дороже. Однако за пятнадцать лет крытая обутами крыша обходится в общем дороже, чем крытая рифленым железом, и требует в итоге гораздо большей затраты труда.

О том, чтобы строить наши здания из камня или кирпича, не приходится и думать. Это потребовало бы слишком много времени и слишком много денег. Поэтому мы решаем строить бараки из рифленого железа, а балки делать из твердого дерева. Балки непременно надо делать из твердого дерева, ибо обычное дерево через какие-нибудь несколько месяцев прогрызают термиты.

Эти бараки из рифленого железа мы будем ставить на сваях. Почему на сваях? Больница растянется вдоль реки. Ее необходимо строить поблизости от воды, потому что туземцы привыкли жить около воды. Кроме того, они хотят, чтобы каноэ их всегда были у них перед глазами. Больница, правда, будет стоять на холме и — на высоте в несколько метров над рекой. Но надо считаться с тем, насколько в исключительных случаях вода в реке может подняться. Если мы воздвигнем наши строения на ровной земле, то при подъеме воды они неизбежно пострадают. Если же они будут стоять на сваях, то вода потечет между свай. Итак, строить на сваях нас заставляет река.

Впрочем, не только река, но также и холмистое расположение местности. Больница будет стоять на склоне холма. Достаточно за ночь налететь двум или трем торнадо, как с вершины холма хлынут вниз мощные потоки воды. Для бараков, стоящих прямо на земле, они могут представить опасность. Если же бараки эти стоят на сваях, то вода опять-таки минует строения и утечет между свай.

Поэтому мне и приходится сочетать доисторическое с современным и строить больницу на сваях, но — из рифленого железа.

Ученые спорят о том, стояли ли свайные постройки наших предков прямо на воде или возле нее — на берегу. Те, которые придерживаются последней точки зрения, может быть, правы. Когда примитивный человек намеревается построить себе постоянное жилище близ воды или на склоне холма, он сталкивается с необходимостью ставить его на сваях. Они защищают его от всех опасностей, которые может причинить вода, и, что также весьма важно, избавляют от труда выравнивать площадку для жилища. Путь от хижины к каменному дому лежит через свайные постройки.

Теперь наша задача — добыть сваи. Лучший материал для них — особая породи твердого дерева, которая встречается довольно редко. Один из моих чернокожих друзей настолько добр, что указывает мне расположенное выше по реке место, где немало таких деревьев растет не очень далеко от воды. Надо, чтобы такое место непременно было выше по течению, ибо нагруженное тяжелым грузом каноэ может идти только вниз по течению, а никак не вверх. Точно так же речь может идти только о деревьях, растущих невдалеке от воды, потому что стволы эти настолько тяжелы, что нет возможности волочить их на большие расстояния по земле или по болотам.

Привезти сваи поручается доктору Нессману. Если бы мы послали негров одних, то они привезли бы каких-нибудь несколько штук.

Место, куда едет доктор Нессман, находится примерно в двадцати пяти километрах вверх по течению, на очень быстрой горной реке. Судоходной река эта становится только во время половодья. Поэтому нашему доктору приходится торопиться, чтобы все заготовить к весне. Первый раз он едет туда 4 января 1926 года. Спустя несколько дней он возвращается и привозит с собой тридцать свай. Но для того чтобы набрать нужное их количество, ему еще придется съездить туда не раз.

Меж тем я распорядился нарубить пальмовых веток и разложить их для просушки, чтобы у нас было что жечь. Надо ведь будет обжигать сваи, чтобы они стали прочнее. Эта работа ложится целиком на меня. Предоставленные самим себе, туземцы либо совсем их спалят, либо недостаточно обожгут. К тому же они всегда бросают в огонь только три или четыре сваи. Я же делаю широкую насыпь; на эту насыпь кладу два десятка предварительно ошкуренных свай и располагаю их таким образом, чтобы один конец подальше выдавался над разложенным вдоль насыпи костром. Когда этот торчащий конец со всех сторон будет как следует обожжен, обжиг прекращают и поворачивают сваи таким образом, что другой их конец, тот, что лежал на насыпи, теперь остается на весу и подвергается действию огня, в результате чего свая обжигается на всем своем протяжении. Особенно хорошо все это удается тогда, когда пылающее дерево, прежде чем вынуть его из огня, проливают водой.

Когда дело ладится, я за день успеваю обжечь от двадцати до тридцати свай. С величайшим вниманием слежу я за тем, чтобы неумелое обращение со сваями не повлекло за собой несчастного случая. Сваи бывают от двух до трех метров длины и около тридцати сантиметров в диаметре. Но они такие тяжелые, что, для того чтобы водрузить одну из них на насыпь, нужны шесть или восемь мужчин. Самый ответственный момент — это опускание свай на землю. При переносе тяжестей ни один туземец не полагается на другого. Он знает, что тот способен, не говоря ни слова, бросить их общую ношу и отбежать в сторону. Поэтому едва только одному из них покажется, что другой сделал какое-то подозрительное движение, как он тут же бросает груз и отскакивает в сторону, чтобы первым позаботиться о своей безопасности. Ибо последнему падающим грузом отдавит ноги. Какого мне стоит труда приучить моих людей к тому, чтобы ни один из них не отскакивал в сторону, чтобы все они слушали мою команду и опускали сначала один конец тяжелой сваи на землю, а затем медленно клонили туда другой! За каждое подозрительное вздрагивание я штрафую виновного — лишаю его одного талона на право получения подарка. Сам же я берусь за тот конец, который последним должен быть опущен на землю. Так за несколько недель я обжигаю около четырехсот свай, причем без единой травмы. Но чего стоит мне уберечь моих подопечных от несчастного случая, может понять только тот, кому приходилось работать с туземцами.

* * *

В начале февраля я должен ехать в Самкиту, чтобы помочь миссионеру Морелю и его жене переехать. Как только они вернулись из Европы, их перевели в Бараку близ Либревиля, и теперь надо отправить все их домашние вещи вниз по реке, чтобы потом они могли перевезти их из Мыса Лопес морем в Либревиль. На речной пароход им рассчитывать не приходится. Никак нельзя быть уверенным, что в следующий свой рейс он пойдет дальше Ламбарене. Положение очень затруднительное, потому что миссионерский пункт в Самките не располагает лодками, на которых можно было бы перевезти весь этот груз. Случайно узнаю, что вверх по реке должен пойти маленький пароходик, капитан которого — мой знакомый. Он принимает меня к себе вместе с четырьмя неграми и берет на буксир большое каноэ, которое мне дружески одолжили. В Самките наш приезд вызывает настоящее ликование. Большое, грузоподъемностью в четыре тонны каноэ забирает все имущество миссии. За один день проделываем шестьдесят километров вниз по реке и прибываем в Ламбарене.

В знак благодарности г-н Морель, — а это поистине мастер на все руки, — за то время, пока он живет у нас и ждет парохода, помогает мне в начинающихся уже строительных работах. Под его руководством 15 февраля построена и покрыта рифленым железом сторожка. В этой сторожке есть запирающаяся комната, где будет храниться инструмент, необходимый при лесоповале и земляных работах. Теперь уже больше не надо будет утром, перед отъездом на работу, тратить время на выдачу топоров, секачей, кирок, мотыг и лопат, а по вечерам, перед тем как возвращаться в больницу, — мучиться в темноте, собирая, пересчитывая и укладывая весь этот инструмент!

После того как сторожка готова, надо вбивать сваи первого больничного барака. Г-н Морель обучает меня этому искусству. Главное, чтобы яма, в которую должна войти свая, была обложена крепким и хорошо утрамбованным слоем камней и таким образом сделалась твердым основанием, способным выдержать значительный груз. Ведь достаточно только одной из свай осесть под тяжестью дома, как неизбежен перекос всего здания.

Затем, вбивая сваи, надо следить, чтобы они располагались точно прямыми линиями и чтобы плоскости сечения их наверху были на одном уровне. Если достичь этого не удалось, то накладывать на них брусья оказывается очень затруднительно, ибо, в зависимости от того, длиннее или короче, чем положено, свая, приходится то наращивать ее, то срезать.

Сваи я вбиваю довольно близко одну от другой: расстояние между их центрами равно примерно полутора метрам. Поэтому, в зависимости от ширины здания, необходимо бывает забить четыре, или пять, или шесть рядов свай.

Когда сваи располагаются так близко друг от друга, то этим выгадывается возможность обойтись брусьями от десяти до пятнадцати сантиметров шириной, вместе того чтобы непременно брать двадцатисантиметровые. Кроме того, можно употреблять и более короткие брусья. Увеличение числа свай в итоге всегда обходится дешевле, чем замена брусьев более толстыми. Для перекрытий стен и крыши я обычно довольствуюсь балками в восемь сантиметров толщиной. Все должно быть так укреплено, чтобы здание могло выдержать напор торнадо. Для жилых домов я буду употреблять, балки десять на десять сантиметров толщиной.

Почему же надо так экономить древесину в девственном лесу? Да потому, что древесина эта, в особенности же когда речь идет о твердых породах, стоит здесь столько же, сколько в Европе, а может быть и дороже!

Первый наш барак будет иметь двадцать пять метров в длину и пять в ширину. В нем будет две палаты для послеоперационных больных и несколько комнат для негров-санитаров.

Стараюсь сделать так, чтобы санитары-туземцы были хорошо устроены. Как меня огорчает, что в старой нашей больнице им приходилось ютиться в углах. Теперь у них будут комнаты с деревянным полом и с сетками от москитов на окнах. Когда они получат такие удобные помещения, им захочется остаться у меня, несмотря на то что работа тяжелая, а жалованье не очень-то велико.

Спешу поскорее подвести первые бараки под крышу. Это даст мне возможность переселить на строительную площадку Моненцали, моего плотника-негра, его помощников, а также и часть рабочих. Тем самым два часа, которые им каждый день приходится тратить на поездку туда и обратно, можно будет употребить на работу.

На это время настоятель миссии в Нджоле уступает мне двух своих рабочих, обладающих некоторым опытом в строительном деле. Он сможет в течение нескольких месяцев обойтись без них, так как его работы — он строит у себя церковь — возобновятся только с началом лета. Появляются еще два негра-плотника: их отдает в мое распоряжение один подружившийся с нами европеец, которому они пока не нужны. Они не очень искусны в своем деле, да и пробудут у меня только каких-нибудь три или четыре месяца. Но для меня и это много значит.

В конце февраля доктор Нессман должен возвращаться на родину и отбывать воинскую повинность. 22 февраля приезжает его преемник доктор Трене,[76] тоже сын эльзасского пастора. Вновь прибывший едва успевает распаковать свой багаж, как доктор Нессман берет его с собой в свою последнюю поездку за сваями. Новый доктор должен всему этому научиться, потому что доставка свай будет теперь его обязанностью.

Время от времени пытаюсь оставить строительных рабочих на полдня, а то и на целый день одних. Мне бывает крайне необходимо выкроить время, чтобы написать письма, сделать заказы и снова приобщиться к лечебной работе. Однако каждый раз мне приходится об этой попытке жалеть. Когда меня нет на месте, то подопечные мои либо вообще ничего не делают, либо делают так, что потом приходится все начинать сначала. Раз как-то, в мое отсутствие, один из моих новых плотников распиливает брусья по неверному замеру. Моненцали, мой старый плотник, замечает ошибку, но не поправляет этого человека, «потому что он над ним не хозяин».

Я написал в Европу, прося, чтобы в Эльзасе или в Швейцарии мне нашли молодого плотника и прислали сюда по возможности уже к началу сухого времени года.

Вместе с тем строительные работы приходится вести еще и в старой больнице. В марте буйно помешанный, которого ко мне привезли в колодках, проломил стену изолятора и прорвался к больным, наводя на них ужас. С тяжелым сердцем приходится мне отправлять его обратно с людьми, которые его сюда привезли. Но что же станется с такими тяжелыми психическими больными, когда они окажутся у себя в деревне? Там ведь нет помещений, где их можно было бы держать запертыми. Из бамбуковой хижины они сумеют выбраться без труда. Поэтому придется все время держать их закованными, а это возбуждает их еще больше. Кончается все обычно тем, что их сживают со света. Людей этих морят голодом, отравляют или же связанными бросают в реку и топят. Из-за того, что у меня нет помещения для опасных психических больных, мне за последние месяцы пришлось отправить многих этих страдальцев назад. Как тяжко мне было посылать их на муки, а может быть, и на смерть!

Когда я строю новую больницу и посвящаю ей свои заботы, утешением мне служит мысль, что там у меня будут помещения для многих психических больных и что мне не придется никого из них отправлять обратно из-за того, что не окажется свободного изолятора, или из-за непрочности стен. Для того чтобы в ожидании, пока все это будет готово, я мог принять по крайней мере одного или двоих опасных психических больных, я восстанавливаю в старой больнице разрушенный изолятор. Теперь в нем две двери: массивная внутренняя дверь и наружная — с решеткой. Если больной относительно спокойный, то ему совершенно незачем находиться в темном помещении. Внутренняя дверь остается открытой, а через решетку в наружной двери туда проникает свежий воздух и свет и открывается вид на пристань и на реку. Не успеваем мы закончить оборудование изолятора, как в нем уже появляется новый жилец. Как я рад, что не пожалел своего труда для этой временной постройки, и наперекор притче, поставил на старое платье новую заплату!

* * *

В то время как плотники заканчивают строительство первого барака, я забиваю сваи для последующих. Целые недели отнимает у меня эта нелегкая работа. Часто для того, чтобы привести тяжелую сваю в надлежащее положение, приходится сдвинуть или повернуть ее всего на один или два сантиметра. Поручать это неграм я не могу. Они не способны на такой тонкий расчет и либо совершенно сместят сваю, либо повернут ее больше, чем надо. И вот мне не остается ничего другого, как залезать в яму самому, обхватывать руками тяжелую сваю и водворять ее надлежащим образом на место.

Чем шире яма, тем легче водрузить сваю, потому что тогда бывает достаточно свободного пространства вокруг. Теперь я рою ямы на полметра шире. Глубина их определяется высотой сваи: около трети столба должно находиться под землей.

Когда работа идет нормально, за один день мне удается забить около дюжины свай. Со временем нахожу для этой работы себе помощника, который более или менее с ней справляется. Это молодой негр по имени Тати. В больнице он находится по поводу остеомиэлита нижней челюсти и должен подвергнуться нескольким операциям. В промежутках между этими операциями он мне помогает. Он даже умеет пользоваться ватерпасом, которым мы проверяем, на одном ли уровне находятся верхние сечения свай.

Новая больница начинает напоминать настоящую деревню. Она должна вместить двести больных, со всеми сопровождающими их лицами. В своей самой длинной, идущей вверх по течению реки части она будет состоять из трех параллельных рядов зданий. Дальше же, выше по течению, первого ряда нет, для того чтобы перед большим бараком, в котором будут работать врачи, была свободная площадка, где от река веяло бы прохладой.

Все строения расположены более или менее в направлении от востока к западу, для того чтобы солнце всегда оказывалось над щипцом и не нагревало боковые стены. Мы находимся почти на самом экваторе. Солнце здесь лишь очень немного отклоняется к северу или югу. Следовательно, стены здания, тянущегося с востока на запад и крытого выступающей крышей, нагреваются солнцем только на рождестве или в середине лета. Поэтому в расположенном таким образом здании значительно менее душно, чем в том, что располагается от севера к югу и у которого стены нагреваются утренним и вечерним солнцем. На эти правила строительства домов в тропиках следует обращать гораздо больше внимания, чем это обычно делается.

И вот я намеренно строю длинный, узкий, тянущийся от востока к западу барак. Солнце окажется для него менее страшным. К тому же столь важную для всех возводимых в тропиках строений проблему света и воздуха под сильно выступающими крышами гораздо легче бывает разрешить для узких, нежели для широких построек. Поэтому и палаты в этих бараках расположены не рядом, а одна позади другой.

В течение весны я забиваю сваи для всей больницы-деревни. Помимо барака площадью 25 на 20 метров будет сооружено еще четыре барака: первый площадью 13.5 на 6.5 метров; второй — 23.5 на 6.5 метров; третий — 36.5 на 4.5 и, наконец, четвертый — 22.5 на 8 метров.

Одновременно с бараками для больных-негров начинаю строить и дом для белых больных. Он будет расположен несколько выше по течению и должен иметь двадцать два метра в длину и восемь — в ширину. Стоять он будет на сорока восьми сваях.

26 апреля приезжает Ганс Муггенштурм, молодой столяр из Сент-Галлена. Теперь я могу вздохнуть свободно. Правда, еще не совсем. Еще большой вопрос, будет ли он способен поладить с рабочими-туземцами. Если ему это не удастся, то он не сможет выполнить всего, что мы от него ждем. Через несколько дней видим, что ему это удается.

Из чего же складывается эта способность? Из того, чтобы в обращении с неграми разумно сочетать твердость и доброту, избегать излишних разговоров и уметь пошутить, когда это нужно.

Мой помощник-европеец начинает теперь руководить работой трех плотников и их помощников. Сам я могу посвятить себя целиком забивке свай, подготовке строительной площадки и доставке материалов. Главная моя задача сейчас — обеспечить согласованность различных работ между собой и добиться того, чтобы в наличии всегда были древесина и рифленое железо, винты и гвозди.

Теперь я могу предпринимать необходимые поездки за строительным лесом, зная, что работа у меня на участке не остановится.

Время торопит. До окончания сухого сезона — с конца мая до половины сентября — главные строения больничного поселка должны быть под крышей. Осенью, когда начнется сезон дождей, мы будем заниматься внутренними работами и оборудованием больницы.

С началом сухого сезона принимаемся копать колодец несколько ниже нашей больницы.

Осенью забиваю сваи для дома на холме, где мы будем жить сами. Для этого помещения, которое будет иметь тридцать метров в длину и восемь с половиной в ширину, надо забить сто пять свай.

На огороде, который засадили выше по течению реки, уродились бобы и капуста. К сожалению, река этой осенью так разлилась, что нижние гряды оказались затопленными, и нам удалось собрать только часть урожая.

X. 1926 год

В больнице

В первые месяцы нового года работы в больнице столько, что оба врача едва с ней справляются. У нас постоянно находится от ста двадцати до ста шестидесяти пациентов-негров. Это преимущественно больные малярией, фрамбезией, дизентерией, проказой, сонной болезнью. Около трети всего контингента, как обычно, составляют больные с тропическими разъедающими язвами. От пятнадцати до двадцати коек заняты послеоперационными больными и теми, которых готовят к операции.

Особенно много в эти первые месяцы у нас травм. Один падает с высокого дерева, куда он полез за медом, и поступает к нам с тяжелым переломом. Другой неподалеку от своей деревни срубает дерево, на котором, по его предположению, должен быть мед, чтобы вдоволь им насладиться. Дерево падает на хижину и убивает находившуюся в ней несчастную женщину. С лесного участка к нам привозят мужчину, придавленного катившимся бревном. У него тяжелые переломы, но он тем не менее поправляется.

Долгое время у нас лечится охотник-негр, которому горилла искусала своими страшными зубами руку. Он неожиданно столкнулся с ней на лесной тропе и радовался уже, что она убежала, вместо того чтобы на него кинуться. Однако горилла подстерегла его, когда он возвращался домой по той же тропе. Завязалась борьба, и наш охотник едва не поплатился жизнью.

Менее счастливо окончился для другого негра поединок со слоном. Слон этот подошел к одному месту близ Самкиты, где только что повалили дерево махагони. Увидав людей, он неторопливо уходит прочь. Лесорубы решают убить слона тем способом, который был в ходу еще у их предков: те подкрадывались к животному и ножом перерезали ему ахилловы сухожилия на обеих ногах. Сколько же тысяч слонов Центральной Африки этот коварный способ приводил прежде в беспомощное состояние и обрекал на мучительную смерть! Однако неграм из Самкиты не хватило сноровки, которая была у их предков. Слон заметил их приготовления и напал на них первый. Стоявшего всего ближе к нему он подбросил в воздух и вонзил ему в тело клыки, после чего спокойно побежал дальше. Ранения оказались настолько тяжелыми, что спасти несчастного нам не удалось.

В лесу нередки также случаи ранений, происшедшие от нечаянных выстрелов. Однажды утром нам приносят туземца, которого, в то время как он выкапывал в чаще коренья, другой принял за дикого кабана и выстрелил ему в спину. Незадачливый стрелок по имени Нзигге сам привез свою жертву. К сожалению, и этот случай оказался безнадежным. Как только раненый умирает, Нзигге спешит привезти к нам жену и ребенка. Ни сам он, ни его семья не могут уже больше чувствовать себя в безопасности. Держу его в больнице. Сам еду с ним к коменданту округа, который будет разбирать это дело, — для того чтобы по дороге его не убили. Так как в данном случае имело место убийство по неосторожности, суд ограничивается тем, что приговаривает его выплатить семье убитого немалую сумму и сверх того еще отдать ей козу. Когда совершено убийство, то в возмещение потери родным всегда отдается что-то живое. Чтобы не бояться за свою жизнь, да к тому же еще и подработать, Нзигге, славный и спокойный человек, остается с семьей у нас и помогает нам валить лес. Со временем он становится самым лучшим и самым преданным работником.

Однажды к нам привозят сразу шестерых раненых. Это жертвы кровопролитной драки, которая возникла между рабочими на одном из лесных участков.

В тяжелейшем состоянии находятся у нас два туземца: работая на строительстве дороги в ста пятидесяти километрах к югу от нас, они взрывали динамитом скалы и не успели вовремя отскочить. Один из них умирает через несколько дней. Другого удается спасти.

* * *

В начале года к нам привозят много психических больных. Иных приходится возвращать домой, потому что у меня нет для них места. В ряде случаев это преходящие нарушения психики — либо вследствие сонной болезни, либо под влиянием ядов, которые действуют возбуждающе.

В начале же года к нам прибывает один больной сонной болезнью с нарушениями психики. Зовут его Нзама. Он неимоверно исхудал. Лечим его трипарсамидом, новым средством против сонной болезни, которое мы только что получили из Рокфеллеровского института[77] — для проверки его на наших больных. Постепенно возбуждение его проходит, но какие-то психические сдвиги остаются в форме тягостной клептомании, которая навлекает на этого несчастного жестокости со стороны пострадавших. Как то часто бывает с больными сонной болезнью, у него повышенный аппетит. И вот он заманивает моих кур, которые становятся его жертвами. Он передушил их уже немало. Как и многие другие наши больные, Нзама заболевает дизентерией и пребывает два месяца между жизнью и смертью. Он настолько слаб, что не может есть без посторонней помощи. Приходится кормить его с ложечки. Наконец к весне он поправляется от дизентерии. Теперь можно возобновить прерванное лечение трипарсамидом. Постепенно наклонность к воровству исчезает. Нзама уже достаточно окреп, чтобы ходить. Весь день он проводит на берегу за ловлей рыбы, но улов его невелик. И вот как-то раз, когда надо выгружать и сносить в больницу доски, я шутливо зову удящего рыбу Нзаму поработать. Он берет на голову доску и несет ее. В больнице это вызывает всеобщее ликование. Теперь всем становится ясно, что даже больных с последней стадией сонной болезни, которые прежде считались неизлечимыми, можно вернуть к жизни. В начале лета Нзама просит, чтобы ему разрешили работать на очистке леса, в остается у нас уже как рабочий.

— Доктор — это мой отец, — говорит он, — а больница — моя деревня.

Единственными последствиями сонной болезни у него остались быстрая утомляемость и повышенная возбудимость. Ввиду этого мы позволяем ему работать только в присутствии одного из нас, чтобы его не слишком перегружали и чтобы другие над ним не подтрунивали.

Вылечить его нам удалось с помощью шести с половиной граммов трипарсамида. С тех пор нам довелось еще не раз видеть прекрасные результаты применения этого средства.

«Байер 205» (германии), изготовляемый на баварских заводах красителей, и американский трипарсамид — оба знаменуют собой большое достижение в борьбе с сонной болезнью. У каждого из этих средств есть свои преимущества и свои недостатки. В далеко зашедших случаях трипарсамид оказывается более действенным, чем «Байер 205». Однако, как и ранее применявшийся атоксил, он обладает побочным действием: в ряде случаев он может повредить зрительный нерв и повлечь за собой слепоту. Несмотря на все принятые меры предосторожности, один такой случай у нас был.

Насколько мы чувствуем себя сейчас увереннее в борьбе с сонной болезнью по сравнению с тем, что было раньше! За последние месяцы мы диагностировали начальную стадию сонной болезни у трех европейцев. Всех троих удалось спасти. Им даже не надо будет ехать для поправки в Европу: окончив курс лечения, они смогут вернуться к работе.

А скольких негров, которым мы раньше были бессильны помочь, оттого что они прибывали к нам с последней стадией этой болезни, мы теперь имеем возможность вылечить!

Однажды у меня были какие-то дела в факториях, и я поехал туда. Вдруг в стороне от дороги вижу спящего туземца. Никто о нем ничего не знает.

— Он лежит тут уже целый день и, верно, напился, — говорят мне негры, которых я спрашиваю о нем, и идут своей дорогой. Я беру спящего к себе в лодку и привожу в больницу. Там с помощью микроскопа мне удается установить, что спал он на припеке не сном пьяного, а сном больного сонной болезнью. Когда несколько недель спустя к нему возвращается речь, выясняется, что он шел с побережья и хотел вернуться к себе на родину в глубину страны.

* * *

Один за другим видим мы много случаев отравления. Лесоторговец-негр, тот самый, который указал мне место, где я смог найти сваи для моих построек, заметил, что его развитой и бойкий сынишка начинает ни с того ни с сего шататься и смотрит на отца тупым бессмысленным взором. Сразу же подозреваю, что это может быть отравление. Изолируем мальчика, даем ему древесный уголь в порошке и следим, чтобы он принимал только проверенную нами пищу. Постепенно он поправляется. Скорее всего, отравивший его человек хотел этим за что-то отмстить его отцу.

В странном состоянии привозят к нам одного моего знакомого лесоторговца-негра. Сознание его, казалось бы, не помрачено, но он не может ни говорить, ни глотать. Мышцы его странным образом одеревенели. Руки и ноги едва заметно подрагивают. Налицо явления каталепсии: рука его остается в том положении, какое ей придают. Знаками он просит дать ему перо, чтобы что-то написать, но ему это не удается. Всю еду он выплевывает, и его целыми неделями приходится кормить через нос с помощью трубки. Спасение его зависит от того, удастся ли нам расслабить одеревеневшие мышцы. Даем ему хлоралгидрат и вводим внутривенно средства, способствующие расслаблению мускулатуры.

Сколько сил отдает этому человеку доктор Трене, который впервые в жизни сталкивается с подобным отравлением! По истечении трех месяцев больного можно считать поправившимся. О том, что с ним было, он ничего не помнит.

У этого лесоторговца недавно была ссора из-за денег с родственниками, принимавшими участие в его деле. Так что же, значит, они-то и дали ему яд? Нет, когда речь идет об Африке, таких поспешных выводов делать нельзя. Тот, кто знает мышление туземцев, сочтет более вероятным, что некий враг, который давно уже его подстерегал, или кто-то, кто хотел убрать его со своего пути, воспользовался наличием этой ссоры, решив, что подозрение непременно падет на родственников, у которых были с ним нелады.

До чего же страшна Экваториальная Африка множеством таких драм, в которых участвует яд!

В ряде случаев имеют место отравления по ошибке. Больному, явившемуся за помощью к колдуну, тот дает своего опасного зелья больше, чем положено. Весной один такой пациент всех нас очень перепугал: он не мог ни стоять, ни говорить, ни глотать. Много сил пришлось нам потратить, чтобы вырвать его у смерти.

Одновременно с ним в больнице находится и один колдун с глубокой язвой на языке. Возбудителем этой язвы, как мы обнаруживаем, оказываются веретенообразные бактерии и спирохеты, точно такие, как при тропических разъедающих язвах стопы. Мы считаем его своим коллегой. Нам хочется сохранять хорошие отношения с колдунами, чтобы сами они направляли к нам больных в тех случаях, когда их искусство оказывается бессильным.

В том, что европейские медикаменты следует применять с большой осторожностью, мы убеждаемся на опыте применения четыреххлористого углерода против анкилостом. Средство это далеко не так безвредно, как это обычно считают. Оно противопоказано больным, у которых не совсем в порядке печень. Следовательно, прежде чем назначать его больному, необходимо убедиться, что печень его функционирует нормально.

В общем же, мы приходим к выводу, что и негров предпочтительнее лечить не четыреххлористым углеродом, а хеноподиевым маслом. Надо только следить за тем, чтобы масло это было очищенное и без примесей. Большое удовлетворение приносит нам «терпентиншталь», швейцарский препарат, представляющий собою смесь скипидара и хинина. Вводимый внутримышечно, он весьма эффективен при различных гнойных процессах, в особенности же — при упорном фурункулезе.

* * *

В лечении разъедающих тропических язв у нас есть теперь новые успехи. От ранее применявшегося нами выскабливания этих язв под наркозом мы, как я уже говорил, отказались, ибо способ этот требует слишком больших усилий, слишком больших затрат на эфир и к тому же у многих пациентов насильственное погружение в сон вызывает страх. Раз как-то вечером нам довелось услышать, что один больной, которому перед тем, как выскабливать язву, давали наркоз, говорит другому:

— Знаешь, доктор хотел меня отравить. Он влил мне в нос яду, и я уже умер. Только яду-то у него не хватило и, видишь, я ожил.

Вместо того чтобы выскабливать, мы теперь очищаем язву, усиленно прижигая ее таблеткою сулемы, однако это очень мучительно. Для того чтобы избавить несчастного от этой боли, прибегаем к орошению. После попыток применять самые различные методы мы останавливаемся на одном, который нас во всех отношениях удовлетворяет. Большим преимуществом его является то, что мы теперь, насколько это возможно, избегаем всякого прикосновения к язве и что нам удается гораздо лучше, чем мы это делали раньше, ввести антисептики сквозь толстый слой некротизированной ткани в самое основание язвы. С помощью марлевого тампона гной осторожно удаляется и снимаются куски ткани. Таким образом удается избежать всякого трения и давления, чрезвычайно болезненных для пациента. После этого язва промывается кипяченой водой. Затем вступает в действие орошение. Это главное. Один грамм цианистой ртути растворяется в шести или семи литрах воды. Каждое утро мы подвергаем язву действию падающих капель с высоты от пятидесяти до семидесяти пяти сантиметров в течение определенного времени — от пяти до двадцати минут, в зависимости от величины язвы. Вначале падающие с такой высоты капли причиняют острую боль. Поэтому первые дни высота их падения всего несколько сантиметров. Эти капли прокладывают себе путь сквозь толстый некротизированной слой язвы, пробивая его своими ударами. Таким образом антисептический раствор проникает в самое основание язвы.

К этому присоединяется еще, по всей вероятности, благотворное действие, которое постоянное падение капель оказывает на язву. Всякий раз за несколько дней язва очищается. Она приобретает хороший красный цвет и начинает заживать — с такой быстротой, какой мы не наблюдали ни при одном другом методе лечения.

Если мы имеем дело с большими и стремительно развивающимися разъедающими язвами, то мы подвергаем их капельному орошению дважды в день — утром и вечером. Кроме того, мы в этих случаях повышаем концентрацию раствора: один грамм цианистой ртути мы растворяем в трех или двух литрах воды.

Чем именно присыпается язва в промежутках между этими процедурами при перевязке, уже не имеет большого значения. Обычно мы берем для этой цели смесь в равных долях йодоформа, дерматола и салола. Капельное орошение мы продолжаем и тогда, когда уже происходит натяжение, только берутся более слабые растворы, чтобы избежать малейшего повреждения свежих грануляций. Под конец мы растворяем один грамм цианистой ртути в десяти-двенадцати литрах воды.

Когда занимающая большую поверхность язва бывает очищена, мы стараемся ускорить ее заживление с помощью пересадки кожи. Если последняя удается, то заживление происходит в полтора раза скорее.

До сих пор пересадку кожи мы делали по методу Тирша: накладывали на раневую поверхность длинные полосы по возможности тонко срезанной кожи. Однако поверхность эта может оказаться не вполне чистой. Под пересаженной кожей образуется тогда нагноение и мешает процессу заживления. В силу этого мы теперь собираемся применить метод Девиса, при котором кожа вырезается маленькими кружочками, примерно по полсантиметра в диаметре. Кружочки эти накладываются на подлежащую заживлению раневую поверхность в виде маленьких островков, расположенных в расстоянии полусантиметра один от другого. Если почему-либо образуется нагноение, эти кусочки кожи будут представлять меньшую опасность, чем большие полосы, употребляемые при методе Тирша.

Лечение методом капельного орошения дает хорошие результаты не только при разъедающих язвах, характерных для тропиков, но и при других видах язв. Во многих случаях неплохо действует раствор сернокислой меди — полграмма на литр воды. Вообще же при таком способе лечения можно употреблять любой из антисептиков в слабом растворе. Исключительно эффективным при лечении различных видов язв показал себя в нашей практике новый швейцарский препарат бреозан, который мы чаще всего применяем в виде мыла. Поразительно его действие на свежие язвы. Так называемые язвы кро-кро европейцев, болезнь, происхождение которой пока еще не выяснено и при которой микроскопическое исследование обнаруживает чаще всего в чистой культуре стафилококков, мы лечим теперь исключительно этим средством.

Я испробовал бреозан на себе. Раньше любая царапина или ссадина у меня на ноге неизменно переходила в язву, с которой мне приходилось возиться по неделям. Достаточно было где-нибудь на строительном участке ушибить ногу бревном или натереть ботинком, как я уже в точности знал, что на этом месте возникнет язва. Стоило мне только начать лечить каждую царапину бреозаном, как я совершенно избавился от язв.

Мы взяли теперь за правило вкладывать каждому европейцу в его дорожную аптечку тюбики с бреозановым мылом, и многие уже нас за это благодарили.

Много хлопот доставляют нам больные, — по счастью, их сравнительно мало, — у которых типичные для тропиков разъедающие язвы инфицируют окружающие язву глубокие мышечные ткани. Дело в том, что при этом заболевании, как правило, инфекция не распространяется за пределы самой язвы. Здоровая и больная ткань бывают отчетливо отграничены одна от другой. Если же инфекция, как исключение, распространится под кожей — на область межмышечной ткани или вдоль сухожилий — или на кость, течение болезни до чрезвычайности осложняется. Если осложнение это удается обнаружить в первые дни, то есть еще возможность не допустить дальнейшего разъедания тканей, прибегнув к хирургическому вмешательству. В противном случае сделать обычно уже ничего не удается. Инфекция распространяется все дальше и дальше. Больной умирает. Поэтому каждый, кто имеет дело с разъедающими язвами, должен внимательно следить, не углубляются ли хоть сколько-нибудь края раны. Если такое углубление налицо, то показано немедленное хирургическое вмешательство.

Остается невыясненным, почему разъедающие язвы никогда не поднимаются выше голени и, во всяком случае в районе Огове, почти не встречаются у женщин.

* * *

Занимаясь лечением дизентерийных больных, которых, к сожалению, еще много, доктор Трене делает важное открытие. Как известно, есть два вида дизентерии: вызываемая амёбами (одноклеточными организмами) и проистекающая от дизентерийных бактерий. В своей самым примитивным образом оборудованной бактериологической лаборатории доктор Трене делает посев испражнений, в которых не обнаружено амёб. И что же, вместо дизентерийных бактерий, которых можно было ожидать, он обнаруживает вибрионы, очень близкие к. холерным и отличающиеся от них только особенностями агглютинации. Итак, то, что мы принимали за бациллярную дизентерию, на этом основании в большинстве случаев можно считать тяжелой формой холерины, вызванной парахолерным вибрионом.

Анализы воды показывают, что этот вибрион присутствует в водах Огове. Поэтому мы даем ему название Vibrio gabunensis[78]. Доктор Трене собирается посвятить его исследованию научный труд.[79] Может быть, заболевание, которое считается дизентерией и постоянно вспыхивает в Экваториальной Африке среди рабочих, занятых на прокладке дорог или на железнодорожном строительстве, в большинстве тех случаев, когда нет оснований думать, что это амёбная дизентерия, является отнюдь не бактериальной дизентерией, а как раз такою вот холериной. Издавна уже я вел неясные случаи дизентерии как близкое к холере заболевание, давая больным раствор белой глины, — и получал при этом хорошие результаты. Теперь, с открытием доктора Тренса, становится ясным, почему этот способ лечения оказывался в какой-то мере эффективным. Мы здесь действительно имеем дело с болезнью, близкой к холере.

Выращивание в лабораторных условиях вибриона позволяет доктору Тренсу создать вакцину, с помощью которой подобные случаи холерины вылечиваются в два-три дня.

Обычно эти содержащиеся в воде бактерии холерины не представляют собой опасности для туземцев. Только тогда, когда в результате длительного питания рисом сопротивляемость кишечника снижена, инфекция может распространиться.

Оттого, что сейчас в Ламбарене нас, врачей, трое, у нас есть возможность вести исследовательскую работу и приходить к выводам, имеющим большое значение для лечения больных.

Врач, который работает в девственном лесу один, до такой степени поглощен текущей работой, что у него не остается ни времени, ни сил на то, чтобы глубоко исследовать неясные случаи. Поэтому в тропических странах в каждой больнице следует иметь по меньшей мере двоих врачей.

В девственном лесу маленькие медицинские учреждения так же не оправдывают себя, как и слишком маленькие миссионерские пункты.

Когда нас, врачей, несколько, мы имеем возможность совершать необходимые поездки по округе без того, чтобы от этого страдала работа больницы. Почти каждый месяц каждый из нас проводит по нескольку дней в разъездах. В начале июня доктор Лаутербург предпринимает длящуюся несколько дней поездку по воде и по суше в районы, расположенные к югу от Ламбарене. Начинаем уже беспокоиться, когда он не возвращается в назначенный срок и мы не получаем от него никаких известий. Но вот в один прекрасный день видим, как он, хоть и отощавший и поободравшийся, подплывает к нам в каноэ целый и невредимый — и к тому же счастливый. Он был первым врачом, побывавшим в этих районах, и сразу же сумел завоевать доверие туземцев, которые знали больницу в Ламбарене лишь понаслышке.

Его отчет утверждает нас в намерении предпринимать такие вот длительные поездки регулярно. В глубине страны есть немало больных, не имеющих возможности добраться до нашей больницы. Путь либо слишком длинен, либо затруднен наличием порогов, как это имеет место в районах, расположенных к югу от Ламбарене. Да зачастую на месте нет никого, кто мог бы привезти к нам больного. Если столько людей, нуждающихся в нашей помощи, не могут приехать к нам сами, то наша обязанность — ехать к ним.

Для того чтобы наша больница в полной мере могла развернуть свою работу, один из врачей должен постоянно разъезжать по округе, имея при себе хорошо укомплектованную походную аптечку и все самые необходимые инструменты, чтобы быть в состоянии оказать больным неотложную помощь; нуждающихся же в госпитализации он должен забирать с собой и привозить в Ламбарене.

Но для того, чтобы осуществить этот план, надо, чтобы в Ламбарене было трое врачей: один для текущей работы, один — хирург и один — для разъездов. Надо надеяться, что у нас будут и такие врачи, и необходимые для этого средства.

Наряду с бактериологией, мы уделяем должное внимание и операциям. Немалому числу больных с грыжами или элефантиазисом скальпель доктора Нчинда-Нчинда, как называют доктора Лаутербурга туземцы, приносит облегчение от страданий.

Как правило, оперированные больные испытывают большую благодарность к врачам. Однако может случиться, что никакое чувство благодарности не будет в силах удержать больного, и он среди ночи потихоньку удирает из больницы, прихватив с собою на память москитник. Так поступает один из больных, на которого Нчинда-Нчинда потратил немало сил, удалив ему огромную грыжу. Это обстоятельство, однако, не может омрачить нашему доктору радость от сознания того, что он спас человеку жизнь.

Мы предусмотрительно стараемся сделать так, чтобы полагающийся в знак благодарности за операцию подарок — обычно это бананы или другие плоды, ростки хлебных или банановых деревьев, копченая рыба — родственники больного приносили нам, пока тот еще лежит в больнице. Если же оперированный обещает привезти этот подарок сам, после того как вернется домой, то есть основание опасаться, что либо его собственная нерешительность, либо обстоятельства могут этому помешать. Один из таких больных, который действительно намерен исполнить данное им обещание, собирается оставить мне в качестве заложницы до того времени, пока он вернется, свою жену. Но я отказываюсь от его предложения: не так-то легко нам будет за этой заложницей уследить.

О том, что у жителей Экваториальной Африки совсем иные представления об истории, чем у нас, можно судить хотя бы по одному маленькому- примеру. Мы делаем перевязку коленного сустава одному мальчику, и тот переносит мучительную боль, ни разу не вскрикнув.

— Ты — настоящий Бисмарк, — говорит ему сосед по койке.

— А что же ты знаешь о Бисмарке? — спрашиваю я.

— О Бисмарке? О, это был очень храбрый француз,[80] — отвечает он.

Оперируя людей пожилых, — я имею в виду тех, кому больше пятидесяти лет, — в Экваториальной Африке следует быть особенно осторожным. Пожилым людям здесь не под силу переносить постельный режим. Зачастую после операции они совершенно теряют аппетит и у них развивается сильная слабость, которая может оказаться опасной для жизни. На основании опыта мы пришли к заключению, что пожилых людей следует оперировать только в тех случаях, когда для этого имеются жизненные показания.

С апреля у нас работает сиделкой фрейлейн Марта Лаутербург, сестра доктора Лаутербурга. Она приехала к нам вместе с Гансом Муггенштурмом. Новая, очень опытная сиделка берет на себя все обслуживание больницы, так что фрейлейн Коттман может теперь целиком посвятить себя работе на плантациях, в саду и на строительном участке. В течение нескольких месяцев один европеец помогает нам руководить рабочими, которые валят лес.

Фрейлейн Эмма Хаускнехт ведет хозяйство. Это, пожалуй, самое трудное из всего. Каких трудов ей стоит добиться, чтобы повар соблюдал все необходимые правила, готовил нам еду в чистоте и не прибегал к опасной для здоровья сырой воде! Почти ежедневно приходится готовить пищу человек на двенадцать — пятнадцать европейцев. Ведение хозяйства особенно осложняется тем, что почти каждый день надо устраивать стирку и постоянно штопать и чинить белье. Уборка палат, где лежат больные-европейцы, также является обязанностью фрейлейн Хаускнехт. Для этой работы в ее распоряжении есть, правда, бои, прибывшие к нам вместе со своими больными хозяевами. Но чего это стоит — добиться, чтобы эти шестеро боев вас слушали!

К этому надо добавить еще уход за курами и козами. Для того чтобы не платить большие деньги за привозимое из Швейцарии молоко, мы пытаемся вырастить стадо коз. Надо сказать, что эти полудикие козы дают не больше чем полстакана молока в день. Мы, однако, надеемся, что постепенно нам удастся улучшить эту породу.

Фрейлейн Хаускнехт, самая занятая из всех нас, редко появляется где-либо одна: за передник ее постоянно цепляется Фифи, маленькая шимпанзе. Ее принесли к нам год назад, всего нескольких дней от роду. Охотник-негр застрелил ее мать. Сначала фрейлейн Хаускнехт боялась этого на редкость безобразного существа и не решалась даже до него дотронуться. Однако чувство сострадания пересилило в ней соображения эстетики. Теперь у Фифи уже прорезались зубы, и она может без посторонней помощи есть ложкой.

Недавно у обезьянки этой появилась подруга по играм — другая маленькая шимпанзе, чуть постарше ее, которую нам оставил один возвращавшийся на родину европеец: он хотел, чтобы любимица его попала в хорошие руки.

* * *

У едущих в отпуск домой белых постепенно вошло в привычку оставлять у нас своих собак. Они не решаются доверить их неграм, ибо те способны отнестись к животным нерадиво и даже жестоко.

Но в том, что сострадание к несчастным тварям можно пробудить в сердцах даже самых диких туземцев, я имел случай убедиться, когда мы забивали сваи. Прежде чем поставить сваю в вырытую для нее яму, я смотрю, нет ли там муравьев, жерлянок или какой другой живности, и вытаскиваю их оттуда рукой, чтобы их не раздавило сваей или во время трамбовки землей и камнями. Тем, кто работает со мной, я объясняю, почему так поступаю. Одни смущенно улыбаются, другие пропускают мои слова мимо ушей. Как-то раз одному из работавших со мной на забивке свай, совершеннейшему дикарю, велено было вместе с другим туземцем отправиться к г-же Рассел и срубить у нее куст. Увидав на кусте жабу, товарищ его хотел убить ее ножом. Тогда первый схватил его за руку и стал говорить ему и всем, кто был рядом, что живые существа тоже сотворены богом и что людям, которые бессмысленно мучают их или убивают, бог устроит большую палавру. Меньше всего мог я думать, что именно на этого дикаря произведет впечатление все то, что я делал и говорил во время забивки свай.

С живым интересом относятся негры к приехавшему из Европы чревовещателю, который объезжает все Западное побережье и дает представления и в Мысе Лопес. Он устраивает также сеансы, на которых за известную мзду предсказывает будущее и дает советы, как разыскать потерянные вещи. До сих пор о расцветших пышным цветом суевериях белых знали только те негры, которые читали европейские газеты. Сколько раз уже их «интеллигенты» расспрашивали меня по поводу красующихся в газетах объявлений ясновидящих и гадалок — тех, что промышляют в столицах Европы! И вот теперь европейское суеверие посылает представителей к неграм!

В какое же они ставят положение нас, которые стараются, чтобы туземцы освободились от своих собственных суеверий!

— У белых тоже есть свои колдуны, — говорит мне один туземец. — Почему же миссионеры, да и ты тоже, от нас это скрыли?

Победоносное шествие европейских суеверий в колониях — событие, имеющее огромные последствия. Авторитету нашему, сильно уже пошатнувшемуся с войной, наносится этим новый страшный удар. Развитые туземцы смущены тем, что и мы сами еще не можем избавиться от суеверий. Языческие же суеверия торжествуют, приобретя неожиданного союзника, который является из-за моря им на помощь.

Европейские профессионалы от суеверий начинают уже и сейчас эксплуатировать негров. Туземцы нашего района, в том числе и лекарские помощники в моей больнице, получают проспект от Роксрой Студиос, Эммастраат, 42, из Гааги (Голландия). Им предлагается, приложив 50 франков, выслать прядь волос и сообщить дату своего рождения. За эту мзду им составят гороскоп, а потом пришлют талисман «Ки-Маги», соответствующий знаку зодиака, под которым они родились. В ответе своем они должны будут сообщить, хотят ли они иметь талисман для достижения успеха в делах, счастья в любви, хорошего здоровья или удачи в игре. Предлагают и такой талисман, который обеспечит просящему исполнение всех этих желаний вместе взятых, но такой стоит значительно дороже, чем все прочие.

Обрадованные тем, что могут приобщиться к этим сокровенным знаниям, двое моих лекарских помощников являются ко мне и просят выплатить им определенную сумму в счет жалованья, чтобы они могли выслать все требуемое с ближайшей почтой. Один из них с сожалением замечает, что не помнит в точности, когда он родился. Он, однако, надеется, что астрологу достаточно иметь его волосы и тот сможет составить ему гороскоп. Боюсь, что, несмотря на все мои попытки отговорить их от этого безрассудства и на отказ выдать для этой цели аванс, они тем не менее откликнулись на присланный им проспект.

* * *

Летом Жозеф покидает нас. Получаемого у меня жалованья ему не хватает. Он женился и хочет теперь одеть свою жену, энергичную и умную женщину, в выписанные из Европы платья, так, как двое или трое нажившихся на лесе торговцев сумели одеть своих. Работа лекарским помощником, разумеется, не может дать ему столько денег.

И вот он сам хочет сделаться лесоторговцем. Мне жалко отпускать того, кто был моим самым первым помощником. Но расстаемся мы добрыми друзьями. Когда один из нас может оказать другому какую-либо услугу, он неизменно это делает. Жозеф продолжает именовать себя «первым помощником доктора Альберта Швейцера».

По счастью, мы находим несколько новых лекарских помощников из числа негров. Самый добросовестный из них — это Болинги; поручаем ему уход за оперированными больными.

Летом нам приходится предоставлять иногда нашим лекарским помощникам неграм больше свободы, чем нам бы этого хотелось, потому что сами мы бываем зачастую заняты другой работой.

В июне у нас кончаются доски. На лесопильне в Нгомо не оказывается бревен нужной нам породы дерева. Поэтому я выпрашиваю у дружественно расположенных ко мне лесоторговцев бревна, которые или недостаточно длинны, или недостаточно хороши для экспорта, и связываю их в большой плот. Под руководством Эмиля Огумы, нашего старого верного друга, лес этот сплавляют между песчаными отмелями в Нгомо.

Едва только эта работа завершена, как нас ждет другая: необходимо починить и просмолить лодки. В этом нам охотно помогают выздоравливающие европейцы.

Много беспокойства причиняет нам в июле известие о том, что идущий к нам почтовый пароход сел на мель. Две миссионерские семьи с маленькими детьми прибыли с верховьев реки в Ламбарене. Они возвращаются в Европу и остаются пока гостями миссионеров и нашими в ожидании прибытия речного парохода, который должен доставить их к морю. Нам сообщают, что, из-за того что в пути пароходу надолго пришлось застрять на мели и теперь он опаздывает, в Ламбарене он будет стоять очень мало. Несколько раз сажаем мы всех наших гостей в лодки, грузим их вещи и везем их к находящемуся в расстоянии семи километров от нас месту причала на главном русле реки. Несколько раз приходится привозить их обратно домой, когда выясняется, что сведения о прибытии парохода ошибочны и он все еще продолжает сидеть на мели. Когда же его наконец вызволяют и он привозит обе эти семьи к морю, оказывается, что почтовый пароход в Европу уже ушел. Теперь им придется ждать целых три недели на взморье.

Помимо всего прочего, каждому из нас приходится поработать и маляром. Для того чтобы сделать деревянные стены прочнее, мы каждое здание новой больницы сразу же красим. Краску мы приготовляем, добавляя в хорошо процеженный раствор извести растворенный в горячей воде столярный клей. Надлежащим образом приготовленной и наложенной краской этой в тропиках можно заменить гораздо более дорогую масляную краску. К последней мы прибегаем, только окрашивая те части здания, которые во время налетающих торнадо захлестывает дождем.

Вначале мы надеялись, что сможем научить наших негров малярному делу. Однако они обладают способностью совершенно виртуозно портить те немногие кисти, которые у нас есть. Достаточно примитивному человеку получить в свое распоряжение кисть, как через два дня в ней не останется ни единого волоска. Как у них это получается, не знаю. Но факт остается фактом. А так как нашу составленную из извести и клея краску надо наносить очень аккуратно, нам ничего не остается другого, как красить самим. Врачи и сиделки соревнуются между собой в этом непривычном для них искусстве.

Фрейлейн Коттман приходится много дней заниматься восемьюдесятью мешками риса, которые подмокли в то время, как их перевозили на лодках. Прежде всего, надо освободить место, чтобы поставить эти мешки в ряд, вместо того чтобы наваливать их друг на друга. Потом в каждом мешке надо надрезать мокрое место, высыпать мокрый рис, а углы снова зашить. В этом жарком климате двух пригоршен мокрого риса достаточно, чтобы порче подвергся весь мешок. Сколько времени уходит у нас на то, чтобы сохранить этот рис!

Нам постоянно необходимо иметь не меньше двух тонн риса. Голод начинает стихать, но только потому, что сейчас из Европы уже поступает в достаточном количестве рис. Если бы мы полагались только на местные плоды, мы оказались бы в трудном положении. Бананы и маниок получить почти невозможно. Того, что нам удается достать, едва хватает, чтобы прокормить нескольких больных, которые риса совершенно не переносят. Только после Нового года, когда недавно посаженные банановые деревья принесут плоды, край этот сможет прокормить свое население.

Особенно упорно нам приходится трудиться из сочувствия к пальмам. На участке, где должна стоять наша больница, много масличных пальм.

Проще всего было бы их срубить. Масличная пальма в этих краях нисколько не ценится. Их тут так много. Но совесть не позволяет нам заносить на них топор, особенно теперь, когда мы освободили их от лиан и у деревьев этих начинается новая жизнь.[81] И вот в свободные часы мы осторожно выкапываем те из них, которые еще жизнеспособны, и пересаживаем на новое место. Это большая работа. А пересаживать можно и большие пальмы — возрастом до пятнадцати лет.

Шалость к животным негры мои способны понять. Но когда я требую, чтобы они пересаживали на новое место тяжелые пальмы, дабы те жили и не были срублены, рассуждения эти кажутся им чересчур мудреными.

* * *

В больнице у нас постоянно находятся на излечении европейцы. В начале года здесь появляются на свет два белых ребенка. Чтобы рожать в нашей больнице, одна из матерей проделала длинный путь вдоль южного побережья. Две недели негры несут ее через леса и болота, пока наконец не доставляют в Мыс Лопес, откуда она продолжает путь на речном пароходе. Для того чтобы дать ей возможность вернуться, я отыскиваю катер, который как раз следует в расположенную к югу от Мыса Лопес лагуну Фернан Вас. Там есть католический миссионерский пункт, где она найдет приют и куда явится потом ее муж с носильщиками, чтобы забрать ее домой.

Однажды в начале весны, воскресным вечером, некий европеец извещает нас о том, что неподалеку от его лесного участка, в двух днях езды от Ламбарене вниз по реке, одного белого пришибло деревом, которое буря вырвала с корнем. Рано утром доктор Лаутербург отправляется вместе с этим человеком в путь, чтобы оказать пострадавшему первую помощь и, если представится возможность, привезти его сюда.

Спустя несколько дней он его привозит. У несчастного инфицированный перелом таза и тяжелый шок. Через десять дней он умирает, так и не приходя в сознание. На меня ложится обязанность сообщить печальную весть его жене, которую он вместе с двумя детьми оставил в Европе. Как тягостно писать такие письма!

Еще через несколько дней ночью под проливным дождем из глубины страны к нам прибывает тяжелобольная европейка, которую привозит муж, служащий Колониального управления. Расселяем наших белых больных так, чтобы освободить для нее отдельную комнату. После того как мы осмотрели ее и сделали все необходимые назначения, нам приходится принять также пятьдесят негров, которые в продолжение всего дня гребли под проливным дождем и которым было нечего есть. Они прибыли из голодных районов. Сколько мне приходится тратить сил на уговоры и сколько бранить моих больных, чтобы те в и без того уже переполненных бараках потеснились еще и, уступив вновь прибывшим немного своих дров, дали им возможность согреться. Потом мы вынуждены при свете фонарей выгружать багаж европейцев из обеих больших лодок, складывать его под навес и приставлять к нему охрану. И наконец мы щедро всех кормим. Усталые и промокшие, глубокой ночью возвращаемся мы домой.

И вот утром в воскресенье 7 марта, когда больная уже транспортабельна, я ищу оказии, чтобы отправить ее в Мыс Лопес. Упрашиваю капитана маленького торгового парохода, который должен отчалить около полудня, подождать до вечера, чтобы нам хватило времени доставить туда больную и ее багаж. Так как ходит слух, что обычный рейсовый пароход как будто потерпел где-то аварию, то для того, чтобы успеть сесть на океанский пароход, который повезет его в Европу, доктор Нессман решает, что он поедет тоже на этом маленьком пароходе тем же рейсом, что и моя больная. Пока с помощью своих коллег и помощниц он быстро укладывает ящики и чемоданы, я провожу весь день на реке и слежу за погрузкою багажа. Наконец туда приезжает моя больная с мужем и вместе с ними доктор Нессман. С горящими факелами в руках наши больные сажают уезжающего от них врача в лодку. Прощание происходит в большой спешке. Едва только мы успеваем посадить наших пассажиров на пароход и погрузить их багаж, как нам надо торопиться домой, чтобы нас не застал надвигающийся торнадо.

Почти половина всех наших белых больных страдает малярией. Было также два случая гемоглобурийной лихорадки. Сверх того, за эти месяцы к нам поступает немало больных с солнечными ударами, среди них — два тяжелых случая.

Из глубины страны прибывает купец, совершенно истощенный хронической амёбной дизентерией. Он уже подумывает о том, чтобы бросить свое дело и вернуться в Европу. Через несколько недель он совсем здоров и может вернуться к прежним занятиям. В его районе лучше всего умеют вырубать каноэ, и, зная, что я нуждаюсь в них, он хочет в благодарность подарить мне две лодки. Он посылает их, но они так до меня и не доходят.

Из миссионерского пункта Ована, расположенного в глубине страны, в трехстах километрах от Ламбарене, в голодном районе, приезжает на лечение к нам в больницу жена миссионера Русильона. Ей даже не верится, что она снова попала в более или менее нормальную обстановку. При первых же известиях о голоде в Оване здешние миссионеры и мы начали с каждой оказией посылать в этот край продукты. Теперь только я наконец узнаю, что мешок с сорока килограммами риса, который я поручил отвезти туда одному моему пациенту-европейцу, они получили вовремя и раньше, чем остальные посылки. Все посланное до-этого либо прибыло позднее, либо исчезло где-то по дороге.

Как-то раз, — это было в сухое время года, — когда доктор Трене и фрейлейн Лаутербург возвращались из поездки и когда уже почти совсем стемнело, боцман их лодки своими острыми глазами разглядел на песчаном берегу неподалеку от больницы какой-то странного вида предмет. Он остановился и стал присматриваться. Оказалось, что это парализованный, потерявший сознание европеец вместе со своим багажом. Выясняется, что приехал он из глубины страны, где вербовал рабочих, и что гребцы, которые его привезли сюда, — а все это были завербованные им люди из отдаленных районов, — решили, что, чем нести его в больницу, проще будет бросить его на берегу. В больнице у нас он поправляется настолько, что спустя несколько недель оказывается уже возможным отправить его в Европу.

Однако, как правило, европейцы не торопятся ехать в больницу. Нередко они попадают к нам, когда бывает уже слишком поздно. Работа их — как на лесных участках, так и в отдаленных факториях — настолько ответственна, что они лишь в самых крайних случаях решаются покинуть свой пост. Кому же они могут доверить на время своего отсутствия все запасы продуктов и товары, за которые они отвечают? Кто без них позаботится о том, чтобы бревна успели своевременно скатить в болота, и озера, и лесные ручьи к началу половодья — единственного периода, когда их можно сплавить в Огове? Лечь в больницу, не оставив у себя на участке заместителя, для них равносильно полному разорению. И трогательно бывает видеть, как в таких случаях живущие в девственном лесу европейцы ведут себя как добрые соседи, и даже тогда, когда друг от друга их отделяют долгие километры трудного пути.

Нередко европейцы преждевременно покидают больницу. Один молодой человек, который далеко не окончательно излечился от малярии и болезни сердца, хочет непременно воспользоваться представившейся оказией и вернуться на свой участок в верховьях реки. Никакие просьбы и предостережения не помогают. Через три недели приходит известие, что он лежит там в тяжелом состоянии. Доктор Трене тут же снаряжается в дорогу. В последнюю минуту он узнает, что больной умер.

Осенью мы боремся за жизнь двоих моих близких знакомых. Один из них — г-н Баннелье, который после поездки под дождем заболевает острой скоротечной формой туберкулеза; другой — патер Бувье, настоятель католического миссионерского пункта в Нджоле, который поступает к нам с сердечной недостаточностью, тяжелой формой холерины и какой-то загадочной лихорадкой. Оба они лежат у нас долгие недели. И в обоих случаях мы оказываемся бессильны. Смерть этих любимых людей для нас большой удар.

Поздней осенью из Либревиля приезжает жена миссионера Мореля, заболевшая тяжелою малярией.

XI. В новой больнице

1927

К началу нового года в нашей новой больнице построено уже столько зданий, что мы можем переводить туда больных. Внутри, правда, остается еще много всего сделать. Но надо воспользоваться коротким сухим временем года для переезда. К тому же надо освободить помещения старой больницы, разобрав их, чтобы использовать материал на строительстве новой. В девственном лесу любой старый брус и любая старая доска представляют большую ценность.

21 января происходит переезд. Доктор Лаутербург, его сестра и фрейлейн Хаускнехт остаются в старой больнице следить за погрузкой инвентаря и эвакуацией больных. Фрейлейн Коттман и Ганс Муггенштурм принимают людей и вещи в новой больнице. Сам я целый день нахожусь на реке и езжу взад и вперед на катере, беря на буксир груженые каноэ и отвозя обратно пустые. Кое-кто из белых пациентов, у которых есть свои катера, мне помогает.

В самом разгаре переезда к новой больнице подплывает европеец с женой. Жена его должна рожать. По счастью, я учел возможность такого коварства со стороны судьбы и успел приготовить на этот случай в доме для белых больных три палаты по две койки каждая. Через четверть часа больная уже устроена. Можно продолжать переезд.

Вечером я еду в последний рейс и привожу оставшихся больных, среди которых есть и психические. Ведут они себя очень спокойно. Им уже рассказали, что в новой больнице они будут жить в палатах с деревянным полом. Поэтому они думают, что переселяются во дворец. До сих пор они жили в помещениях с земляным полом, где было сыро.

Никогда не забыть мне первый вечер, проведенный в новой больнице. От всех разложенных костров, из-под всех москитников раздаются крики: «Какая славная у нас хижина, доктор, какая славная хижина!».

В первый раз с тех пор, как я живу в Африке, мои больные оказались в, человеческих условиях. Сколько я выстрадал за эти годы, когда мне приходилось втискивать их в темные и душные помещения! Всей душой благодарю я бога за то, что он послал мне такую радость. С глубоким волнением благодарю я друзей моего дела, живущих в Европе. Полагаясь на их помощь, отважился я перевести больницу на новое место и заменить бамбуковые хижины бараками из рифленого железа.

На другой день после переезда возвращается из своей поездки доктор Трене. Он не подозревает, что больница уже здесь, и собирается плыть дальше вниз по течению. Когда ему кричат об этом, он не сразу верит нашим словам, и проходит какое-то время, прежде чем он пристает к берегу.

Теперь доктор Лаутербург, доктор Трене и фрейлейн Лаутербург живут в новой больнице, в доме для больных-европейцев. Ганс Муггенштурм переселился туда еще с осени.

Все остальные, в том числе и я, первое время продолжают жить в старом докторском доме на миссионерском пункте. Тут же пока остается и кухня. Специальная лодка, которую мы зовем «Кормилица», возит еду тем, кто уже переселился на новое место.

Через три дня после нашего переезда начинается такой наплыв больных-европейцев, что мы не знаем, как их и разместить.

После того как аптека уложена, я сразу же начинаю разбирать принадлежащие нам строения старой больницы. Некоторые из них являются собственностью миссионерского пункта и были предоставлены нам лишь во временное пользование. Как внимательно приходится следить, чтобы, ломая стены, негры мои не повредили брусьев и досок! Какого труда стоит вытащить из дерева гвозди и выпрямить их все, чтобы. они снова были годны к употреблению!

Полученные при разборе строений доски идут главным образом на сооружение коек, которые, как и в старой больнице, располагаются по две одна над другой. Этой работой занимается в свободные часы доктор Трене. Как человек практичный, доктор Трене придумывает такой способ скрепления досок, который позволяет их время от времени снимать, чтобы вынести из барака, вымыть и высушить.

Но прежде чем он успевает сколотить последнюю койку, ему приходится бросить молоток и возвращаться в Европу. Его отпустили к нам только на год. 18 февраля он нас покидает. Надеемся, как и он сам, что в будущем ему еще удастся вернуться в Ламбарене.

На его место 23 марта прибывает доктор Эрнст Мюндлер из Швейцарии. Вместе с ним появляется г-жа Рассел из Канады, которая приехала сюда на несколько месяцев, чтобы помочь нам.

4 мая приезжает женщина-врач из Шотландии — тоже на короткое время — помочь нам в работе. Перед этим она работала на американском миссионерском пункте в Бельгийском Конго. Она посвящает себя дизентерийным больным и больным сонной болезнью и, кроме этого, работает в лаборатории.

Г-жа Рассел очень скоро находит свое призвание. Она берет на себя руководство людьми, которые валят лес и работают на плантациях. Этим она дает возможность фрейлейн Коттман освободиться для другой работы.

Новой производительнице работ скоро удается завоевать симпатию негров, и они охотно ее слушаются. Примечательно, что из всех нас эта белая женщина пользуется самым большим авторитетом среди туземцев.

Неразлучной спутницей ее становится ручная обезьянка, которую я подарил ей, когда она к нам приехала. Каждое утро она отправляется вместе со своей хозяйкою в лес. Полазав там по деревьям, она неизменно возвращается.

Работы у нас все время столько, что нет возможности с ней справиться, и поэтому мы с благодарностью принимаем предложение некоего г-на Карла Суттера оказать нам посильную помощь. Г-н Суттер — швейцарец и перед этим торговал лесом. Вместе с г-жой Рассел он руководит работами на плантациях и в лесу. Пока не окончилось сухое время года, нам хочется очистить большой участок от леса.

По счастью, к этому времени готово уже несколько комнат нашего дома на холме, а то мы не знали бы, как и где разместить всех вновь прибывших. В самом начале лета новая кухня возле жилого дома покрыта крышей. Теперь можно готовить на новом месте. Вскоре вступают в строи курятник и хлев для коз, и можно уже перевозить туда всю нашу живность.

В то время как врачи завершают внутреннее оборудование больницы, а Ганс Муггенштурм заканчивает постройку жилого дома на холме, я забиваю сваи для еще одного дома из пяти комнат, который будет стоять на склоне холма напротив больницы. Впоследствии там будут жить врачи. Дом на холме предназначается прежде всего для наших сиделок. Мало того, там есть еще палата для больных женщин-европеек, наша общая комната и столовая и к тому же еще и складские помещения. При африканском доме не строят ни склада, ни погреба. Все должно храниться в комнатах.

Помимо всех упомянутых работ надлежит еще возвести изгородь, которая должна отгородить больницу вместе с жилыми домами и садом от леса. Длина ее достигнет пятисот метров. Столбы для этой изгороди найти нетрудно. Дело в том, что здесь, в лесу, есть такие деревья, которые, будучи срублены, а потом снова посажены в землю, тут же пускают корни и продолжают расти. Так мы строим изгородь с живыми столбами. Между этими столбами натягиваем проволочную сетку. Всю эту большую работу по ограждению территории мы предпринимаем ради разведения коз, которым мы здесь занимаемся. Коз наших нельзя пускать в лес, там они неминуемо станут добычею леопардов.

Как же выглядит теперь наша новая больница? В большом бараке (двадцать два с половиной метра длины и восемь — ширины) находятся приемная и процедурная, операционная для обычных операций и еще другая — для гнойной хирургии, аптека, кладовая для хранения запасов медикаментов, кладовая для белья и перевязочного материала и лаборатория.

Окна этого помещения, равно как и окна наших жилых домов и отделения для больных-европейцев, затянуты сеткой, предохраняющей от москитов. Благодаря этому врачи могут в случае необходимости работать в этом бараке также и вечерами, не подвергая себя опасности заразиться малярией. Под крышей из рифленого железа есть, — как и в отделении для больных-европейцев и в наших жилых домах, — еще и другая дощатая крыша, чтобы в помещениях было насколько возможно прохладнее. Между дощатой крышей и крышей из рифленого железа оставлено пустое пространство, высота которого двадцать пять сантиметров. Известно, что воздух — лучший изолятор.

Перед этим бараком ближе к реке стоит небольшой домик пять с половиной метров в длину и пять в ширину. Часть этого помещения занимает прачечная, другую — перевязочная для больных с язвами стопы. Со стороны барака, в котором работают врачи и сиделки, эти помещения остаются открытыми, для того чтобы, не оставляя своей работы, мы могли наблюдать за тем, как исполняют свои обязанности прачки и лекарские помощники.

Далеко растянувшийся в длину и расположенный ближе всех к реке барак предназначен главным образом для дизентерийных и психических больных.

Для изоляции дизентерийных больных сделано все необходимое. Их палаты наглухо отделены от остальных и имеют свой выход к реке. От реки же эти больные отделены изгородью, чтобы они не загрязнили в ней воду.

Для психических больных отведено восемь палат и одно открытое общее помещение. Тем, что я мог столько для них сделать, я обязан пожертвованию в пользу этих несчастнейших из несчастных моей больницы со стороны общества Гилдхаус в Лондоне в память покойного члена этого общества г-на Эмброза Померой-Крэгга.

В следующем, расположенном выше по склону холма бараке наряду с палатами для больных находятся также кладовые для хранения продуктов и посуды. Под этим построенным на сваях домом больным раздается пища.

В бараке, расположенном выше всех, размещаются семьи с детьми, а также женщины и девушки, прибывшие сюда без родных.

В расположенном на такой же высоте, но несколько выше по течению реки бараке сосредоточены послеоперационные больные.

Во всех больничных бараках имеются комнаты для обслуживающих эти бараки лекарских помощников.

Если пациенты наши будут терпеливы как овечки и скопом войдут в свой загон, то больница сможет вместить что-нибудь около двухсот пятидесяти больных вместе с сопровождающими их лицами. Обычно же в ней находится от ста сорока до ста шестидесяти больных.

Немного выше по реке у самой воды построен сарай-навес для лодок (четырнадцать метров в длину и шесть в ширину). На воде должны оставаться только те лодки, которые все время курсируют. Остальные же лучше сохраняются, когда они на суше и под крышей.

В этом сарае отведено также место для гребцов, которые привозят к нам больных европейцев; в прежней больнице нам всегда стоило большого труда разместить их на ночлег.

* * *

После того как самые срочные работы по внутреннему оборудованию больницы закончены, доктор Лаутербург и доктор Мюндлер могут снова всецело посвятить себя больным. Насколько же легче нам работать в новой больнице, чем было в старой! Теперь у нас наконец простор, много воздуха, много света. Как благодатно действует на всех врачей то, что здесь значительно прохладнее, чем на прежнем месте!

Радость их омрачается тем, что этой весной у нас умирают двое больных тяжелою формой малярии. Один из них первое время не внушал нам никаких опасений. Чтобы освежиться, он выпил два стакана пива. На следующий же день вспыхнула лихорадка, справиться с которой оказалось невозможным. Это уже второй случай, который я здесь наблюдаю: употребление пива приводит к резкому ухудшению в состоянии больного малярией, и дело кончается смертью. Чем это можно объяснить, мы до сих пор не знаем.

В то время как оба врача заняты организацией работы в новой больнице, я готовлюсь к поездке домой. Прошло уже три с половиной года с тех пор, как я покинул Европу. Сейчас все здесь настолько налажено, что я могу на какое-то время оставить больницу на попечение моих помощников и помощниц.

Один психический больной по имени Нчамби, которого мы уже выпустили из изолятора, услыхал, что я собираюсь ехать в Европу. Со слезами на глазах он приходит ко мне.

— Доктор, — говорит он, — а ты распорядился, чтобы меня не выгнали отсюда, пока ты будешь в Европе?

— Ну разумеется, Нчамби. Никто не посмеет тебя отсюда выгнать, не то ему придется иметь со мною большую палавру.

Глубоко тронутый, он пожимает мне руки. По лицу его катятся слезы.

Несколько месяцев тому назад Нчамби привезли к нам закованного в цепи. Рассудок его помрачился, и в этом состоянии он убил женщину. В изоляторе он постепенно стал приходить в себя. Теперь он настолько уже поправился, что под известным присмотром может жить на свободе и даже немного работать. Он точит топоры и ходит с г-жой Рассел в лес, где помогает валить деревья. Едва только мы замечаем признаки возбуждения, как снова водворяем его в изолятор. Он все время в страхе, что придется покинуть больницу, где ему так хорошо живется. Он знает, какая участь ждет его в деревне. Вдобавок он боится еще, как бы рассудок его снова не помрачился и он снова не совершил преступления. Как радует меня, что я могу и другим таким же страдальцам, как он, предоставить убежище на долгое время!

21 июля настает час прощания с Ламбарене. Матильда Коттман и Марта Лаутербург едут со мною. Фрейлейн Коттман едет, чтобы несколько месяцев отдохнуть после трехлетней работы. Фрейлейн Лаутербург возвращается домой, чтобы выйти замуж.

В Мысе Лопес нам приходится несколько дней ждать парохода, который должен отвезти нас в Европу. Он сел на мель в Конго, и его с трудом вызволяют. 29 июля мы отплываем. Медленно отходит наш пароход из залитой солнцем бухты. Вместе с моими верными помощницами гляжу я на исчезающий вдали берег. Я все еще никак не могу представить себе, что я уже больше не в больнице. Передо мной снова встают все нужды ее и вся работа последних трех лет. Охваченный глубоким волнением, мысленно благодарю я моих помощников и помощниц, разделявших со мной все лишения и работу, а также моих покровителей и друзей в Европе, которые доверили мне здесь дело милосердия. Чувство, овладевающее мною сейчас, это не радость от успеха, которого я достиг. Я смущен. Я спрашиваю себя, чем я заслужил право совершить это дело и, совершая его, добиться успеха. И я снова и снова печалюсь, что теперь на какое-то время приходится прерывать эту работу и расставаться с Африкой, которая стала мне второй родиной.

В сознании у меня никак не укладывается, что я теперь на целые месяцы оставляю моих негров. Как нежно привязываешься к ним, несмотря на то что на них приходится затрачивать столько сил! Сколько прекрасных черт открывается в них, если только различные сумасбродства, которые совершают эти дети природы, не помешают тебе в каждом из них разглядеть человека! С какой полнотой раскрываются они перед нами, когда у нас хватает терпения и любви на то, чтобы в них вникать!

Все туманнее становится далекая полоса зелени, за которой нам все еще хочется угадать очертания Ламбарене. Тянется ли еще она вдоль горизонта? Или уже канула в море?

Теперь больше нет никаких сомнений… Мы видим одну только воду. В молчании мы все трое пожимаем друг другу руки и расходимся по своим каютам, чтобы заняться там разборкою багажа и немного приглушить этим охватившую наши сердца боль.

ЕЩЕ О ЛАМБАРЕНЕ

Больница

Двадцать пять лет работы в больнице

Больше года прошло с тех пор, как я послал последнее письмо с рассказом о жизни здесь. Все эти месяцы я ничего не писал, был очень занят. У нас все время было много больных. К тому же для того, чтобы придать нашей больнице окончательный вид, необходимо было немало еще потрудиться каменщикам и землекопам. Надо было также закончить постройку нужных больничных бараков. Много времени и сил потребовалось на то, чтобы отвести воду, хлынувшую после вызванных неистовым торнадо проливных дождей, от расположенных на берегу реки строений. Потоки эти несли с собою куски земли, заливали дороги и размывали фундаменты наших построек. Теперь у нас сооружена целая система бетонированных каналов, по которым вся вода направляется в реку. Этой крайне необходимой для нас работой в течение месяца занимались два каменщика и их многочисленные помощники.

Землекопам, каменщикам и плотникам работы осталось еще на несколько недель. После этого постройку больницы в основном можно будет считать законченной. Мне уже почти не верится, что когда-нибудь настанет день, когда я не буду тратить на такого рода работы большую часть своего времени.

Большинство туземцев умеют ценить ту помощь, которую они получают в нашей больнице, и испытывают чувство благодарности к врачам и сиделкам за их заботы. Разумеется, понять, какой дорогой ценой нам достаются лекарства, которыми мы их лечим, они не в силах. Тщетно стараемся мы разъяснить больным фрамбезией, чего нам стоят внутривенные вливания неосальварсана, которые они получают по два раза в неделю. Им кажется само собой разумеющимся, что у нас не переводятся маленькие стеклянные ампулы с целительным желтым порошком, предназначенным для многочисленных больных этой болезнью. Если бы я назвал им огромную сумму, которую нам приходится платить ежегодно, чтобы обеспечить себя достаточным количеством этих ампул, то они бы не поверили и стали бы только посмеиваться, решив, что я просто шучу. Даря нам за весь курс лечения тощего цыпленка или связку бананов, они уверены, что щедро вознаградили нас за все понесенные расходы. Точно так же и оперированные больные не могут представить себе, во что обходятся перевязочные материалы, которые мы на них тратим. Очень хорошо еще, если в уплату за операцию они принесут козленка. Что же касается людей, прибывающих на операцию из отдаленных районов, — а нам приходится не только нести расходы, связанные с самой операцией, но и в течение нескольких недель их кормить, — то они обычно не в состоянии выказать свою признательность даже подношением цыпленка.

Никак не могу привыкнуть к тому, что, когда больной умирает у нас в больнице, родственники, как правило, не испытывают ни малейшей потребности поблагодарить нас за все наши усилия спасти его, равно как и за лекарства, затраченные на лечение этого больного. Уезжая, они часто даже не прощаются с нами. В какой-то степени это, правда, объясняется тем, что соблюдение траура у местных жителей подразумевает также молчание. Однако, несмотря на это, мне бывает обидно сознавать, что в тех случаях, когда мы старались сделать для больного все, что только было в наших силах, а спасти его все же не удалось, мы не получаем никакой благодарности. Примитивный человек смотрит на многие вещи иначе, то есть простодушнее, чем мы. Только очень редко бывает, что родственники умершего, перед тем как уехать, скажут нам несколько теплых слов. С этой особенностью местного населения всегда необходимо считаться. Вместе с тем, если, мы спасаем опасного больного от грозившей ему смерти, то нас всякий раз сердечно благодарят.

16 апреля исполнилось двадцать пять лет с тех пор, как мы с женой в первый раз приехали в Ламбарене. Мне никогда не случалось говорить об этом, и я был уверен, что никто и не вспомнит об этом дне. Однако кое-кто из старшего поколения живущих здесь европейцев запомнил эту дату, которую можно было найти в описании моей первой поездки сюда в книге «Между водой и девственным лесом». И вот живущие здесь белые собрались, чтобы отметить этот памятный день. От меня эти приготовления были так тщательно скрыты, что я узнал обо всем только тогда, когда само чествование началось.

В начале лета, как сейчас, и в его разгаре, до которого осталось уже недолго, нам приходится очень страдать от жары и от душной сырости. Однако радость от того, что нам дано работой своей облегчить страдания стольких несчастных, и сознание, что столько друзей в Европе преданы дорогому нам делу и обеспечивают нас средствами, чтобы справиться с этим трудным периодом, вновь и вновь позволяют нам преодолевать томительную усталость, которую вызывает в нас этот вредный климат.

Африканский дневник 1939–1945 гг

12 января 1939 г. покидаю Ламбарене после двухлетнего безотлучного пребывания там, чтобы поехать в Европу, где я собираюсь провести несколько месяцев. Настоящей радости от того, что мне предстоит отдых, у меня нет. Тяжелым бременем становятся мысли, которые пробуждает во мне все, что я узнаю о событиях в Европе, и не дают мне покоя. Во всех гаванях, куда мы заходим на пути, мы встречаем военные корабли — олицетворение нависшей над миром опасности. От всех передач которые исторгают установленные на палубе и в кают-компании репродукторы, и от ведущихся на пароходе разговоров наши опасения не только не рассеиваются, но, напротив, становятся еще сильнее.

Высадившись в Бордо, я решил отказаться от посещения Европы и через двенадцать дней с тем же самым пароходом вернуться в Африку. Те несколько дней, которыми я располагаю в Эльзасе, я использую, чтобы заняться как делами больницы, так и моими собственными. Если действительно разразится война, то я должен быть на своем посту и среди всех трудностей, которые она за собой повлечет, руководить больничной работой.

3 марта на маленьком речном пароходике снова вступаю я в воды Огове. В то время как мы плывем между открывающимися перед нами лесистыми берегами и море скрывается от наших глаз, я спрашиваю себя с тоской и страхом, как все сложится, когда я снова выйду из этой реки в море. В последующие месяцы использую все возможности, которыми располагает больница, чтобы приобрести медикаменты и необходимое оборудование, либо купив все это на месте, либо выписав из Европы. Мне посчастливилось: я успеваю получить все посылки еще до того, как вспыхивает война.

С тяжелым сердцем отправляем мы в самом начале войны по домам большую часть прибывших из отдаленных районов больных, которых мы должны были оперировать по поводу грыжи и элефантиазиса. Приходится экономить необходимые для операции медикаменты и перевязочные средства, ибо мы не знаем, когда получим новые. Решаемся оперировать только в самых крайних случаях. Нам и вообще-то приходится выписывать всех наших пациентов, за исключением тех, кто нетранспортабелен. Теперь мы уже не имеем возможности прокормить такое большое число людей.

Какие это печальные дни, когда начинается отправка больных домой! Вновь и вновь приходится нам отказывать еще не отправленным больным в их слезных просьбах, вновь и вновь пытаться объяснить им то, чего они так и не в силах постичь, — что им больше не позволено оставаться в больнице. Многие из возвращающихся домой могут ехать на пароходе или на катере, владельцы которых настолько добры, что соглашаются их отвезти. Другим же придется проделать трудный и долгий путь по тропинкам девственного леса, чтобы добраться до своей далекой деревни. Но вот все намеченные к отправке больные отбывают. Душераздирающим сценам приходит конец. Мертвым царством кажется нам больница, число обитателей которой так сократилось. Отпустили мы также и кое-кого из наших лекарских помощников.

В факториях пока еще можно купить все что угодно. Пользуемся этой возможностью, чтобы в той мере, в какой позволяют наши средства, приобрести все необходимое для больницы.

Много раз меня осаждают владельцы факторий: они предлагают мне большие партии риса по исключительно низкой цене. Выясняется, что речь идет о таком рисе, от которого им хочется избавиться, ибо он далеко не лучшего качества и в нем уже завелись жучки. Говорю им, что, по всей видимости, в ближайшее время никакого другого они не получат. Но владельцы факторий твердо убеждены, что в этой войне все будет иначе, нежели в предыдущей, что морское судоходство она не затронет и поэтому не отразится на регулярном подвозе товаров и продуктов питания. Вот почему они и хотят отделаться от своих запасов. Они ждут, что прибудет партия нового риса из Сайгона. И мне навязывают много мешков старого. По счастью, у меня есть место, куда их сложить. Но ресурсы нашей больницы чрезвычайно от этого оскудевают.

Три года уже, как мы живем на этом рисе. Он играет очень важную роль в питании наших больных-негров. В этих краях необходимо постоянно иметь в своем распоряжении какой-то запас риса, ибо каждый год наступают периоды между двумя урожаями, когда бананов и маниока, главных продуктов питания туземного населения, не хватает. В эти периоды, которые могут быть то длиннее, то короче, нам приходится кормить наших больных и туземный персонал рисом.

Случается, однако, что в стране месяцами господствует голод, как то было в 1925 году и снова — в 1934 году. Воцаряется он обычно тогда, когда во время сухого сезона, то есть между июнем и сентябрем, выпадают ливневые дожди. Местные жители перестают тогда обзаводиться необходимым количеством новых плантаций, потому что на приготовленных для них участках нет возможности сжечь весь срубленный для этого лес: отсыревшее дерево не горит. Они, правда, могли бы и в этих случаях выкроить какое-то место для насаждений, если бы дали себе труд распилить все поваленные стволы и сложить их потом в кучи. Белые, в том числе и работники нашей больницы, показывают своим примером, что все это осуществимо. Но туземцы твердо стоят на своем: если сыро и лес сжечь нельзя, они не хотят ничего сажать. Вот почему ко времени, когда на этих заброшенных участках должны были бы созревать плоды, весь округ испытывает большой недостаток в бананах и маниоке.

По счастью, такой вот периодически наступающий голод щадит нас все годы войны. Что сталось бы с нами, если бы он наступил теперь, когда нам нечем пополнить наши запасы риса!

С началом мобилизации из нашего района уезжает большое число европейцев. Жены их, которые теперь остались одни в разбросанных среди леса домах, ищут у нас прибежища. На их счастье, у нас достаточно комнат и прочих помещений, чтобы принять их самих и вместить бесчисленные чемоданы с их вещами.

11 января 1940 года сюда снова приезжает доктор Анна Вильдиканн, которая уже работала здесь с 1935 по 1937 год. Ей удалось совершить то, что казалось невероятным: во время войны пробраться из ее родного города Риги в Бордо и оттуда приехать морем в Экваториальную» Африку.

В марте курсирующий в течение ряда лет между Бордо и Экваториальной Африкой большой океанский пассажирский пароход «Бразза» наскакивает на мину вблизи мыса Финистер.[82] Пароход так быстро гибнет, что лишь немногим из пассажиров удается спастись. Среди погибших немало людей из нашего округа. Хорошо знали мы и кое-кого из членов экипажа, с которыми мы свели знакомство во время плавания. На этом пароходе погибает последняя партия медикаментов и перевязочных средств, которые были высланы из Европы. Теперь для тех, кто по сю пору заблуждался, становится ясным, что в этой войне морской транспорт подвергается не меньшей опасности, чем в предыдущей. Грозные события мая 1940 года[83] доводят до сознания всех, что война действительно разразилась и что масштабами своими она не только не уступит предыдущей, но, напротив, скорее всего ее превзойдет.

Борьба между войсками генерала де Голля и военными частями правительства Виши, которые в октябре и ноябре находятся в Ламбарене, не затрагивает нашей больницы. Этим она обязана своему местоположению, равно как и дислокации обеих враждующих армий. Дело в том, что больница наша находится не в самой Ламбарене, а в четырех километрах выше по течению Огове и отделена от нее рукавом этой реки, ширина которого пятьсот метров. Командование той и другой стороны дало указание военным частям не бомбить нашу больницу. Поэтому она становится убежищем и для белого, и для черного населения. От множества шальных пуль мы защищаемся толстыми листами рифленого железа, которыми укрепляем деревянные стены больничных строений, обращенные в сторону Ламбарене. По счастью, рифленого железа у меня в запасе еще порядочно.

Начиная с весны 1940 года наша колония подчинена общему с союзными государствами управлению. Это привело к тому, что мы теперь отъединены от Франции и стран Европейского континента и можем общаться только с Англией и Соединенными Штатами Америки. Проходит еще немало времени, прежде чем почтовое сообщение с этими странами более или менее налаживается. Морское сообщение с ними так долго еще продолжает оставаться опасным, что о регулярной доставке корреспонденции не может быть и речи. Через Англию устанавливается связь со Швецией, но только от случая к случаю.

Из Эльзаса долгое время нет никаких известий. Из последних полученных оттуда писем узнаем, что события начала лета 1940 года очень тяжело отразились на многих родных местах и что Вейер-им-Таль, близ Гюнсбаха, увы, почти целиком разрушен.

Летом 1941 года моей жене удается выехать из Франции в Лиссабон и оттуда на португальском пароходе добраться до Сазайре, гавани в португальской колонии Анголе, расположенной в устье Конго, откуда она кружным путем через Бельгийское Конго приезжает 2 августа сюда. Тем же самым путем в это время хоть и с трудом, но все же еще можно проехать от нас во Францию и оттуда — в Швейцарию. Дело не только в том, что получение проездных виз в различные страны до чрезвычайности затруднено, — приходится считаться и с тем, что франко-испанская и франко-швейцарская границы в любую минуту могут без предварительного оповещения оказаться закрытыми.

Врачебную работу разделяют между собой и со мной доктор Гольдшмидт, который у нас с 1933 года и в конце 1938 возвращается к нам после отпуска, проведенного в Европе, и доктор Анна Вильдиканн. Сам я наряду с этим бываю занят еще разными другими делами: ремонтом наших помещений и дорог и руководством работами на плантации. Оттого что в военное время, в связи с прекращением торговли лесом, рабочая сила дешевеет, я решаю теперь взяться за отложенные мною работы. Необходимо возделать много гектаров земли, чтобы пересадить все молодые деревья, растущие в нашем питомнике и в других местах. Когда будет собран урожай со всех наших плодовых деревьев, мы сможем на бананы и маниок выменивать в Порт-Жантиле рис. Большие рощи масличных пальм начинают уже снова зарастать кустарником и лианами, ибо в течение последних нескольких лет мы ограничивались тем, что только обрубали их, вместо того чтобы выкапывать с корнями. Значит, необходимо взяться и за эту утомительную и растянувшуюся на многие гектары работу, откладывать которую больше нельзя.

Наличие на нашей плантации большого количества масличных пальм позволяет разрешить проблему жиров, необходимых в рационе нашей больницы для негров. Они могут теперь в течение всего года собирать пальмовые орехи и добывать из них масло. Дело в том, что из орехов, сбором которых занимаются наши рабочие, мы изготовляем пальмовое масло и даем его тем из наших больных, которые не могут себя обслуживать, а кроме того, мы еще делаем из этого масла мыло. Много труда приходится мне потратить вместе с рабочими на то, чтобы укрепить наш большой, расположенный на склоне холма сад: за последние годы он все больше и больше сползает в реку. Чтобы положить конец этим гибельным для него оползням, необходимо возвести несколько сот метров крепкой, поставленной на глубоком фундаменте ограды. Доставка необходимого для этой цели камня сама по себе является тяжелой и долгой работой, ибо поблизости этого камня нигде нет. Управиться с этой работой за время сухого сезона мы не успеваем. Заканчиваем ее только на следующий год. Теперь нашему раскинувшемуся на уступах холма саду больше не угрожает опасность сползти вниз.

Для того чтобы привести в порядок дороги, сильно пострадавшие за этот год от страшных грозовых дождей, и хоть сколько-нибудь уберечь их от низвергающихся с холмов потоков воды, надо потратить много сил и соорудить много стен. Давно уже некоторые дороги между больничными бараками сделались опасными.

Первые два года войны я почти ежедневно провожу вторую половину дня с занятыми этим неотложным делом рабочими.

В конце 1940 года меня ждет неожиданная радость. Доктор Эдвард Хьюм, секретарь Комитета по делам работающих в миссиях врачей, которого я знаю еще по Гюнсбаху, предлагает выписать для меня из Америки необходимые лекарства. Одновременно получаю письмо от профессора Миддлбургского колледжа Эверетта Скиллингса, который однажды был у меня в Гюнсбахе: он и его друзья, обеспокоенные тяжелым положением, в котором находится моя больница, стараются собрать для нее пожертвования в Соединенных Штатах. В ответ я посылаю доктору Хьюму список медикаментов и вещей, в которых мы больше всего нуждаемся, и прошу его достать их и выслать мне в том количестве, какое только позволят пожертвования, собранные по инициативе профессора Скиллингса. Проходит больше года, прежде чем мы получаем этот груз; сначала он попадает в Дуалу (Камерун), а оттуда уже следует дальше. С каким трепетом в течение долгих месяцев ждали мы все эти ящики, которые И мая 1942 года разгружает у нас речной пароход! Новая партия медикаментов приходит как раз вовремя. Запас, который у нас был, почти совершенно уже иссяк. Теперь мы снова заполняем пустые полки нашей аптеки. Весной 1945 года приходят также медикаменты из Англии.

Денежные пожертвования, собранные в 1941 году, поступают к нам как раз вовремя, чтобы поддержать нашу больницу. То, что было послано нам в 1942 и 1943 годах, позволяет нам постепенно принимать все большее число больных. У нас есть не только необходимые медикаменты для их лечения, но и средства, чтобы их прокормить. Как благодарен я моим верным друзьям за то, что и теперь, как прежде, могу принимать и лечить всех пациентов, которые в этом нуждаются! Мы имеем также возможность снова делать больше операций, чем до сих пор. Временами в больнице у нас находится до сорока больных, ожидающих, когда я избавлю их от грыжи или опухолей. Они приезжают издалека, и мы не можем отсылать их обратно домой ждать, пока до них дойдет очередь, нам приходится оставлять их на это время в больнице. Среди них встречаются и те, кого мы после наступления войны отослали домой. Проведав, что в больнице снова будут делать операции, они к нам вернулись. Временно уволенные лекарские помощники также снова возвращаются на свои места. С воодушевлением и радостью принимаемся мы вновь за работу.

Большие перемены совершаются в нашем краю начиная с 1941 года с постройкой дорог, по которым теперь могут курсировать грузовые автомобили. Дороги эти необходимы в стратегических целях.

Они нужны для того, чтобы перебрасывать войска в тех случаях, когда переброска их с юга на север или с запада на восток морским путем оказалась бы слишком трудной или слишком опасной. До сих пор в нашей колонии сообщение осуществлялось главным образом по рекам, теперь же, когда построены эти дороги, они связывают между собой те, что были проложены раньше, — на севере и на юге. Разумеется, через главные реки Габона до сих пор еще не перекинуты мосты. С одного берега на другой перевозят на пароме.

Шоссейная дорога, ведущая из Капштадта в Алжир через Леопольдвиль и Браззавиль, проходит и через Ламбарене. Здесь на обоих рукавах Огове курсируют паромы. В каких-нибудь пятистах метрах от больницы ниже по течению реки начинается та часть дороги, которая идет на север, в Камерун и Нигерию. Англичанам, направляющимся из Нигерии в Капштадт, не миновать Ламбарене.

Конечно, эти новые дороги пока еще далеко не совершенны. Ездить по ним не всегда бывает приятно. Но уже много значит, что путь, на который до войны приходилось затрачивать недели, проделывая его с караваном носильщиков по лесным тропам, теперь занимает всего несколько дней. Новые дороги, по которым ходят грузовые машины, позволяют нам поддерживать связь с расположенными в глубине страны английскими, американскими и шведскими миссионерскими пунктами, которые раньше были для нас недостижимы.

Семена для нашего большого сада мы с 1941 года получаем из Южной Африки — из Капштадта. Впоследствии начинаем получать их также из Америки.

Из-за того, что с конца 1941 года голландские колонии с большими плантациями каучука захвачены японцами, каучук у нас стали снова добывать, как и прежде, — из лиан девственного леса. Весь бывший у нас ранее каучук отправлен в Америку.

Когда я приехал сюда в 1913 году, эта примитивная добыча каучука прекратилась, ибо наш каучук не выдержал конкуренции с тем, который добывался на голландских плантациях, где он к тому же обходился дешевле. Как мы тогда радовались, что пришел конец этому тягостному труду, от которого изнемогают местные жители, работавшие на болотах девственного леса вдали от своих деревень и от плантаций! А теперь они вынуждены снова отправляться туда — и на долгие месяцы. К тому же для людей нового поколения труд этот становится еще тяжелее оттого, что они не приучены к нему и у них нет необходимого опыта. Сколько же больных — а среди них есть и случаи ущемленной грыжи — прибывают к нам в безнадежном состоянии только потому, что привозят их не из расположенных на реке или на лесной тропе деревень, а из далекой непроходимой лесной чащи!

В 1943 году доктор Гольдшмидт проводит свой длящийся несколько месяцев отпуск в Бельгийском Конго. В его отсутствие я снова оперирую сам, как то было в начале моей деятельности в Африке, тогда как в остальное время я являюсь только его ассистентом.

Доктор Анна Вильдиканн, которая в отсутствие доктора Гольдшмидта отвечала за больницу и положила на это много сил, уезжает в 1944 году на несколько месяцев отдыхать.

С апреля 1944 года доктор Гольдшмидт начинает замещать занимавшегося борьбою с сонной болезнью полкового врача в Ламбарене, которого призывают в армию. С этого времени для нашей больницы у него остаются только те утра, когда он делает операции, и промежуток от двух до трех часов дня.

В 1944 году мы сами уже понимаем, до какой степени мы устали. Причина этой усталости — как слишком длительное пребывание в жарком влажном африканском климате, так и постоянное переутомление, вызванное непомерной нагрузкой. Приходится напрягать последние силы, чтобы справиться с работой, которой ежедневно требует от нас наше дело. Только бы не захворать, только бы быть в состоянии его продолжать: вот чем мы повседневно озабочены. Ни одному из нас сейчас уже нельзя оставить работу, и мы все это понимаем. Ни одного из нас еще долго никто не сменит… И мы не сдаемся.

В то время как мы все больше устаем, работы все прибавляется. В значительной степени это происходит за счет притока белых больных, которые нуждаются в госпитализации. Число белых, состояние здоровья которых до такой степени ухудшилось, что им необходимо стационарное лечение, все растет и растет. Некоторые больные лежат у нас месяцами. Ежедневно приходится готовить еду для двадцати белых больных, а иногда и больше. Особенных забот требуют от нас лежачие больные, которым еду надо приносить в палату. Иногда по целым неделям бывают заняты все свободные койки. Много внимания приходится уделять женщинам и детям, ослабевшим от длительного пребывания в Африке, Главные причины их плохого состояния — это, наряду с тропическим климатом, недостаток кальция в питании. Вода здесь до такой степени бедна известью, что на посуде, в которой ее кипятят, никогда не образуется известкового налета. Дело еще и в том, что из-за отсутствия сколько-нибудь чистой воды мы вынуждены всегда пить кипяченую, в которой все равно никакой извести не остается. По счастью, у нас есть драгоценные швейцарские препараты кальция, и притом такие, что мы имеем возможность не только давать их в концентрированном виде слабым больным внутрь, но и вводить внутривенно. Большую услугу оказывает нам французский препарат фосфора фозоформ, способствующий лучшему усвоению кальция. В аптеке у нас хранится порядочный, сделанный еще до войны запас этого препарата. Мы так экономно его расходуем, что для больных, которым он настоятельно необходим, нам его хватит на несколько лет.

В посылках с медикаментами, которые мы получаем из Америки, Англии и Швейцарии, оказываются мышьяковистые и железистые препараты, а также препараты печени, необходимые нам для борьбы с анемией. Благодаря им многие европейцы, которые прибывают к нам истощенные и бледные, покидают нас в более или менее удовлетворительном состоянии. Мы и сами время от времени прибегаем к этим медикаментам, чтобы сохранить работоспособность.

Немало европейцев обращается к нам по поводу язвы желудка. Ввиду того что у нас нет возможности отправить этих больных в Европу, приходится — худо ли, хорошо ли — лечить их в наших условиях. По счастью, у нас есть особенно эффективные в этих случаях средства ларистин в алуколь. Причиной сильного распространения здесь язвы желудка является не только общее ослабление организма, вызванное длительным пребыванием в этих краях, но равным образом и то обстоятельство, что из-за отсутствия животных пищевых жиров очень многие европейцы вынуждены готовить пищу на содержащем кислоты пальмовом, масле.

Разумеется, среди белых больных больше всего у нас страдающих малярией. Хорошо еще, что хинин и атебрин у нас все время не переводятся. Ослабевшие от длительного пребывания здесь европейцы довольно часто страдают глубокими и множественными мышечными абсцессами. Абсцессы назревают постепенно один за другим в глубине мышц, где их приходится отыскивать, для того чтобы ликвидировать. Эти несчастные до такой степени ослабевают от изнурительной и протекающей с высокой температурой лихорадки, что состояние их становится угрожающим. В настоящее время у нас несколько месяцев лежит один такой больной; мы едва не потеряли его, но теперь он начинает медленно поправляться. С тех пор как мы получили пенициллин, новейшее средство от гнойных воспалений, подобные случаи не требуют уже с нашей стороны таких больших усилий. Разумеется, белые больные возмещают нашей больнице все расходы, связанные с их содержанием и лечением. Те же, которым позволяют средства, сверх того стараются поднести ей какой-нибудь подарок, чтобы выразить этим свою признательность.

Среди наших черных пациентов у нас по-прежнему больше всего больных с разъедающими язвами. Надежды, которые мы возлагаем в этом отношении на сульфаниламидные препараты, последнее достижение фармацевтической промышленности, оправдываются лишь отчасти. К тому же мы должны очень экономно расходовать наш скромный запас сульфаниламидов, ибо они крайне необходимы нам для лечения пневмоний и немалого числа других заболеваний. Как много для нас значит иметь в своем распоряжении такие ценные новые медикаменты!

Примечательно, что за последние несколько лет вызванные укусом песчаной блохи (Sarcopsylla penetrans) язвы стопы встречаются значительно реже, чем раньше. Да и вообще стало меньше песчаных блох, и можно только радоваться за несчастных детей, которым нам прежде каждый вечер приходилось вытаскивать этих назойливых насекомых из-под ногтей.

Среди туземцев часто встречаются сердечные заболевания. Поступают к нам такие больные обычно лишь тогда, когда у них уже начались одышка и отеки. Замечательные сердечные средства, которые мы получили из Швейцарии, позволяют нам в большинстве случаев помочь даже тем, кто является к нам с таким опозданием.

Многие негры поступают к нам по поводу ревматизма и ишиаса. Тяжёлые случаи мы лечим теперь внутривенным введением салицилового натрия, и, как правило, лечение это оказывается очень эффективным.

Случаи язвы желудка среди них также нередки. Исследуя внутренности крокодила, чье мясо охотники-негры продают нашим больным, мы обнаруживаем, что от язвы желудка страдают даже и крокодилы.

Нам постоянно приходится лечить негров, страдающих амёбной дизентерией. У нас есть для них отдельный барак, где мы можем их изолировать и уберечь от контактов е ними других больных. Днем они находятся на тенистом дворе, отгороженном проволочного сеткой. Теперь мы располагаем достаточным количеством эметина, необходимого для лечения множества этих больных.

Лечением большого числа больных, страдающих от кишечных паразитов, занимается главным образом доктор Анна Вильдиканн. Многие дети, производящие впечатление тяжелобольных, доходят до этого жалостного состояния оттого, что в течение длительного времени являются носителями неимоверного количества круглых глист (аскарид).

Лечение всех этих заболеваний затрудняется еще и тем, что пациентов наших невозможно заставить регулярно в назначенные дни и часы являться на процедуры, даже тогда, когда они лежат у нас в больнице.

Число случаев туберкулеза не уменьшается, а, скорее, растет. Туберкулез легких протекает, как правило, неблагоприятно, и случаев выздоровления мало. Что же касается туберкулеза костей, то у нас часты случаи заболевания грудных позвонков, которые довольно хорошо поддаются лечению. Среди туземцев встречается также и туберкулез кожи.

Многочисленные случаи фрамбезии (pian), этой сопровождающейся рядом тяжелых осложнений тропической болезни, мы лечим внутривенными вливаниями неосальварсана, на которые больные должны являться два раза в неделю. Одно время мы пытались в целях экономии прибегать к впрыскиваниям препаратов висмута. Однако нам пришлось от них отказаться, ибо применение их нередко приводило к тяжелым язвенным заболеваниям слизистой оболочки рта (стоматит), требовавшим длительного лечения и причинявшим больным большие страдания. Осложнение это протекает здесь значительно тяжелее, чем в Европе, ибо для того, чтобы избавиться от него, нужен тщательный уход за зубами и полостью рта, которого от наших пациентов добиться невозможно.

При лечении многочисленных случаев столбняка мне не удается применять противостолбнячную сыворотку, ибо срок годности той, что у нас имеется в запасе, давно уже истек и она утратила силу. Но вместо этого я делаю столбнячным больным впрыскивания сернокислой магнезии и, кроме того, даю им морфий, люминал и хлоралгидрат.

С сонной болезнью нам приходится теперь иметь меньше, дела, ибо в нашем районе борьбою с ней специально занимается один полковой врач. Большая колония больных сонной болезнью находится на некотором расстоянии от Ламбарене ниже по течению реки. Для того чтобы борьба эта оказалась действенной, необходимо прежде всего, чтобы через определенные промежутки времени врач или замещающий его лекарский помощник из белых обследовал кровь и спинномозговую жидкость у жителей всех деревень данного округа и с помощью микроскопического анализа установил наличие или отсутствие в них возбудителя сонной болезни. В силу этого мы ограничиваемся тем, что при малейшем подозрении на сонную болезнь у поступающих к нам больных мы направляем их к упомянутому полковому врачу. К сожалению, за последнее время в нашем районе число случаев сонной болезни не только не уменьшилось, но, напротив, возросло.

Что же касается больных проказой, то, как и прежде, мы уделяем им много внимания. Из Англии мы получаем дифтериетоксоид, который последнее время применяется при лечении этой болезни. Впрыскивания эти в комбинации с хаульмогровым маслом, препаратами мышьяка и впрыскиваниями трипафлавина и метиленблау, по нашим наблюдениям, дают хорошие результаты. Однако и теперь, как и раньше, у этих несчастных больных не хватает терпения пробыть у нас те несколько месяцев, которых требует надлежащим образом проводимое лечение проказы. Как только им становится немного лучше, как только края язвы начинают чуть заживать, они решают, что теперь уже могут обойтись без лечения. Они уезжают к себе в деревню и возвращаются к нам лишь спустя несколько месяцев, когда состояние их значительно ухудшилось.

За последнее время у нас появляется, правда, вполне обоснованная надежда, что в лечении больных проказой мы добьемся существенных сдвигов. Начиная с 1937 года несколько французских врачей проводят многообещающие испытания вещества, получаемого из одного местного растения (Hydrocatylus asiatica). Применяя его, они добиваются быстрого излечения вызванных лепрой язв.

В Америке проводят испытания — и тоже с успехом — промина, близкого к сульфаниламидам вещества.

Как будем рады мы, врачи, которым приходится лечить прокаженных, когда в нашем распоряжении окажется более быстродействующее и более радикальное средство, чем то было до сих пор!

Как только в больницу попадают психические больные, работы у нас сразу прибавляется. Один из наших туземных лекарских помощников бывает занят с ними весь день. Ему приходится выводить их на воздух, мыть, когда это возможно, три раза в день кормить, раздавать лекарства. Он постоянно пребывает где-то в пути между больницей и отстоящим от нее на 150 метров отделением для психических больных. Не всех находящихся в состоянии возбуждения больных, которых мы туда помещаем, действительно можно считать психическими больными. Нам часто, приходится иметь дело с состоянием возбуждения, вызванным сонной болезнью или употреблением корня iboga.

О том, что больница наша находится в девственном лесу, нам постоянно напоминают термиты. То они появляются на аптечных полках, то залезают в сложенные штабелями доски, то — в бумаги, где бы те ни лежали. И всякий раз присутствие их обнаруживаешь только тогда, когда они уже успеют немало навредить. Приходится все перебирать, чтобы установить, откуда они могли забраться. Сколько дополнительной работы причиняют нам эти пакостные насекомые и сколько времени они у нас отнимают! Из-за них все медикаменты, прибывающие к нам в деревянной или картонной упаковке, приходится сразу же перекладывать в склянки или плотно закрывающиеся жестяные коробки. Существующие же против них средства оказываются недейственными. Последнее время мы пытаемся производить дезинсекцию неоцидом (ДДТ). Препарат этот был открыт в Страсбурге в 1872 году, но потом о нем забыли и в обращение он был пущен только в 1941 году.

О том, что мы находимся в девственном лесу, напоминают нам также появляющиеся у нас в больнице израненные хищниками туземцы. Последнее время у нас лежит один такой больной. На него напала горилла: она впилась в него зубами и когтями и скальпировала его, а потом убежала.

Очень страдаем мы от слонов; те вторгаются на плантации, посаженные туземцами, которые снабжают нас бананами, и варварски их опустошают. Из-за них больным нашим часто приходится голодать.

В том, насколько близко звери девственного леса подходят к больнице, я имел случай убедиться на днях. Первое, что мне пришлось сделать, перед тем как туземцы начнут разводить плантации на принадлежащем больнице участке, это заново разметить его границы. Когда мы с одним из негров прошли так несколько сот метров, мы обнаружили на лесной поляне много свежих следов буйволов. А в то время как я давал указания рабочим, куда надо ставить столбы, окликая их, я всякий раз слышал у себя за спиной визги женщин и детей.

— Что это такое? Что тут делают женщины и дети? — спрашиваю я рабочих.

— Эти женщины и дети, — отвечают они, хохоча, — шимпанзе — услыхали твой голос в лесу, вот и всполошились!

Работу, которой требует от нас лечение множества больных с различными заболеваниями, мы выполняем в мирных условиях, в то время как там, вдали, бушует война. Мы не знаем, какие события происходят за день, ибо радиоприемника в больнице нет и обзавестись им мы не стремимся. Главный источник нашей информации — это около полусотни строк, которые каждый день отстукивает на пишущей машинке радист в Ламбарене. За этой сводкой мы посылаем туда два раза в неделю. Когда в больнице у нас лежит какой-нибудь белый, у которого есть свой радиоприемник, то в течение нескольких дней или недель мы узнаем все новости ежедневно.

Хоть мы и не каждый день бываем в курсе событий, мы постоянно думаем об ужасах, что творятся сейчас, и совершенно ими подавлены. Нас тревожит участь близких нам людей, которые страдают от всего происходящего, — а их так много. Становится стыдно от того, что мы не испытываем здесь недостатка в продуктах питания, в то время как там миллионы людей голодают. Известия о жестокостях в немецких концентрационных лагерях, об издевательствах над евреями и о страданиях, которые претерпевает увезенное из родных мест население, повергают нас в ужас. Тяжелое положение голландцев, о котором мы последнее время с каждым днем узнаем все больше, не дает нам покоя.

Мы знаем, что каждый из нас должен преодолевать в себе эту подавленность, чтобы быть в состоянии выполнять свою повседневную работу. Общаясь между собой, мы не перестаем поражаться, как чему-то непостижимому, что, в то время как другим приходится претерпевать страдания или нести себе, подобным мучения и смерть, мы имеем возможность проявлять к людям милосердие и облегчать их страдания. Сама мысль о том, что нам даровано это право, каждый день преисполняет нас новой силы для нашей работы, которая для нас становится еще важнее.

Первые известия об Эльзасе я получаю в письме Матильды Коттман от 6 декабря 1944 г. из Страсбурга, которое приходит сюда в день св. Стефана. Так как прямой почтовой связи с Эльзасом у нас все еще нет, ей пришлось передать это письмо кому-то, кто ехал в Париж, а тот отправил его оттуда с воздушной почтой. Но к моменту получения ее письма мы снова в большой тревоге за Эльзас. Из скудных отрывочных известий, содержащихся в листке, выпускаемом радиостанцией в Ламбарене, мы узнаем, что наши родные места в большой опасности. С глубокой печалью читаем мы обычно искаженные названия хорошо знакомых нам эльзасских городов и деревень, разрушенных бомбами! В первые дни февраля приходят сообщения, что Эльзас спасен. Из телеграммы, посланной из Парижа 28 февраля и дошедшей до нас 2 марта, мы узнаем, что села и деревни Мюнстерталя в эти ставшие роковыми для других районов месяцы не пострадали. Мне уже трудно себе представить, что Гюнсбах, который я считал разрушенным, пока еще цел. Брожу эти дни как во сне.

Известие о прекращении войны в Европе мы получаем в понедельник 7 мая около полудня. В то время как после обеда я сижу у себя за столом и дописываю спешные письма, которые должен отправить с уходящим в два часа вниз по течению речным пароходом, у окна моего появляется один из белых больных; в руках у него радиоприемник. Он объявляет, что, по немецким сообщениям, переданным в Бельгийском Конго либревильской радиостанцией, военные действия в Европе прекращены как на море, так и на суше. Но мне приходится оставаться за столом, чтобы закончить писание писем. А потом надо еще идти вниз в больницу, где в два часа у меня назначен прием сердечных и других больных. Спустя некоторое время раздается удар колокола и собравшимся сообщают, что война окончилась. После приема больных, как я ни устал, мне надо еще непременно идти на плантацию, чтобы посмотреть, что там сделали за день.

Только вечером прихожу я наконец в себя и стараюсь представить, что означает для Европы конец этой вражды и какие чувства испытывает множество людей, когда впервые за несколько лет они могут, ложась спать, не бояться, что их ночью разбудят бомбы. В то время как за окном в темноте тихо шелестят пальмы, беру с полки книжечку изречений Лао-цзы, великого китайского мыслителя VI века до нашей эры, и читаю его проникновенные слова о войне и победе.[84]

«Оружие — недоброе средство, оно не для того, кто благороден душою. Только когда не остается ничего другого, берется он за меч… Покой и мир для него высшее благо.

Он побеждает, но победа не приносит ему радости. Тот, кто радуется победе, радуется убиению людей…

На празднике победы государственный муж должен занять место свое, как то в обычае на похоронах. Убиение множества людей надлежит оплакивать слезами сострадания. Поэтому победивший на войне должен вести себя, как на похоронах».

В октябре приходит наконец долгожданный пароход «Providence»,[85] который должен доставить на родину оставшихся в нашей колонии европейцев. Он увозит сотни белых людей, в числе их немало жителей нашего округа, состояние здоровья которых требует, чтобы их как можно скорее отправили в Европу. Люди эти в течение долгого времени непрерывно или почти непрерывно находились в нашей больнице. Работы у нас теперь соответственно меньше. В пустующих палатах, — а занято сейчас только шесть, — радуясь представившейся возможности, фрейлейн Кох устраивает большую уборку…

* * *

К нам должны прибыть двое новых врачей: один из Швейцарии, другой из Эльзаса. Мне хочется, чтобы они поехали сюда пароходом: тогда они смогут захватить с собой порядочный багаж и привезти нам множество вещей, в которых мы нуждаемся. Швейцарский врач прибудет на португальском пароходе, эльзасский — на французском. Но выехать они оба смогут только зимой.

Итак, у доктора Гольдшмидта и у меня впереди еще немало тяжелых недель. Но теперь, когда мы твердо знаем, что новые врачи приедут, мы находим в себе силы продержаться до этого времени.

Впрочем, даже и после приезда новых врачей пройдет еще несколько месяцев, прежде чем я смогу вернуться в Европу. Потребуется определенное время, чтобы так ввести их в курс нашей работы, чтобы и в дальнейшем деятельность больницы протекала в том же духе и сохраняла все свои традиции. А происходящие сейчас в колонии глубокие преобразования, от которых изменяются условия жизни, заставляют меня еще на некоторое время отложить свой отъезд.

Начиная с осени 1945 года нам трудно становится прокормить большое количество находящихся у нас больных. Недостаток бананов и маниока, от которого мы страдаем, объясняется тем, что из-за дождей, прошедших в сухое время года, местные жители не имели возможности сжечь на новых участках поваленный лес и произвести необходимые посадки. Обстоятельство это становится особенно заметным теперь, когда плантации должны были бы принести плоды. То, чего я боялся в годы войны, произошло, когда война уже окончилась. По счастью, один очень деятельный комендант округа в глубине страны, в районе Чибанги, начиная с 1942 года приучил население этих земель возделывать рис. На грузовых автомобилях рис привозят по новой дороге в Ламбарене, и, имея в виду, что цены неминуемо должны возрасти, я с начала 1945 г. стараюсь закупить риса елико возможно больше. Таким образом, с октября, когда прекратится всякий привоз бананов и маниока из деревень, я смогу кормить моих больных рисом. Если бы комендант округа не завел достаточно рисовых плантаций и если бы благодаря пожертвованиям друзей нашей больницы мы не собрали достаточно денег, чтобы обеспечить себя большим запасом риса, мне в октябре пришлось бы вообще закрыть больницу, так же как на миссионерских пунктах закрыли школы, из-за того что было нечем кормить детей. Я, правда, еще не совсем уверен, что моего запаса хватит до того времени, когда мы снова начнем получать бананы и маниок.

К тому же и цены на продукты, которые во время войны были относительно устойчивы, с окончанием ее сильно и неуклонно растут. Я должен быть готов к тому, что содержание больницы, как ни экономно стараемся мы вести наше хозяйство, обойдется нам теперь почти в четыре раза дороже, чем прежде! И дело не только в том, что приходится тратить значительно больше средств на все, что привозится издалека, — цены на бананы и маниок теперь тоже сильно поднялись, и по этой причине увеличиваются не только расходы на содержание больных, но и оплата труда наших лекарских помощников и рабочих на плантациях, которые требуют, чтобы им повысили жалованье. Тяжелее всего на нас отражается повышение цен на пароходные билеты, ибо тут уже нет возможности ничего сэкономить. Проезд в один конец в Европу со всеми сопутствующими расходами стоит теперь около тридцати тысяч франков.

Чрезвычайно мрачным рисуется и будущее нашей больницы. Начинаешь сомневаться, сможет ли дальше развиваться наше дело в условиях огромного повсеместного обеднения, полную картину которого нам пока еще трудно себе представить.

Но мы все же верим, что друзья нашей больницы не оставят ее и при всех тех трудностях, которые ей угрожают. В одном только мы их можем заверить — в том; что дело это необходимо и в будущем станет еще более необходимым, чем сейчас. Мы, которые знаем, сколь много здесь физических страданий и как велико значение этой больницы для тех, кто мучим ими, берем на себя смелость просить друзей: «Помогите, чтобы все осталось для них так, как было».

Больница в Ламбарене от осени 1945 до весны 1954

С тех пор, как в декабре 1945 г. я послал друзьям нашей больницы подробное письмо с рассказом о том, что мы пережили здесь за время войны, я в первый раз берусь за перо, чтобы добавить еще кое-какие сведения в тетрадь с записями о событиях нашей жизни. Я не только испытывал потребность рассказать о том, как сложилась наша работа в послевоенное время, но и чувствовал себя обязанным это сделать и несколько раз уже принимался за этот рассказ. Однако мне так и не удалось довести его до конца: либо вклинивалась и отрывала меня от него срочная работа, либо одолевала усталость.

Последовавшие за войною годы были чрезвычайно для меня тяжелы. Они во всех отношениях предъявляли ко мне столь большие требования, что я при всем желании мог исполнить лишь какую-то часть всего, что мне надлежало сделать. Поэтому я и прошу моих друзей простить меня за долгое и непонятное для них молчание.

Начиная писать о послевоенных годах, я должен вспомнить и поблагодарить всех тех, кто в это время работал в больнице, наших врачей и сиделок:

Доктора Ладисласа Гольдшмидта, который приехал сюда в первый раз в 1933 году и непрерывно работал в нашей больнице до 1946 года, если не считать трех отлучек в отпуск в Европу, после этого занял место правительственного врача в Порт-Жантиле. Он вполне заслуженно получил самостоятельное положение, которого добивался. С благодарностью вспоминаю я услуги, которые он в течение двенадцати лет оказывал нашей больнице. Большая дружба связывает нас и сейчас.

Доктора Анну Вильдиканн из Риги, которая работала в больнице еще до войны, проведя с нами всю войну, уехала от нас. И к ней сохраняю я чувство благодарности и дружбы.

Из новых врачей, прибывших сюда уже после войны, назову эльзасца доктора Р. Коппа[86] и его жену (с марта 1946 по май 1948) и швейцарца Арнольда Брака (с июня 1946 по май 1948). Оба они и сейчас еще работают в Африке: доктор Копп — в качестве колониального врача во Французской Экваториальной Африке, доктор Брак — врачом английского Колониального управления на Золотом Берегу.

После них обоих следует назвать швейцарку доктора Маргрит Шредер (с февраля 1948 по январь 1950) и эльзасца доктора Пауля Израэля, прибывшего сюда с женою, также врачом. Во время их пребывания здесь я в конце 1948 года съездил в отпуск в Европу и в Америку. Доктор Израэль, сын эльзасского пастора, друга моей юности, был одним из лучших хирургов, работавших у меня в больнице. В настоящее время он хирург одной из больниц в Эльзасе.

В 1950 году сюда приехали венгерский врач доктор Эмерик Перси и эльзасский врач доктор Ж. П. Негеле, оба с женами. Доктор Перси после отпуска, продолжавшегося с мая 1953 по февраль 1954, возвратился сюда снова. Доктор Негеле, оказавший нам большую помощь в лечении больных проказой, обосновался потом в Эльзасе.

С апреля по октябрь 1950 доктор Херберт Гро из Саарбрюкена возглавил хирургическое отделение нашей больницы, чем сослужил мне большую службу.

Американский врач доктор Уильям Уикофф прослужил у нас с декабря 1951 по май 1953.

Вместе с доктором Перси работает сейчас доктор Шарль де Ланж (с июля 1952), перед этим служивший в клинике Страсбургского университета, и мой юный родственник, доктор Ги Швейцер (с февраля 1953).

В качестве гостей здесь перебывали[87] молодой американский врач доктор Невил Грант (с февраля 1954) и японский специалист — пульмонолог и лепролог доктор Минори Номура, который в свое время перевел на японский язык мою книгу «Между водой и девственным лесом» и который принадлежит к моим старейшим японским друзьям.

Большую пользу принес нам за время своего короткого пребывания здесь фармаколог доктор Роберт Вейсс из Страсбурга.

Жена моя приехала сюда в январе 1941 и оставалась до сентября 1946. В ноябре 1949 мы вернулись сюда вместе, и она оставалась здесь до июня 1950.

Из сиделок, работавших здесь до и во время войны, швейцарки Лидия Мюллер и Гертруда Кох вернулись на родину: первая в марте 1946, вторая — в марте 1952. Фрейлейн Мюллер руководила работами в саду и на плантации. Фрейлейн Кох была очень деятельна во всех областях медицинского обслуживания. Ей поручались самые разные работы. И всюду она оправдывала наше доверие. В течение ряда лет она самостоятельно вела родильное отделение. На административных должностях, которые она занимала, ей очень пригодились ее организаторские способности и природная жизнерадостность. К сожалению, состояние здоровья вынудило ее остаться в Европе.

Из числа сиделок, работавших здесь еще до войны, продолжают и сейчас работать эльзаска Матильда Коттман и эльзаска Эмма Хаускнехт, а также голландка Мария Лагендейк.

Следует особо отметить работу сиделки-швейцарки Элизы Штальдер. Она пробыла здесь с февраля 1930 до января 1932 и с декабря 1932 до ноября 1934. После войны, когда мне были крайне нужны сиделки, имеющие опыт работы в Африке, она по моей просьбе согласилась приехать сюда еще раз. Она проработала в свой последний приезд с декабря 1945 до января 1948.

Из приехавших сюда после войны сиделок на медицинской работе были: американка Глориа Кулидж; (с февраля 1948 по март 1949 и с ноября 1949 по октябрь 1950), эльзаска Алиса Швопе (с января 1949 по январь 1950), швейцарка Ирмгард Цинзер (с апреля 1950 по апрель 1952), швейцарка Труди Бокслер (с декабря 1950 по май 1952).

В те же годы на хозяйственных работах были: швейцарка Полетт Кревуазье (с января 1947 по март 1949), швейцарка Хедвиг Мейер (с сентября 1946 по сентябрь 1948), эльзаска Алиса Шмид (с июня 1948 по январь 1950), швейцарка Фриди Гисслер (с января 1949 по апрель 1950), эльзаска Жаклин Циглер (с июля 1949 по май 1952), швейцарка Врени Хуг (с мая 1950 по май 1952), швейцарка Врени Штюсси (с мая 1952 по апрель 1954).

Из числа сиделок, приехавших к нам после войны, дольше всего пробыла у нас голландка Алида Сильвер (с октября 1947 по март 1951 и с декабря 1951 по май 1954). Она занята на медицинской работе. После недолгого пребывания в Европе она возвратится к нам снова.

Датчанка фрейлейн Эрна Спор-Хансен (которая находится у нас с сентября 1952) обслуживает прокаженных.

Медицинской работе посвятили себя и находящаяся здесь с сентября 1952 уроженка Лиона сиделка Сюзанна Мовсесян, приехавшая в августе 1953 швейцарка Ирма Боссхарт и голландка Тони ван Леер, работавшая здесь с декабря 1951 до сентября 1953 и после проведенного на родине отпуска возвратившаяся к нам снова.

Хозяйственными работами, к которым относится уход за плантациями и садоводство, заняты сейчас приехавшая в мае 1952 швейцарка Верена Шмид и — в августе 1953 — ее землячка Грети Бальзигер.

Неоценимые услуги оказывал мне живущий у нас с октября 1950 эльзасский механик Эрвин Матис, племянник нашей сиделки Матильды Коттман. Он брался выполнять самые разнообразные работы: он следил за исправностью всех моторов, действующих у нас в больнице. Он ведал ремонтом больничных корпусов, руководил работами наших трудоспособных больных, производил утреннюю и дневную проверку, а по вечерам раздавал пищу. Тем самым он в течение трех с половиной лет в очень значительной степени облегчал работу мне и моим занятым хозяйством сотрудникам. Скоро он уезжает домой. Мы благодарны ему за все и желаем ему счастья.

Начиная с декабря 1951 года в пашей работе принимает участие находящийся на отдыхе французский пастор Андре Винь. Я знаю его еще по тем временам, когда он работал в протестантской миссии в Ламбарене. Когда он после этого возвратился в Европу, мне удалось уговорить его снова вернуться сюда, для того чтобы нам помочь — обслуживать прокаженных и руководить работами женщин на плантациях. И ему благодарен я за то, что его добрая воля облегчила наш труд.

Опыт моей работы за последние восемь лет говорит, что для того, чтобы обеспечить больницу эффективным обслуживанием, нас, врачей, должно быть в ней трое или четверо, сиделок же, занятых уходом за больными, — девять или десять.

Из этого опыта следует также, что в условиях здешнего климата люди способны бывают выдержать два года работы, а в отдельных случаях и значительно больше. Хорошее состояние здоровья нашего персонала в немалой степени зависит от того, что нам удалось осушить территорию больницы и там почти пет москитов. К тому же персонал наш живет в помещениях, защищенных от них проволочными сетками, получает полноценную и хорошо приготовленную пищу и, помимо всего прочего, приучен соблюдать профилактические предписания, предохраняющие от тропических болезней.

То обстоятельство, что сотрудники мои имеют возможность продлить срок своего пребывания здесь, имеет особое значение для финансового состояния нашей больницы ввиду чрезвычайной дороговизны транспорта. Если врачу или сиделке удается вместо положенных двух лет пробыть здесь два с половиной года, то тем самым стоимость поездок в Европу и обратно сокращается на одну пятую и больница имеет возможность сэкономить эту сумму. На основании собственного опыта я установил, что даже довольно длительные сроки пребывания здесь люди переносят хорошо и работа наша от этого только выигрывает.

За последние годы больница понесла три тяжелые утраты — смерть г-жи Лилиан Рассел, баронессы Греты Лагерфельт и г-на Т.Д. Вильямса.

Лилиан Рассел, вдова выдающегося деятеля английского школьного образования, приехала к нам в марте 1927 года, когда постройка новой больницы близилась к завершению. Она сразу же взяла на себя руководство работами по лесоповалу и подготовке участков для плантаций. Местные рабочие вскоре полюбили женщину-десятника и стали ее слушаться. Англичанка эта, судя по всему, и вообще пользовалась авторитетом среди местного населения. За эти годы Лилиан Рассел несколько раз на длительное время приезжала к нам работать. Она подружилась с нашими врачами и сиделками. Мне лично она оказала большую услугу своими хорошими переводами моих книг и тем, что во время моих выступлений в английских университетах, где я говорил по-немецки или по-французски, настолько искусно слово в слово переводила мои речи на английский язык, что слушатели забывали, что это перевод. После того как в Канаде, где у нее было собственное имение, ей сделали серьезную операцию на желудке, она в 1946 году еще раз приехала к нам. Весной 1949 года она посетила меня в Эльзасе. Она любила слушать там прекрасный орган, на котором я играл, готовясь к предстоящим концертам. Летом она написала мне, что сделанная в Канаде резекция язвы желудка не принесла ей полного выздоровления, как не принесли его и последовавшая за ней вторая операция, и все дальнейшее лечение. Последние недели она прожила у себя дома в Ашборне (Шотландия), где за ней ухаживала сиделка-швейцарка, с которой она подружилась еще в Ламбарене. Умерла она 1 октября 1949 г.

С баронессой Гретой Лагерфельт и ее мужем меня познакомил шведский архиепископ Натан Сёдерблум, когда в 1920 году я приехал прочесть несколько лекций в университете в Упсале. Вскоре после этого она пригласила меня с женой провести несколько дней у них в усадьбе. Грета Лагерфельт согласилась перевести мои сочинения на шведский язык и сумела найти в Швеции новых поборников моего дела. Когда впоследствии у нее на родине было организовано общество, собиравшее средства на продолжение моего дела, она стала его председательницей. Непрестанно — и писаниями своими и живым словом — ратовала она за больницу в Ламбарене. Ее намерение приехать к нам вместе с мужем, для того чтобы, подобно г-же Мартин,[88] с которой ее связывала очень близкая дружба, познакомиться на месте с тем, чему она отдала столько сил у себя на родине, осталось неосуществленным из-за того, что в это время началась вторая мировая война. А потом пошатнувшееся здоровье уже не позволило ей совершить это путешествие. Когда болезнь, которой суждено было ее унести, зашла уже очень далеко и она почти ослепла, она все еще продолжала заботиться о нашей больнице. В последний раз я гостил у нее в Дюсебурге в ноябре 1952 г. Расставаясь, мы оба знали, что свидеться вновь нам уже не придется. 27 февраля 1954 г. смерть избавила ее от страданий.

Г-н Т. Д. Вильямс служил в одном из банков в Южной Африке. Вернувшись в Англию, он жил в Лондоне вместе с женой. Оба они посвятили себя благотворительной деятельности и много сделали для нашей больницы. После того как мы долгие годы переписывались, но так и не знали друг друга, в 1949 году, когда мы ехали в Америку, они неожиданно оказались с нами на одном пароходе. Нам это было очень приятно. В Америке мы провели вместе еще несколько дней. Вскоре после их возвращения в Англию страдавший болезнью сердца г-н Вильямс скоропостижно скончался. После смерти мужа оставшаяся в Англии жена его посвятила себя заботам о нашей больнице.

Главным нашим достижением за послевоенные годы является то, что в больнице у нас постоянно находится на излечении свыше двухсот прокаженных, и в силу этого она выросла почти вдвое по сравнению с тем, чем была. Мне нелегко было пойти на такое ее расширение. Вместе с тем вдвое возросли и цены на все самое необходимое. Однако я считал, что не вправе отказать больным проказой в лечении теми обнадеживающими средствами, которые были открыты в Америке во время войны. Верится, что я в данном случае поступил в соответствии с общим духом нашего дела и в согласии со взглядами поддерживающих его друзей.

Меж тем обнаружилось еще одно обстоятельство, затрудняющее намеченное мною расширение больницы, которое я начисто упустил из виду. Я полагал, что разрешил вопрос о помещении для больных проказой, поселив их в состоявшей из бамбуковых хижин деревне на холме, неподалеку от больницы, там, где у нас уже часть территории была отведена инфекционным больным. На постройку этой деревни доктор Негеле в свое время положил немало труда. Но дело в том, что бамбуковых хижин хватает лишь на три года: забитые в землю сваи, даже если они из относительно хорошего дерева, за это время сгнивают. Большой недостаток бамбуковых хижин заключается также и в том, что поставленные вплотную друг к другу бамбуковые жерди являются недостаточной защитой от ветра и от пронизывающей ночной сырости и что покрытая обутами крыша, если только она не сделана из лучшего материала и с особенной тщательностью, протекает. Словом, такая хижина может продержаться в хорошем состоянии три года; листья рафии от дождя и солнца сопревают и перестают быть надежной защитой.

И вот я стоял перед дилеммой: либо по прошествии трех лет каждый раз строить новые бамбуковые хижины, что все равно потребовало бы неотступного наблюдения — моего или кого-либо из врачей, либо поставить на этом месте постоянные бараки с крепкими стенами и крышами. Больные проказой отнюдь не склонны затрачивать на эти новые постройки много труда. Они убеждены, что шаткие бамбуковые хижины продержатся ровно столько времени, сколько им потребуется для окончания курса лечения. Они совсем не расположены особенно утруждать себя для того, чтобы оставить эти хижины в хорошем состоянии для тех, кто поселится в них потом. Поэтому приходится зорко следить за тем, чтобы из лесу привозили хорошее дерево и хорошие бамбуковые жерди и чтобы хижины строились по всем правилам.

А все это отнюдь не просто. Для того чтобы отыскать в лесу твердые породы дерева, чтобы заготовить бревна и протащить их по тропам девственного леса, требуется большое напряжение. Отыскать среди далеких болот добротные бамбуковые жерди — также дело нелегкое. Оттуда же приходится привозить и листья рафии. Необходимые для строительства тонкие крепкие лианы тоже можно найти лишь в лесу.

Если же мы предоставим нашим больным проказою пациентам каждые три года обновлять свои хижины и не будем проверять их работу, то строения эти приобретут до крайности жалкий вид. А сможет ли врач каждый раз освобождаться на целый месяц от всей другой работы с тем, чтобы уделять надлежащее внимание такому вот обновлению деревни? Будет ли в моем распоряжении всякий раз врач, располагающий достаточным авторитетом, чтобы удержать людей на этой долгой и тяжелой работе, и имеющий в этом деле достаточный опыт?

И вот я решил, что возведу в деревне постоянные прочные строения и сам возглавлю эту работу.

Для того чтобы строить так, как надо, я должен был прежде всего найти подходящую площадку. О каком-либо другом месте, кроме как находящийся в двадцати минутах ходьбы от больницы холм, на котором теперь и стоит деревня, не могло быть и речи. На низине ничего не построишь, потому что там всюду одни только болота и такое количество малярийных комаров, что человеку жить невозможно.

Но участок этот необходимо выровнять, для того чтобы иметь удобную строительную площадку достаточной величины. Хижины, стоявшие там до сих пор, лепились по склонам холма. При каждом торнадо в них проникала вода. К тому же и располагались они друг от друга на таком расстоянии, которого требовал рельеф местности. Деревня состояла из трех частей, отделенных друг от друга зарослями. Сиделке, навещавшей своих больных каждый день, было нелегко пробираться к ним в хижины.

Итак, в мае 1953 года я приступил к подготовке строительной площадки, для чего пришлось срезать вершину холма и утрамбовать скопившуюся по обе его стороны землю. Должна была получиться ровная площадка длиной в двести и шириной в девяносто метров. Мои черные пациенты были вовсе не расположены осуществлять столь обширные земляные работы. Они бы с гораздо большей охотой прилепили новые строения где-нибудь на самом краю, откуда бы те потом неминуемо сползли вниз.

Осуществить надлежащим образом эти земляные работы удалось только благодаря тому, что я в течение этого периода почти ежедневно все свое рабочее время проводил на строительной площадке.

Землю насыпали в мешки, которые потом работавшие по двое носили на палке. К этой работе я привлек всех прокаженных, состояние которых было более или менее удовлетворительным. Таких у нас оказалось человек шестьдесят. Им помогали еще двенадцать женщин. Те носили землю в совсем легких маленьких ящиках и всегда на коротких палках. Недели две-три назад один мой знакомый лесоторговец одолжил мне сто восемьдесят метров железнодорожных рельсов и три вагонетки. Это позволяет мне перевозить землю с верхнего конца нашей строительной площадки, где ее очень много, в нижний, где ее не хватает. Это большое облегчение для занятых на земляных работах больных, — но только не для меня. Теперь мне вдобавок ко всему приходится следить за тем, чтобы не произошло несчастного случая с вагонетками. Рельсы положены с порядочным наклоном, Если предоставить негров самим себе, они преспокойно пустят вагонетку с тяжелым грузом под уклон, а сами усядутся в нее, нимало не беспокоясь о том, что им грозит опасность потерять управление. В первые же дни у нас было несколько несчастных случаев, но, слава богу, дело обошлось без тяжелых травм, которые при подобных обстоятельствах легко могли иметь место. Кончилось тем, что мне пришлось приставить к каждой вагонетке отдельного человека, в обязанности которого входило следить, чтобы никто из пяти обслуживающих ее рабочих в нее не садился, чтобы один распоряжался тормозом, а остальные все время были готовы задержать ее, если она покатится вниз, ибо стоит ей только увеличить скорость, как затормозить уже не удастся. Обычно одним из таких старших является сиделка Верена, другим — довольно надежный больной-негр, третьим же — я сам либо еще кто-нибудь из белых. Счастье еще, что возить землю придется всего в течение нескольких недель.

Все новые строения задуманы так, чтобы они обошлись возможно дешевле и вместе с тем были как можно прочнее и позволяли удобно разместить наших больных. К тому же они должны служить для местных жителей образцами, которым надо следовать при постройке своих хижин. Балки все из твердого дерева, для того чтобы их не могли прогрызть термиты. Лежат они на бетонном фундаменте высотою в тридцать сантиметров. Деревянные части строения не соприкасаются ни с землей, ни с водой и поэтому не прогнивают. Крыша делается из рифленого железа. Не следует думать, что крыши из рифленого железа неприменимы в тропиках из-за того, что, нагретые солнцем, они создают в помещении непомерную духоту. Строят их таким образом, что на всем протяжении здания под щипцом обеспечена циркуляция воздуха. Большое преимущество такого рода конструкции в том, что кровля из рифленого железа на долгие годы является надежной защитой от дождя, за которую не придется платить непереносимою духотой в помещении. Устроенный под самой крышей сквозняк постоянно выносит оттуда весь согретый воздух. К тому же наши больные проказой в течение дня находятся не в самом помещении, а на воздухе под навесом далеко выступающей и защищающей их от солнца крыши. В помещении же они проводят только ночь.

Назвать новые строения деревни прокаженных хижинами можно разве только на том основании, что их наружные стены и внутренние переборки все еще делаются из листьев рафии — дешевого материала, который без большого труда можно найти в лесу. Эти продолговатые, состоящие из крепких волокон листья скрепляют тоненькими деревянными палочками и привязывают тонкими лианами к крепким бамбуковым жердям, которые в свою очередь накладывают на балки и прикрепляют к ним с помощью таких же лиан, но уже более толстых. Оттого, что стены эти, состоящие из многих слоев листьев рафии, защищены крышею от дождя и не соприкасаются с землею (ибо балки положены на бетонный фундамент), они могут выстоять долгие годы. Если же появляется необходимость их заменить, то сделать это очень легко.

Бараки эти, если принять во внимание прочность их и удобство, обходятся относительно дешево. Рифленое железо и требуемые для фундамента известь и цемент каждый сколько-нибудь работящий местный житель имеет возможность приобрести. Для этого ему надо только сделать некоторое усилие над самим собой и в течение нескольких месяцев откладывать из своего заработка определенные суммы, вместо того чтобы тратить эти деньги на всякие пустяки. Твердые породы дерева он находит в лесу. С помощью так называемых лесных пил он может распилить их на балки, как его когда-то научили белые, пока в 1905 году в этих местах не появился первый лесопильный завод. Если у него есть достаточные сбережения, он может обратиться к туземным пильщикам или же на лесопильный завод.

Разумеется, для всей деревни, насчитывающей двести пятьдесят человек, затраты на цемент, рифленое железо, брусья твердых пород дерева, гвозди, винты, дверные петли, дверные замки и шарниры составляют в целом весьма значительную сумму. Цемент и рифленое железо вместе со всеми расходами по перевозке из Европы в Ламбарене и таможенными пошлинами обходятся всего дороже. Некоторые бараки я смог покрыть рифленым железом, которое мне подарили или которое мне удалось купить по сходной цене. Для других строений пришлось использовать листья рафии, пока Нобелевская премия мира не дала мне возможность построить деревню так, как это следовало.[89] Важно было и то, что покрытие крыш рифленым железом вместо обутов делало их надежными при пожаре. На рифленое железо приходилось тратить особенно много средств, потому что все крыши должны были выдаваться далеко вперед, чтобы прокаженные имели возможность в течение всего дня находиться в защищенном от солнца месте.

Палаты в каждом из этих домиков имеют площадь 3.20 × 2.70 метров. Каждая из них рассчитана на двух больных. Домики эти в зависимости от имеющейся в нашем распоряжении территории строятся различной длины. В самых маленьких по шесть комнат, в самых больших — по двенадцать. В пяти метрах от каждого из этих строений расположено еще по одной точно такой же хижине. Каждое из ее помещений служит для двоих прокаженных кухней, где на очаге (который не гасится и ночью) они приготовляют пищу. Жители местных деревень привыкли иметь по две хижины, расположенные на некотором расстоянии друг от друга: одна из них служит для жилья, а другая — для приготовления пищи. Тем, кто находится в больнице, где в общем-то люди остаются недолго, я разрешаю приготовлять себе пищу под навесом, служащим продолжением крыши. Что же касается прокаженных, которые должны оставаться у нас два или три года до тех пор, пока их состояние существенно не улучшится, то для них это уже недопустимо. К их услугам должно быть отдельное помещение, где они могли бы хранить запасы продуктов, воду, дрова, чтобы чувствовать себя как дома. Ввиду того что приходится строить два помещения вместо одного, возведение этой деревни требует от меня значительно больших затрат.

Но почему же, вместо того чтобы заниматься строительными работами самому, я не поручу их какому-нибудь подрядчику?

Поручи я это дело белому подрядчику, ему пришлось бы нанимать платных рабочих из местного населения — и, кроме того, он должен был бы что-то заработать и сам. Вследствие этого расходы по строительству чрезвычайно бы возросли. Никакой подрядчик не согласился бы иметь дело с относительно работоспособными прокаженными, которых ради экономии средств я бы ему предложил использовать на строительстве. А если бы он и согласился, то я не мог бы быть уверен, что он будет щадить их. А главное, сами прокаженные ни за что не согласились бы работать под началом постороннего человека и выполнять все его распоряжения. Так же, как прежде я строил больницу силами относительно работоспособных пациентов или выздоравливающих больных и их родственников, так и теперь для строительства этой деревни я решаю использовать всех могущих работать больных, которые находятся в настоящее время у меня на излечении, и тех из прокаженных, состояние которых можно считать более или менее удовлетворительным. А так как заставить их работать могу только я один, то мне еще раз приходится стать десятником.

К тому же я считаю законным и необходимым, чтобы те, кто в созданной на личные пожертвования больнице обеспечен лечением и уходом, потрудились потом в меру своих сил на пользу ей в знак благодарности за все заботы об их здоровье. Их долг по отношению к людям, принесшим ради этой больницы жертвы, сделать так, чтобы ее содержание и обслуживание обходились возможно дешевле.

Разумеется, работающие на строительной площадке больные в конце недели получают хорошее денежное вознаграждение. Два или три раза в неделю вечером после работы для них пекут пирожные. Дарим мы им и сахар, который они очень любят. Получают они также различную одежду. В воскресные дни женщин, которые в течение недели носили землю, можно бывает узнать по их красивым платьям и головным платкам.

Как же выглядит строительная площадка и как идет на пей работа? С краю, под тенью манговых деревьев и масличных пальм, сидят человек пятнадцать прокаженных; в руках у них тяжелые молотки, которыми они мельчат камни, необходимые для приготовления бетона, и при этом рассказывают друг другу различные истории, так что молотки чаще и дольше, чем следовало бы, пребывают в неподвижности.

В окружающем площадку лесу трое или четверо мужчин кирками и ломами откапывают камни, которые потом дробят большим молотом. Если камень настолько велик, что молотом его не осилить, то его нагревают, разложив вокруг костер из сухих пальмовых веток, после чего поливают водой; камень распадается на несколько больших кусков, которые вслед за тем дробят тяжелым молотом. Несколько человек несут эти камни средней величины сидящим под тенью манговых деревьев и масличных пальм рабочим, которые, принимая их, смотрят, не слишком ли эти камни для них велики и смогут ли они их измельчить.

На строительной площадке двадцать мужчин и около десятка женщин заняты земляными работами. Там, где земля уже выровнена, мужчины роют котлован для бетонных стен и делают опалубку, в которую потом будут наливать раствор. Когда опалубка достаточной длины готова, наступает два или три дня напряженного труда, когда все рабочие заняты бетонированием. Внизу, в больнице, делается замес из песка и цемента, который потом по лесной тропинке несут в стоящую на холме хижину. Там очищенные от грязи камни насыпают в корыто, куда потом наливают воду, вслед за чем выделенные на эту работу люди все тщательно перемешивают — и бетон готов. Его переносят на носилках к опалубке, где другие строительные рабочие его выливают и трамбуют.

Там, где продольные и поперечные стены готовы, приступает к делу Моненцали, плотник из местных жителей, проработавший на строительстве уже тридцать лет, вместе со своими четырьмя помощниками. После того как каркас возведен, к стропилам прибивают листы рифленого железа; работа эта требует большой сноровки. Вслед за тем навешиваются двери жилых комнат и кухни, состоящие из твердого дерева рамы, на которую набивают листовое железо. Теперь плотника и его помощников сменяют другие мастера, они делают стены и перегородки из плетеных листьев рафии. Старший среди них — Обианге, прокаженный, которого мы вылечили и который, привязавшись к нам, остался работать у нас в больнице. У этой бригады особенно развито чувство собственного достоинства. Входящие в нее рабочие бывают очень недовольны, когда их хотят использовать на каких-либо других работах.

Необходимые им связки листьев рафии, длинные бамбуковые жерди, кругляки различной толщины. и длины и тонкие лианы доставляет им еще одна бригада, которая каждое утро, вооружившись секачами и топорами, отправляется в лес и возвращается только к вечеру. Несмотря на то что на долю этой бригады выпадает тяжелая работа, всем хочется туда попасть. Дело в том, что из своих походов в лес они приносят не только материалы для нашего строительства, но и другие, которые заказывают и за которые им платят жители Ламбарене. За время своих блужданий по лесу эти люди в точности разузнали, где можно раздобыть те или иные строительные материалы, и не упускают случая обратить их в деньги.

Для того чтобы можно было ясно представить себе строительную площадку, надо еще сказать о палящем над нею солнце, о разлившемся, как зеленое море, лесе вокруг и о белых десятниках, которые расхаживают по ней взад и вперед. Присмотр этот совершенно необходим всякий раз, когда нашим неграм поручена та или иная совместная работа. Прежде всего надо следить за тем, чтобы люди вышли на работу и не покидали рабочего места. Того, что утром по зову они собрались у веранды, еще недостаточно. Надо убедиться, что они действительно явились на строительную площадку. Из опыта я знаю, что нередко бывает и так, что, придя на сбор, они потом преспокойно разбредутся по своим хижинам, или пойдут проведать друзей, или отправятся на рыбную ловлю или же на свои плантации. Но даже и тогда, когда они пришли на площадку, все равно от времени до времени необходимо проверять, там ли еще они. Искушение воспользоваться удобным случаем и удрать в лес до такой степени велико, что, если только над ними нет постоянного контроля, негры легко ему поддаются.

Надо также следить за тем, чтобы каждая группа действительно работала, а не топталась на месте, лишь делая вид, что работает. В течение дня неоднократно устраиваются перерывы для отдыха. Когда после такого перерыва работа возобновляется, часто бывает нелегко снова собрать всех ее участников. Если обнаружилось, что тот или иной из работавших не вернулся на свое место, то нельзя оставаться к этому безразличным, ибо такого рода злоупотребления могут распространиться. Надо велеть найти того, кто ушел, и искать его самому. Может статься, что пропавший выскочит откуда-нибудь из-за хижины и начнет оправдываться тем, что не слышал, как всех созывали на работу. Люди эти чаще являются с повинной, чем отваживаются завести палавру по поводу своего исчезновения. Только в тех случаях, когда производится регулярная проверка и перекличка всех работающих на площадке, последние перестают поддаваться искушению убежать, ибо проникаются убеждением, что попытки эти бесплодны.

Контроль необходим также для того, чтобы работа исполнялась по всем правилам. Никак нельзя полагаться на то, что наши подопечные в течение длительного времени будут исполнять те указания, которые им были даны утром. У них есть склонность упрощать заданную им работу, не думая о том, к каким последствиям это может привести.

Если речь идет о работе, требующей регулярных совместных усилий, то лучше всего присутствовать при ней с начала и до конца и в течение всего времени давать повторные указания о том, как все следует делать. Перед началом каждой работы надо позаботиться о том, чтобы участники ее захватили с собой все необходимые инструменты. Надо помнить, что именно должно быть на месте, и добиться, чтобы рабочие получали все, что им положено, в инструментальной и приносили все на строительную площадку. Они ведь не видят никакой беды в том, чтобы прийти с одной только лопатой, а выданные им секач и кирку оставить лежать на земле, чтобы не так тяжело было нести. А на то, чтобы доставить потом недостающий инструмент, уходит время, которого уже не наверстать. И часто случается, что начатая из-за этого с опозданием работа не может потом никак наладиться.

Когда удар колокола возвещает конец работы, то надо как следует приглядеть за тем, чтобы весь инструмент был возвращен на место. Еще до того, как уйти со строительной площадки, надо проверить, что все, что было взято из инструментальной, налицо. Когда возвращают секачи, то никак нельзя довольствоваться тем, что число их сходится. Надо посмотреть, действительно ли это те самые, что были выданы утром. Всегда надо учитывать, что найдутся отдельные люди, которые не прочь присвоить себе хороший секач и вместо него вернуть свой старый и негодный для работы. Такая подмена может иметь место и в отношении топоров, пил, кирок и лопат.

Если во время работы вдруг хлынет дождь, то немалых усилий стоит удержать моих подопечных от того, чтобы они не разбежались и не побросали свой инструмент, который тогда легко может потеряться.

У совсем примитивных народов — и, к сожалению, не только у них одних — случается также, что если во время работы рукоять лопаты или кирки или топорище сломаются, то, вместо того чтобы принести обе половины домой, инструмент этот просто бросают. Никому не приходит в голову, что этим наносится ущерб нашей больнице, что придется покупать новую лопату, кирку или топор, вместо того чтобы сделать новую рукоять или топорище.

Работа на площадке требует настолько пристального и всестороннего наблюдения, что обеспечить его один я не в силах. Надо, чтобы нас было там по крайней мере трое. Помощниками моими в этом деле последнее время являются г-н Эрвин Матис, г-н Винь и сиделка-швейцарка Верена Шмид. Привлекаю я к этой работе и тех из моих гостей, которые способны с ней справиться. Последнее время нам помогает одна голландка, за эти несколько месяцев она приезжает к нам уже второй раз. Г-н Мишель из Страсбурга, который в течение двадцати пяти лет в свободное время принимает участие в постройке больницы, этой весной провел здесь месячный отпуск, чтобы познакомиться с ведущимися в Ламбарене работами. Большую часть этого времени он отдал нашей строительной площадке, руководя работой по прокладке рельс для наших вагонеток, на которых мы собирались перевозить землю. Он был поражен обилием и разнообразием требований, которые предъявляла ему эта работа, равно как и парижанин Ги Бартелеми, который в течение пяти месяцев помогал мне строить деревню для прокаженных.

У моих черных пациентов много хороших сторон. Главные из них — это добродушие и верность. Но, к сожалению, у них есть одна черта, которую мы находим у всех примитивных и полупримитивных народов: как постоянные работники они ненадежны. Тот, кому не приходилось иметь с ними дело, не может даже себе представить, какого напряжения и каких сил требует работа с ними на строительной площадке и сколько она приносит разочарований.

Я уже, кажется, начинаю жалеть, что так много внимания уделил тем трудностям, с которыми мы столкнулись при постройке деревни для прокаженных. Но, может быть, все же есть известный смысл в том, чтобы друзья нашего дела поняли одну из главных задач, стоящих перед теми, кто имеет дело с примитивными или полупримитивными народами: воспитать в них сознательное отношение к труду. Только когда они и в этом смысле продвинутся вперед, они придут к тому образу мыслей, который является предпосылкой настоящей культуры. Проведя известное время в общении с европейцем, если тот человек достойный, туземцы действительно начинают к ней приобщаться. Мы наблюдали это и в нашей больнице: среди туземного персонала и тех больных, которые, как например прокаженные, задерживаются у нас на длительное время, оказываются люди, которым не что иное, как воспитание трудом, дает возможность развиться духовно.

* * *

Около трети построек деревни для прокаженных готово. Среди них есть и отдельный домик, где больных этих будет принимать врач и где будет проводиться необходимое лечение. Он расположен в тени двух манговых деревьев и носит название «Дом Греты Лагерфельт». В последних письмах к этой горячей поборнице нашего дела в Швеции я рассказал ей о том, как мы строили этот дом. Она особенно им интересовалась. Построен он был на одно из ее пожертвований.

Всякий раз, когда прокаженные переселяются из полуразвалившихся хижин в новые здания, они приходят в восторг от прекрасных палат, в которых они теперь будут жить. Особенно довольны они тем, что в этих новых помещениях есть крепкие, запирающиеся на замок двери, чего не могло быть в прежних бамбуковых хижинах.

И теперь, в старости, так же как в 1925–1927 годах, я снова испытываю чувство удовлетворения от того, что сумел создать для моих больных значительно более удобные помещения и при этом руководил всеми строительными работами сам. Но удовлетворение это, однако, не освобождает меня от мысли, что, будучи в течение всего этого времени занят строительством больницы, я не имел возможности жить той жизнью, которую себе прочил. Я надеялся, что наконец-то выкрою время, чтобы, наряду со спокойной врачебной работой, снова вернуться к своему письменному столу, завершить кое-какие литературные труды, которыми я занимался долгие годы, и надлежащим образом вести свою обширную корреспонденцию. Ничего этого не случилось. Я очень огорчен тем, что, несмотря на то что ради этой переписки отрываю часы от сна и несмотря на помощь, которую мне в этом деле оказывают фрейлейн Коттман и фрейлейн Сильвер, остается еще столько писем, на которые люди вправе ожидать от меня ответа, а я обманываю их ожидания. Особенно же тяготит меня, что я не успеваю выразить стольким дорогим мне людям благодарность за то, что пожертвованиями своими они дали нашей больнице возможность продержаться в самые тяжелые для нее годы. Пусть они меня за это простят и помнят, как я за все им признателен. Оттого, что я встречаю в людях вновь и вновь понимание и доброту, я испытываю прилив сил и радости, воодушевляющие меня продолжать мое дело.

О больнице в целом я напишу тогда, когда постройка деревни будет завершена и я смогу вернуться к врачебной работе.

А сейчас не могу не упомянуть, как о важном событии, о том, что с марта этого года у нас в больнице появился рентгеновский аппарат. Мы с доктором Перси решили, что больше нельзя откладывать эту покупку. Решение это было вызвано главным образом тем, что без рентгеновских снимков, позволяющих следить за состоянием легких, нет возможности проводить современное, во многих отношениях обнадеживающее лечение туберкулезных больных. Много значило и то, что познания доктора Перси в области электротехники позволили ему всецело взять на себя установку аппарата и мы были избавлены от необходимости приглашать для этого специалиста, что сэкономило нам немало средств. Голландская фабрика, приславшая нам этот изготовленный специально для тропиков аппарат, предоставила доктору Перси возможность настолько обстоятельно ознакомиться с его конструкцией, что он в случае необходимости сумеет сам его починить. Мне остается поблагодарить администрацию этой фабрики за ее исключительную любезность и все услуги, которые она нам оказала в связи с покупкою этого аппарата.

Задумано нами и еще одно нововведение в нашей больнице. Дело в том, что наши пациенты согласились наконец носить сандалии. С давних пор я уже пытался приучить их делать себе из легкого дерева или из кожи сандалии, чтобы не ходить, босиком по территории больницы, где ничего не стоит поранить ногу о колючки и разбросанные среди травы острые камни и осколки стекла. Напрасно ссылался я на то, что у Гомера красавец-бог Гермес всякий раз, отправляясь в странствия, даже и тогда, когда ему надо было лететь по воздуху, надевал сандалии, — пробудить в моих больных интерес к этому виду обуви мне так и не удалось. На картинках в иллюстрированных журналах, которые сюда приходили, они постоянно видели белых мужчин и женщин в ботинках или туфлях и никогда — в сандалиях. Поэтому вопрос для них решался просто. Так как ботинки были им недоступны, они продолжали ходить босыми, не обращая ни малейшего внимания на мои советы.

Когда я пытался убедить моих пациентов сделать для себя сандалии, я думал и о том, что те, у кого забинтованы ноги, перестав ходить босиком, не будут больше пачкать повязки, шлепая по сырости и грязи.

После того как в течение года я столько ратовал за сандалии и потерпел полное фиаско, я смирился с тем, что мне уже не удастся больше ничего сделать. Но вот неожиданно на страницах иллюстрированных журналов начали появляться элегантные дамы в сандалиях. Этого было достаточно, чтобы местные жители захотели носить сандалии. Уже лет десять как мода эта приобрела здесь права гражданства. Теперь наши больные, и не только те, у кого забинтованы ноги, просят нас выдать им сандалии. Выписать их из Европы средства наши не позволяют. Но теперь у нас завелся сапожник. Один из моих больных-негров сидит на табуретке у меня на веранде и, вооруженный всем необходимым для этого инструментом, шьет сандалии из старых шин и покрышек, которые нам удалось выпросить у себя в округе. Из шин делаются подошвы, а покрышки идут на ремни. Честь и хвала элегантным дамам, которые вовремя пришли нам на помощь! Это им мы обязаны тем, что при бесчисленных перевязках на ногах у прокаженных, которые нам сейчас приходится делать, бинты остаются чистыми.

27 апреля сего года произошло событие, ознаменовавшее новый этап в жизни нашей больницы. В этот день мы сделали одному из местных жителей первую у нас операцию аппендицита. Сколько-нибудь убедительно объяснить, почему это столь частое у белых заболевание совершенно не встречалось среди местного населения, мы не в состоянии. Возможно, что данный случай следует рассматривать как исключение и причиной его явилась временная перемена питания. Многие из местных жителей, в особенности же те из них, что живут в более крупных населенных пунктах, питаются теперь уже не исключительно растительной пищей, как то было раньше (бананы, маниок, игнам, таро, сладкие бататы и различные плоды), а в какой-то части уже — сгущенным молоком, консервированным маслом, мясными и рыбными консервами и хлебом.

Что же касается времени появления здесь рака, этой второй сопутствующей развитой культуре болезни, то его нельзя определить для нашего края с такой точностью, как время появления аппендицита. Мы не можем с полной уверенностью утверждать, что здесь раньше совершенно не было рака, потому что микроскопическое исследование всех диагностированных опухолей, могущее определить их природу, мы начали делать всего каких-нибудь несколько лет назад. Мой собственный опыт начиная с 1913 года позволяет мне утверждать, что если за это время и могли иметь место случаи нераспознанного рака, то их было ничтожное количество и что только с течением времени они участились. Однако и по сей день болезнь эта здесь не получила такого распространения, как у белых — в Европе и Америке.

Есть основания сопоставить это обстоятельство с употреблением исконным населением этого края соли. В прошлом в его распоряжении было только то небольшое количество соли, которое добывалось из моря. Торговля ею производилась с большими ограничениями. Купцы посещающего побережье племени должны были передавать ее купцам соседнего племени, жившего выше по реке. Таким образом мешки с солью переходили и дальше — от племени к племени и в конце концов поступали в отдаленные районы, причем купцы отправляли туда соль только после того, как вся территория, занятая их племенем, бывала ею обеспечена, старейшины же взимали за прохождение ее сквозь их край большие пошлины. При такой системе соль никак не могла продвинуться больше чем на двести километров в глубину страны. По рассказам стариков, которых во время моего первого пребывания здесь мне довелось встретить, в прежнее время в отдаленных районах вообще не было соли.

Положение это изменилось, когда начиная с 1874 года в этом краю стали появляться белые, которые взяли торговлю солью выше по реке в свои руки. С тех пор соль стала поступать из Европы в мешочках по нескольку килограммов весом. И все же во время моего первого пребывания в Ламбарене соль стоила еще так дорого, что она всюду с успехом могла заменять деньги. Когда кому-то из белых приходилось ехать по реке или идти пешком по тропам девственного леса, то в дорогу человек этот обычно брал не деньги, а соль, равно как и привезенные из Америки листья табака, чтобы выменять на нее в деревнях бананы и маниок для гребцов или носильщиков. Лишь постепенно потребление соли начало возрастать. И теперь еще черное население страны потребляет ее значительно меньше, нежели белое. В больнице у нас находящиеся на питании пациенты получают всего по нескольку граммов соли в месяц и довольствуются этим ничтожным количеством.

Таким образом, весьма возможно, что в прошлом до чрезвычайности редкие, да и теперь еще не очень частые случаи заболевания раком стоят в связи с полным отсутствием в питании соли в прежнее время и очень умеренным ее потреблением в настоящем. Как это ни удивительно, но у себя в больнице мы до сих пор не сталкивались, еще ни с одним случаем рака.

Наряду с этим надо отметить, что распространенные среди белого населения инфекционные болезни появляются здесь все чаще и чаще. Нельзя с уверенностью сказать, был ли туберкулез и раньше так распространен здесь, как сейчас, или он распространился с годами. Судя по моим наблюдениям, число случаев туберкулеза здесь значительно выросло после первой мировой войны.

В ближайшем будущем я собираюсь поехать в Европу. Хорошо, если бы мне посчастливилось более или менее спокойно и сосредоточенно поработать там над рукописями, завершить которые я считаю себя обязанным, и привести хоть сколько-нибудь в порядок мою переписку.

На время моего отсутствия строительные работы возглавит Эмма Хаускнехт, которой окажет посильную помощь доктор Перси. Будет у нее и еще одна опытная помощница — швейцарка Верена Шмид. Место г-на Эрвина Матиса займет один наш давний знакомый эльзасец: закончив свою работу в лесоторговой фирме, он собирался было уже возвращаться в Европу, но отложил свой отъезд, чтобы нам помочь.

Я с радостью обнаружил, что земляные работы, руководить которыми труднее всего, ко дню моего отъезда в значительной части своей уже завершены. Закончена и большая часть работ по бетонированию. Таким образом, речь будет преимущественно идти о наблюдении за строительством домов. Это позволит в течение всего сухого времени года — с начала июня и до октября — использовать большую часть наших трудоспособных больных для работы на плантациях и в саду.

Какие дополнительные работы надо будет сделать в деревне для прокаженных, я смогу определить лишь по возвращении из Европы (до конца этого года) — и тогда же начну их.

Будничный день в Ламбарене

Строки эти я пишу, сидя за столом в большой приемной, и стараюсь не обращать внимания на царящий здесь шум. Каждую минуту меня отрывают различными вопросами. Приходится то и дело вскакивать с места и давать какие-то указания. Но писать в таких условиях я уже привык. Для меня важно быть в это время в больнице, на своем посту, чтобы видеть и слышать все, что там происходит, и нести ответственность за все. У меня хорошие врачи и сиделки. Нас, врачей, здесь в настоящее время пять. Один из моих коллег работает здесь два года. Среди моих помощниц есть несколько таких, кого можно причислить к «старожилам». Они основательно знают свое дело и сохраняют верность выработавшимся у нас здесь традициям. Недавно одна наша сиделка-голландка поразила нас известием, что исполнилось ровно двадцать лет с тех пор, как она приехала сюда в первый раз. У другой сиделки, родом из Эльзаса, стаж еще больше: она трудится в Ламбарене тридцать четыре года.

Из десяти сиделок, приехавших сюда в помощь врачам, четыре занимаются ведением хозяйства, работают в кухне, в саду, ухаживают за курами и другой нашей живностью. Работами на плантации руководит г-н Винь, в прошлом пастор, который из своих поездок в Европу и Америку нередко привозит сюда все новых «добровольцев». Мы прозвали его «свалившимся с неба помощником».

Среди нашего медицинского персонала двенадцать человек негров. Подготовили их мы сами. Двое или трое из них работают самостоятельно в лаборатории или еще на какой-нибудь должности. Остальные помогают нашим прибывшим из Европы сиделкам. Старейшие из этих лекарских помощников работают у нас уже больше двадцати пяти лет. Примерно столько же времени здесь находятся и оба наши повара-негра.

Старейшие из лекарских помощников пользуются авторитетом среди молодых и оказывают нам немалую помощь в деле воспитания их и приобщения к больничной работе. Наша больница может принять двадцать европейцев и триста шестьдесят местных жителей. Деревня прокаженных рассчитана на двести больных. Постройка ее закончена в 1955 году — она заняла у нас два с половиной года. При каждой палате, рассчитанной на две койки, имеется отдельная кухня. Прокаженным предоставлена возможность вокруг деревни сажать бананы. Начиная с 1952 года в нашем распоряжении есть препараты, с помощью которых мы добиваемся успеха в лечении проказы. Это в первую очередь сульфон. Однако есть случаи, с большим трудом поддающиеся лечению, иные же и вовсе не поддаются. Такие больные требуют длительного ухода, и перевязки им приходится делать ежедневно. Имея это в виду, я и построил отдельную деревню для прокаженных. Расположена она на холме в двадцати минутах ходьбы от нашей старой больницы. Одна из сиделок работает там с утра и до вечера. Помимо проводимой ею лечебной работы она. является еще и «бургомистром» этой деревни. Менее значительные палавры она разрешает сама, ибо уже имеет в этом отношении известный опыт, более же серьезными приходится заниматься мне самому.

Для детей, рождающихся от родителей-прокаженных, равно как и для зараженных проказой мальчиков и девочек, в деревне имеется специальная школа. Руководит ею один из прокаженных, обладающий для этого и способностями, и достаточными знаниями. Занятия в этой школе происходят на открытом воздухе в тени пальм и под пение птиц.

Среди больных с тяжелыми формами проказы есть несколько таких, которые находятся у нас уже в течение трех лет. Все, что мы можем для них сделать, — это ежедневно перевязывать им раны, содержать их в более или менее удовлетворительном состоянии, облегчать им страдания и обеспечивать их уходом и приличным питанием.

Порою мы бываем приятно поражены, видя, как в результате регулярного ухода у некоторых больных наблюдается улучшение, значительно превосходящее все то, что мы могли ожидать.

Наша больница является хирургическим центром для большого лесного района. Всем нашим врачам приходится заниматься хирургией. Три раза в неделю по утрам производятся операции. Больных, требующих неотложного хирургического вмешательства, мы оперируем сразу же по прибытии. Грыжи, преимущественно ущемленные, занимают среди хирургических заболеваний одно из первых мест. Каждую неделю мы делаем в среднем от десяти до двенадцати операций, не считая большого числа мелких хирургических вмешательств.

С тех пор, как лесоповал здесь механизирован, нам приходится также иметь дело с тяжелыми травмами. По временным импровизированным дорогам, проложенным для того, чтобы перевозить тяжелые бревна, продвижение тяжелых грузовых машин и тракторов сопряжено с большими трудностями, в особенности тогда, когда после сильных тропических ливней земля становится скользкой. Несчастные случаи имеют место и тогда, когда шоферы-негры не соблюдают правил движения. Тяжелые костные переломы отнимают у нас немало сил. По счастью, приобретенный нами превосходный рентгеновский аппарат, специально приспособленный для работы в сыром тропическом климате, облегчает нам лечение этих травм. Приобретение лекарств для всех наших больных требует от нас больших затрат. С не меньшими расходами связано и содержание значительного числа находящихся у нас на излечении людей. В среднем у нас каждый день бывает до четырехсот едоков. Приходится также подкармливать и родственников того или иного больного. Они везли его к нам в каноэ или несли по лесным тропам и ждут теперь его выздоровления, чтобы тем же способом доставить его домой.

Еды для больных мы никакой не готовим. Это было бы слишком обременительно для нас, и к тому же наши черные пациенты не оценили бы наших усилий. Они принадлежат к различным племенам, а каждое племя питается по-своему. Поэтому мы выдаем им только продукты, приготовляют же их они сами. Еду свою они варят в железных котелках, подвесив их над небольшим, разведенным перед хижиною костром. Под койкой у каждого всегда есть запас дров, которые они заготовляют где-нибудь неподалеку в лесу. Каждые два дня им всем выдается определенный паек. Иногда это бананы, иногда маниок, но чаще всего рис. Бананы и маниок нам привозят в достаточном количестве из окрестных деревень. В пищевой рацион помимо этого входят также соль и вяленая или соленая рыба. О жирах заботиться не приходится: орехи нескольких сотен пальм, растущих на территории больницы, обеспечивают ее необходимым количеством масла.

Рис, равно как вяленая или соленая рыба, привозной. В Габоне начинают, правда, уже сажать рис, но его пока еще недостаточно. У нас всегда должен быть запас примерно в двадцать тонн для наших больных и обслуживающего персонала из местного населения — на случай голода. Последнее время мы не имели возможности пополнить наш запас купленным в факториях рисом. По непонятным для нас причинам привоз его прекратился. Были дни, когда я вынужден был кормить моих больных исключительно бананами и маниоком, а ведь ежедневно нам необходимо до тысячи килограммов бананов либо такое же количество маниока. Где бы я мог их раздобыть и как бы доставил в больницу из отдаленных деревень? Если бы за последнее время в нашем округе не проложили несколько шоссейных дорог и если бы местная администрация не пошла нам навстречу и не предоставила в распоряжение нашей больницы большой грузовик, я был бы вынужден отправить моих пациентов домой. Теперь на этом грузовике мы привозим бананы и маниок из деревень, расположенных в расстоянии от двадцати до тридцати километров от нас. Жители их бывают предупреждены о дне нашего приезда и к этому дню откладывают нам спелые бананы.

Сегодня утром одна из наших помощниц (взяв с собой необходимую сумму) уехала на грузовике, чтобы сделать очередную закупку. Она ездит так каждые два или три дня. Ее сопровождает кто-нибудь из мужчин; на коленях у него весы: бананы и маниок покупаются на вес. Сиделка и ее помощник-негр — люди достаточно сведущие в хозяйстве, и хитрым торговцам не удается навязать им переспелый или испорченный маниок. Покупать маниок (тестообразную массу, получаемую из корней кустарника) бывает рискованно оттого, что он продается в виде обернутых листьями свертков. Чтобы проверить качество маниока, свертки эти необходимо бывает развернуть.

Сейчас вот, в то время как я пишу эти строки, помощница моя возвращается из поездки с запасом маниока, которого нам должно хватить на два дня. Послезавтра она поедет снова, но уже в другое место. Питание наших больных, когда мы кормим их исключительно маниоком и бананами, обходится нам значительно дороже, чем когда мы имеем возможность добавлять к ним еще и рис.

Повышение цен на все продукты ощущается здесь так же, как и в Европе. Я заметил, что за этот год цены у нас возросли по меньшей мере на двадцать процентов. Больше всего вздорожали как раз бананы и маниок.

Прочие работы, помимо врачебной, играют в нашем деле большую роль. Количество больных возрастает год за годом. Чтобы разместить их, необходимо строить новые бараки. На этих днях мы заложили бетонный фундамент еще одного барака, рассчитанного на двадцать коек.

К тому же надо делать текущий ремонт в сорока восьми больничных бараках и в пятнадцати домах деревни для прокаженных. Последнее время трое плотников из числа местных жителей заняты этой работой каждый день. В мои обязанности входит обеспечить их деревом, листовым железом, винтами и гвоздями — всем, что им может понадобиться как для этого ремонта, так и для всякого другого, проследить, чтобы они делали все так, как положено, и не слишком подолгу отдыхали.

К моему большому огорчению, искусный плотник Моненцали, построивший мне больницу и деревню для прокаженных, несколько месяцев тому назад меня покинул. Ему исполнилось шестьдесят лет, и он считает, что теперь у него есть право пожить спокойной жизнью в родной деревне, где единственной его заботой будет ухаживать за садом, который завели его родители и жена. Не могу противиться, чтобы он последовал обычаю, которого сам я для себя не приемлю. С 1924 года человек этот служил мне верой и правдой, и за это я безмерно ему благодарен. Мое предложение, чтобы он взял на себя только руководство работой трех плотников из окрестных деревень, а сам не брался даже за инструмент, он отверг. С его уходом жизнь моя здесь становится еще труднее. Придется теперь уделять несколько часов в день работам, от которых он до сих пор меня избавлял.

Случай, однако, мне помогает: один из наших гостей, знающий толк в строительном деле, берет на себя ремонтные и восстановительные работы; он заменяет меня и освобождает от необходимости быть на площадке. Дело доходит даже до того, что он продлевает свое пребывание у нас, с тем чтобы мне помочь. Больничные здания соединены между собою множеством дорожек, которые тоже необходимо поддерживать в хорошем состоянии. Местность холмистая, и поэтому в период дождей дорожки эти размываются и по ним становится невозможно ходить. Нам приходится их ремонтировать и, для того чтобы можно было содержать их в хорошем состоянии, обеспечивать своевременный отток дождевой воды.

Прошлой осенью мы предприняли даже постройку настоящей дороги для грузовых машин. Протяженность ее — пятьсот метров. Она связывает нашу больницу с шоссе, которое проходит от Либревиля до Ламбарене и оттуда — до Браззавиля. Теперь едущие в грузовиках по этой дороге больные могут быть доставлены прямо к нам в больницу. До этого приходилось снимать их на носилках с машины и нести в больницу по узенькой, идущей вдоль реки тропинке. Для того чтобы уберечь эту дорогу от размыва в дождливое время года, мы сделали насыпь высотою в полтора метра. Для этого пришлось подносить вручную много кубических метров земли. Мы были поставлены перед необходимостью потребовать от наших работоспособных больных большого физического напряжения. Но эта соединительная дорога чрезвычайно облегчает нам подвоз бананов и маниока. На больничной плантации произрастают только плодовые деревья. Нам нет смысла самим выращивать бананы и маниок. Пришлось бы положить на это немало сил, ибо то и другое требует повседневного ухода. К тому же нам это было бы невыгодно, потому что никак нельзя быть уверенным, что пациенты наши не станут собирать урожай по ночам. Вместо этого мы за какой-нибудь год создали большой плодовый сад. Это единственная возможность иметь фрукты как для нас самих, так и для наших больных, так как жители местных деревень снабжать ими нас не могут. Они вообще не сажают никаких фруктовых деревьев, потому что постоянно приходится считаться с возможностью, что настанет день, когда всей деревне придется переселяться на новое место. К тому же в нашем районе плодовые деревья требуют такого ухода, какой местное население им пока еще не в состоянии дать. В нашем плодовом саду есть апельсины, пампельмусы (грейпфруты), манго, авокадо. Раньше здесь был девственный лес. Мы расчистили этот участок, возделали и с каждым годом неуклонно его расширяем. Пять лет тому назад мы думали, что можем уже удовлетвориться достигнутым. Но такое состояние продолжалось недолго, мы увидели, что девственный лес вовсе не собирается оставить за нами отнятую у него территорию и что борьбе нашей с ним не будет конца.

На экваторе не бывает зимы. Круглый год здесь все зеленеет и растет. Деревья и кусты не теряют листьев, все растения продолжают цвести. Семена, упав на землю, немедленно пускают ростки. «Авангарды» девственного леса — это лианы; они подползают по траве к плодовым деревьям и обвивают их так плотно, что через несколько недель могут совсем задушить. Если вы долгое время. не заглядывали в какой-нибудь отдаленный угол сада, то может случиться, что, придя потом, вы обнаружите там задушенные лианами деревья. Иные же бывают насквозь изъедены паразитами. Среди травы прорастают занесенные туда птицами и ветром семена деревцов и кустиков, и в землю уходят очень глубокие и мощные корни. Само растение едва достигает двадцати сантиметров, но его уже немыслимо вытащить из земли: корни не поддаются. Приходится выкапывать их один за другим лопатой. Высокая трава дает возможность этому «миниатюрному лесу» вырасти прежде, чем его успевают заметить. Горе той плантации, на которой это буйство природы вовремя не обнаружено и не приостановлено энергичным вмешательством человека. Так, однако, случилось и с нашим садом.

У нас просто не хватало сил делать все необходимое в больнице и — одновременно — на плантации. И вот нам пришлось повернуться к лесу спиной, а, возвратившись на прежние позиции, мы увидели, что они уже захвачены и теперь их надо отстаивать вновь. В течение нескольких недель человек пятнадцать рабочих занимались только тем, что выкапывали достигшие уже тридцати сантиметров высоты кусты и приземистые деревья, которых выросло немало среди травы. Если все пойдет хорошо и мы сумеем их выкопать, то это будет означать, что нам удалось отстоять по меньшей мере четыре пятых нашей плантации. Для того чтобы быть уверенными, что и впредь мы сохраним все занятые нами позиции, нам приходится еще в течение долгого времени считать наступление на лес самым важным для себя делом, ибо, ведя его, мы защищаем разбитый нами плодовый сад.

Надеюсь, что эти коротенькие заметки о масштабе нашей работы в больнице и на ее территории дадут некоторое представление о том, как растет наше дело. От всего сердца благодарю я за сочувственное отношение к нему и за то содействие, которое нам непрестанно оказывают наши друзья.

О дождях и хорошей погоде на экваторе

О дождях и хорошей погоде говорить здесь не принято. Ни у кого нет барометра, чтобы узнавать, какая погода нас ждет завтра. Да никому здесь и не нужны предсказания погоды. Она не сулит никаких неожиданностей: в то или иное время года дни мало чем отличаются друг от друга. Отчего же это происходит?

Каждый знает, что такое тропики. Это те широты, на которых солнце находится в зените, продвигаясь летом в северном полушарии к северу, а зимою в южном — к югу. Пространство между этими двумя тропиками носит название тропической зоны. К северу от тропиков погода обусловлена взаимодействием притока теплого воздуха из тропической зоны и притока холодного — из-за полярного, круга. От заранее неопределимой и постоянно меняющейся плотности облаков и от выпадающих при этом осадков, а также от взаимодействия холодного и теплого морского течения и зависит погода в упомянутых умеренных зонах.

В тропической зоне все обстоит иначе. Здесь наличие или отсутствие дождей и температура воздуха обусловлены исключительно прохождением солнца между обоими тропиками. Дело в том, что продвижение солнца к северу или к югу по причинам, которые не до конца еще нам ясны, сопровождается скоплением огромной массы дождей. Дожди эти проливаются над теми районами, над которыми солнце в это время стоит в зените. Как только оно начинает двигаться дальше, период дождей кончается и наступает сухое время года.

Меж тем как несколько севернее и южнее экватора существует только два времени года — лето и зима, которые связаны между собою двумя периодами перехода одного в другое — весною и осенью, — у нас бывает два раза в год лето и два раза зима, или, вернее, два раза сухое и два раза дождливое время года. Когда на севере лето и когда солнце, отдалившись от экватора, находится в северном тропике и вся масса дождей передвигается к северу, у нас наступает сухое время года. В дни осеннего равноденствия солнце вновь возвращается к экватору и, перейдя его, движется дальше к югу. Образовавшаяся дождевая облачность обрушивается на нас в октябре и ноябре тяжелыми грозами. На рождестве солнце уходит дальше всего к югу. Поэтому у нас опять наступает сухой сезон. Во время весеннего равноденствия солнце возвращается снова к экватору. Это приводит к тому, что снова разражаются грозы и длятся до тех пор, пока солнце снова не оказывается на севере. Тогда снова наступает сухое время года. Оттого, что Ламбарене расположена не прямо на экваторе, а примерно в шестидесяти километрах к югу от него, сухое время года, связанное с продвижением солнца на север, выражено здесь гораздо явственнее, чем период дождей, вызванный его продвижением на юг. Сухое время года длится здесь четыре месяца — июнь, июль, август и сентябрь, тогда как период дождей занимает всего два месяца — декабрь и январь.

Удивительно, до какой степени обособлено разграничение этих периодов в северном и южном полушарии. Может, например, случиться, что кто-нибудь из миссионеров отправится в сухое время года в один из пунктов, расположенный к северу от экватора, до которого всего несколько дней пути, и попадет там в северный период дождей: если же он отправится в такое же путешествие, когда у нас уже наступил период дождей, то через несколько дней он попадает в северное сухое время года.

Удивительно и до сих пор еще не ясно, почему у нас, возле экватора, не бывает непрерывных дождей. Весь дождливый сезон сводится здесь к тому, что раза три в неделю между четырьмя часами пополудни и шестью часами утра разражается сильная гроза. Утром и в полдень дожди выпадают редко, и еще более редки здесь дни, когда с утра до вечера идет дождь. За весь прошлый год я насчитал лишь шесть таких дней, да и те были не сплошь дождливыми. Обычно дождь идет только ночью, днем же почти всегда бывает хорошая погода, словом, так, как всем нам хочется в детстве. Если ночью прошла гроза, то маловероятно, что на следующую ночь она разразится снова. За такой грозой никогда не следуют дождливые дни, напротив, через несколько часов она неизменно кончается.

Совсем иначе обстоит дело к северу от нас, в Камеруне. Там дождь идет иногда непрерывно по целым неделям.

Итак, наличие той или иной погоды обусловлено у нас тем, что Ламбарене расположена в южном полушарии, но вместе с тем чрезвычайно близко к экватору.

Вот из каких периодов состоит наш год: Новый год у нас приходится на короткий сухой сезон. За ним следует лето. Рождество, когда солнце дальше всего уходит на юг, — это наш Иванов день. Этот короткий сухой сезон не обходится, однако, без дождей. То в одном, то в другом месте разражаются грозы. Стоит сильная жара, которая с каждым днем возрастает. Февраль — это наш август. В конце февраля, а иногда и несколько раньше, начинаются наши осенние дожди. Холоднее, однако, не становится, напротив — все теплее. Во время весеннего равноденствия солнце стоит прямо над экватором. Обычно в эти месяцы наступает безветрие. Целыми днями не шелохнется ни листика. Ужасающая духота стоит и ночами, оттого что оседающие на землю обильные испарения не дают ей остыть.

Частые грозовые ливни, приводят к тому, что уровень воды в реке поднимается и она выходит из берегов. Но разливы рек никого здесь не беспокоят. Вода не может затопить поля и луга, не может размыть дороги и железнодорожные насыпи просто потому, что всего этого здесь нет. Селения же располагаются на холмах.

В конце марта от нас улетают ласточки; в конце апреля на апельсиновых деревьях, которые цвели еще в ноябре, начинают созревать плоды.

Ближе к середине мая начинаем приглядываться поутру к облакам, которые должны возвестить наступление сухого времени года. Обычно 15 мая их можно уже бывает увидеть. В тот же день, часов около одиннадцати утра, ощущаешь легкий, длящийся всего какие-нибудь четверть часа прохладный ветерок, дующий с юга. Томительной жары остаются уже считанные дни. Грозы становятся все реже. К тому же теперь в них больше всего бури, молний, раскатов грома, а дожди идут далеко не всегда. В первой половине июня все кончается. С этой поры легкий, прохладный южный ветерок дует все чаще и чаще.

Это значит, что пора возделывать огород! Огород здесь существует только в сухое время года. В пору же гроз ливневые дожди прибивают растения к земле, и они гниют. Значит, надо спешить! Огород должен принести урожай раньше, чем хлынут октябрьские дожди, иначе все труды ваши будут напрасными. Сколько раз случалось, что капуста у нас сгнивала прежде, чем удавалось сварить из нее первый суп, ибо начинались дожди, а кочаны еще не успевали созреть!

Картофель нам здесь сажать не приходится. Если даже он и начинает расти, то весь уходит в ботву и все равно не набирает клубней. Не созревают здесь и злаки. Не приходится думать и о винограде. Посаженный у нас горох тоже не дает плодов.

Поэтому мы сажаем только салат, бобы, капусту, редиску, морковь и помидоры, хоть тем и редко удается окончательно созреть. Часто, однако, бывает, что присланные из Европы семена портятся от сырости, несмотря на то что они поступают к нам в тщательно закупоренных пробирках. Тогда мы теряем две или три недели: приходится выпрашивать у кого-нибудь новую рассаду. Когда нет дождей, то поливать огород надо каждый день. Поэтому мы стараемся разбивать наши грядки по возможности ближе к реке. За поливкой же непременно надо следить самим, ибо негры, которым мы поручаем эту работу, обычно ограничиваются тем, что лишь кое-как побрызжут на грядки водой.

Плантации бананов и маниока от ливней не погибают, и урожай с них можно собирать круглый год. Что касается маниока, то съедобен не плод его, а только образующий клубни корень.

Кукурузу сажают в начале обоих дождливых сезонов, и она успевает созреть до того, как сезон этот окончится. Едят ее в зеленом виде, как овощи. Она нам заменяет горох.

Масличная пальма и хлебное дерево плодоносят с октября по июнь. Во время сухого сезона спелые плоды на них — редкость.

Старая крестьянская поговорка «Солнце на лето, зима на мороз» сохраняет свое значение и для этих мест, хотя самый короткий день у нас — Иванов день. В этот день солнце дальше всего клонится к северу. Правда, разница между коротким и длинным днем составляет всего каких-то двадцать минут. После Иванова дня здесь, так же как и в Европе, по нашим представлениям, становится несколько прохладнее. В эту пору в больничных бараках приходится на ночь закрывать ставни и двери, потому что к утру больные зябнут, несмотря на то что и ночью температура немногим ниже 20 градусов. И лишь очень редко бывают такие прохладные дни, что мне приходится надевать мою защитного цвета куртку. Обычно же здесь ходишь в одной рубашке.

По отношению к нашему лету и нашей зиме не все растения ведут себя одинаково. Многие из них цветут как раз в начале зимы, а в конце зимы приносят плоды. Из таких вот зимних деревьев самым важным является дерево манго с его большими грушевидными плодами. Съедобна в них только волокнистая мякоть, которая тонким слоем окружает крупную косточку и вкусом несколько напоминает фисташку.

В конце июня на реке начинают обнажаться песчаные отмели. Обычно в Иванов день мы можем разводить костры на только что показавшемся из воды кусочке берега. Так как в это время года болота и мелкие речонки пересыхают, вся рыба вынуждена уходить. Потом, в июле и августе, в обмелевших реках устраивается большая рыбная ловля сетями и неводом. Ловят при этом главным образом средней величины карпов, которых потом вялят на больших кострах.

Несмотря на то что в это время года месяцами не бывает дождя, леса все такие же зеленые. Трава тоже не высыхает. Воздух здесь постоянно влажен, и почва эту влагу хранит. Смена листьев на деревьях здесь происходит не сразу. Они опадают на протяжении всего года, и все время набухают и распускаются новые почки. Деревья никогда не стоят голыми. Можно видеть, как иные из огромных ветвей могучих хлопчатых деревьев покрыты листьями и на них уже зреют плоды, в то время как другие ветви того же дерева только еще начинают зеленеть и цвести.

С конца июля и до конца августа небо редко бывает голубым. Все это время оно серое, как у нас в Европе в хмурый ноябрьский день. Часто днем становится так темно, что нет возможности читать и писать.

В августе солнце начинает снова пробиваться сквозь тучи. В конце сентября по вечерам дожди едва моросят. Но живешь в постоянном страхе, как бы они не стали сильнее. Нам нужны еще две недели, чтобы собрать урожай с огорода. Как только хлынут ливни, мы начинаем поедать нашу капусту, как бы малы ни были кочаны. Мы знаем, что все сгниет.

У нас нет возможности хранить уродившиеся овощи и плоды. С завистью вспоминаем мы о том, как дома у нас крестьяне хранят картофель и капусту в погребах и перекладывают яблоки и груши соломой. Именно оттого, что здесь нет возможности делать запасы продуктов, местному населению никак не удавалось приобщиться к культуре! Ему постоянно приходилось бороться за то, чтобы обеспечить себе необходимое пропитание. Но вместе с тем у него нет и тех тяжелых забот о нем, которые достаются на долю европейцев. Неурожаев здесь вообще не бывает. Тот, кто сажает у себя бананы и маниок, добросовестно выпалывает сорняки и умеет уберечь свои посадки от нашествия диких кабанов и слонов, может быть уверен, что соберет урожай. Однако земля в тропиках в отличие от нашей не дает возможности вырастить то, чем мы привыкли питаться. Ничто не может заменить картофеля и овощей. Поэтому люди здесь по сути дела не получают полноценного питания, и это обстоятельство усугубляется тем, что здесь нет ни масла, ни сыра. Из-за мух цеце нет возможности держать молочных коров. Да и козы дают молоко тогда лишь, когда уход за ними берет на себя европеец, когда он тщательно оберегает их от чесотки, которая, распространившись, может уничтожить целые стада.

Уже к началу сентября приток прохладного воздуха с южного полюса окончательно прекращается. Как только проходят первые октябрьские ливни, жара снова становится непереносимой. С тревогой спрашивает себя тогда каждый из нас, как он перенесет предстоящие восемь месяцев жары. С севера к нам уже прилетают первые ласточки. Прилет их напоминает нам о людях, у которых сейчас еще больше забот, чем у нас, ибо им приходится искать защиту от холода. Который раз рассказываю своим неграм о том, как нелегко живется людям в Европе из-за того, что им целый день приходится поддерживать в доме огонь и покупать для этого много дров. Они слушают меня — и не понимают. Они не могут представить себе, что там, в Европе, нет такого леса, откуда каждый может взять столько дров, сколько душе угодно.

На рождестве, когда украшенная свечами пальма заменяет нам рождественскую елку, мы тоскуем по опушенному снегом лесу и покрытому белой пеленой тихому полю. Оттого, что в тропиках природа не знает никогда Тишины, живущим здесь людям неведома сосредоточенность. И если мы здесь устаем гораздо больше, чем в Европе, то причина этого кроется не только в том, что мы страдаем от солнца и от жары, но также и в том, что окружены здесь не знающей покоя природой.

Африканские охотничьи рассказы

Я никакой не охотник. Но за столом у себя мне довелось слышать от находившихся у нас на излечении лесоторговцев столько всяких охотничьих историй, что я теперь и сам могу ими поделиться с другими. Тем более, что некоторые из этих историй я слышал по нескольку раз. Легче всего охотиться на обезьян. Забравшись на верхушку дерева, обезьяна чувствует себя в такой безопасности, что дает волю свойственному ей любопытству и, когда в нее прицеливаются из ружья, даже не шевельнется. Более того, завидев охотника, она начинает кричать на него, делать ему гримасы и тем самым становится еще более удобной мишенью. Охотятся на обезьян из-за мяса, которое вкусом своим напоминает козлятину. Есть особый вид черных обезьян, на которых до последнего года охотились из-за их меха, который был очень моден все это время в Париже. Оказывается, это вообще единственный по-настоящему иссиня-черный мех, который не надо подвергать окраске. Узнал я об этом от одного сирийского купца, специально приезжавшего в Африку скупать шкуры черных обезьян. В настоящее время, однако, мех этот вышел из моды, и черные обезьяны могут жить спокойно.

Совсем нелегкое дело — охотиться на так называемых человекообразных обезьян, на шимпанзе и горилл. Даже самый храбрый охотник и тот не захочет иметь с ними дело. Стоит только им увидеть, что их заметили, как они сразу же переходят в нападение и, прежде чем охотник успевает схватиться за ружье, впиваются ему в горло. Если это взрослые особи, то человеку их не осилить. Иногда это настоящие чудовища ростом в два с половиной метра с могучими лапами. Кисть убитой несколько лет тому назад в районе Среднего Конго гориллы весила пять килограммов. Эти обезьяны обычно убивают ненавистного им человека, перекусив ему горло.

Случается, однако, что обезьяны эти вовсе не трогают человека: надо только, чтобы он успел застыть в неподвижности. Одному из моих знакомых белых, который с караваном носильщиков доставлял в расположенные к северу от Ламбарене отдаленные пункты рис, табак и соль, как-то утром, когда его люди поднимали на спины мешки с грузом, готовясь в путь, надоело их ждать, и он отправился вперед по хорошо знакомой ему лесной тропе. Неожиданно на повороте тропы он столкнулся с парой горилл, державших за руку детеныша, совсем как вышедшее на прогулку городское семейство. Снимать с плеча ружье было уже поздно. Да в этом и не было нужды. Путнику нашему ничего не оставалось, как замереть на месте, насколько это позволяла охватившая его дрожь. Все трое — отец, мать и дитя — пристально на него смотрели. После того как их первое любопытство было удовлетворено, малыш отпустил руку матери и потянулся к пуговицам нашего путника. Пока он играл ими, тот улыбался ему деланною улыбкой, больше всего боясь его напугать. Стоило ему одним неосторожным движением выказать весь свой ужас, как старая горилла тут же разорвала бы его на куски. Так прошло сколько-то времени, после чего горилла-мать снова взяла свое чадо за руку и оттащила его от белого человека, словно говоря: «Хватит тебе смотреть на этого урода». И все трое снова пошли своей дорогой. Несчастный же, доведенный этой паузой до полного изнеможения, долго потом не мог прийти в себя. С тех пор он никогда уже не пускался в путь один на рассвете и всякий раз дожидался каравана.

Другой белый прокладывал на своей территории железную дорогу, чтобы перевозить по ней лес. Придя как-то раз, чтобы осмотреть только что проложенный новый участок, он натолкнулся на четырех шимпанзе: те сидели на рельсах и, по всей видимости, обсуждали смысл учиненного людьми нововведения. Увидев приближавшегося к ним человека, ни один из них даже не шевельнулся, все четыре уставились на пришельца, словно требуя от него отчета за все, что он натворил в их лесу. Подходить к ним ближе он не решился и вынужден был отложить осмотр нового участка дороги до другого дня.

Считается, что в Экваториальной Африке больше всего горилл водится в районах, расположенных в юго-западу от Ламбарене. Именно в этих районах умерший несколько лет назад американский профессор Гарнер занимался изучением языка горилл. Много дней и ночей провел он в тропическом лесу, запершись в железной клетке и подслушивая таким образом звуки, издаваемые человекоподобными существами, которые перекликались между собою над его головой. Несмотря на то что он написал об обезьянах большую статью, я все-таки думаю, что понимал он в этом не больше любого из нас. От знакомства с ним у меня осталось впечатление, что это человек несерьезный.

Местные жители утверждают, что есть места, где можно встретить целые скопища горилл, живущих оседло. В леса, где, по их словам, существуют такие поселения, люди не отваживаются заходить. Как-то раз двое белых, искавших подходящее место для лесоповала, забрели в такой лес. Сопровождавшие их негры заявили, что дальше идти им не положено. Они заверяли их, что лес этот исстари принадлежит не людям, а гориллам. Белые высмеяли эти небылицы и, ожидая, что в таком лесу по всем признакам должно находиться особенно много древесины ценных пород, решили, что отправятся туда и разведают все одни. Кроме двух легких винтовок, оружия при них не было. Пройдя довольно большое расстояние, путники наши повстречали гориллу, которая, однако, при их появлении тут же скрылась. Спустя несколько минут перед ними внезапно появилась пара горилл. И эти тоже, хоть и с некоторым промедлением, но ретировались. Проходит еще несколько минут, и они встречают еще одну пару горилл, но на этот раз уже с детенышем. Тут им пришло в голову, что, может быть, они действительно попали в стойбище горилл. Тем не менее, осмелев после первых двух встреч, они спокойно пошли дальше. Действительно, и эта пара подалась при их появлении назад. Только минуту спустя горилла-отец, чудовищной силы зверь, оставил жену и ребенка и с неистовым ревом двинулся на встреченных им людей. О том, чтобы убежать, не могло быть и речи. По счастью, один из них был опытный охотник, знавший повадки горилл. Дело в том, что горилла приближается на четвереньках, упираясь огромными передними лапами в землю. Подойдя на несколько метров к своей жертве, она внезапно вскакивает и выпрямляется во весь рост, чтобы когтями впиться ей в шею. Этого-то мгновения они оба и ждали и убили гориллу на расстоянии пяти метров, выстрелив ей в голову. Зверь упал. Путники же наши пустились бежать со всех ног назад к своему каравану и раз и навсегда отказались от мысли вырубить этот захваченный гориллами лес.

На слонов у нас охотятся отнюдь не ради слоновой кости. Хоть она и ценится высоко, она все равно не может вознаградить за все трудности, связанные с этой охотою. На слонов охотятся ради их мяса, а также и потому, что те губят банановые плантации. Мясо убитого слона тут же на месте коптят, а потом уже доставляют в деревню, где его продают по высокой цене. Часто, однако, бывает, что, едва проведав о том, что убили слона, к его туше сбегается столько любителей слоновьего мяса, что до копчения дело не доходит. Когда неподалеку от лесозаготовительного участка один из белых пристрелил слона, полторы сотни работавших там черных лесорубов сразу же за него принялись и за два с половиной дня расправились со всей тушей. У одного из них в горле застряла кость, и, так как ему грозило удушье, пришлось немедленно отправить его к нам в больницу. От него-то я и узнал об этом пиршестве.

Профессиональных охотников из местных жителей люди боятся. У негров существует поверье, что, для того чтобы убить слона, надо всякий раз иметь при себе наделенный особой силой фетиш. А, по их представлениям, больше всего силы заключено в куске черепа человека, который убит нарочно для того, чтобы этот фетиш изготовить. Поэтому всегда есть опасность, что черный охотник за слонами пойдет на убийство только для того, чтобы получить этот фетиш. Один белый рассказывал мне, что он знал отличного охотника на слонов, но, хоть тот и не раз оказывал ему услуги, он все-таки не отваживался идти с ним в лес, ибо был убежден, что, для того чтобы добыть себе хороший фетиш, тот способен решиться на убийство.

Обычно считают, что африканского слона нельзя приручить и что этим он как раз и отличается от индийского. Это не совсем так. Мне довелось видеть прирученного слона в районе мыса Лопес; он возил там на плантации тележку и выполнял кое-какие другие работы. Он до такой степени цивилизовался, что достаточно было ударить в созывавший к обеду колокол, как он немедленно прекращал работу. Если, например, он в эту минуту нес в хоботе бревно, то при первом же ударе колокола он тут же бросал свою ношу на землю.

На одной плантации выше Самкиты живет слониха, ей восемь лет.

Зовут ее Софья. Она очень доверчива. Будь у нее хороший хозяин, можно не сомневаться, что он бы сумел приучить ее к работе. Но здесь совсем нет людей, которые могли бы этим заняться, таких, какие есть в Индии. Слониха эта привыкла бездельничать. Это гроза всех садовников, у которых она вырывает с корнем салат и бобы. Иногда она забавляется тем, что десятками вытаскивает из земли какаовые деревья. Есть у нее и еще одна склонность: она опустошает курятники. И вот несколько месяцев тому назад эту упрямицу задумали продать в Европу, в один из зоологических садов. Покупатель тут же нашелся. Софью попели прогуляться на реку, где в это время стоял пароход с мощным подъемным краном. Прогулка пришлась слонихе по вкусу. Но как только ей надо было ступить на трап крана, ей сразу все разонравилось. Было вызвано два десятка грузчиков-негров, которые стали тянуть ее туда и заталкивать. Наверное, им бы и удалось это сделать, потому что Софья от природы существо добродушное и покладистое, но в самый критический момент неожиданно заработал двигатель и из трубы повалил пар. От этого непривычного звука слониха наша встала вдруг на дыбы, а тянувшие и толкавшие ее грузчики разбежались и попрыгали в воду. Один из них споткнулся о корень дерева и получил тяжелый, загрязненный землей открытый перелом голени, так что его пришлось сразу же отправить к нам в больницу. Теперь мы лечим его ногу и надеемся, что нам ее удастся спасти. Софья же преспокойно вернулась домой и продолжает числиться в инвентаре плантации с пометкой: «Софья; слониха; восемь лет; цена двадцать тысяч франков; животное вредное; стоимость месячного содержания сто пятьдесят франков».

На гиппопотамов охотятся тоже ради их мяса. Настоящий охотник никогда не станет стрелять в гиппопотама ради удовольствия. Совершенно бессмысленное дело, например, стрелять в стадо гиппопотамов с речного парохода, как то делают новички. Стоит только ранить бегемота, как зверь этот становится поистине ужасным. Разъяренный болью, он нападает на маленькие лодки и опрокидывает их, для того чтобы потом кинуться на барахтающихся в воде людей и раздробить их своими мощными зубами. Убитые же бегемоты идут ко дну, и выловить их уже нет возможности. Настоящий охотник стреляет в гиппопотама только тогда, когда в его распоряжении достаточно времени и когда обстоятельства позволяют овладеть тушей убитого зверя. Когда мертвый гиппопотам тонет, то проходит не меньше двенадцати часов, пока тело его не раздуется от образовавшихся при разложении газов и не всплывет снова на поверхность воды. Если же бегемот убит в проточной воде, то это означает, что охотнику придется засесть где-то ниже по течению на те же двенадцать часов, а то и больше, ждать, пока туша всплывет, чтобы не упустить эту минуту и вовремя вытащить ее из воды. А если за это время стемнеет, то вполне может случиться, что добыча так и не будет обнаружена и охотник вернется ни с чем. Вместе с тем люди, живущие ниже по реке, все равно рано или поздно ее отыщут и всласть ею поживятся. И даже если мясо к тому времени позеленеет и будет вонять, пиршество все равно состоится. Наши негры не испытывают ни малейшего отвращения к гнилому мясу. Они поедают его с аппетитом, и оно не наносит их организму вреда. Когда недавно приехавшая европейка спросила одного из местных жителей, как это он может есть вонючее мясо, тот ответил:

— Едим-то мы ведь мясо, а не вонь.

Словом, лучше всего было бы убивать гиппопотама, пока он на суше. Однако это очень опасно. Раненый зверь, хоть он и кажется на первый взгляд существом неповоротливым, сразу же кидается на охотника, а бегает он куда быстрее человека. Поэтому охотник должен быть уверен в своей сноровке, прежде чем нападать на гиппопотама на суше.

Весь день гиппопотам сидит в воде. С наступлением темноты он вылезает на берег, и всякий раз на одно и то же место. Часто бывает, что берег словно отшлифован брюхами взбирающихся на него бегемотов. Поэтому повстречать гиппопотама вовсе не трудно. Но надо иметь мужество его подстеречь.

Так вот жители одной из деревень обратили внимание двоих европейцев, которые прибыли сюда совсем недавно и отнюдь не были опытными охотниками, на гиппопотамов, имевших обыкновение вылезать на берег несколько выше их деревни, и попросили их пристрелить, чтобы полакомиться мясом. На заходе солнца все, черные и белые, туда отправились. Стемнело. На реке заслышалось фырканье приближающихся гиппопотамов. Но когда белые охотники стали о чем-то спрашивать негров, слова их канули в пустоту. Оказалось, что те незаметно удрали. И вот они слышат, как двое гиппопотамов выбираются на берег.

— Ты еще тут? — шепчет один охотник другому.

— Да, — отвечает тот, — но скоро меня не будет.

И когда товарищ его приполз к месту, откуда доносился голос, там никого уже не было. Тогда и сам он последовал примеру остальных и пустился бежать со всех ног, в то время как прибрежный кустарник хрустел под лапами гиппопотама.

Двое других европейцев, также новичков, придумали совсем особый способ охоты. Они обнаружили на поляне следы гиппопотамов и, выбрав два молодых деревца, на которые не стоило особого труда взобраться, решили выждать при лунном свете, пока не появятся звери. Завидев их издали, они храбро влезли на деревья и стали ждать. Однако спустя несколько мгновений один из них начинает вдруг ерзать и стонать.

— Сиди же спокойно, — шепчет другой.

— Не могу.

— Почему это ты не можешь? — Муравьи.

Оказалось, что товарищ его попал на одно из тех деревьев, где живут пресловутые черные муравьи.

— Бегемоты уже тут! Продержись еще минуту!

Но муравьи оказались страшнее. Охотник бросил ружье и вслед за тем спрыгнул с дерева сам, гиппопотамы же, услыхав шум, кинулись в воду.

В течение ряда лет по одному из рукавов реки, сообщавшемуся с озером, ездить было рискованно из-за того, что там укрывался свирепый гиппопотам. Он нападал на каждую проходившую лодку. Уже десять человек сделались его жертвами, а убить его все не удавалось. Но вот однажды по этому рукаву плыл лесоторговец-американец, отправившийся за провиантом для своих рабочих. Для большей надежности он зажал свой заряженный маузер между колен, а сам задремал. Гребцы толкнули его в бок: в пяти метрах от лодки из воды вынырнул гиппопотам, гроза этих мест. Еще минута — и он бы перевернул лодку. Однако американец не сплоховал и всадил ему в голову пулю. Удача эта прославила его на весь округ. Мне едва не достались зубы убитого бегемота: американец хотел их мне подарить в знак благодарности за то, что мы лечили его, когда он был тяжело болен. Но когда он выписался из больницы и уезжал из Африки, он позабыл о своем обещании, а мне было неудобно ему о нем напоминать.

У того же американца было необычайное приключение с буйволом. Он выстрелил в него — и промахнулся. А так как это была последняя пуля, то ему ничего не оставалось делать, как пуститься в бегство. Однако буйвол очень скоро его нагнал. Добрых четверть часа кружили они вокруг дерева. Когда американец уже не мог больше продолжать эту игру, он решил схватить буйвола за рога и повалить так, как американские пастухи валят быков. Он мог на это решиться, потому что сам когда-то был в Америке пастухом и к тому же обладал геркулесовой силой. Однако африканский буйвол не поддался на американскую уловку, и повалить его не удалось. Пляска их продолжалась, пока наконец не подоспели негры; они-то и освободили совсем уже обессилевшего охотника от преследований буйвола.

Однажды американец этот, а с ним еще один белый, с которым они вместе пошли на охоту, заблудились. В течение трех дней переходили они вброд одно болото за другим, и им нечего было есть. Ночи им приходилось проводить под проливным дождем. Когда оба они дошли уже до крайнего изнеможения, одному из их черных спутников удалось определить местонахождение по форме дерева, которое он приметил вдали. Оказалось, что все это время они пробродили у самого края их лесного участка.

Когда его привезли ко мне больным, этот геркулес превратился в настоящий скелет. Мне удалось без труда одному поднять его и положить на носилки.

Все выдающиеся охотники, которых я знаю, люди очень осторожные и, нисколько не смущаясь, рассказывают, как при тех или других обстоятельствах им удавалось избежать опасности и спастись бегством. Все они стараются втолковать новичкам, как осмотрительно надо вести себя на охоте. Немало таких новичков получило, сидя у меня за столом, обстоятельные уроки!

Самое опасное — это преследовать подстреленного леопарда. Позабывший об этом предостережении лесоторговец-итальянец попал недавно в большую беду. Бродя по лугам юго-восточнее мыса Лопес, он неожиданно столкнулся с леопардом и тяжело его ранил, о чем можно было судить по обильно залитым кровью следам. Проискав некоторое время свою добычу, он обнаружил леопарда в маленькой, заросшей камышом котловине. В то самое мгновение, когда охотник увидел, что может еще раз в него выстрелить, зверя заметили и сопровождавшие его негры и принялись громко кричать, чтобы предупредить своего хозяина. Крики эти так разъярили леопарда, что, собрав последние силы, тот бросился на итальянца. Будучи уже не в состоянии выстрелить, он стал тыкать в него ружьем, чтобы зверь впивался в приклад зубами. Так оно и случилось; на прикладе остались следы зубов леопарда. Потом итальянец стал отступать шаг за шагом, парируя, подобно фехтовальщику, все выпады леопарда все тем же прикладом, чтобы за это время подоспели его вооруженные копьями люди. На свое несчастье, он оступился и упал. Разъяренный зверь тут же впился ему в плечо и уже в смертельной схватке, в то время как охотники-негры поражали его копьями, успел разодрать ему плечо до самой кости. Когда после многих дней пути итальянца привезли ко мне, я не был уверен, буду ли в силах спасти ему руку. Спустя шесть недель он, однако, поправился, и я смог его выписать. Но какие неимоверные страдания ему приходилось испытывать, когда мы перевязывали его глубокою нагноившуюся рану!

За несколько месяцев до того мне пришлось лечить негра, на которого леопард напал ночью, забравшись к нему в хижину.

Леопарды испытывают пристрастие к собакам. У одного белого лесоторговца леопард среди бела дня утащил из дома двух собак. Когда собак нет, то он не брезгует и курами. Если он где-нибудь обнаружил курятник, то не отступится, даже если в него в это время будут стрелять. Если его все же прогонят, то через полчаса он возвращается снова. За такую дерзость зверь этот обычно платится жизнью.

К сожалению, есть еще люди, которые охотятся на белых цапель: перья их очень модны в Европе и идут на украшение шляп. Все дальше улетают эти несчастные птицы в глушь, на недоступные ручьи, где можно надеяться, что человек до них не доберется. На реке их теперь уже почти никогда не увидишь.

В море близ берегов мыса Лопес за последнее время получила чрезвычайное распространение охота на китов. В начале июня киты плывут из южных морей на север, ближе к экватору. Они устремляются в более теплые воды, потому что в это время в южном полушарии наступает зима. Богатый рыбой район бухты Мыса Лопес — излюбленное их местопребывание. Здесь-то на них и охотятся норвежские китобои с июня до октября. Китобойным промыслом занимаются моряки из двух маленьких норвежских городов, причем применяют они совершенно новые способы. Маленькие быстроходные суда снабжены особой пушкой, стреляющей большим тяжелым четырехзубым гарпуном, который сразу же убивает кита. Эти маленькие суденышки ходят по морю на двести километров в окружности. После того как кита убьют, его обвивают тросом и доставляют в гавань Мыса Лопес. Там, в тихой маленькой бухте, стоит большое здание, где есть и особые дробилки для измельчения китового жира, и большие железные паровые котлы, в которых из этого жира вытапливают ворвань.

Когда я побывал у норвежских китобоев, меня поразило, что китовый ус, который раньше всегда шел в дело, сейчас, как ни на что не годный, выбрасывается в море. Еще несколько лет назад китовый ус составлял главную выгоду китобойного промысла.

— Что поделать! — говорит мне капитан китобойного судна, — все решает мода. Женщины уже почти совсем отвыкли от корсетов, к тому же вместо китового уса сейчас пользуются стальными пластинками.

Добываемая из китового жира ворвань идет в Европе на изготовление различных составов, которыми смазывают кожи. За последнее время с помощью различных химикалий удается обработать ворвань так, что уничтожается ее отвратительный запах. Это дает возможность изготовлять из нее также и маргарин.

Мясо и кости кита, которые прежде выбрасывали, перемалывают в больших машинах, пропускают сквозь сито и, прибавляя определенные химикалии, делают из них искусственное гуано, которое служит в Европе удобрением для цветов и высоко ценится. И сама ворвань, и гуано до такой степени отравляют в этой маленькой бухте воздух, что спрашиваешь себя, как же сто тридцать человек команды китобойного судна могут выносить это зловоние месяцами.

Море вокруг китобойных судов кишит рыбой, которую привлекают выброшенные за борт китовые отбросы. Десятки крупных акул снуют вокруг.

За месяц обычно удается забить около тысячи шестисот китов. Наготове стоит пароход с железными цистернами, в которых дорогостоящую ворвань повезут в Европу. Иногда, однако, бывает — и неизвестно по какой причине, — что забой очень невелик и люди возвращаются домой почти с пустыми руками. Да и на этот год виды не очень-то благоприятны. За первые две недели забито не больше десятка китов.

Ойембо, школьный учитель в девственном лесу

Когда я первый раз приехал в Ламбарене, там на миссионерском пункте, как я об этом уже говорил в своей книге «Между водой и девственным лесом», работал тридцатилетний учитель по имени Ойембо. Слово «ойембо» означает на местном языке «песня».

Наверное, ни к кому еще такое красивое имя не подходило больше чем к этому учителю-негру. Я сразу же привязался к этому умному, доброму и скромному человеку. Он так располагал к себе, что в его присутствии вы испытывали даже некоторое смущение.

Жена его была, как и он, обаятельной и трудолюбивой. А как они сумели воспитать своих троих малышей. Вся семья жила в бамбуковой хижине. Это и была казенная квартира нашего школьного учителя.

Ойембо переводил мои проповеди на местный язык. По субботам он приходил вечером ко мне, чтобы все прорепетировать. Я должен был слово в слово пересказать ему всю проповедь, чтобы в нее не попали какие-нибудь непонятные ему или непереводимые на пангве слова. Как надо было быть осторожным, чтобы не говорить о том, чего негры не в состоянии себе даже представить! Некоторые евангельские притчи приходилось или совсем пропускать, или прибегать к подробнейшим пояснениям, ибо жители Огове не знают, например, что такое виноградная лоза или нива.

В конце войны, когда миссионерскому пункту из-за недостатка средств пришлось сокращать число служащих, Ойембо оставил свое место учителя, чтобы перебраться в родную деревню, расположенную довольно далеко от нас, возле озера, и окруженную лесом. Он уже немало натерпелся и перед тем, так как скудного жалования его было недостаточно, чтобы прокормить себя и семью. Теперь ему надо было найти какой-то заработок. И вот он решил завести плантацию.

Когда в 1924 году я снова приехал в Африку, я встретил Ойембо на побережье. Он только что вместе с другими мужчинами из своей деревни привел по Огове огромный плот и получил за этот плот от голландской фирмы, на которую он работал, немалые деньги.

— Хорошо ты устроился, Ойембо, — сказал я, — ты взялся торговать лесом, а это самый верный способ разбогатеть.

— Да, дела у меня идут неплохо, — как всегда скромно ответил он. Едва успел я спросить его о жене и детях, как он уже должен был снова спешить, чтобы присутствовать при обмере и сдаче привезенного им леса. Мне же надо было идти платить пошлины за прибывшие грузы. Собственно говоря, это было даже хорошо, что нам в этот день не довелось много говорить друг с другом. Ойембо-лесоторговец был для меня уже не тем, чем был Ойембо-учитель. Ведь именно на него-то и возлагали мы такие большие надежды по части просвещения и воспитания детей. Мы ждали, что он покажет своим сверстникам, которые все кинулись зарабатывать деньги, что есть на свете нечто более высокое — благородный самоотверженный труд. Сверстники его, учившиеся вместе с ним в миссионерской школе и выдержавшие выпускные экзамены в тот же год, что и он, пренебрежительно отнеслись к тому, чтобы стать учителями. Перебиваться всю жизнь на скудном жаловании и с утра до вечера иметь дело с упрямыми мальчишками — все это их нисколько не привлекало. А ведь они знали, какой недостаток испытывает колония в учителях-африканцах, а ведь миссионеры усиленно уговаривали их предпочесть дело воспитания подрастающего поколения погоне за деньгами. Однако у каждого из них был свой предлог, своя отговорка, почему полученные в школе знания он должен сейчас в первую очередь применить, работая в Колониальном управлении в качестве простого писца или сыскав себе прибыльное место в одной из лесоторговых фирм. Одному надо было уплатить долги брата, другому — свои собственные, третий собирался купить жену, четвертому деньги были нужны на то, чтобы завести плантацию.

Один только Ойембо не польстился на большие заработки и продолжал заниматься плохо оплачиваемым и тяжелым трудом: он учил и воспитывал детей. Но когда началась война, он тоже поступил работать в лесоторговую фирму и так и остался на этой работе. Я ни в чем его не упрекал, я просто за него огорчался.

Долго носил я в себе эту горечь. Мне не хотелось расспрашивать о моем друге ламбаренских миссионеров, и я ничего о нем не знал. Но всякий раз, когда я проходил мимо стоявшей возле школы для мальчиков хижины, в дверях которой он так часто появлялся, чтобы поговорить со мной, сердце мое разрывалось.

И вот однажды среди миссионеров, как раз тогда, когда я был на пункте, зашла речь об Ойембо.

— Ах, — сказал я, — вот еще один, который погубил себя из-за лесоторговли! О нем я жалею больше, чем обо всех остальных вместе взятых.

— Погубил себя лесоторговлей? — удивился один из миссионеров. — Что вы этим хотите сказать?

— А вот что, — ответил я. — Я тут как-то встретил его в Мысе Лопес. Он пригнал туда вместе со своими односельчанами большущий плот и сдавал его фирме. Да он и сам сказал мне, что работает на лесосплаве.

— Это верно, — ответил миссионер, — работает он на лесосплаве, но все-таки остался верен своему призванию. Сейчас он ведет такую воспитательную работу, какой не вел и в Ламбарене.

И вот что я узнал: вернувшись к себе в деревню, Ойембо уговорил своих односельчан общими усилиями очистить большой участок от леса, чтобы посадить на нем бананы и маниок. Лесоповал — это настолько трудная работа, что местное население старается возделывать поменьше земли, ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду. Именно поэтому оно здесь почти всегда голодает.

Колониальному управлению часто приходится посылать свои черные войсковые части, чтобы заставить население вырубить достаточное количество леса для новых плантаций.

Ойембо же добился у себя в деревне, чтобы люди взялись за эту тяжелую работу, повалили немало деревьев-гигантов и расчистили участок под большую плантацию. Когда война окончилась и лесоторговля возобновилась, плантация начала приносить плоды. К этому времени оказалось, что деревня не только сполна обеспечила продуктами питания себя самое, но получила также возможность продавать лесоторговцам для прокорма их многочисленных рабочих бананы и маниок. Таким образом, благодаря усилиям Ойембо люди эти были привлечены к полезному труду и достигли благосостояния.

Проявив такую заботу о поддержании жизни своих односельчан, Ойембо основал у себя в деревне школу. Он и не подумал обращаться для этого за дотацией в Колониальное управление или просить материальной помощи у миссии. Самому ему было теперь на что жить. Ходившие же в школу дети могли сами заработать деньги себе на пропитание и на книги, так как в свободное время трудились на плантации. Тем самым и плантация постоянно поддерживалась и, более того, расширялась. Наряду с бананами и маниоком там появились также кофейные и какаовые деревья.

Так в этой далекой глуши возникла отличная школа. Ойембо был протестантом. По воскресеньям он ходил в церковь. Воспитывал Ойембо не только детей, но и взрослых. Он сумел убедить их построить новую деревню. Негры живут обычно в бамбуковых хижинах до тех пор, пока те не сгниют и не упадут им на голову. Тогда они спешат собрать необходимые материалы, чтобы быстро соорудить себе новое жилье. Чтобы не утруждать себя слишком большой работой, они стараются сделать эти новые хижины поменьше. Ойембо же и тут добился, чтобы все делалось как следует. За несколько месяцев выросла новая деревня, состоявшая из удобных и просторных хижин.

Мне рассказали, что даже издалека деревня эта на вид отличается от всех остальных. Обычную негритянскую деревню видишь только тогда, когда ты уже находишься на ее территории. Хижины стоят у самой чащи. Вырубить лес вокруг деревни — дело очень нелегкое. И люди обычно удовлетворяются тем, что вырубают деревья на какие-нибудь несколько метров, вместо того чтобы очистить от леса более обширное пространство.

После этого предстоит делать еще значительно более трудную и кропотливую работу: регулярно вырубать кустарник и слоновую траву, которые все время вырастают на месте поваленного леса. Работу эту приходится возобновлять каждый месяц. До чего же быстро людям надоедает этот тяжелый и утомительный труд! Они опускают руки и примиряются с тем, что все продолжает расти, не думая о том, что чаща лишает их хижины всякого притока воздуха и что роящиеся в кустах и в высокой траве комары несут жителям деревни страшную болотную лихорадку.

Авторитет, который Ойембо мало-помалу завоевал среди местных жителей, помог ему добиться того, что вокруг этой, расположенной у самого озера деревни было создано большое свободное пространство.

Конечно, у этого самоотверженного человека в округе нашлось немало противников. Все ленивцы поднялись против него. Пустили даже слух, что он заставляет жителей деревни работать, чтобы обогатиться самому за их счет.

Однако Ойембо одержал верх над своими противниками. И не тем, что убедил жителей деревни своим красноречием. Он никакой не оратор. Он сумел убедить их искренностью своей, каждым своим поступком.

Когда лесоторговля снова в полной мере возобновилась, Ойембо уговорил своих односельчан объединиться под его началом и принять в ней участие. Им и раньше еще доводилось вместе валить лес. Но это была беспорядочная работа. Когда надо было валить деревья, обрубать ветки, скатывать бревна в воду и связывать их в плоты, было немало таких, которые ухитрялись под самыми разными предлогами уклониться от работы. Многие приходили только для того, чтобы получить свою долю задатка, который белый лесоторговец должен был заплатить за обещанный ему лес. О том, чтобы потом доставить его так, как положено, они нимало не заботились. Поэтому не раз случалось, что бревна оставались в лесу и гнили из-за того, что их вовремя не скатывали в воду. Когда же плоты доставлялись на место и когда начинали делить полученные деньги, всякий раз возникали споры.

Под руководством Ойембо все протекало совершенно иначе. Он вел точный учет рабочим дням, равно как и всем полученным суммам. Каждый из работавших лесорубов и сплавщиков был теперь уверен, что ему сполна заплатят все, что он заработал. Вместо хаоса воцарился порядок. Люди стали гораздо больше работать и гораздо больше зарабатывать.

Вскоре после того, как я услыхал об этой предпринятой Ойембо воспитательной работе, он и сам явился в больницу меня проведать. Теперь он снова стал для меня прежним Ойембо. Я выразил ему свою радость по поводу его успехов, и мне очень хотелось побольше услышать о том, чего он добился, от него самого. Однако он был совсем не склонен об этом распространяться. Он стеснялся рассказывать о себе.

Мое намерение посетить его стоящую в ста пятидесяти километрах от Ламбарене деревню так и осталось неосуществленным: перемещение нашей больницы на более обширный участок отнимало столько времени, что мне так и не удалось туда собраться.

Но о том, что град, построенный на горе, как сказано в Писании, не остался скрытым от глаз, я узнал, когда, возвращаясь в Европу, ехал на пароходе. Сидевшие там за столом несколько лесоторговцев, один миссионер и я вспоминали о том, что нам довелось видеть и испытать на Огове. Лесоторговцы без конца рассказывали о том, как они выплачивали лесорубам и сплавщикам-неграм задатки, после чего так и не получали от них обещанного леса, о том, как они покупали плоты, а потом узнавали, что владельцы тут же ухитрялись перепродать их другому и получить деньги от обоих, о том, как вместо обусловленного договором хорошего леса они получали негодный.

— Но, впрочем, — оборвал все эти излияния один из лесоторговцев, — не все они такие. Во всяком случае я знаю одного, который заслуживает полного доверия. Живет он в районе Нкоми. Если вы обратитесь к нему и заключите с ним договор на поставку леса, то можете не сомневаться, что получите лес надлежащего качества и точно к обусловленному сроку. И в то время как другие хотят получить от белых один задаток за другим, этот способен даже отказаться от предложенных ему вперед денег. Мне показалось, что я ослышался, когда я услыхал, что ничего не должен платить, прежде чем лес не будет доставлен на место.

— И зовут этого человека Ойембо, — добавил миссионер.

— Вы угадали, — ответил лесоторговец.

— Об этом Ойембо я могу рассказать вам одну историю, — сказал третий. — Как-то раз, когда мы плыли по озеру на плоскодонной лодке и вдали была видна деревня, поднялась буря. Ветер был встречный. Мы уже потеряли всякую надежду добраться до берега. Чуть раньше или чуть позднее, но волны неминуемо должны были опрокинуть нашу утлую лодчонку, и она уже наполнялась водою. Большинство из бывших с нами черных гребцов совсем не умели плавать, так как были родом из отдаленных районов. Надеяться на помощь из деревни не приходилось. Негры здесь не испытывают особой охоты рисковать жизнью ради других. Да и как могли бы они нам помочь? Пуститься на середину озера в такую бурю можно было только на большой килевой лодке. Сейчас у жителей деревень таких лодок уже нет. У них не хватает терпения их выдолбить. И вот сквозь сетку пробивающего нас до костей дождя я вижу, как от берега отчаливает внушительных размеров лодка и направляется к нам. Подошла она, когда мы уже тонули. Люди эти не удовлетворяются тем, что вытаскивают нас самих из воды, они вылавливают все мои ящики. В деревне нам дают во что переодеться, заботливо устраивают нас на ночлег и хорошо кормят. Старейшина берет меня к себе в хижину, велит доставить туда весь мой багаж и распаковать его, чтобы просушить мои вещи. Видали вы в Африке что-нибудь подобное? На другое утро я собираю и укладываю вещи и вижу, что все до последней мелочи цело. Такого со мной в Африке тоже никогда не случалось. Но самое поразительное было потом! Когда я со всеми прощаюсь, благодарю их и сажусь в свою лодку, которую они сумели спасти, чтобы ехать дальше, я спрашиваю старейшину, сколько я должен жителям деревни за все их труды. На это он мне отвечает, что они только исполнили свой человеческий и христианский долг и что никаких подарков им не надо. Вот какую память оставил о себе в моем сердце Ойембо.

Итак, Ойембо сумел воспитать своих односельчан. Влияние его простирается далеко за пределы деревни.

Да пошлет господь школьному учителю в девственном лесу еще долгие годы жизни на счастье его соотечественникам!

Речь, произнесенная в Анденде[90]

Мне все еще памятен день, когда я закончил свое медицинское образование и мог начать переговоры с господином Морелем. Он был миссионером в Ламбарене.

— Приезжайте же к нам, — сказал он мне.

И так как он был эльзасцем, а я тоже эльзасец, я решил: «Да, я еду туда». Я не стал долго раздумывать и сказал себе: «Я ему доверяю». И я не обманулся.

Миссия предоставила мне возможность построить маленькую, но вполне приличную больницу, и с тех пор я долгие годы посвятил работе в этой больнице. Так как участок, выделенный для меня на территории, миссии, оказался слишком мал и я мог принять только шестьдесят больных, я решил поискать другой участок побольше. И тогда Колониальное управление подарило мне кусок земли, где в прежнее время находилась резиденция королей галоа, Когда Бразза впервые приехал в бассейн Огове, он высадился именно здесь. Жил он в хижине, на месте которой сейчас находится моя комната. Бразза всегда любил Ламбарене. Возвращаясь из поездок в глубину страны, он всякий раз снова селился в этой хижине, которая была построена для него по приказу короля. До нас дошло немало писем Бразза, отправленных из Ламбарене.

И вот что я еще хочу вам сказать. Сколько раз я задавал себе один и тот же вопрос: «Что бы ты делал, если бы не приехал сюда?». Раздумывая об этом, я всякий раз приходил все к той же мысли: «Какое это счастье, что я отправился в Ламбарене; ведь здесь, в Ламбарене, я нашел то, что искал: любовь, доверие, готовность помочь и полезную людям работу».

С вами, габонцы, пережил я обе войны, и среди вас, как во время этих обеих войн, так и после них, я нашел много друзей. И вот я все еще с вами, и я знаю, что это большая честь и большое благодеяние для меня, что я могу оставаться здесь, где я основал больницу и где я и по сей день еще могу быть вам полезен. Должен вам признаться, только здесь, среди вас, я чувствую себя дома, и если бы я поехал куда-нибудь в другое место, то я не знаю, родилось ли бы там то чувство обоюдной симпатии, какое возникло между мною и вами. Теперь же нет ни малейшего сомнения, что оно соединяет нас и что я ваш до моего последнего вздоха.

Спасибо вам за все те добрые чувства, которые я в вас встретил.

ДОПОЛНЕНИЕ

РЕЧЬ АЛЬБЕРА БОНГО[91] НА ПОХОРОНАХ АЛЬБЕРТА ШВЕЙЦЕРА 5 СЕНТЯБРЯ 1965 г

От имени президента Республики Габон, господина Леона Мба, от имени правительства, от имени всего Габона я с глубокой печалью склоняюсь перед прахом того, кто был и останется величайшим из приемных сынов Габона, другом и благодетелем нашего народа.

Пусть его семья, его сотрудники, все близкие ему люди знают, как мы глубоко сочувствуем им и как скорбим вместе с ними.

Пусть они знают, что Габон разделяет их великую печаль, вызванную столь жестокой утратой, и что сердце каждого из моих соотечественников, какое бы положение он ни занимал — от самого высокого до самого скромного, исполнено грусти и сожаления.

Ибо для всей нашей потрясенной страны вместе с кончиной доктора Альберта Швейцера угас светоч мысли, ушел гражданин мира, достойный уважения и глубоко нами чтимый.

Жители всех континентов переживают этот уход от них великого философа, который словом своим, письменным и устным, сумел стать выше нашей повседневности, непрестанно возвещая людям свое учение, утверждающее мир, уважение ко всему живому и человеческое достоинство.

Но если нравственным величием своим и своей славой доктор Альберт Швейцер высоко поднялся над охваченным тревогою миром и над нашей трагическою эпохой, то здесь, в Габоне, он был с нами, он ежечасно находился возле нас и до последнего вздоха добивался поставленной перед собою цели. Исполненный доброй воли и отеческой заботы, он всегда был деятелен и не покидал своего поста.

Больше полувека назад приехал он в излучину нашей огромной реки Огове, на поляну, окруженную необъятным, непроходимым лесом. Там он построил себе хижину из дерева и соломы, и так же, как некогда страждущие и несчастные шли к Христу, живущее по берегам озер черное население шло к нему со своими страданиями — телесными и душевными.

Собственными руками, с помощью самоотверженной жены, возле которой он будет теперь покоиться вечно, он долгие годы строил больничный городок, куда со всех концов Габона прибывали больные, уверенные, что найдут здесь заботливый уход и попадут в привычную для них обстановку.

Для нас, габонцев, эта мировая знаменитость, этот выдающийся философ и тонкий художник, этот лауреат Нобелевской премии мира был также — и это главное — нашим другом и братом,[92] посвятившим себя врачеванию наших язв, человеком, который принес всего себя в дар той самой земле Габона, в которой он пустил корни и которую полюбил всеми фибрами своей глубокой самозабвенной души.

И наша габонская земля примет бренную оболочку этого человека. Великого Доктора, как мы его здесь зовем, как драгоценный дар, как неиссякаемый источник добра и духовного богатства.

И его высокая душа нас не покинет.

Дружественная и благостная, она воспарит над верхушками деревьев, среди легких облаков, которые реют по утрам над Огове, пробуждая в нас благие чувства и воодушевляя нас на благие дела.

Нет, Великий Доктор, вы не покинули нас, вы нас никогда не покинете!

Память о вас и ваш высокий почин не могут погибнуть, и я уверен, что завтрашний Габон продолжит Ваше дело — дело жизни и братство людей.

ПРИЛОЖЕНИЯ

В. А. Петрицкий

АЛЬБЕРТ ШВЕЙЦЕР И ЕГО «ПИСЬМА ИЗ ЛАМБАРЕНЕ»

Легче написать десять томов философии, чем приложить какое-нибудь одно начало к практике.

Л. Толстой. Дневники, 17 марта 1847

I

Необыкновенна жизнь и судьба автора этой книги. Кто мог предположить, что Альберт Швейцер, болезненный мальчик, застенчивый юноша, проживет почти целый век и оставит глубокий след в духовной сокровищнице человечества? Кто мог предположить, что сын эльзасского пастора-домоседа уплывет за тридевять земель от дома и будет похоронен в африканской земле?..

В этой замечательной жизни было все, чего мог бы пожелать самый требовательный, самый взыскательный к себе человек: кропотливая черновая работа и незабываемые моменты высочайших взлетов духа; светлая любовь к женщине и счастье отцовства; путешествия и приключения; поражения и победы и всегда сопутствовавшая ему борьба — с самим собой, с обстоятельствами, с человеческой болью; борьба за доброе и прекрасное, за счастье людей. И вся она, эта удивительно цельная жизнь, отразилась в книгах Альберта Швейцера. В философско-этических трудах, потому что поиски нравственного идеала были смыслом его земного бытия. В книгах о Бахе и органной музыке, потому что Бах и музыка стали частью его, Альберта Швейцера, жизни. В художественно-публицистических книгах, потому что стремление к гармонии добра и красоты шло от человека и приводило вновь к человеку, но внутренне осознавшему свою неразрывную связь с другими людьми, с природой. В книгах и статьях о мире, ибо для Альберта Швейцера борьба за мир всегда была борьбой за будущее человечества.

Как-то Альберт Швейцер заметил, что главным аргументом действенности созданного им этического учения является его собственная жизнь.

Очевидно, нельзя не считаться с этим. Нельзя анализировать одну из интереснейших и важнейших его книг, не познакомив читателей с основными вехами жизни писателя и мыслителя-гуманиста.[93]

Альберт Луи Филипп Швейцер родился 14 января 1875 г. в городке Кайзерсберге (Верхний Эльзас) в бедной пасторской семье. И с отцовской, и с материнской сторон его предки в течение многих поколений были либо пасторами, либо церковными органистами. Может быть, именно поэтому Альберта Швейцера в юношеском возрасте так тянуло к проповеднической деятельности: сказывалась вековая традиция. Но если предки Швейцера послушно внимали семейной традиции, сам он не пошел проторенным путем.

Сельские священнослужители в Эльзасе и по уровню жизни, и по характеру занятий были очень близки к крестьянам. Они сами возделывали виноградники и ухаживали за скотом, строили дома и заготавливали топливо. Словом, они были тружениками, и физический труд, пожалуй, преобладал в укладе их жизни. Альберт с детских лет приобретал навыки физического труда и умел своими руками делать многое. В дальнейшем это пригодилось ему в тропической Африке.

Окончив сельскую школу в Гюнсбахе и гимназию в Мюльхаузене, Альберт Швейцер осенью 1893 г. поступил в Страсбургский университет. Здесь он усердно изучает философию, теологию, занимается музыкой. Его наставниками в университетские годы были Теобальд Циглер и Вильгельм Виндельбанд. Оба последователи И. Канта, они оказали определенное влияние на становление взглядов ученика. Кант, по мнению Швейцера, — величайший идеал мыслителя. Роль Канта в немецкой философии он сравнивал с ролью Баха в немецкой музыке.

Не случайно поэтому темой своей докторской диссертации по философии Швейцер по предложению Циглера выбрал философию религии Канта. Однако в своей диссертации молодой ученый не только рассматривал философско-религиозные воззрения великого философа, но и вступал с ним в спор, доказывая непоследовательность мыслителя в решении этических проблем. Позже в «Культуре и этике» Швейцер писал: «Насколько далек Кант от рассмотрения проблемы основного принципа нравственного с точки зрения его содержания, видно уже из того, что он упорствует в своем предельно узком понимании области этического».[94]

В 1899 г. докторская диссертация Швейцера «Философия религии Канта» вышла в свет.[95] Это была первая его печатная работа, если не считать маленькой брошюрки, посвященной музыкальному наставнику Швейцера Э. Мюншу.

После защиты диссертации Т. Циглер предлагает молодому философу работать приват-доцентом при кафедре философии Страсбургского университета, но Швейцер избирает скромное место пастора в церкви св. Николая в Страсбурге. Правда, пастором Швейцер пробыл недолго. Уже в 1902 г. он становится приват-доцентом теологии в родном университете.

Частые поездки во Францию (тогда Страсбург был немецким городом) сближают Швейцера с парижской научной и художественной интеллигенцией. В первые годы XX столетия Швейцер выступил в Парижском научно-художественном обществе с докладами о немецкой литературе и философии (о Ф. Ницше, А. Шопенгауэре, Г. Гауптмане и др.), близко сошелся с знаменитым композитором и органистом-исполнителем, своим учителем Ш.-М. Видором. К 1905 г. относится знакомство Швейцера с Р. Ролланом, переросшее затем в глубокую и верную дружбу.

Молодой ученый в короткий срок достигает замечательных успехов. В 1905 г. появляется монография о творчестве И.С. Баха,[96] которая, по признанию специалистов, до сих пор остается одним из наиболее интересных и полных исследований жизни и музыки гениального немецкого композитора.

О Швейцере заговорили. О нем пишет Р. Роллан. Органные концерты, с которыми выступает Швейцер, привлекают внимание и вызывают восторги публики в различных европейских странах. Швейцер был блестящим органистом-виртуозом, крупнейшим мастером своего времени. Но не только изощренное мастерство привлекало слушателей на его концерты. Исполнитель постиг самую душу органной музыки, особенно творений И.С. Баха; он жил музыкой и заставлял слушателей глубоко сопереживать. Стефан Цвейг, который однажды специально приехал в Гюнсбах, чтобы побеседовать с Швейцером и послушать музыку Баха в его исполнении, писал впоследствии, что, слушая Швейцера, он забыл о течении времени, забыл о том, где он находится, и, когда пришел в себя, понял, что плачет. Таково было воздействие на слушателей Швейцера-органиста.

И именно в это время, когда к молодому ученому и музыканту так быстро и так широко пришли признание, обеспеченность, слава, он неожиданно для всех отказывается от продолжения блестяще начатой научной и художественной деятельности ради того, чтобы непосредственно, делом своих рук помогать обездоленным и страждущим людям. Швейцер решает изучить тропическую медицину и уехать в Африку.

Этот стремительный поворот в биографии Швейцера по-разному истолковывается некоторыми исследователями его жизни и творчества. В книге Джеральда Макнайта «Осуждение Швейцера»[97] говорится, например, о мотивах тщеславия, якобы побудивших ученого отправиться в Африку.

Следует поэтому подробнее рассмотреть малоизвестные моменты жизни Альберта Швейцера, чтобы попытаться нарисовать объективную картину истинных причин принятого им в 1905 г. решения, поскольку оно определило всю остальную жизнь и творческую деятельность ученого вплоть до дня его кончины.

У сына сельского пастора было счастливое и в то же время трудное детство. Счастливое, потому что близкие очень любили Альберта. Семья Швейцеров была дружная, сплоченная. И трудное, потому что очень рано Альберт почувствовал грань, отделявшую его и людей его круга от тех, кто были хозяевами жизни. Отец Альберта, Луи Швейцер, вынужден был упрашивать директора гимназии, пожелавшего избавиться от гимназиста из малосостоятельной семьи; отцу нечем было заплатить за уроки латыни. Мальчик из милости жил у двоюродного дяди, школьного инспектора.

Юноша остро переживал это. В нем рано созревают чувство собственного достоинства, осознание долга перед теми людьми, которые помогли ему получить образование. Все это перерастает в новое глубокое чувство — ощущение солидарности с обездоленными и страждущими. Оно порождает у Швейцера твердое желание помочь людям чем-то конкретным, весомым. Еще студентом (в 1896 г.) он дает клятву: до тридцати лет набираться знаний и опыта, стремиться преуспеть в науках и искусстве, а затем посвятить себя служению людям.

В 1905 г. Альберту Швейцеру исполнилось тридцать лет. Он сдержал данное себе слово.

Но почему — в Африку? Надо заметить, что Швейцер многократно предпринимал попытки помогать обездоленным и в Европе. Будучи студентом, он много времени и сил отдавал работе в студенческом союзе по оказанию помощи бедным. Впервые столкнувшись с ужасающей нищетой пролетариата, Швейцер был глубоко потрясен ею. Неудивительно, говорил он друзьям, что пролетарии не интересуются больше церковью: какую помощь могут они получить от нее?

Швейцер сам признавался: «Первоначально я думал о гуманистической деятельности в Европе».[98] Он пробовал было организовать на свои средства приют для детей-сирот, но- встретил неудовольствие городских властей. В 1903 г. Швейцер пытался помочь заключенным и бездомным бродягам. Для некоторых он сумел подыскать работу и дать им небольшие средства на первое время. Но и эта попытка провалилась, так как одиночке-добровольцу было не под силу вести переговоры с властями, следить за устройством судеб своих подопечных. Необходима была организация, а знакомство с уже существующими организациями подобного рода показало Швейцеру, что они в основном наживались за счет тех, кому должны были помогать.

Вот тогда-то Швейцер понял: мелкими пожертвованиями частных лиц невозможно решить эту общественную проблему. Делу помощи людям надо отдать всю жизнь. И надо сделать это так, чтобы не зависеть от буржуазных властей. Следовательно, надо уехать в самый глухой район Африки, где, как полагал Швейцер, он сможет действовать самостоятельно.

Это первая причина принятого Альбертом Швейцером решения стать врачом в тропической Африке. Она может рассматриваться как акт протеста бунтаря-индивидуалиста, который так хорошо исследовал один из друзей Швейцера — Р. Роллан — в «Жане-Кристофе». Не случайно еще один великий друг мыслителя-гуманиста — Альберт Эйнштейн — писал: «Мне кажется, что его работа в Ламбарене в значительной степени была плодом протеста против наших морально окостеневших и бездушных традиций цивилизации».[99]

О второй причине, побудившей Швейцера поехать в Африку, он сам, как бы предвидя домыслы Д. Макнайта, говорит в «Письмах из Ламбарене»: тысячи, десятки тысяч европейцев приезжали в Африку, чтобы разбогатеть; здесь же нужны люди, которые готовы преодолеть все трудности, все отдать делу помощи африканцам, ничего не требуя взамен. Стефан Цвейг, который мечтал создать о Швейцере книгу, но успел написать лишь яркий, трогающий глубокой взволнованностью очерк, также вопрошал: «Почему в Африку? Неужели с человеческими страданиями нельзя бороться в Европе?». И отвечал: «Можно. Но в Африке делать это во много раз труднее. Потому что едут туда люди, ищущие наживы, любители приключений, карьеристы. Потому что там, в девственном лесу, в повседневной своей деятельности человек должен исходить из самых чистых моральных побуждений».[100]

С 1905 по 1913 г. Альберт Швейцер, не прекращая научной, преподавательской и музыкально-исполнительской деятельности, изучает медицину. Профессор снова садится на студенческую скамью. Курс за курсом с присущим ему упорством и настойчивостью одолевал Швейцер секреты врачевания. Он с одинаковым рвением изучал терапию и гинекологию, стоматологию и фармацевтику, зная, что в тропической Африке у него не будет консультантов и советчиков — все придется решать самому. Но особое внимание профессор-студент уделял хирургии.

Это был колоссальный труд. Часто Швейцеру оставалось для сна три-четыре часа в сутки. Прочитав лекции для студентов, он сам спешил слушать лекции на медицинском факультете, а затем до поздней ночи просиживал в анатомическом театре.

Когда же подошла пора получения диплома врача, появились неожиданные и, казалось, непреодолимые затруднения: по закону профессору не полагалось быть студентом. По этому поводу возникает любопытная переписка между руководством Страсбургского университета и самим министром просвещения кайзеровской Германии. В порядке исключения университетским властям разрешают выдать Швейцеру не диплом, а свидетельство об окончании медицинского факультета. Докторская диссертация Швейцера по медицине вышла в свет в Тюбингене в 1913 г. А уже в марте того же года вместе с женой, Хелене Бреслау,[101] дочерью известного историка, профессора Берлинского университета Г. Бреслау, Альберт Швейцер на пароходе «Европа» отплывает в тогдашнюю Французскую Экваториальную Африку (ныне Республика Габон) и в местечке Ламбарене на средства, составленные литературным и исполнительским трудом, основывает первую в этих местах больницу для африканцев.

С этих пор вся жизнь Швейцера отдана его детищу — больнице в африканском девственном лесу. Доктор почти безвыездно (несколько раз он бывал в Европе и один раз в Америке) живет в Ламбарене. В годы первой мировой войны Швейцер примкнул к группе прогрессивных деятелей науки и культуры (Альберт Эйнштейн, Стефан Цвейг, Бертран Рассел. Огюст Роден, Бернард Шоу), которая поддерживала антимилитаристскую позицию Р. Роллана. 25 августа 1915 г. он писал Р. Роллану из Ламбарене: «Мне было необходимо сказать Вам, как я восхищаюсь мужеством, с которым Вы восстаете против мерзости, одурманившей массы в наши дни… Бейтесь же, я всем сердцем с Вами, хотя и не могу в нынешнем моем состоянии деятельно помочь Вам. Всем сердцем с Вами!».[102]

Сам факт возникновения войны вызвал у Швейцера глубокое сомнение в действенности нравственных норм, регулирующих жизнь отдельных людей и целых народов. Швейцер решает вплотную заняться определением и разработкой простых и действенных нравственных основ поведения, а также анализом их связи с современной культурой. Так возникает замысел «главной книги» Альберта Швейцера — «Культура и этика». Там же, в Африке, пишутся первые ее наброски и рождается основная ее концепция — идея «благоговения перед жизнью, уважения к ней» («Ehrfurcht vor dem Leben»).

Над «Культурой и этикой» Швейцер работал с 1915 по 1922 г. Задумана она была как широкое исследование причин упадка культуры, поиска путей ее возрождения, разработки и обоснования повой, простой и в то же время универсальной этики. Швейцер написал и издал в 1923 г. только два тома этой фундаментальной работы.[103] Над третьим и четвертым томами он трудился неустанно вплоть до последнего дня своей жизни. Они посвящались: третий — подробному изложению основ этики благоговения перед жизнью; четвертый — попытке обрисовать идеал и принципы создания подлинно культурного общества и культурного государства.[104].

В течение двадцатилетней «мирной передышки» между первой и второй мировой войнами Швейцер, работая врачом в Ламбарене, пишет и издает свыше десятка философских и публицистических книг, важнейшие из которых — «Между водой и девственным лесом» (1921), «Из моей жизни и мыслей» (1931), «Мировоззрение индийских мыслителей» (1935).[105]

К фашизму Швейцер относился непримиримо. В ответ на приглашение министра пропаганды третьего Рейха Геббельса, который был заинтересован в приезде в Германию выдающегося гуманиста, что могло бы символизировать поддержку гитлеровского режима, Швейцер ответил категорическим отказом и язвительно подписался: «С центральноафриканским приветом». (Дело в том, что письмо Геббельса было подписано: «С немецким приветом»). Но Швейцер не верил, что порядок, установленный в Германии, можно изменить манифестами протеста — даже в том случае, если бы под ними стояли подписи всех наиболее уважаемых людей планеты. Он помнил, что подобная деятельность группы Р. Роллана в годы первой мировой войны фактически не дала никаких результатов.

Швейцер считал, что действенным могло быть только осознание каждым человеком обмана, на который идут политики, закулисно готовя мировую бойню. Подлинно массовые антивоенные движения Швейцер рассматривал как совокупность индивидуальных воль. Для возникновения такого движения в то время, по его мнению, условий еще не было.

После второй мировой войны, после потрясших весь мир взрывов в Хиросиме и Нагасаки Швейцер твердо и окончательно решил: молчать больше нельзя. Атомная трагедия затронула так или иначе каждого из живущих на Земле. Условия для создания массового антивоенного движения были налицо.

«Ламбаренский отшельник» выступает со статьями, речами, обращениями. Разъясняя как медик, какую опасность для человечества представляет ядерное оружие и его применение в военном конфликте, Швейцер неустанно повторяет, что решение проблемы о полном и безусловном запрещении ядерного оружия может прийти только при осуждении его испытаний и применения всеми заинтересованными народами.[106] Это показывает, как далеко ушел мыслитель от собственных представлений о роли масс в истории, относящихся к 20 — 30-м гг.

В 1953 г. деятельность Альберта Швейцера в защиту мира была отмечена Нобелевской премией. Неотложная работа в больнице не позволила ему тогда же поехать в Осло. При получении медали и диплома лауреата в ноябре 1954 г. Швейцер обратился к присутствующим с программной речью «Проблема мира в современном мире». Речь его уже в то время содержала требование о безусловном и полном запрещении испытаний и применения ядерного оружия.

В послевоенные годы выходят новые работы мыслителя, такие как «Африканский дневник», «Проблема этического в эволюции человеческой мысли», «Мир или атомная война?», «Учение о благоговении перед жизнью»[107] и др.

Ламбарене, больница доктора Швейцера, становится, как в свое время Ясная Поляна, центром паломничества людей доброй воли почти из всех стран мира. Посетители удивляются, увидев, что знаменитый философ и музыкант трудится в больнице не только как врач, но и как архитектор, прораб, каменщик, плотник. Однако все это отнюдь не парадокс, не чудачество великого человека. В беседе с американским писателем-пацифистом Норманом Казинсом Швейцер подчеркнул: «Я должен защищать то, во что верю, формами жизни, которой я живу, и работой, которую я выполняю. Я должен попытаться сделать так, чтобы моя жизнь и моя работа говорили о том, во что я верю».[108]

До конца своих дней философ-гуманист участием к людям, ежедневной будничной работой, книгами своими подкреплял и обосновывал созданное им учение благоговения перед жизнью. За несколько дней до кончины он подписал обращение группы лауреатов Нобелевской премии к главам правительств. Обращение призывало положить конец войне во Вьетнаме.

Умер Альберт Швейцер на девяносто первом году жизни 4 сентября 1965 г. и похоронен неподалеку от своего детища — больницы в Ламбарене.

II

Художественно-публицистическое творчество Альберта Швейцера носит в основном автобиографический характер и неразрывно связано с его философско-этическими трудами. В «Письмах из Ламбарене» звучат мотивы, присущие последним главам «Культуры и этики»; в «Учении о благоговении перед жизнью», работе философской, мы встречаемся с примерами, почерпнутыми автором из его практической врачебной деятельности в африканской больнице.

В этом «перекрестном оплодотворении» художественно-публицистических и философских образов и идей заключается своеобразие творческого стиля Швейцера. Вся его публицистика, равно как и его философские работы имеют под собой прочный фундамент реальной жизни.

Альберт Швейцер не только ученый-гуманитарий, он в течение всей жизни много и глубоко занимался естественными науками — изучал физику, химию, биологию, медицину. «Изучая естественные науки, — писал Швейцер, — я почувствовал, что соприкоснулся с действительностью, что нахожусь среди людей, для которых каждое утверждение требует обоснования и действия. Это стало необходимым условием моего духовного развития».[109]

Мудрость мыслителя в книгах А. Швейцера органично сочетается поэтому с большой мудростью естествоиспытателя. Когда в начале 50-х гг. Швейцер готовил свое ныне ставшее историческим обращение против угрозы ядерной войны, он проштудировал десятки трудов ученых-физиков, химиков, биологов,[110] глубоко проанализировал полученные факты и использовал их в книге «Мир или атомная война?».

В его философских и публицистических работах с размышлениями о сущности нравственного соседствуют в качестве их естественнонаучного обоснования соображения, почерпнутые из жизни природы и естественных наук. В автобиографической книге «Из моей жизни и мыслей» Швейцер прямо указывает на это обстоятельство:

«С рвением принялся я за естествознание. Наконец-то мне было суждено заняться предметом, склонность к которому проявилась у меня уже в гимназии! Наконец-то мне удалось добыть знания, в которых я нуждался, чтобы и в философии обрести под ногами твердую почву действительности!

Изучение естествознания было для меня большим, чем просто совершенствование знания. Оно явилось событием в моей духовной жизни».[111] Но самое главное: всему творчеству Альберта Швейцера органически присущ нравственный поиск.

Веками мечтали лучшие умы человечества о достижении гармонии добра и красоты, слова и дела; о цельной человеческой личности, которая являла бы единство лучших черт человека-труженика, творца, доброго к людям и природе, прекрасного в своих словах и поступках. В осуществление этой вековой мечты Альберт Швейцер стремился внести посильный вклад. Его этическое учение о благоговении перед жизнью нацелено, если так можно выразиться, на достижение единства слова и дела, добра и красоты. Перефразируя евангельское «В начале было слово», Швейцер вслед за Гете, высоко им ценившимся как идеал всесторонне развитой личности, утверждал: «В начале было дело! Этика начинается там, где кончаются разговоры».

Не было бы больницы в Ламбарене, не было бы подвига во имя человечности, длившегося более полувека, если бы еще в 90-х гг. Швейцер не осознал внутренне и бесповоротно: добро есть деяние, направленное на сохранение и совершенствование жизни.

Этому принципу он неизменно следовал сам — и в главном, и в мелочах. И призывал людей следовать ему своим примером высокого и бескорыстного служения делу, избавляя страждущих от боли, спасая от смерти тех. кто потерял последнюю надежду.[112]

Важнейшим принципом швейцеровской этики является благоговение перед жизнью. К нему Альберт Швейцер пришел в Африке. 13 сентября 1915 г. доктор плыл на маленьком речном суденышке к тяжелобольной женщине. Во время многодневного пути по реке Огове он продолжал работать над своими заметками по философии культуры. Размышляя о сущности нравственного, Швейцер зашел в тупик. Понимание добра менялось в зависимости от обстоятельств, от условий жизни людей и их нравственной практики. Но мыслителю хотелось бы найти в этой относительности модификаций добра какое-то абсолютное зерно. «Рассеянно сидел я на палубе, — вспоминал позже Швейцер, — отыскивая простое и универсальное понятие этического, которого я не находил ни в какой философии. Страницу за страницей исписывал я бессвязными заметками только затем, чтобы сосредоточиться на этой проблеме. Вечером третьего дня, когда мы на закате солнца проплывали прямо через стадо бегемотов, встали вдруг передо мной слова «благоговение перед жизнью»… Отныне я был проникнут идеей, в которой миро- и жизнеутверждение соотносились с нравственностью. Отныне я знал, что мировоззрение этического миро- и жизнеутверждения, вместе с их культурными идеалами основывается на разуме».[113]

Суть швейцеровского принципа — признание и утверждение высочайшего смысла жизни. Жизнь, согласно Швейцеру, как самое сокровенное из того, что создала природа, требует к себе великого уважения. Это требование охватывает любую жизнь, независимо от уровня ее развития. «Этика благоговения перед жизнью, — подчеркивает Швейцер, — не делает различия между жизнью высшей или низшей, более ценной или менее ценной».[114]

Первичность факта жизни, ее уникальность в любых формах проявления — вот что, по мнению Швейцера, следует принимать во внимание при разработке норм нравственных отношений. Споря с известным высказыванием Р. Декарта «Мыслю, следовательно, существую», Швейцер противопоставляет декартовской свою формулу: «Я есть жизнь, которая хочет жить среди жизни, которая также хочет жить».[115] Эта формула утверждает не только первичность факта жизни по сравнению с фактом мышления, но и взаимосвязь одной формы жизни или одного живого существа с другими.

Из этой формулы Альберт Швейцер пытается вывести универсальные понятия добра и зла: «Добро — это сохранять жизнь, содействовать жизни, зло — это уничтожать жизнь, вредить жизни».[116] Так понимая добро и зло, люди, полагал Швейцер, смогут достичь единения со Вселенной.[117]

Взаимосвязь и взаимообусловленность различных форм жизни в окружающем нас мире должна определять такие отношения между ними, которые будут направлены на сохранение и совершенствование жизни вообще, иначе прогрессивное развитие ее невозможно. Поэтому, по мысли Швейцера, нравственность является не только законом жизни, но и коронным условием ее существования и развития.

При всем своеобразии подхода Швейцера к созданию абсолютных формул добра и зла следует заметить, что философ не учитывает главного — классового, исторически меняющегося содержания моральных норм и. идеалов. Поиск абсолюта в морали неизбежно приобретает абстрактный характер. О подобного рода поисках Ф. Энгельс, критикуя Л. Фейербаха, замечал, что мораль, скроенная для всех времен и народов, для всех состояний, неприложима нигде и никогда.[118]

Два других принципа этического учения Альберта Швейцера — «человек человеку» и «человек и природа» — естественно вытекают из главного принципа его этики. И не только вытекают, но и дополняют, конкретизируют его.

Этический принцип «человек человеку» основывается на двух положениях: на признании того, что мораль отражает, формирует и культивирует отношения сотрудничества, солидарности людей и что она сама развивается и совершенствуется по мере расширения этого сотрудничества, вовлечения в него все более широкого круга людей.

Не менее важно признание и того, что мораль есть система нравственных требований и поэтому может и должна быть действенной. Ее требования могут и должны становиться эффективно действующими нормами взаимоотношений и поведения людей.

Человек — не изолированный от других людей элемент общества. Его соединяют с другими людьми многообразные связи. Человек приходит в мир, который был создан до него трудом его предков. Приходящий в мир как бы принимает эстафету дел и традиций людей, живших до него. Он сам несет эту эстафету и передает ее потомкам.

Вот почему этика благоговения перед жизнью требует от каждого человека «думать о других людях, всякий раз взвешивать», есть ли у него «право срывать все плоды, до которых может дотянуться» рука.[119]

Но философ призывает не только пассивно думать о других. Действенный характер этического принципа «человек человеку» сказывается прежде всего в том, что он побуждает индивида ощутить себя активной частью целого, побуждает переживать не только свою собственную боль и радость, но и боль других людей, как свою собственную.

И наконец, последний этап — нравственный поступок, действие. Только тот, кто каким-либо образом нашел возможность стать полезным людям, помогать им, только тот может сказать, что он действовал согласно принципу «человек человеку».

Таким образом, принцип «человек человеку» включает в себя не только нравственную ответственность, но и требование взаимопомощи, взаимослужения. Требование это основывается на признании того, что нравственные отношения суть отношения солидарности, общности людей.

Альберт Швейцер подчеркивает, что в исполнении требования взаимопомощи и взаимослужения заключен не только смысл человеческой жизни, но и главное условие ее продолжения и совершенствования. «В пределах той меры ответственности, которую я на себя принимаю, — пишет Швейцер, — должен я решить, чем из моей жизни, моего имущества, из моих прав, из моего счастья, из моего времени и моего покоя — чем я должен жертвовать и что из этого я могу удержать».[120]

Служение людям Швейцер представляет не только как труд во имя общества, как постоянную заботу о других людях или самопожертвование ради блага других людей. Понимание философом формулы служения людям гораздо глубже. Швейцер связывает служение людям с достижением не только практических целей, но прежде всего с совершенствованием жизни, с развитием нравственности, с прогрессом общества. И не случаен тот факт, что исследователи социалистических стран обратили внимание на эту прогрессивную сторону этического учения Альберта Швейцера. В статье «Благоговение перед жизнью. Нравственная максима Альберта Швейцера и социалистическая этика» прямо указывается: «Служение жизни в понимании Швейцера является также идентичным ответственности за жизнь, и не просто за жизнь, не только за единичное существование, но идентично ответственности за полное смысла, достойное человека устройство общества».[121]

Говоря о служении людям, о взаимопомощи, Швейцер касается еще одной важной стороны этого вопроса: всегда ли самопожертвование и отречение неизбежно связаны со страданием, как утверждают некоторые буржуазные этики? Является ли страдание присущим бытию? Или его следует рассматривать как порождение несовершенства бытия?

«Страдание враждебно бытию» — подчеркивает Швейцер в «Культуре и этике». Самопожертвование и самоотречение не обязательно должны сопровождаться страданием. Наоборот, этим высоким человеческим чувствам и порывам должны сопутствовать удовлетворение и удовольствие. Несколько ниже мы увидим, как Швейцер делом своей жизни доказал, что для него самоотверженное служение людям было источником радости, счастья и глубокого внутреннего удовлетворения.

Швейцер склонен рассматривать страдание как спутника несовершенной морали, как порождение несовершенной организации общества. Страдания исчезнут, когда люди осознают всю важность сохранения жизни и человеческого достоинства, когда общество будет органично сочетать все три вида прогресса — материальный, духовный и социальный.[122]

Но и этому, в целом прогрессивному принципу этики Швейцера присущи слабости, обусловленные субъективно-идеалистическим характером мировоззрения мыслителя. Прогресс нравственности понимался Швейцером метафизически — как процесс увеличения числа людей, достигших высокого уровня нравственного развития. Мыслитель так и не преодолел до конца противопоставления личности обществу, что сказалось в разделении им нравственной ответственности на личную, в которой властен сам индивид, и надличную, в которой индивид якобы не властен.

Наконец, третий нравственный принцип этического учения Швейцера — принцип «человек и природа» — призван регулировать отношение людей к природе во всех ее проявлениях. Выдвигая и обосновывая его в качестве одного из основных принципов этики, Швейцер тем самым новаторски расширил сферу действия морали, включая в нее, помимо установления норм отношений между людьми, установление норм отношения людей к природе.

Основной предпосылкой, на которой строится все здание нравственного принципа «человек и природа», является следующее глубоко гуманистическое положение: «Этика благоговения перед жизнью не делает различия между жизнью высшей и низшей, более ценной и менее ценной. Попытка установить общепринятые различия между живыми существами сводится к тому, чтобы понять, стоят ли они выше или ниже нас, людей, а это критерий явно субъективный».[123]

К чему же ведет подобное субъективно установленное различие между жизнью более или менее ценной? По мысли Швейцера, — к возникновению и упрочению отнюдь не гуманного убеждения в том, что существует будто бы жизнь ничтожная, ничего не стоящая, нанести вред которой или уничтожить которую непредосудительно. Так, казалось бы, общая проблема перерастает в проблему специфически моральную.

Но Швейцер не останавливается на этом. Для него важно довести нить рассуждений до логического конца. Одно дело спорить о том, предосудительно или непредосудительно убить паука или бабочку, но другое — и вовсе не простое — рассудить, морально или аморально лишить жизни пресловутого «снежного человека». На подобной коллизии французский писатель Ж. Веркор строит свой философско-публицистический роман «Люди или животные?». И Швейцер, начав с факта констатации совершенной субъективности различия между жизнью высшей и низшей, подводит нас к страшному, ужасающему выводу: «Смотря по обстоятельствам, под ничтожной, ничего не стоящей жизнью понимают жизнь некоторых видов насекомых или жизнь первобытных народностей».[124]

Итак, принцип «человек и природа» основывается на следующих положениях: субъективным является утверждение, что одна жизнь ценнее другой; мы не знаем доподлинно, какое значение имеет то или иное живое существо в круговороте жизни на Земле и во Вселенной; поэтому этика благоговения перед жизнью требует уважения к любому живому существу. Сформулированные Швейцером положения плодотворны и очень актуальны в наше время в условиях все углубляющегося экологического кризиса. Призыв мыслителя — понять, в чем состоит жизненное назначение живого существа, на первый взгляд совершенно бесполезного или даже вредного с нашей антропоцентристской точки зрения, — звучит как призыв одуматься, пока не поздно, и прекратить истребление животных и птиц, насекомых и микроорганизмов.

Альберт Швейцер не только создал созвучное современности этическое учение, но и попытался всей своей жизнью и деятельностью доказать его приложимость к действительности. Мы сегодня можем говорить о его теоретических ошибках и заблуждениях. Мы должны говорить об этом, ибо, как справедливо отмечал недавний Председатель Народной Палаты ГДР Геральд Геттинг, на творческое наследие Швейцера претендуют самые различные силы в современном мире.

Но одно бесспорно. Поиски Швейцером единства слова и дела, этики и ее практического воплощения являют собой высокий пример бескорыстного служения человечеству.

III

Единство умозрительных поисков в сфере теории морали и практических деяний в девственном африканском лесу легче всего проследить на одном из лучших художественно-публицистических произведений Альберта Швейцера — «Письмах из Ламбарене». Под этим названием объединены произведения: «Между водой и девственным лесом» (1921), «Письма из Ламбарене», издававшиеся несколькими выпусками в 1925–1927 гг., и ряд очерков, относящихся к 30 — 50-м гг. и собранных в одном из разделов пятого тома «Избранных произведений» Альберта Швейцера (Берлин, 1971).

История создания и широкого распространения книги «Менаду водой и девственным лесом» такова. В 1919 г. Швейцер был приглашен прочесть курс лекций по этике в Упсальском университете (Швеция). Весной 1920 г. он много раз выступал в разных городах Швеции с органными концертами. На этих вечерах его расспрашивали о жизни Африки. Интерес к устным рассказам Швейцера был настолько широк, что побудил рассказчика записать их и назвать «Между водой и девственным лесом. Рассказы об Африке». Написанная по-немецки, книга еще в рукописи была переведена на шведский язык и впервые вышла в Швеции в 1921 г. Вскоре после этого она была издана в Швейцарии, а затем в Германии, в Мюнхене, издательством Бека, которое не раз выпускало в свет произведения Швейцера. К настоящему времени эта книга переведена на все важнейшие языки мира.

«Письма из Ламбарене» отражают второй период пребывания Швейцера в Африке и непосредственно примыкают к книге «Между водой и девственным лесом». Первая и вторая тетради «Писем» впервые вышли в свет в 1925 г. в издательстве Бека в Мюнхене; там же спустя два года была издана третья тетрадь.

Очерки и статьи, относящиеся к 1930–1950 гг., первоначально публиковались в ряде европейских журналов; впоследствии один из них («Школьный учитель Ойембо») вошел в книгу «Африканские рассказы» (Лейпциг, 1938). Другая часть была объединена в 1946 г. в журнале «Университас» (Штутгарт) как «Африканский дневник 1939–1945 гг.». Таким образом, книга, которая лежит перед нами, писалась почти полвека. Ее создавали одновременно сама жизнь и ее летописец Альберт Швейцер. Но летописец не был бесстрастным, сторонним наблюдателем, он сам был творцом и хранителем этой жизни, которая, как и всякая жизнь, являла свои и обычные, и самые неожиданные стороны в маленьком африканском поселке Ламбарене, в самом сердце тропической Африки.

Как только летом 1913 г. Хелене и Альберт Швейцер поселились в Ламбарене, тотчас же доктор начал делать записи о первых шагах становления больницы, о людях и событиях, которые казались ему заслуживающими внимания. Альберту Швейцеру не терпелось запечатлеть и осмыслить новый, ранее ему неведомый мир. В то же время, будучи человеком ответственным и обязательным, он хотел посылать эти записи тем, кто помог ему в его трудном предприятии. Он так пишет о рождении этой книги: «Рассказывая обо всем, что мне там довелось испытать и увидеть <…>, я пользуюсь теми отчетами, которые я, живя в Ламбарене, писал по два раза в год и которые, перепечатав, рассылал потом моим друзьям и всем тем, кто оказывал мне материальную помощь в моем деле».[125]

«Письма из Ламбарене», таким образом, представляют собой книгу-документ. Это тщательно написанный, оснащенный многочисленными цифрами и фактами отчет о работе больницы. Не случайно книга начинается с диспозиции, подобной той, которую делают военачальники перед началом сражения, — с подробного описания места действия. В первой главе Швейцер описывает географические, особенности бассейна реки Огове, его климат — ливневые дожди, жару, достигающую в период дождей 35° по Цельсию; он рассказывает о племенах, населяющих этот район Африки, об истории края; о белых людях, которых в начале нашего века здесь насчитывалось всего пятьсот человек. Это были плантаторы, лесоторговцы, купцы, служащие Колониального управления, миссионеры. Швейцер не задает вопроса, но он возникает сам: а врачи, инженеры, учителя?

В первой же главе Швейцеру — добросовестному хроникеру противостоит Швейцер-моралист. Противостоит ли? Конечно же нет! Моральное обличение действенно тогда, когда оно опирается на факты. Моральный пример приобретает убедительность, если он осуществлен. Сопоставляя и анализируя факты африканской действительности начала века, Альберт Швейцер в первой главе книги отвечает на вопрос, почему он поехал в Африку. Мы понимаем, что он не мог не поехать туда, где, по его мнению, страдания людей достигли предела.

Поэтому с первых же страниц книги тщательность, документальность отчета органически переплетается, сосуществует с дневниковой исповедальностью. Повествование о жизни в небольшой африканской деревушке приобретает общечеловеческое звучание: подспудно зреют вопросы о роли человека в современном бурном мире, о значении правильного морального выбора.

Первые месяцы пребывания и напряженной работы в африканском лесу. Бесчисленные трудности, с которыми ежедневно, ежеминутно приходится сталкиваться Хелене и Альберту Швейцерам: угнетающий климат, отсутствие помещения для врачебных приемов, невозможность объясниться с пациентами — не приехал переводчик Нзенг, с которым Швейцер договаривался заранее. А тут еще миссионер Элленбергер, улыбаясь, замечает: «Вы впервые сталкиваетесь с тем, с чем вам придется иметь дело день ото дня, — с ненадежностью негров» (с. 25).

Сколько раз еще услышит доктор Швейцер слова, хулящие африканцев! Но он не примет их на веру. Он постарается сам разобраться в психологии этих людей, в экономических, национальных и социальных причинах, породивших те или иные черты их характера и поведения, которые казались странными европейцам. Очень скоро, спустя полгода, на страницах «Писем из Ламбарене» он даст ответ Элленбергеру. «Что касается меня, — напишет Швейцер, — то, по правде говоря, я никогда уже больше не решусь говорить о лености негров после того, как полтора десятка их почти непрерывно гребли в течение тридцати шести часов, чтобы доставить меня к тяжелобольному» (с. 72).

Швейцер пристально, внимательно и заинтересованно вглядывается в окружающую его африканскую действительность. Вначале ему как врачу видны явления, лежащие на поверхности жизни. Его поражает количество больных, обращающихся к нему за помощью. Люди идут за многие десятки километров, приплывают по Огове. Они жалуются на сердечные заболевания, гнойные язвы, чесотку, сонную болезнь… А сколько непонятного, требующего неотложной разгадки в симптомах неизвестных на Западе заболеваний!

Маленький мальчик ни за что не хочет войти в комнату, где ведется прием. Его приходится втаскивать силой. В беседе с переводчиком выясняется: мальчик был уверен, что доктор хочет его убить и… съесть. «Несчастный мальчуган, — замечает Швейцер, — знал людоедство не из детских сказок, а из страшной действительности, ибо среди туземцев пангве оно окончательно не вывелось еще и до сих пор» (с. 48).

Факты, подобные описанному выше, в первые же дни пребывания доктора Швейцера в Ламбарене заставили его задуматься над социальными проблемами африканского континента. Он не довольствуется уже только внешними наблюдениями, но пытается проникнуть в суть явлений. Этот процесс глубинного постижения закономерностей жизни африканцев особенно наглядно выявляется в главах «Лесоповал и лесосплав в девственном лесу» и «Социальные проблемы девственного леса».

В первой из этих глав Швейцер очень подробно, со знанием дела (ему приходилось и самому рубить лес, и заниматься организацией добычи леса для нужд больницы, и входить в контакт с лесоторговцами) описывает процессы, повала леса, его сплава, погрузки на суда на побережье океана.

Что же показывает и пытается доказать Швейцер? Мы воочию видим, сколь изнурителен и опасен для жизни труд лесоруба в тропическом лесу. Положение лесорубов, не умеющих читать и писать, пришедших за сотни километров, чтобы найти работу, поистине трагично. Они зарабатывают лишь на свое пропитание; их рацион не только крайне скуден, но и однообразен; среди лесорубов распространены кишечные заболевания; лишь немногие из них возвращаются в родные деревни.

Казалось бы, вывод напрашивается сам собой: во всех тяготах труда и жизни африканских лесорубов виновата система капиталистического производства с ее безудержным стремлением к максимальной прибыли. Но Швейцер не склонен винить в бедах лесорубов их хозяев и капиталистическую систему хозяйства. Как буржуазный моралист он пытался примирить интересы сторон. Он пишет о том, что лесоторговцы часто теряют свои капиталы в Африке, разоряются из-за случайностей, обусловленных особенностями климата того или иного года; они будто бы так же, как и африканцы-лесорубы, переживают все тяготы труда и быта в девственном лесу.

Нарисованная Швейцером картина заботы лесоторговцев о питании, здоровье и условиях труда лесорубов и сплавщиков конечно же неверна по расстановке акцентов. Хозяин заботится о рабочем не в силу человеколюбия, а только потому, что иначе рабочий не сможет работать на него, приносить ему прибыль. Это забота не о человеке, а о воспроизводстве рабочей силы.

Нереальны и пути решения проблемы облегчения условий труда и быта, которые рассматривает Швейцер. По его мнению, необходимо прокладывать хорошие дороги в районы лесоразработок. Но какой предприниматель вложит капитал в дело, которое неизвестно когда окупится? Швейцер полагает, что, приблизив сельскохозяйственное производство к местам заготовок леса, можно будет выращивать все необходимое для питания лесорубов в непосредственной близости от лесных факторий. Но это связано либо с отвлечением части тружеников, занятых на лесозаготовках, либо с перемещением части населения из обжитых районов в лесные, необжитые. И то и другое требует больших материальных затрат и усилий не отдельных предпринимателей, а общества в целом. Колониальная администрация, естественно, не была заинтересована в этом.

Более основательно и глубоко Швейцер ставит ряд важных для жизни африканцев вопросов в главе «Социальные проблемы девственного леса». Перед взором современного человека, читателя 70-х гг. XX века, возникает удивительная по пестроте и, на первый взгляд, бесконечная по протяженности череда таких жизненных явлений, само существование которых в столь исторически близком к нам времени может показаться невероятным.

Из бесконечного многообразия нерешенных проблем А. Швейцер сосредоточивает внимание на важнейших. Уже постановка их, которая для той эпохи была весьма актуальной, позволяет видеть, насколько изменилась сегодняшняя свободная Африка.

Швейцеру, например, кажется необъяснимым следующий факт. В начале века в Африке колонизаторами начинает создаваться и развивается добывающая промышленность, но предприниматели постоянно сталкиваются с нехваткой рабочей силы. Почему же трудно найти рабочие руки? «Говорят, что причиною этому леность негров. Но верно ли, что негры так ленивы? Нет ли здесь других, более глубоких причин?» (с. 72).

Врач-гуманист не склонен соглашаться с издавна бытовавшей среди европейцев-колонизаторов легендой о прирожденной лености местных жителей, об их нежелании и неумении трудиться. Наблюдая повседневную жизнь африканцев в больничном поселке и близлежащих деревнях, Швейцер убеждается в обратном. Он сталкивается с любовью к труду, содержание и смысл которого африканцам понятны. Он не раз наблюдает настоящий трудовой энтузиазм местных жителей в том случае, когда дело, выполняемое ими, кажется им важным и неотложным. Предметы утвари, охоты, земледелия и даже местные украшения свидетельствуют о давних и прочных трудовых навыках, о культурных традициях, складывавшихся веками.

Вот почему Швейцер отвергает как вздорную и вредную мысль о якобы прирожденной неспособности негров к труду. «Тот, кому хоть раз довелось видеть, как жители негритянской деревни очищают какой-нибудь участок земли от леса, чтобы посадить там те или иные полезные растения, знает, что они способны работать неделями с большим рвением, напрягая все свои силы» (с. 72).

Чем же объясняется возникшая среди европейцев-колонизаторов легенда о лености негров? По мнению Швейцера, местные жители согласуют свои трудовые усилия с ритмом жизни африканской природы: они не работают в жаркое время дня, если нет крайней необходимости; они не работают в дождь, так как подвержены простуде. Они работают «лишь столько времени, сколько обстоятельства… требуют».

Но самое главное, как полагает Швейцер, заключается в том, что африканец — дитя природы. Он не знает общественных, экономических и юридических ограничений, налагаемых на труженика-европейца. У него свои представления о праве и экономической необходимости: он — человек свободный. Этим Швейцер объясняет своеобразное отношение африканцев к труду, навязываемому им европейцами-колонизаторами. «Негр не ленив, но он человек вольный» (с. 73). Таков окончательный вывод Швейцера.

В этих суждениях сказываются одновременно и прогрессивность, и известная ограниченность взглядов Швейцера на африканские проблемы. Важно и прогрессивно требование учитывать своеобразие развития материальной культуры африканцев. В тех условиях выполнение его объективно способствовало становлению и развитию национального самосознания.

Прогрессивным по сути было и развенчание, на основе многочисленных фактов, легенды о лености негров. Африканец — труженик, творец своеобразной культуры. Это утверждение Швейцера не могло не сыграть своей роли в формировании нового отношения к африканским народам и их культуре, которое ныне стало исторической реальностью.

Но нельзя согласиться с трактовкой Швейцером африканцев как детей природы. Этот пережиток влияния философии Руссо, столь типичный для буржуазных моралистов самых различных направлений даже новейшего времени, сказался и в «Письмах из Ламбаренё». Швейцер, однако, сумел в дальнейшем преодолеть его. Он не считал, что дитя природы — носитель идеальной нравственности. Он видел положительные черты нравов и обычаев африканцев и поощрял их. Но видел и отрицательными даже ужасные черты, протестовал против них и боролся с ними.

Ограниченность воззрений Альберта Швейцера сказывается и в не преодоленном им до конца покровительственном отношении к африканцам. Для Швейцера африканец — это брат, но младший брат, который нуждается в опеке, в руководстве со стороны «старших» братьев — европейцев.

Однако Швейцер стремится к тому, чтобы африканец стал человеком, равным во всем любому другому человеку и заслуживающим человеческого отношения к себе. Обсуждая в главе «Социальные проблемы девственного леса» различные меры, направленные на привлечение африканцев к труду по рубке леса, добыче полезных ископаемых, прокладке дорог, — к труду, важность которого была ясна колонизаторам и оставалась неясной для самих африканцев, — Швейцер протестует против предлагаемой системы насильственного привлечения к труду. Лесоторговцы и чиновники колониальной администрации предлагали ввести в действие так называемую трудовую повинность. К фактории каждого предпринимателя прикреплялись бы десятки деревень, население которых было бы обязано отрабатывать определенное количество времени на лесоповале или лесосплаве.

Швейцер показывает, сколь многочисленные и непоправимые злоупотребления возможны при введении этой системы. «Весь ужас, — пишет он, — заключается в том, что трудовая повинность втайне может превращаться в особого рода рабство» (с. 76). Поэтому «от системы трудовой повинности, сводящейся к тому, что государство отдает туземцев в распоряжение частных лиц, следует отказаться» (с. 77).

Освоение и эксплуатация природных богатств колониальных стран влечет за собой обогащение метрополий и резкое ухудшение условий жизни населения колоний, затормаживает развитие национального хозяйства колоний и их культуры. К такому выводу приходит Швейцер на страницах «Писем из Ламбарене».

И в главах, посвященных пребыванию в Ламбарене в 1913–1917 гг., и в главах, относящихся к 1924–1927 гг., постоянно повторяются описания жесточайшего голода, охватывающего многие области по рекам Огове и Конго. Швейцер с горечью отмечает, что исконные местные ремесла пришли в упадок. Он описывает брошенные жителями деревни, вчера еще возделываемые людьми участки, на которые сегодня наступает девственный лес. Как лейтмотив звучит фраза: «В последние месяцы число больных необычайно увеличилось». За этой фразой, ставшей в устах автора будничной, стоят эпидемии и голод, алкоголизм и безудержная эксплуатация африканцев на капиталистических предприятиях.

«…может оказаться, — с горечью отмечает Швейцер, — что экономическое развитие, которого добивается колонизация, происходит за счет развития культуры и уровня жизни туземцев» (с. 76). Очень важное признание! Более того, рисуемая пером публициста картина является ярким свидетельством того, что интересы и цели капиталистической колонизации объективно расходятся с интересами и целями действительного экономического и культурного прогресса африканских народов, диаметрально противоположны последним.

Для нас очень важно, что Альберт Швейцер не только видит причину этих противоречий в самой капиталистической действительности, но что он не ограничивается равнодушным описанием фактов: все его симпатии на стороне африканцев. Он выступает со страстным протестом против сложившейся системы. Как современно и актуально звучат такие, вырвавшиеся прямо из сердца врача и мыслителя-гуманиста слова: «Невозможно примириться с тем, что нередко имеет место: колония процветает, а туземное население вымирает из года в год» (с. 78).

На Западе сейчас мало кто вспоминает статью Швейцера в январском номере английского журнала «Коптемпорари ревью» за 1928 г. Статья называлась «Отношение белой расы к цветным расам» и фактически содержала основные пункты первых программ национально-освободительных партий Африки.[126]

Альберт Швейцер выдвигал в статье несколько главных, по его мнению, требований, без осуществления которых немыслима нормальная жизнь африканцев. Во-первых, он настаивал на предоставлении и строгом соблюдении «права на проживание». Человек должен иметь гарантированное право жить там, где он родился и где его жизнь нормально развивается. Во-вторых, африканцам должно быть дано право свободного передвижения по стране, то есть человек может жить там, где он захочет жить. В-третьих, Швейцер требовал передачи права на землю африканцам, законным ее владельцам. Четвертый пункт содержал требование права на свободный выбор вида и рода труда. И наконец, что было особенно важно в то время, автор статьи не только ставил вопрос, но и обосновывал необходимость осуществления права на создание и участие в политической жизни национальных африканских организаций.

Развитие национальной экономики и культуры Альберт Швейцер связывает с необходимостью широкого и действенного образования. В 20-е гг., когда он писал «Письма из Ламбарене», в бассейне реки Огове действовало всего лишь несколько десятков школ при католических и протестантских миссиях. Швейцеру довелось не раз наблюдать, как африканцы, научившиеся читать и писать и затвердившие религиозные тексты, не могли затем найти применения своим знаниям.

По мысли Швейцера, «школы должны ставить себе более серьезные цели, чем то обычно бывает, и готовить людей, которые могли бы производить сложные вычисления и легко и без ошибок писать на языке белых. Выдающиеся способности некоторых туземцев позволяют им добиться по части приобретения знаний поистине поразительных результатов» (с. 79).

Плодотворным было и стремление доктора, к этому времени уже достаточно познавшего африканскую действительность, соединить получение знаний местными жителями с их конкретными запросами и нуждами. Знание становится действенным тогда, когда оно используется на практике, и Швейцер полагает, что знания основ наук, которые даются юным африканцам в школах, должны сочетаться с овладением ремеслами, культурой земледелия, полезными трудовыми навыками как экономическими предпосылками для развития национальной культуры.

И позднее, уже в 60-х гг. нашего века, Швейцер выступал неутомимым поборником африканской национальной экономической и культурной самостоятельности. Он постоянно интересовался историей и культурой Африки. Когда в 1924 г. он начинал строительство нового больничного поселка, он изучил многовековой опыт африканцев по сооружению свайных построек и удачно сочетал его с традициями европейской архитектуры.

Особенно радовался Швейцер, наблюдая, как обретшие национальную независимость африканские государства преодолевают культурную отсталость. Всей своей более чем полувековой деятельностью он помогал африканцам в решении этой грандиозной задачи и стремился даже на склоне лет сделать эту помощь более конкретной и действенной. В письме к видному общественному деятелю ГДР Геральду Геттингу он делился своими заботами: «Я живу среди, народностей, которые освобождаются и создают самостоятельные государства. Сейчас они занимаются проблемами выработки конституций, которые они хотят дать своим государствам. Но неизбежно возникает у них и вопрос, как достичь культуры. Чем мы можем им помочь, когда у них появится такая потребность?».[127]

В главе «О миссионерах» Швейцер касается вопроса, который вызывал и до сих пор вызывает споры, — о значении христианского миссионерства в истории и современной жизни африканских народов. Отношение автора «Писем из Ламбарене» к миссионерству противоречиво. С одной стороны, Швейцер показывает, что африканцы имеют свой очень глубокие и своеобразные представления о мире, жизни и смерти. Подобно Л.Н. Толстому, он восхищается народной мудростью. «Разговоры, которые я вел у себя в больнице со стариками-неграми о кардинальных вопросах жизни и смерти, глубоко меня потрясли. Когда начинаешь говорить с обитателями девственного леса о вопросах, затрагивающих наше отношение к самим себе, к людям, к миру, к вечности, различие между белыми и цветными, между образованными и необразованными начисто исчезает» (с. 96). Таким людям, казалось бы, не нужна христианская и книжная премудрость, которой их пытаются пичкать миссионеры. Швейцер осуждал церковников за то, что именем бога они прикрывают неправедные деяния.[128] В беседе с американским писателем-пацифистом Норманом Казинсом Альберт Швейцер говорил: «Как можно придерживаться концепции о боге, который вмешивается в человеческие дела во имя справедливости, после всего, что произошло в последнюю мировую войну со всеми ее убийствами и несправедливостями… Человек несет ответственность за зло, должен бороться с ним, а не сидеть сложа руки и ожидая божественного вмешательства».[129]

В то же время Швейцер считал деятельность миссионеров в Африке необходимой и полезной. В «Письмах из Ламбарене» он пишет, что через христианство африканцы якобы освобождаются от мировоззрения, исполненного страхов, и переходят к мировоззрению, свободному от них. Порицая соперничество католических и протестантских миссионеров, доктор Швейцер пишет о том, что испытывает «искреннее и глубокое уважение к работе, которую здесь начали американские миссионеры и которую затем продолжили миссионеры французские» (с. 104). Он неоднократно говорит о «живительной силе мысли Иисуса».

Для того чтобы разобраться в» том противоречии, необходимо иметь в виду, что религия имела для Альберта Швейцера по преимуществу значение нравственности. Иисуса он считал реально существовавшим иудейским моралистом-вероучителем.[130] В таком случае становится понятным, почему Швейцер говорил африканцам, что приехал к ним «по зову Иисуса», подразумевая под этим зов совести.

Следует также сказать о неоднородности самого миссионерства как общественного явления эпохи капиталистической колонизации, о многообразии воздействий, которое оказывали миссионеры на туземное население.

Советский историк-востоковед Б.И. Шаревская рассматривает проникновение христианства в Африку южнее Сахары как идеологическую и организационную подготовку империалистической колонизации. С ее точкой зрения нельзя не согласиться, тем более что она разделяется многими исследователями в социалистических странах.[131]

Но, исследуя историю миссионерства, Б.И. Шаревская приходит к следующему выводу: «Чтобы понять, почему проповедь христианства в Африке пользовалась успехом в 60 — 70-х годах XIX века, нельзя ограничиваться лишь рассмотрением миссионерства в качестве агентуры империалистической агрессии; необходимо исследовать этот процесс и с социологической, и с психологической сторон. Помимо того, что многие миссионеры были идейными людьми и искренне желали добра африканцам, существовали и объективные причины их успеха в первое время. Местные традиционные религии народов тропической и южной Африки — культы отдельных племен, иногда даже родов, или политические культы ранних государств — носили локальный характер, они скорее разъединяли, чем объединяли жителей тех стран, куда проникали миссионеры. С другой стороны, первые миссионеры пришли задолго до военных вторжений; к тому же при их посредстве африканцы знакомились с некоторыми достижениями европейской техники. В течение нескольких десятилетий деятельность миссионеров оказывала сильное психологическое воздействие на местное население, так как она была связана с применением научно-технических достижений. Письменность, книгопечатание, огнестрельное оружие, незаменимое на охоте, казались чудом, как и исцеляющие лекарства».[132]

Как можно заметить, трактовка Б. И. Шаревской истории миссионерства в Африке многое объясняет в противоречивой оценке Швейцером этого явления. Швейцер положительно оценивает культурную и объединительную функции миссионерства и более сдержан в общей его оценке. Его привлекают лишь те деятели этого движения, которые, по выражению Шаревской, «были идейными людьми и искренне желали добра африканцам».

На оценку Швейцером миссионерства безусловно повлияла и давняя историко-теологическая традиция. Этой проблеме посвятили и до сих пор посвящают десятки и сотни работ как теологи-католики, так и теологи-протестанты. Из почти безбрежного моря литературы по истории миссионерства и его роли в истории общества можно указать на ряд исследований, в которых особенно отчетливо прослеживается историко-теологическая традиция не только оправдания изуверств миссионеров-католиков, но и возвеличения исторических заслуг миссионерства как такового. Профессор Вильгельм Вальтер в «Истории человечества» восхваляет «усердие к распространению христианства среди язычников в XIX веке»; историк миссионерства Джон Фостер, рисуя образ и деятельность Д. Ливингстона, приводит его слова: «Я возвращаюсь, чтобы открыть путь торговле и христианству»; Рональд Орчард заявляет претензию на мировое значение миссионерства и выдвигает в качестве необходимого его условия требование «о создании нового этоса в жизни местных христианских общин».[133]

Такова вековая традиция, и Швейцер, теолог по образованию, конечно не смог полностью преодолеть ее. Этим, во-вторых, объясняется противоречивость его толкования роли и значения деятельности миссионеров в бассейне реки Огове.

Но хотя миссионерству в «Письмах из Ламбарене» посвящена отдельная глава, а замечания о деятельности миссий рассыпаны на многих страницах книги, тема эта не является в ней ведущей или имеющей большее значение, чем другие темы. В действительности «Письма из Ламбарене» посвящены людям Африки и ее природе. В центре повествования стоит человек во всей сложности его характера и бытия, его общение с другими людьми.

Альберт Швейцер — врач, создатель первой в этих местах больницы для африканского населения. А какое из людских дел человечней профессии врача? С первых страниц мы встречаемся с описанием страданий людей от неожиданных и привычных болезней, от болезней, одно название которых вызывает ужас. Но Швейцер-врач одинаково внимательно, не страшась опасностей, относится и к больному проказой, от которого люди бегут при встрече, и к пораженному страшной сонной болезнью.

Целые страницы книги заполнены описанием способов излечения от этих- недугов, перечислением рекомендуемых доктором лекарств. Казалось бы, все это должно навевать скуку, но на самом деле и эти страницы читаются с громадным интересом. И не только потому, что все, о чем берется писать доктор Швейцер, он знает очень основательно и пишет об этом увлеченно, как влюбленный в свое нелегкое дело специалист. Мы читаем с волнением эти «скучные» страницы, потому что за ними стоит человек.

В главах «Лето 1925» и «Осень 1925» это драгоценное качество Швейцера-писателя выявляется с наибольшей силой. В бассейне реки Огове голод. Вымирают целые деревни. Начинается эпидемия голодной дизентерии. Африканцы пассивно ждут смерти. Они думают, что такова их судьба, и не хотят противодействовать ей.

В это тяжелое время больница доктора Швейцера переполнена. Но больные идут и идут в надежде не только исцелиться, но и получить кусок хлеба. В больнице принимают всех и всех кормят. Но, едва придя в себя, больные перестают соблюдать правила гигиены, заражают здоровых и даже сотрудников больницы.

Впору прийти в отчаяние, наказать ослушников, даже выгнать их из больницы. Но Швейцер не таков: даже в минуты отчаяния он не забывает о том, что перед ним люди. Доктор не только лечит, но и обучает выздоравливающих столярному и плотницкому делу, учит навыкам ухода за плодовыми деревьями. Пусть люди больше знают, больше умеют. Это повысит их шансы в борьбе за жизнь.

«Альберт Швейцер положил в основу своей педагогики два принципа — уважение к человеческому достоинству и стремление понять интерес тех, с кем он общался».[134] Именно поэтому его больница не была обычным лечебным учреждением. Пребывание в ней исцеляло африканцев физически и воспитывало духовно: пациентам прививались привычки к систематическому труду, навыки культуры поведения и элементарной гигиены, уважение друг к другу и к людям.

Трудностей на этом пути встречалось много. Они подчас казались неразрешимыми. «Но что значат все эти преходящие неприятности в сравнении с радостью, которую приносит работа в этих местах и возможность помогать людям!» (с. 30).

Не случайно Швейцер неоднократно возвращается к обсуждению проблемы о том, как европейцам надлежит относиться к африканцам. Он из трагического опыта истории Африки хорошо знает, как нечестные люди легко наживались именно на бедах и несчастьях африканцев. «Что же сотворили белые разных национальностей с цветными после того, как были открыты заморские страны? — гневно вопрошает Швейцер и отвечает: — Как много означает один только факт, что с появлением европейцев, прикрывавшихся высоким именем Иисуса, немало племен и народов было стерто с лица земли, а другие начали вымирать или же влачат самое жалкое существование!» (с. 107).

Поэтому, считает Швейцер, «у нас нет права раздумывать, хотим мы делать этим людям добро или нет, — это наш долг. Все то хорошее, что мы можем сделать для них, никак не благодеяние, а только искупление того зла, которое мы же им причинили» (с. 107).

Эти требования Швейцер неуклонно выполняет в отношении к африканцам. Как бы пациенты ни вели себя, доктор поставил за правило никогда не раздражаться, внимательно выслушать любую просьбу или претензию, постараться понять, в чем нужда или боль пришедшего в больницу человека, и попытаться помочь ему. Этим же правилам, вытекающим из нравственного принципа «человек человеку», доктор Швейцер учил и своих молодых сотрудников. «Я должен показать негру, — писал Швейцер, — что в каждом человеке уважаю его человеческое достоинство» (с. 83). И пациенты очень чутко улавливали это еще непривычное для них новое отношение. Они платили доктору тем же — доверием и уважением.

Прививая африканцам лучшие черты европейской культуры, Швейцер никогда не ставил перед собой и своими сотрудниками задачи европеизировать местных жителей. Он понимал, что «нельзя подавить и уничтожить тенденции к формированию независимой личности… попытка европеизировать негра в Африке всегда будет бесплодной».[135]

Наоборот, в больнице считались с теми местными нравами и обычаями, которые не вредили делу врачевания и воспитания. Так, родственники больных получали право жить вместе с ними в течение всего времени пребывания их в больнице.

В девственном африканском лесу, как может показаться на первый взгляд, человек и природа враждебны друг другу. Человека здесь со всех сторон подстерегают опасности: кровожадные хищники и ядовитые змеи; ливневые дожди и беспощадно палящее солнце; полчища муравьев, пожирающих все, что встретится им на пути; бегемоты, опрокидывающие лодки с зазевавшимися гребцами.

Швейцер многое пережил сам. Ему приходилось обороняться от леопарда и тонуть в реке, которая кишела крокодилами. Он спасал от термитов запасы продовольствия; брал палку, когда шел осматривать строительство новой больницы, — там на каждом шагу грелись на солнечном припеке змеи.

И все-таки несмотря на все это Альберт Швейцер любил величавую природу Африки — природу своей второй родины. На страницах «Писем из Ламбарене» встречается немало ее восторженных описаний. Но любовь к природе не была у Швейцера просто созерцательной. Он заботился о сохранении животного и растительного мира Африканского континента и пытался у своих пациентов воспитать то же сыновнее чувство к родной природе.

В пятой главе книги «Между водой и девственным лесом», которая носит название «От января до июня 1914», есть замечательный эпизод. Африканцы упрекают доктора за то, что охотничье ружье бесполезно висит в его доме. Швейцер замечает: «Я спокойно выслушиваю этот упрек. Мне совсем не хочется убивать птиц, которые кружатся над водой. Не поднимется мое ружье и на обезьян» (с. 50).

В больнице Швейцера постоянно жили попавшие в беду и спасенные доктором животные и птицы — антилопы и обезьяны, пеликаны и попугаи.

IV

Страницы «Писем из Ламбарене» густо заселены. Перед читателем проходит галерея образов африканцев — пациентов больницы, старейшин деревень и племенных вождей; европейцев — лесоторговцев, чиновников Колониального управления, учителей, врачей.

Швейцер умеет несколькими штрихами нарисовать не только запоминающийся портрет человека, но и очертить суть его внутреннего облика. Перед нами как живые встают помощники доктора — Нкенджу, серьезный, немногословный, которого Швейцер спас от верной смерти; лукавый острослов, честолюбивый Жозеф. Мы вместе с доктором любуемся умным, исполненным чувства собственного достоинства африканским учителем Ойембо, следим за первыми шагами на коммерческом поприще африканца-лесопромышленника Эмиля Огумы.

Множество персонажей, населяющих книгу, сложные переплетения их истинных, а не выдуманных судеб — все это создает картину впечатляющую, надолго остающуюся в памяти. «Письма из Ламбарене» — не только художественно-публицистическое произведение, это и потрясающий своей правдивостью документ времени.

В судьбах людей, в деталях быта, в приметах тех еще не столь далеких от нас дней видим мы начало XX века. Казалось бы, что можно рассмотреть из маленькой африканской деревни? Как важнейшие события мировой истории могут преломиться в судьбах людей, живущих вдали от тех мест, где вершится история? Но верный глаз ученого и перо художника-публициста делают свое дело.

В 1924 г. Швейцер возвращается в Африку и вновь налаживает прерванную первой мировой войной и послевоенной разрухой деятельность больницы в Ламбарене. С удивлением замечает он, что за годы его отсутствия резко изменилось настроение африканцев.

Исторические события в Европе нашли отклик и на Африканском континенте. Социалистическая революция в России содействовала зарождению в Африке национально-освободительного движения: в покорных еще вчера колониях создаются политические партии; союзы фронтовиков требуют изменения существующих условий жизни.

Швейцер внимательно присматривается к новым веяниям в жизни и быту африканцев. Он отмечает, что в бассейне реки Огове появились «безродные пролетарии в самом печальном и вместе с тем плохом смысле этого слова» (с. 156). Он видит «страшный процесс брожения, который в настоящее время охватил Африку» (с. 127), причем сами колонизаторы с нескрываемой злобой свидетельствуют, что это брожение порождено большевистской революцией в России.

На бурном историческом фоне по-новому складываются судьбы новых людей, приходящих в больницу доктора Швейцера. Местное население в годы войны сильно уменьшилось: война вызвала голод, эпидемию испанки. Иной стала и больница. Швейцер осознает это и отчетливо видит причину перемен. «…я должен отметить, — пишет он, — что больница моя сейчас совсем не то, чем она была раньше. Это — результат перемен в экономической жизни всего района Огове» (с. 156). Раньше в больницу обращались в основном местные жители, а теперь — постоянно меняющиеся пришлые лесорубы.

В повествование входят и европейцы новой формации — молодые врачи Марк Лаутербург и Виктор Нессман. Последний в годы второй мировой войны стал участником французского сопротивления и геройски погиб в фашистском застенке. Так в судьбы людей, живших и работавших в маленькой африканской деревушке, вторгалась история нашего времени.

А что же главное детище Альберта Швейцера — его больница? Понятно, что в книге, носящей характер дневника, вряд ли можно отыскать колонки итоговых цифр. Автор писал о ежедневной работе. Он даже высказывал известное опасение: «Боюсь, что в рассказе моем я слишком много внимания уделил прозе африканской жизни» (с. 149).

Но сейчас мы можем сказать, что за более чем полвека деятельности больницы Хелене и Альберт Швейцер и их добровольные помощники проделали титаническую работу. Сошлемся на данные отчета, который был опубликован доктором Мюллером еще при жизни Альберта Швейцера в 1963 г. В больницу ежегодно обращалось в среднем около пяти тысяч больных; треть из них при этом госпитализировалась. В 1961 и 1962 гг. обратилось по шесть тысяч больных. Особенно хорошо в больнице Швейцера была поставлена хирургическая помощь. Уже в 1934 г. были сделаны 622 серьезных операции. В среднем же в год производилось 500–700 операций. В 1961–1962 гг. — 802 и 950. Ежегодно в больнице рождалось от трехсот до четырехсот детей.[136]

В 1975 г. в советской и зарубежной печати промелькнули сообщения о том, что больница в Ламбарене переживает серьезный экономический кризис и вскоре прекратит свое существование. Эти сообщения встревожили друзей дела Альберта Швейцера во многих странах мира. В Ламбарене начали поступать пожертвования с разных концов света. Пришло на помощь и правительство Габона. Ныне деятельность больницы финансируется не только Международной ассоциацией друзей Альберта Швейцера, но и в значительной мере правительством молодой африканской Республики Габон.

К началу 1976 г. в больнице находилось на излечении около пятисот пациентов. Медицинский персонал насчитывал 126 человек, из них 100 африканцев. В 1976 г. на базе больницы в Ламбарене создан первый в Габонской республике центр научных исследований в области экологии.

«Больница Альберта Швейцера в Ламбарене живет!» — так озаглавил одну из статей активный деятель Международной ассоциации друзей Альберта Швейцера профессор-медик Герман Май. Последние вести из Ламбарене подтверждают это.

На страницах «Писем из Ламбарене» перед нами вырисовывается еще одно действующее лицо — сам автор. О чем бы в книге ни шла речь, читатель ясно чувствует отношение автора к изображаемому, слышит его спокойный, доброжелательный голос.

Каким же перед читателем предстает автор как один из главных персонажей книги? Перелистаем ее заново. На первых же страницах Альберт Швейцер рассказывает о причинах, побудивших его приехать в Африку. Рассказ предельно прост и откровенен. Ни одного громкого слова, ни одного красивого жеста. И с первых же страниц мы начинаем верить этому человеку.

Швейцер входит в новую для себя жизнь, попадает не раз впросак. В дневнике можно и не писать об этом, но он пишет о своих промахах и ошибках, о поисках и разочарованиях. Он пишет даже о том, что в какой-то период в больнице было больше неудачных операций, чем удачных. Он не боится, что его обвинят в профессиональном провале. Просто ему даже в голову не приходит такое: ведь он обращается к друзьям.

Он — врач, но ему до всего дело; он хочет, чтобы лесорубы нормально питались, чтобы в девственном лесу прокладывались дороги, чтобы развивались древние ремесла африканцев. И с какой страстью, с какой заинтересованностью пишет об этом Альберт Швейцер: «Дешевый эмалированный горшок вытеснил добротное самодельное деревянное ведерко <…> Многие полезные навыки сейчас уже наполовину забыты. Только старые негритянки умеют еще вить веревки из коры деревьев и нитки — из волокон листьев ананасного куста. Даже искусство вырубать каноэ и то приходит в упадок. Так хиреют туземные промыслы там, где умножение числа занимающихся ими людей самым надежным образом способствовало бы развитию культуры» (с. 80).

День Альберта Швейцера заполнен тысячею дел. Это и врачевание, и строительство, и заготовка материалов, и беседы с людьми. К вечеру накапливается невыносимое утомление. Сказываются недостаточное питание и действие тропического климата. Но слышим ли мы жалобы на усталость, на недомогание или болезнь? Нет! Перед рождеством 1915 г. сорокалетний доктор Швейцер записывает в дневнике: «Несмотря на всю мою усталость и малокровие, мне каким-то чудом удается сохранить почти полную душевную свежесть. Если день был не очень напряженным, то после ужина я провожу два часа за работой, посвященной роли этики и культуры в истории человеческой мысли» (с. 94).

Самое важное для Альберта Швейцера — дело, которое служит благу людей. Ради торжества дела он готов на самые тяжкие жертвы. В 1926 г. доктор хотел и мог бы поехать в Европу — повидать жену и дочь, поправить здоровье. Но начиналось строительство повой больницы. Он должен был довести его до завершения и, пока не довел, не поехал в Европу. Поездка к близким осуществилась лишь через полтора года.

В больницу поступило новое и, как говорят, действенное лекарство. Но не все последствия его введения в организм больного ясны Швейцеру. И в дневнике появляется короткая запись: «Я испробовал бреозан на себе» (с. 226).

И так изо дня в день: тяжкий труд врачевателя, строителя, воспитателя; размышления над основным трудом жизни — «Культурой и этикой»; и поздно вечером — музыка, гениальный Бах. «Каждый его день, — пишет исследователь творчества Швейцера Ч. Джой, — был актом милосердия, а каждая ночь — жертвоприношением музыке».[137]

Не случайно Швейцера всю жизнь тянуло не только к творчеству Баха, но и к творчеству Гете. Их роднила страсть к познанию сути окружающего. Как Гете, так и Швейцеру наряду с поэтическим, духовным отношением к миру было органично присуще стремление действовать, практически преобразовывать мир. Гете восклицал: «Вначале было дело!». Именно эти слова сделал главным девизом своей жизни и этики Альберт Швейцер.

Твердость духа и четкость намеченной цели — вот что определяло жизнь и деятельность Швейцера. Всегда — и словом, и делом — служить людям, облегчать их страдания, бороться со страданиями, чтобы избавить от них людей, — вот чему он неуклонно следовал. Готовность пожертвовать своим благом ради блага ближних, осознание социальной значимости дела исцеления страждущих — эти черты деятельности и характера А. Швейцера сближают его с русскими врачами-подвижниками Н.И. Пороговым, Ф.П. Гаазом. «Швейцер стал, — справедливо замечает польский исследователь Гжегож Федоровский, — символом братства народов и жертвенного героизма».[138]

Человек весь проявляется в том, как он говорит и судит о других людях. О своих открытиях в научных изысканиях Швейцер не сообщает. Но об открытиях и достижениях коллег по работе пишет охотно. Доктор Трене «делает важное открытие…он обнаруживает вибрионы, очень близкие к холерным» (с. 227). Матильда Коттман идеально организует работу в лесу. На Эмму Хаускнехт можно целиком положиться во всех делах, связанных с больничным хозяйством…

Альберт Швейцер известен нам не только как врач, но и как философ. Как это отразилось в «Письмах из Ламбарене»? Произведение это пронизано нравственным пафосом: сделать все возможное для будущего счастья человечества. Какой высокой нравственной и публицистической силы исполнены строгие и страстные строки заключения, к девятой главе первой части книги! В них, на наш взгляд, заключена основная ее идея.

«Письма из Ламбарене» — это памятник человеку, который исполнил свои долг врача и человека. Как врач Альберт Швейцер сделал все что мог.

V

К какому жанру следует отнести «Письма из Ламбарене»? Судя по названию, ответ на этот вопрос бесспорен. В истории литературы эпистолярный жанр хорошо известен и представлен достаточно широко. Но можно ли безоговорочно считать книгу Альберта Швейцера подборкой его писем, пусть даже литературно обработанных самим автором? Вряд ли. В «Письмах из Ламбарене» уживаются самые различные жанры: и письма-отчеты, и дневниковые записи, и публицистические размышления, и портретно-биографические очерки (например, очерк, посвященный учителю Ойембо).

Сила этого необычного по жанру художественно-публицистического произведения состоит в его документальности.

В наше время интерес широкого читателя к документальной литературе твердо установлен литературными критиками. Он уже получает и теоретические обоснования. «Документ точно фиксирует уникальность события… Подлинное документальное искусство сливается с подлинной историей».[139]

К «Письмам из Ламбарене» последнее вполне приложимо. Именно поэтому читателя знакомство с ними особенно заинтересует и увлечет. Историк медицины или общественной мысли Запада XX в. сможет по «Письмам из Ламбарене» изучить историю развития медицинского обслуживания в Африке, историю этических поисков мыслителя-гуманиста и многое-многое другое.

В изображении действительности, ее анализе Швейцер проявляет себя как художник-реалист. Он показывает жизнь как таковую, не приукрашивая ее теневых сторон, не рисуя безоблачной идиллии. Подобно своему великому учителю Гете, Швейцер стремится как можно глубже проникнуть в суть изображаемого, с тем чтобы отразить в публицистических очерках не случайное, но типическое, характеризующее эпоху и ее нравы. Дарованию Швейцера-публициста присущ добрый юмор. Вера в людей помогает доктору увидеть не только героические, высокие черты их характеров, но и подметить смешные стороны их поведения, пошутить над ними. Характерна такая сценка. Швейцер просит африканца помочь донести тяжелый брус. «— Я человек интеллигентный и брусьев не ношу, — отвечает он». «Тебе повезло», — соглашается Швейцер, взваливая брус на плечо. «… мне бы тоже вот хотелось быть человеком интеллигентным, да что-то не удается» (с. 195).

Наблюдательный читатель конечно же отметит автоиронию в рассказах доктора Швейцера о его злоключениях в первые годы жизни в Африке.

Документальность — это лишь одна, хотя и важная, сторона «Писем из Ламбарене». Вторым и не менее важным фактором большого историко-литературного значения этого труда Альберта Швейцера являются его высокие художественные достоинства.

Художественное мастерство Швейцера выковывалось в полемических статьях, в массовых обращениях, которые требовали отточенности каждой мысли и каждого слова.

Любопытно, например, проанализировать композицию отдельных глав «Писем из Ламбарене». Как правило, в построении их писатель идет от частного к общему: первоначально дает яркую зарисовку фактов или явлений, а затем подробно характеризует их, анализирует и на основе глубокого анализа рисует обобщенную картину действительности. Подчас же Швейцер ограничивается только зарисовкой, как бы предлагая читателю сделать вывод. В ряде глав, лежащих на стыке публицистики и социологии, Швейцер иногда в ущерб увлекательности вовсе избегает зарисовочных моментов, привлекая живые эпизоды только как доказательство той или иной общей мысли.

Арсенал композиционных средств Швейцера-публициста чрезвычайно разнообразен: он естественно использует прямое обращение к читателю, неожиданный экскурс в историю культуры или поэтическую народную притчу; плавное течение мысли может перемежаться разного рода вставками, которые не производят впечатления инородного тела; некоторые главы книги напоминают по форме своеобразные эссе.

Своеобразен и язык Швейцера-публициста. Его «двуязычность» (как уроженец Эльзаса Швейцер говорил и писал на двух языках — немецком и французском) сыграла, на наш взгляд, известную роль в формировании литературного стиля Швейцера.

Речь Швейцера-публициста, с одной стороны, очень проста и легко доступна для восприятия, но с другой — очень эмоциональна, ярка, насыщена сравнениями, эпитетами, метафорами. Притом характерно, что насыщенность публицистической речи Швейцера образами служит достижению определенной смысловой цели — более четкому и яркому восприятию мыслей автора. Показательно в этом отношений развернутое изображение работы в главе «Поздняя осень и зима 1925. На строительной площадке». Швейцер описывает рабочий день на стройке как пятичастную симфонию, остроумно находя звуковую и ритмическую характеристики для начала, середины и конца работы.

Для того чтобы судить о том, какой экспрессии достигает Швейцер-стилист в описании состояния человека или природы, достаточно привести небольшой отрывок главы «Поездка»: «Вода и девственный лес!.. Можно ли передать чувства, которые нас охватили? Кажется, что все это сон. Допотопные ландшафты, которые мы видели где-то на фантастических рисунках, оживают перед нами въяве. Невозможно сказать, где кончается вода и начинается суша. Могучие сплетения перевитых лианами корней вторгаются в реку. Пальмы — высокие и низкорослые, между ними тропические деревья с зелеными ветвями и огромными листьями; отдельные поднявшиеся над всем исполины; обширные заросли кустов папируса выше человеческого роста с большими веерообразными листьями, и среди этой пышной зелени — совсем уже высохшие стволы, одиноко устремленные к небу» (с. 21).

Какими сочными мазками, как красочно переданы Швейцером необычность и мощь африканской природы!

Но Швейцеру-стилисту присуща вместе с тем экономность в употреблении изобразительных средств. Ему свойственны также лаконизм и афористичность. Типичными для его публицистики являются такие, например, обороты: «Человек принадлежит человеку. Человек имеет право на человека» («Mensch gehort zu Mensch. Mensch hat Recht auf Mensch»); «Много воды течет под землей, но не всякий подземный ручей становится источником» («Es flutet viel Wasser unter dem Erdboden, das nicht als Quelle herausbricht»); «Там, где есть сила, есть действие силы» («Wo Kraft ist, ist Wirkung von Kraft»).

Конструкция фразы у Швейцера современна. Он использует неполные и назывные предложения. В круг образов Швейцер смело вводит материал, широко предоставляемый современной наукой и техникой.

В «Письмах из Ламбарене» Альберт Швейцер достиг осуществления того важного художественного принципа, за реализацию которого он ратовал в своем классическом труде о Бахе, — единства этического и эстетического начал. В книге Швейцера все рассмотренные нами художественно-изобразительные средства подчинены единой цели — показу доброго дела, изображению торжества в человеке человеческого начала.

VI

Художественно-публицистическое творчество Альберта Швейцера уже принадлежит истории. Самое значительное в нем — «Письма из Ламбарене» — также стало классикой. Но и сегодня это произведение привлекает читателей и переводится на многие языки народов мира.[140]

Секрет неувядаемой молодости книги Альберта Швейцера прост: она учит людей мужеству и доброте, высокому и простому умению жить интересами и заботами человечества.

Привлекает читателей и фигура автора — врача, мыслителя-гуманиста, борца за мир. В поистине энциклопедической деятельности Альберта Швейцера время открывает все новые и новые грани.

В 1975 г. прогрессивное человечество отмечало столетие со дня рождения Швейцера. К этой дате исследователи жизни и творчества мыслителя приготовили немало находок, сделанных в архивах США, ФРГ, Франции. Из книги Бенедикта Виннубста мы узнали о том, сколь глубоким было влияние Швейцера на атомную политику различных правительств.[141] Мы знаем, что больница доктора Швейцера действует и процветает, что его примеру последовали десятки молодых врачей, добровольно отправившихся в самые отдаленные утолки нашей планеты.

Знаменитый кубинский революционер Че Гевара еще на студенческой скамье решил посвятить свою жизнь страждущим. Получив диплом врача, он предполагал поехать в джунгли Амазонки и так же, как Альберт Швейцер, работать в лепрозории. Это свое намерение он осуществил и некоторое время лечил прокаженных, не боясь заразиться, братски сочувствуя этим отверженным страдальцам.

Беседуя с Че Геварой, советский писатель Борис Полевой задал революционеру вопрос, «кого он считает самым большим человеком XX века.

— Ленин, конечно… Но Ленин не в счет. Такие родятся раз в тысячелетие, — задумчиво произнес он. И вдруг сказал:

— Альберта Швейцера… Он с юных лет был для меня примером. Когда студентом я был на Огненной земле на эпидемии, я всюду возил с собой его портрет».[142]

Служение Швейцера людям получило высокую оценку виднейших деятелей науки и культуры нашего века. Альберт Эйнштейн говорил о своем давнем друге так: «Я не знаю, есть ли другой человек, в котором так же идеально сочетались бы доброта и стремление к прекрасному, как у Альберта Швейцера». Гением человечности называл Швейцера Стефан Цвейг, великим эльзасцем — Ромен Роллан. Вальтер Ульбрихт, обращаясь к А. Швейцеру, подчеркивал: «В нашем социалистическом государстве, Германской Демократической Республике, стремимся мы к тому, чтобы осуществить благоговение перед жизнью со всеми его общественными последствиями».[143]

Лауреат международной Ленинской премии Мартин Лютер Кинг, узнав о смерти Швейцера, писал: «С кончиной Альберта Швейцера исчезла одна из самых ярких звезд на нашем небосводе. Его долгий и богатый трудами жизненный путь ученого и подвижника во имя человечности стал героической поэмой XX столетия».[144]

Людей всегда волновали и будут волновать истоки творчества и подвига, пути совершенствования человечества. Альберт Швейцер пытался помочь людям стать лучше. Порой он заблуждался, но заблуждения замечательного человека столь же поучительны, как и его открытия. В «Письмах из Ламбарене» мы видим и то, и другое. Стало быть, эта книга и сегодня современна и нужна людям.

Д. А. Ольдерогге

АЛЬБЕРТ ШВЕЙЦЕР В ГАБОНЕ

Доктор Альберт Швейцер связал свою жизнь с одним из самых негостеприимных, а в климатическом отношении тяжелых и опасных для здоровья европейцев, к тому же до сих пор еще малоизученных уголков Африки.

Избранный им район расположен у самого экватора. Это область тропического леса с крайне нездоровым климатом: большая влажность, жара, трудно переносимая днем, а ночью не сменяющаяся прохладой. Полное бездорожье в начале этого века делало этот район особенно трудным для освоения и исследования. В те годы, когда туда направлялся Швейцер, на сотни километров в стране не было ни школ, ни больниц, а о регулярной доставке почты нечего было и думать: единственным путем к Ламбарене была река, течение которой прерывается порогами и водоскатами, а в сухое время года — отмелями. К тому же речной путь тогда был небезопасен из-за стад бегемотов, постоянно угрожавших лодкам-однодеревкам — обычному речному средству передвижения. Пароходы ходили редко и только после периода дождей, когда этому не препятствовал низкий в сухое время года уровень воды. Не случайно, что река Огове и ее бассейн были исследованы всего лишь сто лет назад путешественниками Дю Шайю, Компьенем, Маршем, Бразза и другими. Всем им приходилось пробираться сквозь густой тропический лес или доверяться капризам речного пути со всеми его опасностями. Вот что пишет один из первых исследователей Огове — маркиз де Компьень. Когда он и его сотоварищ Марш в 1872 г. достигли Габона, там уже находилась небольшая французская колония, и путешественников встретили очень хорошо:

«До сих пор все шло прекрасно, — рассказывает исследователь. — Наше путешествие совершалось тихо и приятно… К несчастью, светлые дни скоро проходят. Тут начинаются тяжелые дни, дни лихорадки, лишений, постоянной борьбы с людьми, обстоятельствами. Прежде всего нас постигла болезнь; мой друг и спутник Ал. Марш жил на Малаккском полуострове, был и в Кохинхине, провел дурное время года в Сенегале и Гамбии; я тоже путешествовал десять месяцев в самой болотистой части Флориды, два раза останавливался на Панамском перешейке и довольно долго оставался на так известном своею зловредностью Москитском берегу. Про все эти страны идет дурная слава; найдя их более сносными, чем о них говорили, мы ласкали себя надеждою, что вредность габонского климата также преувеличена. К несчастью, мы ошиблись. В странах, о которых я только что упомянул, были для нас дни тяжелые: иногда мы страдали лихорадкой, очень часто терпели от чрезмерного солнечного жара или проливных дождей; но нигде не встречали такой давящей и сырой атмосферы, такого постоянного нездоровья, таких ночей, которые не приносят никакого покоя; нигде термометр не показывает день и ночь 30 градусов [по Реомюру] без сколько-нибудь значительных колебаний; нигде не господствует постоянная буря, такие почти постоянные ливни, застающие вас внезапно и проникающие до костей. А мы были в Габоне в так называемое полусухое время.

Спустя десять дней после нашего приезда в одну и ту же ночь у обоих нас, у Марша и у меня, поднялась сильная рвота; за рвотой наступила холодная дрожь, продолжавшаяся два часа, потом четыре или пять часов мы горели как в огне; жажда была невыносимая. Это была местная лихорадка. Мы платили первую дань, которую еще щедрее мы заплатили впоследствии. На другой день, так как состояние здоровья ухудшилось, принуждены были перенести нас в госпиталь, где нас окружили самыми нежными заботами»[145].

О трудностях путешествия в условиях влажного тропического климата Габона пишут все исследователи. Недаром Габон с самого начала был одной из тех колоний Франции, которая постоянно нуждалась в рабочей силе: европейские чиновники сменялись здесь часто, неквалифицированных рабочих приходилось набирать из среды местного населения. Поэтому в стране постоянно применялась система принудительного труда. Нередко французское правительство готово было отказаться от мысли колонизовать страну, считая освоение Габона нереальным делом — главным образом из-за климата и трудностей доставки рабочей силы.

Можно представить себе, на какие опасности шел Швейцер, отправляясь в страну, где еще в начале XX в. не было тех новшеств, которые, несмотря ни на что, все же существенно изменили условия жизни в Африке. Тогда в случае необходимости не было никакой возможности, во всяком случае для приезжего европейца, добраться до города и получить медицинскую помощь. Избрав Габон, доктор Альберт Швейцер шел добровольно на подвиг туда, где на каждом шагу ему угрожали опасности и возможность получить тяжелое заболевание, как это произошло с маркизом де Компьенем, которому так и не довелось продолжить исследования в Габоне из-за совершенно расстроенного здоровья, хотя он пробыл там в общей сложности всего лишь немногим более года.

* * *

Страна, где работал Альберт Швейцер, — теперь независимая Республика Габон. Габон — небольшое государство. С юга и востока оно граничит с Народной Республикой Конго, на севере — с Камеруном и Экваториальной Гвинеей.

Основу экономики Габона составляет вывоз драгоценных пород дерева, а также пальмового масла, теперь открыты нефтяные месторождения. Наиболее значительная река — Огове, протяженностью до 1200 км, — подобно большинству рек Африки, почти несудоходна из-за стремнин, водопадов, водоскатов и порогов. Она берет свое начало далеко в глубине страны и название свое получает после слияния рек Окано и Ивиндо (Ливинда). При впадении в океан у мыса Лопес она образует разветвленную дельту. Суда с неглубокой осадкой доходят только до Нджоле, в 350 км от устья. В этом месте реку пересекает прямая дорога, проложенная от Либревиля. Недавно она была продолжена и через Ламбарене ведет к югу, до реки Конго. В верхнем течении Огове несудоходна, и истоки ее Окано и Ивиндо теряются в болотах тропического леса.

В этнографическом и лингвистическом отношении это одна из наименее известных областей Африки. Густой тропический лес скрывает еще немало тайн. Мы знаем теперь, что в глубине страны обитают разрозненные группы пигмеев, численность и быт которых почти совершенно не известны. Огромные пространства девственных лесов до сих пор остаются необитаемыми, а основные этнические группы, составляющие большинство населения, и их языки даже на побережье почти не изучены. Объясняется это прежде всего, как уже было сказано, трудностями климата: постоянно высокой температурой, большой влажностью, что способствует распространению разного рода тропических болезней — желтой лихорадки, сонной болезни и множества других, в том числе гемоглобурийной лихорадки, поражающей преимущественно европейцев.

Габон получил свое название по наименованию узкого, длиной до 70 км, шириной около 16 км, залива, который наряду с Камерунской бухтой считается одной из лучших гаваней этой части материка. Залив этот, или, точнее, эстуарий, представляет собой устье нескольких рек, среди которых основные — Комо с ее притоками и Мбеи — берут начало в Хрустальных горах. Все они небольшой протяженности, но богаты рыбой. Местное название эстуария — аронго мбе ндива; аронго на языке мпонгве означает «большое море», а ндива — этническое название первых поселенцев, которые, по местным преданиям, переправились через залив на плотах из циновок и поселились на побережье.[146]

Португальские мореходы, впервые попавшие туда в 1472 г., назвали его Рио Габао (Rio Gabao), т. е. «река морской шинели», потому что по своим очертаниям залив этот показался им похожим на форму морского плаща с капюшоном. Это название и дало позднейшее название эстуария — Габон (Gabon, Gabun, Gaboon, Gabaon и т. п.), а по нему и всей страны — Габон, или Габун.

Этнический состав Республики Габон очень сложен. Всю северную часть страны населяют народы группы пангве. В описаниях путешественников второй половины прошлого века они обычно называются племенами людоедов — традиция, восходящая еще ко временам первого их исследователя Дю Шайю. В литературе эту группу племен называли то пагуинами, то фангами, то пангве. Ни одно из этих названий не может считаться удачным. Фанг — это всего лишь самоназвание самой южной из групп этой языковой общности. Каждая из них считает себя самостоятельной и единства всех пангве не сознает.

По существу, первое научное описание быта и общественного устройства племен пангве принадлежит Любекской этнографической экспедиции и осуществлено было в годы, непосредственно предшествовавшие первой мировой войне. В 1913 г. появилась обстоятельная работа ее руководителя Г. Тессмана — результат продолжительных исследований в стране с 1904 по 1909 г. Эта и последующие работы рассеяли мрачное представление о пангве и показали, насколько опасно полагаться на рассказы соседей о нравах их врагов.[147]

Теперь мы знаем, что группа племен пангве, обитавшая некогда в верховьях реки Огове, относительно недавно, в XVIII–XIX вв., продвинулась к западу и оттеснила племена, жившие в низовьях многочисленных рек, к самому побережью Гвинейского залива.

К группе пангве относятся народы, населяющие южную часть Республики Камерун, Экваториальную Гвинею и всю северную половину Республики Габон, примерно по линии от Ламбарене до Ластурвиля, а именно: яунде (эвондо), булу и много других, среди которых самую южную группу составляют фанг. Так как ознакомление со всеми ними начиналось с юга, то самоназвание фанг было перенесено на все родственные им по культуре и языку племена.

Оттесненные к берегам Атлантического океана мелкие племена и народности в языковом отношении принадлежат к другой группе, условно называемой мьене. К ним относятся живущие около Либревиля мпонгве, численность которых теперь составляет всего лишь около тысячи человек. Так как эстуарий Габона был местом, где французы обосновались прежде всего, и оттуда началась колонизация всей страны, то появившихся с востока пришельцев племени фанг, по аналогии с мпонгве, назвали пангве: это название и укоренилось в литературе. Сходство этих названий создавало немало недоразумений. Другие народности мьене: у мыса Лопес живут ронго, или орунгу, также небольшая по численности группа, насчитывающая около двух тысяч человек; южнее их, тоже по берегам океана, около Сетте Кама обитают нкоми, очень немногочисленная народность; вокруг озера Онанге и около Ламбарене — галоа (галуа, гальва) и дьюмба, или адьюмба. Общая численность всех мьене составляет, по официальным данным 1960 г., около 14 тыс. чел. По тем же сведениям, численность фангов в пределах Габона — около 152 тыс. чел. В южной части Республики Габон большую часть составляют народности нджаби, или бенджаби, а также бапуну, бавили, балумбу и многие другие, насчитывающие в общей сложности до 250 тыс. чел. По. оценочным официальным данным 1971 г., общая численность населения Республики Габон — около 520 тыс. чел.

Все языки населения Габона относятся к северо-западной группе семьи языков банту. Они очень сильно отличаются от языков банту, распространенных в излучине реки Конго — в Республике Заир, Анголе, — а также в Восточной Африке — Республиках Руанде, Бурунди и других странах. Языки, северо-западной группы банту представляют собою как бы переход к языкам Камеруна и Нигерии, языкам, называемым нередко языками полубанту. Трудно даже провести границу между языками семьи банту и языками, не причисляемыми к ним. Но, к сожалению, именно эта северо-западная группа исследована очень недостаточно.[148] Языки пангве, в частности яунде, или эвондо, и булу, пожалуй, наиболее изучены, по ним имеются и словари, и грамматические описания. Этого нельзя сказать о языках мьене: до сих пор нет никаких изданий на этих языках — ни словарей, ни грамматик, — о чем приходится пожалеть, так как тем самым мы лишены возможности воспользоваться языковыми данными для восстановления истории передвижений народов в этой части Западной Африки.[149] Хорошо известно, что задолго до появления европейских путешественников здесь происходили постоянные переселения племен.

* * *

Со времени появления европейцев на всем побережье западной Африки, т. е. Верхней и Нижней Гвинеи, началась торговля рабами. Португальские, затем испанские, французские и английские, позднее также североамериканские работорговцы вывозили негров на плантации сначала в Вест-Индию, затем в Бразилию, а потом и в южные области Северной Америки — Луизиану и Флориду.

Работорговля нанесла огромный ущерб народам Африки, жившим на побережье Гвинейского залива. Она полностью изменила этнический состав прибрежного населения. Дело в том, что торговлю рабами нельзя представлять в виде охоты, в которой европейцы выступали в качестве охотников, а негры — дичи. Работорговля велась весьма организованно. Для того чтобы углубиться в страну, работорговец должен был располагать достаточными силами, во всяком случае большими, чем это позволяла ему численность экипажа корабля. С полусотней вооруженных матросов в условиях незнакомой местности и тропического климата нельзя было удаляться далеко в глубь материка. Поэтому охота на рабов велась силами самих африканцев. Капитаны кораблей заключали договоры с царьками или вождями, которых обычно именовали «королями». Европейцы поставляли им порох, ружья, ром, бусы, пестрые ткани, а также выдавали им разные знаки отличия вроде медалей, жезлов, фигурных ножей и т. п., которыми те гордились, подобно вождю галуа Нкомбе — «королю-солнцу», о котором не раз упоминает Альберт Швейцер, — а те в свою очередь поставляли им нужное количество рабов. Такого рода работорговля значительно изменила не только прежде существовавшие общественные отношения, но и этнический состав населения прибрежных районов. «Короли», опираясь на помощь капитанов невольничьих кораблей и получая от них оружие, совершали набеги на соседние племена и на владения других «королей», захватывали пленников и разоряли их страны. Таким путем одни «короли» усиливали свое влияние, другие лишались его, происходил процесс дезинтеграции: прежние связи нарушались и возникали новые политические объединения. Это не ускользнуло от внимания Маркса, который, давая характеристику «утренней заре капиталистического производства», упоминая об Африке, писал: «Die Verwandlung von Afrika in em Geheg zur Handelsjagd auf Schwarzhaute»,[150] т. е. что она стала заповедным полем коммерческой охоты на чернокожих.

Вести работорговлю в широких масштабах можно было только с помощью самих африканцев, натравливая одних «королей» на других и таким образом сталкивая между собой племена. Именно в это время на побережье Гвинейского залива возникают новые политические объединения и ранне-государственные образования, другие исчезают, словом, происходят глубокие этно-социальные изменения. Нескончаемые войны а набеги привели к тому, что население многих районов уходило в глубь страны, спасаясь от своих предприимчивых соседей — помощников работорговцев. К сожалению, именно эти процессы часто ускользают от специалистов, занимающихся историей народов Африки.

Главными пунктами работорговли были эстуарий Габона, где охотой за рабами занимались мпонгве, области вдоль побережья у Сангатанга, где действовали орунгу, и около Фернан Ваза в районе Аньямбе, где подобной охотой занимались нкоми. В XIX в. работорговлей занимались главным образом капитаны английских и североамериканских кораблей, поставлявших рабов в Новую Англию.

В это время возникают настоящие рабовладельческие государства, в которых рабы не используются в хозяйстве, но служат всего лишь товаром. Подобные «государства», а по существу предприятия для поставки рабов капитанам невольничьих кораблей, — как их называли, negriers, — возникали в центрах работорговли не только на Невольничьем Берегу, который недаром получил это название, увековеченное на географических картах, но и в дельте Нигера; нечто подобное было также и в Габоне. Уже было сказано, что эстуарий Габона представляет собой одну из лучших естественных гаваней на всем побережье Нижней Гвинеи. Здесь обосновались работорговцы и при пособничестве местных «королей» вели охоту за рабами. Отряды этих «королей», снабженные огнестрельным оружием, получили название мбира, т. е. «хищные птицы», — так называли на одном из местных языков породу орлов. Эти мбира разоряли страну, уводили в плен рабов и продавали их на вывоз в Америку. Жившие на берегу племена ивеа вынуждены были покинуть свои земли у мыса Лопес и уйти в глубь страны.[151]

Напротив, племена орунгу — обитатели дельты реки Огове и мыса Лопес — вошли в контакт с капитанами испанских кораблей и поставляли им рабов. Испанцы поддержали вождя их Омбаго Рогомбе, прозванного Паскалем, который удерживал власть в стране вплоть до фактического прекращения работорговли, т. е. примерно до 40-х гг. прошлого века. К концу XVIII в., по мере того как труд рабов переставал приносить достаточно эффективные выгоды, появились сомнения в его целесообразности и началось движение в пользу прекращения работорговли. Одна за другой страны принимали постановления о запрещении торговли людьми. История отмены работорговли довольно противоречива и сложна. В конечном счете сущность ее состоит в том, что вместо захвата и вывоза из Африки рабочей силы казалось выгоднее переходить к освоению богатств всего Африканского материка, к развитию там торговли и поискам рынка для сбыта товаров. Об этом мечтал также один из великих путешественников того времени, Давид Ливингстон, представляя себе, как в глубь материка будут проложены дороги и путем свободной торговли вся Африка приобщится к мировой культуре.

Уже в первом десятилетии XIX в. правительства разных стран начали запрещать работорговлю: в 1807 г. — Англия, к 1808 г. — Соединенные Штаты Северной Америки, несколько позднее — Франция, и т. д. Начинался новый период в истории народов Африки — подготовка будущего колониального раздела Африканского материка, эпоха географических открытий, а по существу — исследования внутренней части материка, его богатств и возможностей для развития торговли.

Все это носило вполне благопристойный характер и велось под прикрытием благородных призывов к освобождению рабов. Начало этому было положено основанием в конце XVIII в. в пределах нынешней Республики Сьерра-Леоне «свободного города» Фритауна, где в 1787 г. на землях, находившихся под контролем Англии, были поселены освобожденные рабы. Вслед за тем в 1816 г. при содействии правительства Соединенных Штатов было основано Американское Колонизационное Общество, ставившее своею целью поселить американских негров в Западной Африке. После нескольких попыток в 1820 и 1821 гг. под покровительством североамериканских Соединенных Штатов было создано свободное государство Либерия, главный город которого получил название Монровия по имени пятого президента Джемса Монро.

В этом же духе действовало и французское правительство в Габоне.

Первые поселения были основаны французами на южном низком берегу эстуария. Однако, по-видимому, место оказалось неудобным, и в 1843 г. на высоком северном берегу был заложен форт, а через несколько лет, в 1849 г., здесь были поселены снятые с невольничьего корабля «Элиза» 46 человек и создана «деревня свободы», ставшая впоследствии городом Либревиль. Этот «свободный Город», так же как и Фритаун в Сьерра-Леоне, стал позднее опорным пунктом колонизации Габона. Именно из Либревиля началось завоевание французами Западной Экваториальной Африки.

В изменившихся условиях прибрежные племена вынуждены были прекращать свои набеги на соседние племена — рабы уже не требовались — и переходить на роль торговых посредников между европейскими купцами и народами, жившими в глубине страны. К этому времени на берегах Гвинейского залива, в устьях рек по преимуществу, начинали создаваться торговые фактории.

Торговля велась поэтапно. Прибрежные племена были посредниками между белыми и племенами, жившими в глубине страны. Те в свою очередь не пропускали их дальше: складывалась как бы цепочка взаимных связей, которая нередко прерывалась из-за разных непредвиденных причин, что осложняло доставку на далекие расстояния. В Габоне не существовало еще достаточно развитых общественных отношений, позволявших снаряжать караваны, как это было в странах Западного Судана или в Восточной Африке.

Еще в 1874 г., т. е. всего лишь сто лет назад, в Бюллетене Парижского географического общества один из его членов-сотрудников, М. Гедд, писал, что географы не располагают почти никакими сведениями о Габоне.[152] На побережье обитают разнообразные племена, желающие вести торговлю с европейцами; они соперничают между собой, задерживают путешественников, пытающихся проникнуть в глубь страны, и сообщают заведомо ложные сведения. Попытки пройти на баржах, чтобы миновать их, не удались из-за множества водоскатов и отмелей.

Нельзя сказать, что французские власти были очень заинтересованы в освоении и изучении страны. После основания форта в эстуарии Габона прошло почти десять лет, пока лейтенант Мекэ установил, что источником его является река Комо, длиной всего лишь около 100 км. Наиболее значительные и широкоизвестные путешествия Дю Шайю в районе Рио Муни и прилегающих районах Габона велись им самостоятельно на его частные средства. Лишь в 1863 г. лейтенант Серваль совершил первое путешествие по реке Огове на французском военном корабле, а в следующем году его исследования продолжили Аллиго и Тушар. В 1867 г. лейтенант Эме, поднявшись по Огове, заключил договоры с «королями» различных племен — Мгумби и Ндумбале Ракенга и другими — и, получив их согласие на протекторат, тем самым открыл возможности для проникновения в глубь страны. Начавшаяся вскоре франко-прусская война прервала все начинания. Поражение 1870 г. вызвало желание правительственных кругов Франции вообще отказаться от каких бы то ни было попыток колонизации Габона, так как климатические условия были неблагоприятны, исследование страны сулило мало выгод в будущем, а стоило немалых затрат. По распоряжению французских властей были сокращены расходы на содержание постов в Габоне, и предполагалось полное прекращение всяких связей с Экваториальной Африкой. Этим воспользовались английские и немецкие торговые фирмы, фактории которых застали А. Марш и маркиз де Компьен. Поездка была организована на частные средства, однако именно их исследования положили начало научному изучению Габона, и Огове в частности. Оба путешественника, поднявшись вверх на 300 км, принуждены были остановиться при впадении в Огове реки Ивиндо и возвратиться назад.[153]

Их работы продолжил Саворньян де Бразза, итальянец по происхождению и фактический основатель колонии Габон, впоследствии — Французской Экваториальной Африки. Встретившись с Маршем и Компьенем и ознакомившись с результатами их изысканий, он решил добиться поставленной ими цели — проникнуть в центр Африки к великим озерам, которые, по рассказам местных жителей, находились где-то на востоке. Существование озер оказалось фантазией, но ему удалось после долгих странствий пройти до реки Алима, затем он основывает форт Франсвиль и на берегу Конго учреждает военный пост. Со временем этот пост разросся в селение, ставшее впоследствии крупным городом — ныне столицей Народной Республики Конго — Браззавилем. С 1886 г. Саворньян де Бразза — Генеральный комиссар Габона и Французского Конго, ставших колониальными владениями Франции.[154] Одно время Габон имел статус самостоятельной колонии, затем включался в состав Французской Экваториальной Африки, изменялись и его границы, в частности по договору с Германией в 1911 г. Нет необходимости излагать здесь историю всех реорганизаций, так как это не имеет прямого отношения к деятельности А. Швейцера в Ламбарене. Надо сказать лишь, что доктору Альберту Швейцеру, впервые попавшему в страну в 1913 г., довелось дожить до освобождения Габона от колониальной зависимости: 17 августа 1960 г. Габон стал независимым государством в пределах границ, установленных после Версальского мира в 1918 г.

* * *

В той части страны, где доктор Альберт Швейцер основал впоследствии свою больницу, во второй половине XIX в. действовали по преимуществу английские и немецкие торговые дома. Главными из них были ливерпульская компания Хаттон и Куксон и торговый дом Карла Вермана из Гамбурга. Кроме них было немало других, расположенных на берегу и на мысе Лопес, в Сетте Кама и Фернан Вазе, но они не имели большого значения. Представителем ливерпульской компании был Брюс Уокер, который обосновался сначала в Либревиле в 1859 г., а затем первым проник вверх по течению Огове, где во владениях вождя племени галуа Нкомбе около 1866 г. основал факторию. На месте этой фактории много лет спустя и была оборудована больница Альберта Швейцера.

Первоначально Уокер остановил свой выбор на местности, называемой Адолинанго, название которой в переводе означает «тот, кто наблюдает за племенами». Значение этого названия заключается как раз в том, что Нкомбе разрешал прибрежным племенам орунгу и нкоми доходить только до этого места и не давал им возможности подыматься дальше по реке и вести торговлю с племенами, живущими за пределами его владений.

Однако вскоре Уокер заметил, что избранное им место для фактории неудобно, так как песчаные отмели не дают возможности паровым судам его компании подходить к берегу во время сухого сезона. Тогда он перенес свои склады на островок посередине реки, находившийся во владениях другого «короля» — Реноке. Островок этот назывался Агума, т. е. «деревья», а теперь известен под именем Ламбарене. Местные жители объясняют происхождение этого названия следующим образом. Когда Нкомбе узнал, что Уокер хочет покинуть его владения, то будто бы сказал ему с насмешкой «ламбарени» — «ну, попробуй». Так было положено начало нынешнему городу Ламбарене.[155] В условиях Габона теперь — это относительно крупный центр, связанный с Либревилем и Браззавилем автотрассами и имеющий даже свой, хотя и небольшой, аэродром.

* * *

Вся деятельность доктора Альберта Швейцера связана с больницей. Он был всецело поглощен работой по устройству помещений, оборудованию их, уходом за своими пациентами, стремился облегчить их участь. При оказании врачебной помощи ему приходилось в первую очередь учитывать расовую принадлежность обращавшихся к нему больных: белые или черные. Именно этим объясняется то, что он постоянно называет местное население неграми, т. е. применяет чисто специальный научный термин, принятый в антропологии. В настоящее время в советской литературе местное коренное население Африканского материка обычно называют африканцами, считая, что название негр — обидно. Между тем это не совсем точно. Во-первых, среди коренного населения Африканского материка, то есть именно африканцев, различается несколько расовых типов. Весь север Африки населен народами индо-средиземноморской расы, к которой принадлежат и народы Южной Европы — представители белой расы. Затем среди населения, обитающего в тропической Африке южнее Сахары, различают два основных расовых типа — негрский и эфиопский. Сходные до некоторой степени по темной окраске кожи, они тем не менее различны во многих отношениях. Наконец, на юге материка аборигенное население — бушмены и готтентоты. Поэтому обобщить все коренное население Африки одним наименованием — африканцы — с точки зрения антропологии нельзя. А между тем для врачей различие в антропологическом типе, точнее расовой принадлежности, весьма существенно, так как каждая раса имеет свои унаследованные от далеких предков предрасположения к одним и иммунитет к другим заболеваниям. Так, европейцы страдают от различных видов тропических лихорадок, особенно желтой лихорадки, нередко кончающейся для них смертью, тогда как негры этим заболеваниям либо не подвержены, либо переносят их гораздо легче. Обо всем этом пишет сам Альберт Швейцер. Поэтому он, как врач, прежде всего привык называть чернокожее население Африки неграми, что и сохранено в переводе. Надо заметить, что сами африканцы, обитатели так называемой черной Африки, где был принят французский язык, не считают для себя обидными выражения «культура негров», «искусство негров» и т. д. Несколько иначе обстоит дело в англоязычных странах, бывших прежде колониями Англии, где вошли в употребление обидные прозвища вроде «ниггер» и слово «негр» приобрело оттенок уничижительности. Но Габон — страна, где был принят французский язык. Швейцер в это наименование никогда не вкладывал пренебрежительного значения, потому что смотрел на своих пациентов с точки зрения врача, а в антропологии термин «негрская раса» общепринят. Более того, он не только не считается уничижительным, но теперь нередко чернокожие африканцы гордятся своей принадлежностью к черной расе, отмечая этим порою свое превосходство над белыми. В частности, это сказалось на «теории негритюда», создатель и пропагандист которой не кто иной, как президент Республики Сенегал Леопольд Седар Сенгор. Его взгляды на «негритюд», призванный омолодить старую, погрязшую в индивидуализме и эгоизме культуру Западной Европы и Северной Америки, как раз исходят из сознаваемого черными африканцами своего превосходства над белыми. Не углубляясь в эти вопросы, сами по себе весьма интересные и важные для этнографов, социологов и психологов, отмечу, что Швейцер был прежде всего врач и ему необходимо было учитывать расовое различие своих пациентов.

Предрасположенность и соответственно невосприимчивость к тем или иным заболеваниям определяется приспособленностью каждого из расовых типов к окружающим его условиям: во-первых, к климату, т. е. влажности, температуре и т. п., и, во-вторых, к режиму питания.

До появления португальцев на берегах Западной Африки режим питания местного населения существенно отличался от нынешнего. Свои дневники и записки Швейцер составлял, когда история народов Африки была почти неизвестна. Поэтому в них иногда встречаются неточности. Так, например, он пишет: «Весь ужас Экваториальной Африки заключается в том, что там не растет и никогда не росло ни плодовых растений, ни фруктовых деревьев. Банановые кусты, маниок, ямс (диоскорея), бататы и масличная пальма не произрастали здесь искони, а были завезены сюда португальцами с Вест-Индских островов. <…> В местностях, куда эти полезные растения еще не проникли или где они как следует не привились, царит постоянный голод»[156] и т. д. В другом месте читаем: «Бататы…, сладкий картофель, как и бананы, да и почти все полезные растения, не являются в Экваториальной Африке исконными, а завезены сюда португальцами» (с. 208).

В этих словах отразилось представление об истории культуры народов Африки, распространенное в начале нашего века. Из перечисленных здесь культурных растений лишь маниок появился в Африке после XV в. и ввезен был португальцами. Масличная пальма — напротив, исконно африканское растение, введенное в культуру в странах Западной Африки, где она растет в диком состоянии и распространена в полосе тропических лесов Экваториальной Африки. Так же обстоит дело и с некоторыми видами ямса, многие из которых африканского происхождения и издавна составляли основу питания многих народов Гвинейского побережья. Что касается бататов и бананов, то они были завезены в Африку из Азии задолго до появления европейцев в экваториальной ее части, во всяком случае за много веков до португальских мореплавателей XV в.

Чем же питались африканцы до того, как португальцы завезли туда в XV в. маниок и кукурузу? Изучая условия питания населения Бразилии, один из крупнейших диетологов, Жозуэ де Кастро, в своей книге «География голода» пишет об этом следующее: «Сильное и облагораживающее влияние на режим питания области оказали, несомненно, негры-рабы, вывезенные из Африки. У себя на родине, разводя различные продовольственные культуры, они создали один из наиболее здоровых режимов питания, который позволил развиться великолепному антропологическому типу атлетического сложения, неоднократно изображавшемуся на бесчисленных рисунках того времени. Об огромной физической выносливости можно судить по стойкому сопротивлению организма таким губительным факторам, как чудовищные условия их перевозки на невольничьих кораблях, зверское обращение с ними торговцев, изнурительная работа на плантациях сахарного тростника и действия патогенных агентов фауны чужой для них области. Насекомые, паразиты и болезнетворные простейшие без устали атаковали этих черных гигантов, прибывших с берегов Гвинейского залива».

Вигауд и Тролли доказали, что «до начала европейской колонизации негры Бельгийского Конго прекрасно питались, используя природные ресурсы своей области, и что товарная экономика европейских колонистов оказалась губительной для местного населения»[157].

Влияние колониализма изменило прежние условия существования коренного населения Экваториальной Африки; появление огнестрельного оружия и бесконтрольное уничтожение африканской фауны европейскими охотниками привело к сокращению охоты, дававшей прежде дополнительные источники пищи и улучшавшей растительную диету.

Разрушительное влияние европейской колонизации отмечает и сам Швейцер. Так, он пишет, что распространение сонной болезни было вызвано массовым передвижением населения. Он сурово осуждает систему принудительного труда: «Невозможно примириться с тем, что нередко имеет место: колония процветает, а туземное население вымирает из года в год» (с. 78).

Надо заметить, что именно в Габоне, — впрочем, как и во всей Французской Экваториальной Африке, — проведение железной дороги, связавшей побережье океана с течением реки Конго выше порогов Ливингстона, велось жестокими мерами и стоило многих жертв, что вызвало в свое время даже отражение в печати. Запросы депутатов, статьи во французских газетах и книги разоблачили неприглядную роль «цивилизации», принесенной европейцами в страны Африки. Об этом Швейцер почти не упоминает, но тем не менее он не мог не видеть и не знать этого. «Сколь бы ни были осторожны и справедливы действия правительства, туземцы все равно воспринимают их как тяжелое бремя и стараются переселиться в отдаленные районы, где их оставят в покое», — пишет он (с. 78). Но его оценка носит, на наш взгляд, довольно наивный характер: «Главной целью здравой колониальной политики должна быть забота о том, чтобы поддержать туземное население» (с. 78). Альберт Швейцер, будучи врачом, старался делать все, что было в его силах, чтобы облегчить страдания местного африканского населения: не мог он также не признавать нужность многих распоряжений, в конечном счете необходимых для развития экономического положения колонии, — как например улучшения средств сообщения, прокладки дорог, устройства системы связи и т. п., — но сущность всех этих мер оставалась ему не ясна. Он не задавался вопросом, в чьих интересах велось развитие колонии: коренного населения или метрополии и разного рода колониальных компаний, заинтересованных в наиболее эффективных мерах для вывоза ценных пород дерева, пальмового масла и других видов колониальных товаров, что делалось исключительно для получения прибылей, но не для развития туземного населения. Действительность, однако, противоречива. Несомненно, что развитие капиталистических отношений в колонии имело и другую сторону. Климат не допускал завоза рабочих из Европы, и младший персонал — железнодорожники, телеграфисты, команда на пароходах, рабочие в портах и на предприятиях — подбирался среди местного населения, проходил хотя и элементарную, но все же известную подготовку: обучался читать и писать, знакомился с начатками арифметики и т. п. Школьное обучение и совместная работа на предприятиях и плантациях неизбежно разрушали племенную изолированность, и понемногу создавалось то новое этническое единство, которое мы теперь называем габонцами. Многие габонцы из зажиточных семей проходили обучение во Франции и становились впоследствии чиновниками колониальной администрации. Словом, колониализм волей-неволей вынужден был создавать для себя кадры рабочих и служащих. Это особенно характерно для таких стран, как Габон, где нездоровый климат не давал возможности массового заселения земель белыми.

Всецело занятый заботами о своей больнице, Швейцер не имел времени изучать особенности быта местного населения. Он не занимался специально ни этнографическими, ни лингвистическими наблюдениями. Тем не менее необходимость заставляла его постоянно общаться с пациентами, приходившими к нему отовсюду, и он не мог не отметить многое из того, что поражало его в местных обычаях. Суждения его показывают удивительно верное понимание им особенностей быта и психологии африканцев. Так, он указывает, что полигамия, столь возмущавшая нравственность миссионеров, «глубочайшим образом связана с существующим экономическим и социальным укладом» (с. 81). Заключение совершенно справедливое и подтвержденное впоследствии исследованиями этнографов.

«Многоженство, — пишет Швейцер, — в том виде, в котором я столкнулся с ним, работая в больнице, проявило себя отнюдь не с плохой стороны», — и рассказывает дальше о больном вожде, за которым ухаживали его жены под наблюдением старшей, первой и главной его супруги: «Обе младшие жены были с нею почтительны, исполняли каждое ее приказание и готовили для всех еду» (с. 82). Этнографы, долго работавшие среди народов Африки, хорошо изучившие их быт и общественное устройство, указывали, что принципы брака у них имеют существенно иной характер по сравнению с европейскими нормами, основанными на традициях христианского понятия о греховности половых отношений. В Африке, если можно так сказать, существует не только право каждого члена рода на труд, т. е. землю предков, помощь сородичей и их защиту, но также и на брак. Обязанность каждого члена рода — продолжить жизнь своего племени, своей группы сородичей. Чем больше детей, тем сильнее родовая группа. Оставаться холостяком означает быть неполноценным членом общества. Поэтому там нет ни старых дев, ни холостых мужчин. Идеалом считается иметь как можно больше детей и соответственно нескольких жен. Отец обязан предоставить возможность своему сыну внести выкуп за первую жену, но следующих жен сын должен приобретать сам. Отношения между супругами строго регламентируются. Среди жен всегда выделяется главная — обычно первая из жен, все остальные подчиняются ей. Муж и жена не должны сожительствовать во все время кормления ребенка, что продолжается обычно года два-три. При отсутствии детей брак расторгается, и в этом случае жену возвращают ее родителям, требуя замены. Более того, даже при соблюдении всех полагающихся обрядов и выплате ритуальных даров, требующихся обычаями, новобрачных не называют мужем и женой до появления первого ребенка. Лишь после его рождения в общественном мнении супруги становятся брачной парой: мужа называют тогда «отцом», жену его — «матерью такого-то». Обязанности женщины многообразны и тяжелы. Она должна готовить пищу (для чего ей необходимо на всю семью натолочь зерна, растереть маниок), наблюдать за огородом, выполнять тяжелые работы по возделыванию и охране полей, немало сил берет постоянная прополка земельного участка, собирание хвороста и доставка воды. Поэтому нередки случаи, когда сама жена требует, чтобы муж позаботился обзавестись в помощь ей второй женой. Нередко внесение выкупа за жену представляют себе в виде покупки. Это глубочайшее заблуждение.

Экономическая ценность выкупа за жену первоначально не имела значения: несколько ножей или мотыг особой формы, определенное число орехов кола, тканей и т. п. носило скорее символический характер. Однако с появлением товарно-денежных отношений положение изменилось, и выкуп за жену стал понемногу приобретать характер покупки, чего не было в доколониальное время, когда на браки смотрели как на укрепление связей между родственными группами. Миссионеры со свойственной большинству из них религиозной нетерпимостью испытывали немало затруднений в борьбе с установившимися в традиционном африканском обществе взглядами на многоженство. Они сами оказывались в затруднении, когда их питомцы, изучавшие историю церкви, указывали им на образ жизни ветхозаветных патриархов, имевших, подобно Аврааму и Иакову, нескольких жен. Поэтому проповедь ислама, допускавшего полигамию, имела несравненно больший успех среди африканцев, так как он лучше соответствовал их привычным взглядам на брак. Католическая церковь поэтому уже в первой половине XX в. разрешала не настаивать на соблюдении единобрачия своих прихожан африканцев, принявших христианство.

Многие правительства освободившихся от колониализма стран Африки пытались внести в законодательство разделы, запрещающие многоженство, но вынуждены были потом отказаться от этого. Другие же вообще не пытались менять установившиеся порядки, связанные теснейшим образом с существованием во всех странах Экваториальной Африки большой полигамной семьи. Швейцер отмечает положительные стороны этого института, присущие самим основам древнего общественного строя (обычно называемого «традиционным») африканских народов, обычаев, сложившихся задолго до появления европейцев[158].

Долгое общение с местным населением показало А. Швейцеру необходимость поддержания своего авторитета, для того чтобы быть в состоянии производить все работы по сооружению построек и поддержанию порядка в больнице. Большинство европейских предпринимателей и путешественников для укрепления своего авторитета прибегало к силе, угрозам и даже побоям, чтобы заставить выполнять необходимые работы, утверждая, что негр слушается лишь тогда, когда его бьют, или опасаясь наказания. Так постепенно в кругах колониалистов рождалась легенда о прирожденной лености негров. Нет ничего более неверного, чем эти утверждения. Надо знать, сколько труда приходится затрачивать африканцам, чтобы под палящими лучами тропического солнца обрабатывать в чаще тропического леса свой участок.

Для традиционного уклада жизни народов, живущих в тропическом лесу, характерно так называемое подсечно-переложное земледелие, связанное с постоянной сменой мест поселения. Как только истощается плодородие земли вблизи деревни, обитателям ее приходится переходить на новые места и вновь вырубать лесные участки или подымать заново залежи, остававшиеся невозделанными в течение восьми-десяти, а то и более лет. Необходимо выкорчевать кустарник, вырубить мелкие деревья, обрубить сучья крупных деревьев, вскапывать почву после выжигания, сажать растения, а затем ухаживать за ними, охранять их от птиц и животных. Достаточно вспомнить, какого труда стоит приготовление муки из маниока: надо прежде всего вымачивать клубни, чтобы удалить из корней синильную кислоту, затем сушить и растирать их в муку. Работа на зернотерках или толчение в ступках берет очень много труда и сил. Швейцер совершенно справедливо говорит, что негры — а он, как было уже сказано, пользуется именно этим антропологическим термином — работают хорошо тогда, когда им ясна цель работы. Как только речь идет о незнакомой или неясной для них цели, они стараются избегать излишних усилий, и поэтому постоянно требуется за ними присмотр. Но, что важнее всего, — необходимо понять их психологию и действовать всегда в соответствии с их обычаями. Множество случаев такого рода описано им в чрезвычайно интересных «Африканских охотничьих рассказах» (с. 287). В них повествуется, например, как Швейцеру приходилось выступать в роли судьи при разборе палавры, когда в своих решениях он руководился не установлениями белых, а решал дело в полном соответствии с местными обычаями и действовал в духе привычных для африканцев Габона нравов. Во всех этих случаях он не должен был терять своего авторитета, не должен был позволять себе вступать в какие-либо пререкания или споры, иначе его решения не уважались бы. Он был в глазах населения Нганга — так называют на языках банту лиц, пользующихся безусловным авторитетом: колдунов, знахарей, ведунов, а прежде и кузнецов, которых признавали тайноведами. Вообще не следует думать, что Швейцер в обращении со своими пациентами был излишне мягок, доверчив, нерешителен. Ему постоянно приходилось поддерживать порядок на территории больницы, следить за выполнением своих распоряжений и терпеливо и неуклонно требовать их выполнения. При этом ему необходимо было считаться с местными нравами. Так, при рождении ребенка он позволял намазывать родильницу и новорожденного белой глиной: обычай этот настолько укоренился среди местного населения, что воспретить этот обряд было бы неразумно, тем более что само по себе намазывание не грозило никакими вредными последствиями. Словом, работа доктора требовала постоянного напряжения и большого такта. Это видно, между прочим, из того, как вел себя Швейцер во время войны. Надо сказать, что авторитет колониальных властей и не только всего белого административного чиновничьего аппарата, но и всей миссионерской деятельности со времени первой мировой войны сильно пошатнулся. До того в массе своей африканцы думали, что белые все в целом составляют единое племя, в чем убеждала их проповедь миссионеров, вещавших о любви и мире между всеми во имя Христа. Между, тем военные действия разразились и на территории Африки, и коренное население узнало, что белые враждуют между собой и слова их расходятся с делами. Колониальные власти набирали войска среди африканцев: англичане отдавали предпочтение народу хауса, из которого составляли полки для отправки их в Южную Азию; французы среди народов манде формировали полки сенегальских стрелков; немцы в Восточной Африке набирали солдат аскари из местного населения. В этих условиях доктору Альберту Швейцеру не оставалось ничего иного, как ввести своеобразную цензуру, не давая своим пациентам читать газеты и смотреть картинки с изображениями военных действий на полях Европы.

Швейцер чрезвычайно трезво оценивал положение дел. Он с горечью и болью писал, что много страданий и несправедливостей было принесено народам Африки европейскими купцами, работорговцами, колониальными деятелями: «Что же сотворили белые разных национальностей с цветными после того, как были открыты заморские страны? <…> Кто опишет все несправедливости и жестокости, которые племена эти претерпели за несколько столетий от народов Европы! Кто отважится измерить те бедствия, которые мы им причинили, завезя в колонии спиртные напитки и отвратительные болезни!» (с. 107).

Немало труда причиняло доктору племенное различие его пациентов. Не всегда отношения между племенами бывали мирными, и нередко члены одного племени оставались равнодушными к страданиям иноплеменников. Особенно часто Швейцер упоминает о бенджаби — небольшой этнической группе, обитающей к югу от Ламбарене на довольно большом расстоянии в густом тропическом лесу. Нравы и обычаи этой народности мало известны, но, по-видимому, отношения между ними и племенами группы мьене — галуа, орунга и другими — далеко не всегда бывали дружественными. Швейцер пишет о тех затруднениях, которые причиняло ему непослушание бенджаби, но с тем большим удовлетворением он вспоминает, как тепло и радостно приветствовали его те самые непослушные бывшие пациенты, встретившиеся с ним на одном каком-то лесном участке: «…они мигом прибегают к нам, и лица их светятся радостью!» (с. 165).

Главный и основной вопрос, говорит Швейцер, — как сочетать дружелюбие с авторитетом. Всякий, кому приходилось работать в Африке, знает на собственном опыте, как это важно. В словах Швейцера нет никакого преувеличения. Долгий опыт работы в среде африканцев показал Швейцеру, как много прекрасных черт открывается в людях, которых многие европейцы, незнакомые с бытом и невнимательные к людям, считают дикарями. Швейцер видел в каждом из своих пациентов прежде всего человека и относился к нему с уважением, но был одновременно с этим требователен и настойчив там, где это бывало необходимо.

Есть много общего во взглядах Швейцера — врача, музыканта, философа и миссионера — и его предшественника, великого путешественника, первооткрывателя Замбези, великих озер Африки и исследователя Конго, миссионера Давида Ливингстона. Оба они заслужили признательность народов Африки за свою бескорыстную деятельность на благо их стран.

Раздавались голоса, что Швейцер своей работой добился мировой известности для себя лично, но для населения не создал ни врачебных кадров, ни достаточно квалифицированного лечебного заведения, стоящего на уровне современных требований медицины. Говорить так и писать можно либо по незнанию, либо из каких-то предвзятых соображений, мешающих беспристрастно оценить вклад Швейцера в дело развития культуры народов Габона.

Всякого человека надо судить по условиям того времени, когда он жил и действовал. Несомненно, что современные лечебные учреждения оборудованы лучше, чем когда-либо была оборудована больница Швейцера, но по тем временам не было ей равных.

Кроме того, и это главное, сама атмосфера больницы была максимально приближена к местным условиям, и больной, попадавший в нее, не чувствовал себя оторванным от привычных ему условий быта. Этот опыт, очевидно, надо учитывать: он идет от глубокого понимания психологического состояния пациента, что само по себе составляет один из важнейших факторов лечения. Необходимо было завоевать доверие населения, чтобы пациент не чувствовал себя чужим в непривычной обстановке.

Значение работы доктора и великого мыслителя Швейцера по достоинству оценили его африканские друзья, коллеги и руководители свободного Габона, ставшего республикой. В Дополнении публикуется речь Бонго, президента Габона, где дается оценка деятельности Альберта Швейцера и значения его трудов — трудов всей его жизни на благо народов Габона и Африки в целом.

ПРИМЕЧАНИЯ[159]

Все публикуемые здесь произведения Альберта Швейцера появляются на русском языке впервые.

Переводы сделаны с издания: Albert Schweitzer. Ausgewahlte Werke in funf Baenden. Union Verlag, Berlin, 1971.

МЕЖДУ ВОДОЙ И ДЕВСТВЕННЫМ ЛЕСОМ

«Между водой и девственным лесом» («Zwischen Wasser und Urwald») впервые увидела свет в шведском переводе (Upsala, 1921), и в том же году немецкий оригинал был издан в Швейцарии — в издательстве Paul Haupt, Bern, а вслед за тем в Германии — С.Н. Beck, Munchen.

В 1922 г. книга была переведена на английский, датский, голландский и финский языки; в 1923 г. — на французский; в 1932 — на испанский и японский; в 1935 г. — на чешский; в 1952 г. (в Бразилии) — на португальский.

ПИСЬМА ИЗ ЛАМБАРЕНЕ. 1924–1927

«Письма из Ламбарене» («Briefe aus Lambarene»), в первом издании носившая название «Mitteilungen aus Lambarene» («Сообщения из Ламбарене»), вышла в свет: первая и вторая тетради — в 1925 г. (С. Н. Beck, Muenchen; Paul Haupt, Bern), а третья тетрадь — в 1927 г. (в тех же издательствах).

ЕЩЕ О ЛАМБАРЕНЕ

«Еще о Ламбарене» объединяет написанные в более поздние годы корреспонденции и отчеты о работе больницы (под общим названием «Berichte aus Lambarene»), а также очерки и рассказы об Африке.

«Двадцать пять лет работы в больнице» является выдержкой из письма Альберта Швейцера от 4 декабря 1938 г. Впервые была напечатана: 7. Rundbrief fur den Freundeskreis von Albert Schweitzer, Heidenheim — Brens, 1. Januar 1955.

Африканский дневник 1939–1945 гг. («Afrikanisches Tagebuch») — Universitas. Stuttgart. November 1946.

«Больница в Ламбарене от осени 1945 до весны 1945» — там же

«Будничный день в Ламбарене» — 15. Rundbrief…, 14. Januar 1960

«О дождях и хорошей погоде на экваторе» — 8. Rundbrief…, I. November 1955

«Африканские охотничьи рассказы» («Afrikanische Jagdgeschichte») — Felix Meiner Verlag, Leipzig, 1937.

«Ойембо, школьный учитель в девственном лесу» — там же.

«Речь, произнесенная в Анденде» — 22. Rundbrief, 1973.

НЕКОТОРЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ АЛЬБЕРТА ШВЕЙЦЕРА

1875

14 января в Кайзерсберге (Верхний Эльзас) в семье пастора Людвига Швейцера родится второй ребенок Альберт. В том же году семья переезжает в Гюнсбах.

1880

Начинает играть на рояле.

1880–1884

Учится в реальном училище в Мюнстере (Верхний Эльзас). Готовится к поступлению в гимназию.

1885

Поступает в V класс гимназии в Мюльхаузене.

Берет уроки игры на рояле, потом — на органе у Эжена Мюнша.

1893

18 июня: Выпускной экзамен (аттестат зрелости).

Октябрь: Начинает заниматься теологией и философией в Страсбургском университете.

Знакомится с сочинениями Л. Толстого.

Берет уроки игры на органе у Видора в Париже.

1894

Отбывает воинскую повинность.

1896

Решает до тридцати лет заниматься наукою и искусством, а после итого посвятить себя непосредственному служению людям.

Октябрь 1898 — март 1899

Занимается философией в Сорбонне. Защищает диссертацию по философии «Философия религии Канта».

1899

Первая публикация: «Эжен Мюнш» (Мюльхаузен). Опубликована философская диссертация о Канте.

1900

Защищает диссертацию по теологии.

1901

Приват-доцент Страсбургского университета.

1902–1904

Работает над книгой «И.С. Бах, композитор-поэт».

1903

Возглавляет семинарию св. Фомы в Страсбурге.

1904

Осень: Статья в Бюллетене Миссионерского общества о нуждах черного населения Габона помогает Швейцеру определить свое истинное призвание.

1905

11 марта: Первый концерт в парижском Баховском обществе.

Деятельное участие в работе Общества.

13 октября: Сообщает о своем решении стать врачом в Африке. Конец октября: Начинает заниматься на медицинском факультете Страсбургского университета.

Осень: Заканчивает работу: «Немецкое и французское строительство органов и искусство игры на органе» (опубликована в 1906 г.).

1906

22 февраля: Заканчивает работу: «От Реймара до Вреде. История изучения жизни Иисуса Христа» (опубликована в 1906 г.).

Лето: Начинает работать над немецким (значительно расширенным) изданием книги о Бахе (вышла в свет в 1908 г.).

1907

28 июля: По инициативе Швейцера в Страсбурге начинаются ежегодные концерты в день смерти Баха.

1908

Экзамены по окончании пятого семестра медицинского факультета (Physicum).

1909

Май: Конгресс Международного музыкального общества в Вене.

Швейцеру поручают разработать Международные правила строительства органов.

1911

Выход в свет «Истории толкований учения апостола Павла со времен Реформации до наших дней».

1911

17 декабря: Завершение государственных экзаменов по медицине.

1912

Издает совместно с Видором «Органные прелюдии и фуги И.С. Баха». Первые пять томов выходят в свет в 1912–1914 гг.

1912

Врачебная практика.

Весна: Оставляет педагогическую работу в Страсбургском университете и руководство семинарией.

Изучает тропическую медицину в Париже.

Получает приглашение Московского филармонического общества выступить с концертами в России.

18 июля: Женится на Хелене Бреслау.

1913

Защищает диссертацию по медицине: «Психиатрическая оценка личности Иисуса».

1913

21 марта: Отъезд вместе с женой в Африку.

16 апреля: Прибытие в Ламбарене.

1913–1917

Первый период работы в Ламбарене. Строительство первой больницы в тропиках на территории Парижского протестантского миссионерского пункта.

1914

Начало первой мировой войны. Швейцера, как немецкого подданного, берут под стражу. Ему на время запрещают заниматься врачебной деятельностью.

Начинает работать над проблемами философии культуры.

1915

Сентябрь: Проезжая мимо африканской деревни Нгенджа между Мысом Лопес и Нгомо, приходит к главному положению своего учения о жизни и философии культуры: Благоговение перед жизнью (Veneratio vitae).

1916

3 июля: Гибель матери Швейцера в Гюнсбахе.

1917

Сентябрь: Швейцер вместе с женой интернирован французскими властями. Их привозят в Европу. Лагерь для интернированных в Бордо. Заболевает дизентерией.

1917–1918

Осень, зима, весна: Швейцер и его жена содержатся в лагере для интернированных в Гарезоне (Пиренеи). Работает в лагере врачом.

1918

Их переводят в лагерь Сен-Реми (Прованс).

Июль: После освобождения возвращается через Швейцарию в Гюнсбах.

1 сентября: Подвергается в Страсбурге операции (последствия дизентерии), которую делает проф. Штольц.

Осень: Врач-ассистент Главной клиники городской больницы и викарий церкви св. Николая в Страсбурге.

1919

14 января: Рождение дочери Рены.

Лето: Переносит вторую операцию.

Октябрь: Дает первый после войны органный концерт в Барселоне.

1920

Весна и лето: Поездка в Швецию. Лекции, доклады, органные концерты.

Решение продолжать работу в Ламбарене и сбор средств на нужды больницы.

Август: Заканчивает книгу «Между водой и девственным лесом» (вышла в свет в 1921 г.).

Избран почетным доктором Цюрихского университета.

1921

Апрель: Оставляет обе должности в Страсбурге.

Концерты и литературная работа. Переезжает в Гюнсбах.

Выступает как органист в Орфео Катала в Барселоне, где, впервые в Испании, исполняются «Страсти по Матфею» Баха.

Осень: Доклады и концерты в Швейцарии и Швеции.

1922

Январь — март: Лекции и органные концерты в Англии.

Март: Вновь едет в Швецию и Швейцарию.

Осень: Снова Швейцария; Дания.

1923

Лекции по философии культуры в Праге. Завершает двухтомный труд по философии культуры (издан в 1923 г.): «Распад и возрождение культуры. Культура и этика».

Опубликована работа «Христианство и религии мира».

Строит дом для жены и дочери в Кёнигсфельде (Шварцвальд).

1923–1924

Изучает тропическую гигиену в Гамбурге.

Совершенствуется в стоматологии и акушерстве.

1924

Заканчивает воспоминания «Из моего детства и юности».

1924

21 февраля: Второй раз едет в Африку.

19 апреля: Прибытие в Ламбарене.

18 июля: Приезд в Ламбарене первой сиделки из Европы, эльзаски Матильды Коттман.

19 октября: Приезд первого врача, эльзасца Виктора Нессмана.

1925

5 мая: Смерть отца, пастора Людвига Швейцера.

Поздняя осень: Эпидемия дизентерии. Принимает решение расширить больницу и перенести ее на новое место.

1926

Избран почетным доктором Пражского университета.

1927

21 января: Перенесение больницы на новое место в трех километрах от прежнего.

21 июля: Возвращение в Европу.

1927–1928

Осень и зима: Концерты и лекции в Швеции и Дании.

1928

Весна и начало лета: Поездки в Голландию и Данию.

28 августа: Присуждение Гетевской премии города Франкфурта-на-Майне.

1928–1929

Осень и зима: Швейцария, Германия, Чехословакия.

1929

Работа над книгой «Мистика апостола Павла» (вышла в свет в 1930 г.).

Избран почетным членом тогдашней Прусской Академии наук в Берлине.

1929

3 декабря: Третья поездка в Африку (вместе с женой).

Эмми Мартин поселяется в построенном на Гетевскую премию новом доме Швейцера в Гюнсбахе. Он становится местом отдыха для приезжающих из Ламбарене сиделок и врачей.

26 декабря: Прибытие в Ламбарене.

1930

Весна: Ухудшение здоровья заставляет Хелене возвратиться в Европу.

7 марта: Заканчивает автобиографическую книгу «Из моей жизни и мыслей» (опубликована в 1931 г.).

1931

Первое предложение Нобелевского комитета в Осло присудить

Швейцеру Премию мира. Один из инициаторов — Ромен Роллан.

1931

Избран почетным доктором Эдинбургского университета.

1932

Избран почетным доктором Оксфордского и Сент-Андрусского университетов.

1932

Январь: Возвращение после третьего пребывания в Африке.

Февраль — июль: Лекции и концерты в Германии, Голландии, Англии, Шотландии.

22 марта: Речь, посвященная столетию со дня смерти Гете во Франкфурте-на-Майне.

9 июля: Выступление, посвященное памяти Гете («Гете как мыслитель и человек») в Ульме.

1933–1934

Четвертое пребывание в Ламбарене.

1933

После прихода к власти в Германии нацистов Хелене и Рена Швейцер переезжают в Лозанну.

1934

Работает над книгой «Мировоззрение индийских мыслителей» (вышла в свет в 1935 г.). Октябрь: Лекции по философии в Англии и Шотландии.

1935

Февраль — август: Пятое пребывание в Ламбарене.

Август: Второй цикл лекций по философии в Эдинбурге.

1937

Поездка Хелене Швейцер в США, где она выступает с докладами о больнице в Ламбарене.

Январь 1937 — январь 1939

Шестое пребывание в Африке. По возвращении, ввиду близости войны, остается в Европе только на двенадцать дней, чтобы успеть сделать все необходимое.

1939

Февраль: Седьмой отъезд в Африку.

1 сентября: Вспыхивает вторая мировая война.

1940

Октябрь — ноябрь: Сражение за Ламбарене между войсками генерала де Голля и правительства Виши. Обе стороны соблюдают неприкосновенность больницы.

1941

Хелене Швейцер приезжает в Ламбарене через Анголу.

1945

14 января: Семидесятилетие в Ламбарене.

8 мая: Конец войны в Европе.

Сентябрь: Хелене Швейцер возвращается в Европу.

1948

Прибытие Швейцера в Бордо после почти десятилетнего непрерывного пребывания в Ламбарене.

1949

Набран почетным доктором Чикагского университета.

8 июля: Речь, посвященная двухсотлетию со дня рождения Гете в Эспене (США, штат Колорадо).

1949

24 октября: Восьмая поездка в Африку вместе с женой.

1950

14 января: Семидесятипятилетие в Ламбарене.

1951

Май: Швейцер едет в Европу.

1951

Присуждение премии мира Немецкой книготорговли (ФРГ).

16 сентября: Речь «Человечество и мир» во Франкфурте-на-Майне.

1951–1952

Ноябрь — июль: Девятое пребывание в Африке.

1952

1 марта: Статья в шведской газете «Свенск Моргонбладет» с призывом к миру и разоружению.

Избран почетным доктором Марбургского университета.

1952

Награжден медалью Парацельса, высшей наградой, которую в ГДР может получить врач.

20 октября: Избран в члены Французской Академии моральных и политических наук. Выступает с докладом: «О роли нравственного начала в дальнейшем развитии человеческой мысли».

1952

Ноябрь: Десятая поездка в Африку.

1953

Май: Начало земляных работ на строительстве новой деревни для прокаженных.

Октябрь: Присуждение Нобелевской премии мира за 1952 год.

1954

Возвращение в Европу.

14 апреля: Призывает ученых всего мира сказать страшную правду о нависшей над человечеством угрозе атомной войны и протестовать против дальнейших испытаний ядерного оружия.

28 и 29 июля: Последнее публичное выступление как органиста (по случаю дня памяти Баха в Страсбурге).

4 ноября: Выступает в Осло с Нобелевской лекцией: «Проблема мира в сегодняшнем мире».

1954–1955

Декабрь — июль: Одиннадцатая поездка в Африку.

1955

12 января: Хелене Швейцер снова в Ламбарене.

Май: Заканчивает строительство деревни для прокаженных.

1955

Избран почетным доктором Кембриджского университета.

Октябрь: Двухнедельная поездка в Англию, где его награждают орденом «За выдающиеся заслуги».

Избрание Швейцера почетным членом Королевского медицинского общества в Англии и Королевского общества тропической медицины.

Посещение Парижа, Бонна, Базеля.

1955

16 декабря: Двенадцатая поездка в Африку (вместе с Хелене).

1956

В Японии выходит первое собрание сочинений Швейцера.

1957

Избран почетным доктором Тюбингенского университета.

1957

Весна: Первое обращение Швейцера ко всему человечеству в связи с угрозой атомной войны.

22 мая: Хелене Швейцер, тяжело больная, уезжает из Ламбарене.

1 июня: Смерть Хелене Швейцер в Цюрихе.

1957

Июнь: Статья Мариэтты Шагинян «Альберт Швейцер» — первое сообщение о деятельности Швейцера в советской печати.

Лето: Возвращение Швейцера в Европу.

Декабрь 1957 — август 1959

Тринадцатое пребывание в Ламбарене.

Избран почетным доктором Мюнстерского университета.

1958

28, 29, 30 апреля: Три выступления по норвежскому радио с призывами положить конец испытаниям ядерного оружия.

1959

Октябрь: Поездка по ФРГ.

Ноябрь: Трехнедельное пребывание в Париже с выездами в Брюссель и Роттердам.

9 декабря: Четырнадцатая и последняя поездка в Африку.

31 декабря: Прибытие в Ламбарене.

1960

14 января: Восьмидесятипятилетие. Чествование во всем мире. Посещение Швейцера представителями ГДР, в том числе Председателем Народной Палаты Геральдом Геттингом.

17 августа: Провозглашение независимости Габона.

Награждение Швейцера орденом Республики Габон «Экваториальная звезда».

Первая почтовая марка молодой Республики Габон с портретом Швейцера.

12 ноября: Присуждение звания почетного доктора медицинского факультета Университета имени Гумбольдта в Берлине.

1960–1965

Расширение и дальнейшее строительство больницы.

Июнь 1962

Приглашение на Всемирный Конгресс за всеобщее разоружение и мир в Москве. Швейцер откликается статьей «Доверие и взаимопонимание» (Лит. газета, 26 VI 1962).

1963

18 апреля: Пятидесятилетие больницы в Ламбарене.

1965

14 января: Девяностолетие Швейцера. Чествование во всех странах мира. Главная улица в Ламбарене названа его именем.

Февраль: Вальтер Мунц — новый главный врач больницы.

Лето: Швейцер следит за вступлением в строй нового больничного корпуса.

Август: Подписывает вместе с Лайнусом Полингом и большой группой ученых, лауреатов Нобелевской премии, обращение к главам Великих держав с требованием прекратить войну во Вьетнаме.

4 сентября: Смерть Альберта Швейцера в Ламбарене.

ВКЛЕЙКА

Терпящий муки негр. Скульптура на постаменте памятника адмиралу Брюа в Кольмаре работы Огюста Бартольди.

Альберт Швейцер с женой. 1913 г.

Швейцер в тропическом шлеме. 1913 г.

Три острова на Огове в восьмидесяти километрах от Ламбарене.

Лекарские помощники-туземцы.

Строительство барака на сваях.

Швейцер у себя в кабинете в Ламбарене.

Возведение нового крытого рифленым железом барака.

Дом Альберта Швейцера в Гюнсбахе.

Жозеф Азовани.

Матильда Коттман.

Швейцер осматривает больного.

Доктор Швейцер со своей ближайшей сотрудницей Эмми Мартин в Ламбарене летом 1965 г., за месяц до смерти.

Памятник Альберту Швейцеру в окрестностях Гюнсбаха работы Фрица Бена. 1969 г.

Бюст Швейцера работы Н. В. Дыдыкина. 1963 г.

Примечания

1

…та великая гуманистическая задача, которую ставят перед нами эти далекие страны. — Мысль о царящих в колониях несправедливостях преследовала Альберта Швейцера задолго до того, как он приехал в Габон. Вот что говорил он еще в 1905 г.:

«… о чем думают наши правительства и ваши народы, когда они обращают свои взоры на заморские страны? О владениях, которые они возьмут под свое «верховное покровительство» или которые они привлекут на свою сторону тем или иным способом и из которых они при всех обстоятельствах извлекут выгоду. Никто не думает о воспитании, о приобщении людей к труду <…>

Наши государства; государства, столь гордые своей высокой цивилизацией, там — всего-навсего хищники <…>

Ах, прекрасная цивилизация, которая в таких возвышенных словах умеет говорить о человеческом достоинстве и о правах человека и которая в то же время унижает и попирает это достоинство и эти права у миллионов существ, единственной виной которых является то, что они живут за океаном, что кожа у них другого цвета и что у них нет возможности все это изменить. Прекрасная цивилизация, которая, сама того не подозревая, расписывается в своем ничтожестве, пустословии и грубости перед теми, кто отправляется следом за ней в заморские края и кто видит, что она там творит. Так вправе ли эта цивилизация говорить о человеческом достоинстве и о правах человека?..» (Из проповеди, произнесенной Швейцером в церкви св. Николая в Страсбурге 6 января 1905 г. — Cahiers de l’association francaise des amis d’Albert Schweitzer, 1969, XX, p. 4. — Далее сокращенно: Cahiers).

2

… в притче о богатом и о нищем Лазаре… — Евангелие от Луки гл. XVI 19–21.

3

Под влиянием этих мыслей… — С образом страдающего африканца у Швейцера связано одно из самых глубоких впечатлений детства, повлиявших на всю его дальнейшую жизнь. Его поразила фигура негра на постаменте огромного памятника французскому адмиралу Брюа (1796–1855), воздвигнутого в 1864 г. в городке Кольмаре, где ему часто доводилось бывать в детские и юношеские годы, работы Огюста Бартольди (1833–1904), уроженца этого города, скульптора, которому принадлежит статуя Свободы в Нью-Йорке (1886). Рассказав о том, как однажды он без спросу уехал с товарищем в лодке, за что был наказан, Швейцер пишет:

«В Кольмаре же определилась и цель моих будущих плаваний. Памятник Брюа всегда приковывал мое внимание окружавшими его фигурами обитателей дальних стран. Больше всего среди них привлекал меня африканский негр. И в позе, и в чертах лица этого геркулеса я прочел грусть, которая возбудила во мне сочувствие и заставила задуматься над участью чернокожих <…>

Впоследствии, когда я жил в Мюльхаузене, где учился в коллеже, у меня сохранилась привычка всякий раз, приезжая в Кольмар, приходить посмотреть на этого страдальца <…>

Начиная с 1896 г., когда моя сестра Луиза вышла замуж за Жюля Эретсмана, я получил возможность часто бывать у них в Кольмаре… и оставаться наедине с моим негром. Творение Бартольди воодушевило меня на то дело, которому я посвятил себя в тридцать лет.

Когда в 1913 г. я в первый раз ехал вдоль берегов Африки, я увидел этих черных геркулесов, один из которых, должно быть, и послужил моделью для Бартольди. Это рослое племя населяет Берег Слоновой Кости» (Schweitzer A. Souvenirs du vieux Colmar. — Journal d’Alsace-Lorraine, 1949, 16–17. III).

Памятник, о котором идет речь, был разрушен во время второй мировой войны. Репродукция головы негра в натуральную величину находится в доме Швейцера в Гюнсбахе.

4

В начале 1913 года я получил диплом врача. — Поступивший в 1905 г. на медицинский факультет Страсбургского университета Альберт Швейцер сдает в конце 1911 г. последние экзамены, а в 1912 г. едет в Париж, чтобы специализироваться на тропической медицине.

Решение Швейцера встретило упорное противодействие в тех, кто его знал. Друзья старались уговорить его отказаться от перемены профессии и вернуться к прежней деятельности. «Каких только мучений не переносил я из-за того, что столько людей считали себя вправе распахивать все двери и ставни моей внутренней жизни!.. — пишет Швейцер. — Истинное благодеяние, казалось мне, совершали те, кто не пытался залезть ко мне в душу, кто просто видел во мне скороспелого молодого человека, слегка повредившегося умом, и поэтому относился к решению моему с добродушной насмешкой».

«Я долго все взвешивал, — пишет он, — и всесторонне изучил этот вопрос; я был убежден, что у меня есть нужное для этого здоровье, крепкие нервы, упорство, рассудительность, словом, все необходимое для осуществления моего замысла. «Помимо всего прочего, я считал, что у меня хватит силы духа перенести могущую меня постичь неудачу» (Schweitzer A. Aus meinem Leben und Denken. — Ausgewahlte Werke, Bd 1. Berlin, 1971, S. 104).

«Я хотел стать врачом, — пишет он дальше, — чтобы иметь возможность действовать, вместо того чтобы расточать слова <…> Медицинские знания лучше всего и всего полнее давали мне возможность исполнить это намерение, куда бы ни привела меня моя новая стезя. Для Экваториальной Африки медицина значила особенно много, ибо там, куда я собирался поехать, как явствовало из сообщений миссионеров, нужнее всего самого нужного были врачи. Тамошние миссионеры в издаваемом ими бюллетене все время жаловались на то, что бессильны облегчить физические страдания туземцев. И я решил, что во имя того, чтобы стать тем самым врачом, в котором нуждаются эти несчастные, мне стоит снова сесть на студенческую скамью. Когда мне начинало казаться, что на это уйдет слишком уж много лет, я говорил себе, что походу Гамилькара и Ганнибала на Рим предшествовало завоевание Испании, медленное и нудное» (Ibid., S. 108–109).

В тридцать лет Швейцер был уже вполне сложившимся человеком. Занятия естественными науками возвращали его к пристрастию детских и отроческих лет: «Страстно и увлеченно принялся я изучать естественные науки, — пишет он. — Наконец-то мне выпало счастье заниматься теми предметами, которые интересовали меня еще в гимназические годы!».

Об этом интересе к точным областям знания, роднящем его с Гете, он не раз говорит и в своих речах, посвященных памяти великого немецкого писателя.

Но было здесь и другое — столкновение с совершенно чуждой и трудной областью — медициной, требовавшей от него огромного напряжения сил.

Вот что он говорил по этому поводу своему другу Жаку Фешотту (1894–1962): «В теологии и музыке я был, можно сказать, у себя дома, ибо в роду моем было немало пасторов и органистов и вырос я в среде, где ощущалось присутствие тех и других. Но медицина! Это был совершенно новый для меня мир, я к нему не был готов… Сколько раз, возвращаясь после исступленных занятий на медицинском факультете, я бежал в Вильгельмкирхе к Эрнсту Мюншу, для того чтобы какой-нибудь час, отданный музыке (о, всемогущий Бах!) вернул мне равновесие и душевное спокойствие» (Feschotte J. Albert Schweitzer. Paris, 1958, p. 31).

Посещая лекции и держа экзамены на медицинском факультете, Швейцер в то же время заканчивает начатые ранее литературные работы и дает органные концерты, собирая этим средства на постройку больницы.

Раздумывая о том, что дало Швейцеру возможность проявить себя в столь различных областях, тот же Жак Фешотт отмечает, что помимо исключительных дарований, душевного равновесия и целеустремленности у него было еще уменье работать: «Все, что он делал, — будь то литературный труд или медицинское обследование, исполнение органных произведений или строительство больничного барака, — отмечено непреклонной волей достичь в каждом деле совершенства и методичной последовательностью усилий в соответствии с однажды продуманным планом. Подобно Франклину, Альберт Швейцер ни в чем не полагался на случай: предельная степень трезвости, которую он выработал в себе (он — мечтательный мальчик и порывистый юноша!) как бы уравновешивает его пылкую натуру, нисколько не уменьшая, а, напротив, усиливая ее притягательное воздействие на людей вокруг. И не приходится сомневаться, что именно это и объясняет его бесчисленные и неоспоримые достижения в столь различных сферах» (Ibid., p. 24).

5

… вместе с моей женой… — Хелене Марианне Швейцер (до замужества Бреслау, 1879–1957) — дочь историка средних веков, профессора Страсбургского университета Гарри Бреслау. Хелене Бреслау первоначально готовила себя к педагогической деятельности и рано начала преподавать в школе для девочек. После длительного пребывания в Италии, куда она ездила вместе с родителями (отец ее работал там в архивах), она решает оставить педагогическую работу, посвятить себя изучению живописи и скульптуры и занимается в Страсбурге историей искусств. Но это длится недолго.

Осенью 1902 г. Хелене Бреслау едет в Англию, где работает учительницей в рабочих предместьях. После этого по приглашению друзей она отправляется в Россию, живет в Полтаве и изучает там русский язык (Grabs R. Albert Schweitzer. Halle (Saale), 1962, s. 122).

Вернувшись в Страсбург, она поступает на медицинские курсы и по окончании их посвящает себя заботам о сиротах и одиноких матерях. В 1907 г. на окраине Страсбурга открывается дом для одиноких матерей с детьми, и молодая девушка начинает работать в нем, не боясь осуждения общества, в глазах которого такие женщины считались падшими.

В 1902 г. она впервые слышит игру Швейцера на органе — он исполняет хорал Баха в церкви, куда она в это время приходит с детьми. Вскоре они познакомились. Сблизила их музыка. «Музыка всегда была нашим лучшим другом», — вспоминала она впоследствии. Общность взглядов на жизнь как на исполнение долга перед людьми все больше сближает Альберта Швейцера и Хелене Бреслау. Встречи их становятся более частыми. Хелене была первой, кому Швейцер сообщил о своем решении изучать медицину, для того чтобы потом уехать в Африку. Общение с Хелене несомненно укрепило решимость, с которой А. Швейцер предпочел работу врача всему остальному. Вместе с тем все это время она деятельно помогала своему будущему мужу в его литературных работах и чтении корректур. Поженились они 18 июня 1912 г., меньше чем за год до поездки (Fleischhack M. Helene Schweitzer. Stationen ihres Lebens. Berlin, 1967).

6

…нужда во врачебной помощи там особенно велика. — Еще за семь лет до этого в письме к директору Парижского миссионерского общества Альфреду Бёгнеру от 9 июля 1905 г. Швейцер просил предоставить ему работу на миссионерском пункте в Конго и подробно рассказывал о том, как созрело его решение.

«Мысль о том, чтобы приобщиться к работе миссии, явилась мне не вчера, — пишет он. — Мальчиком еще я привык копить мелкие деньги, чтобы раздавать их потом негритянским детям».

Далее Швейцер пишет о своем образовании и о занимаемых им должностях, которые он готов оставить.

«Для того чтобы окончательно утвердиться в моем решении, я выждал четыре месяца и только теперь вот пишу вам. Сегодня вечером я еще раз продумал все с начала до конца и испытал себя, спустившись в самые сокровенные глубины сердца: решение мое непоколебимо, ничто не в силах заставить меня его изменить».

Он сообщает Бёгнеру некоторые сведения о себе: «Я ни от кого не завишу. Родители мои еще живы. Отец мой — пастор в Мюнстере, в Верхнем Эльзасе. У меня две сестры, которые очень удачно выданы замуж, а третья живет с родителями, и брат, готовящийся стать инженером. Я, кажется, уже писал вам, что мне тридцать лет. Здоровье у меня очень крепкое, и я никогда ничем не болел. Алкоголя я не употребляю.

Я не женился, для того чтобы располагать полной свободой и чтобы ничто не могло помешать мне осуществить мой замысел. Если окажется, что я хорошо переношу климат тропиков, тогда я женюсь… Если же я не вынесу этого климата или если перенапряжение сил сделает меня инвалидом, то и тогда я не буду обузой для Миссионерского общества, потому что я просто вернусь в Эльзас, где меня охотно примут на прежние должности.

Может быть, вам довелось последнее время встречать мое имя в газетах или каком-нибудь журнале, потому что немало всего писалось о моей книге о Бахе, появившейся в свет в феврале этого года. Я забыл сказать вам, что к тому же я еще и музыкант и близкий друг Видора, по просьбе которого и была написана эта книга. Труд этот принес мне семьсот франков чистого дохода. Я получил их и отложил, для того чтобы мне было чем оплатить мою поездку в Конго и я мог избавить Миссионерское общество, которому и без того приходится тратить много денег, от лишних расходов».

Из этого же письма явствует, что первоначально Швейцер думал ограничиться приобретением лишь самых элементарных знаний по медицине и не предполагал затратить на изучение ее столько времени. Он пишет о том, что ему надлежит закончить начатые работы, а потом:

«… в довершение всего мне нужно еще полгода, чтобы приобрести некоторые знания, необходимые для моей работы в миссии, и прежде всего немного заняться медициной. <…> Таким образом, к весне 1907 года я буду готов» (41. Rundbrief fuer den Freundeskreis von Albert Schweitzer, Dettingen — Teck, 1976, S. 28–30).

Что же заставило Швейцера изменить свое первоначальное решение и пройти полный курс обучения на медицинском факультете, который занял в общей сложности семь лет? Думается, что основной причиной была та же, что и определившая его выбор Африки как места своей будущей деятельности. Как препятствия со стороны местных властей мешали ему облегчать участь обездоленных в самом Эльзасе, так же и в условиях Экваториальной Африки зависимое положение связало бы его по рукам и ногам. Ему нужен был простор для работы, возможность проявить инициативу и делать все так, как он находил нужным. Если бы Швейцер поехал в Африку миссионером, он вынужден был бы в значительной степени считаться с находившимися там миссиями и с их руководством. Взгляды же его по теологическим вопросам сильно расходились с принятыми миссионерами и всей церковью догматами. Видимо, именно эти обстоятельства удержали знавшего Швейцера и в общем-то хорошо к нему относившегося Бёгнера от того, чтобы удовлетворить его просьбу.

Кроме того, стремление Швейцера дойти во всем до сути вещей требовало от него изучения медицины во всем ее объеме. И наконец, будучи врачом, он оказывался человеком насущно необходимым но только для изнемогавшего от страданий населения избранной им страны, но и для служивших в ней европейцев, а в том числе и для самих миссионеров.

7

…за книгу о Бахе… — Речь идет об изданной в 1905 г. в Париже на французском языке, а в дальнейшем переведенной самим Швейцером на немецкий и значительно им расширенной и дополненной монографии о Бахе (Schweitzer А. I. S. Bach. Leipzig, 1908). По сути дела это была заново написанная книга. Достаточно сказать, что во французском издании было 455 стр., а в немецком — 844. В какой-то степени побудил его к этому Ромен Роллан, с которым он в те годы был в большой дружбе, своим восторженным отзывом о его работе. Сам Швейцер говорит, что это книга, «написанная музыкантом для музыкантов».

Труд этот посвящен Матильде Швейцер, жене его дяди, в доме которой он постоянно бывал в Париже и которая познакомила его с Видором (Minder R. Albert Schweitzer et Romain Rolland. — Europe, 1965, 43, p. 136–147). С немецкого издания и был сделан последний русский перевод: Швейцер А. И. С. Бах. Пер. Я.С. Друскина; ред. пер. и послесл. М.С. Друскина. М., 1964.

8

…кантор из Лейпцигской кирхи св. Фомы и тот вложил свою долю в строительство больницы для негров… — Иоганн Себастьян Вах в 1722 г. (после исполнения 22-й кантаты в качестве пробного испытания и «Страстей по Иоанну») переезжает из Кеппена в Лейпциг и становится кантором церкви св. Фомы, где он одновременно преподает латынь и пение.

9

… на туземных каноэ. — Речь идет о лодке, выдолбленной из одного ствола дерева. Изготовленные порою из огромных стволов, такие лодки могут перевозить большие грузы и вмещать более сотни человек.

10

Только в 1862 году лейтенант Серваль… открыл на землях Ламбарене реку Огове. — Лейтенант Серваль и морской врач-хирург Гриффон дю Белле дважды предприняли в 1862 г. экспедиции с целью проникнуть в глубь страны (Зеленский Ю. И. Габон. М., 1977, с. 41).

11

… де Бразза решил, что ею может стать Огове… — Пьер Саворньян де Бразза (1852–1905) — французский исследователь и колонизатор Экваториальной Африки; но происхождению итальянец. В 1875–1880 гг. исследовал бассейн Огове, Ньянга и Квиду. Подчинил французскому влиянию внутренние области Габона. Основал военные посты, позднее превратившиеся в города: Франсвиль на верхней Огове и впоследствии названный его именем Браззавиль.

С 1886 по 1897 г. — генеральный комиссар Французского Конго. С 1898 г. в результате интриг отстранен от занимаемой должности «за неспособностью к административной работе». Вынужден подать в отставку. После того, как получили широкую огласку факты преступной деятельности правительственных чиновников во Французском Конго, направлен туда в апреле 1903 г. для обследования создавшегося положения. Обнаруживает серьезные злоупотребления властью, стоившие жизни немалому числу местных жителей. На обратном пути умирает в Дакаре.

Подробнее об этих злоупотреблениях, и в частности о совершенных двумя французскими чиновниками Токе и Го издевательствах и убийствах, с ведома и даже по указке колониальной администрации, которая сразу же взяла их под свою защиту, см.: Субботин В.А. Колонии Франции 1870–1918 гг. М., 1974.

Противопоставляя де Бразза другим колонизаторам, Швейцер высоко оценивал его гуманность и нравственные качества. Вот что мы читаем в его послании, написанном по поводу столетия со дня рождения С. де Бразза, 15 февраля 1952 г.:

«… в то время, как я пишу эти строки, передо мной, у подножия холма, на котором стоит наша больница, струит свои воды тот самый приток Огове, по которому юный исследователь 12 ноября 1875 г. на заходе солнца прибыл в Ламбарене, деревню короля Реноке. Это была личность, производившая большое впечатление на здешних вождей, начиная с самого Реноке, и сумевшая завоевать их доверие. Будучи колонизатором иного склада, чем его предшественники, де Бразза по прибытии своем в Африку проявил себя тем, что начал бороться за уничтожение рабства» (Minder R. Les raisons du depart pour Lambarene. — Cahiers, 1975, XXXII, p. 18).

Швейцеру довелось встречаться в Габоне с людьми, хорошо помнившими Бразза. Одним из них был поступивший на работу в больницу в 1913 г. сапожник Базиль Аатомбогоньо, который одновременно был и плотником, и лекарским помощником и оказал немалую помощь доктору в первый период его работы в Ламбарене (см.: Joy С, Arnold M. The Africa of Albert Schweitzer. New York, 1948). В 1927 г. Швейцер познакомился в Глане (Швейцария) с бывшим секретарем де Бразза Фелисьеном Шалле (Felicien Challaye), автором ряда трудов, в том числе «Воспоминаний о колонизации» (Souvenirs sur la colonisation. Paris, 1935), книги, в которой он пишет о бесчинствах и жестокостях французских колонизаторов в Индокитае и во Французском Конго, о преступных действиях концессионных компаний, не щадящих коренного населения страны и обрекающих его на вымирание. Всем этим колонизаторам он противопоставляет руководимого гуманными побуждениями Саворньяна де Бразза, которому он сопутствовал в 1905 г. в упомянутой выше инспекционной поездке по Французской Экваториальной Африке, и подкрепляет свою оценку его усилий собственными воспоминаниями. «Сделанные им за эти месяцы ужасающие разоблачения потрясли де Бразза до глубины души, — пишет он, — неизбывная скорбь, безмерная печаль подточили его силы, ускорили его смерть <…> судьба Конго волнует де Бразза больше, чем его собственная. До последнего часа, пока он еще в силах что-то сказать, он говорит только о Конго».

Книга Шалле вышла в свет с предисловиями Поля Ланжевена и Ромена Роллана и встретила широкий отклик среди передовой общественности всего мира.

12

…дороги между Матади и Браззавилем… — Матади — тогда город в Бельгийском Конго (в настоящее время — в Республике Заир) неподалеку от устья реки Конго. Браззавиль — в те годы столица Французского Конго, ныне столица Народной Республики Конго.

13

… в моем родном селе Гюнсбахе… — В Гюнсбахе (Эльзас) прошли детские годы А. Швейцера. Там продолжали жить его родители. До первой мировой войны Гюнсбах, как и вся область Эльзас, был территорией Германии. В настоящее время весь Эльзас входит в состав Франции, а Гюнсбах — город. Во время своих многочисленных приездов в Европу А. Швейцер почти всякий раз приезжал в Гюнсбах и, живя там, принимал своих европейских друзей и всех, кто хотел его видеть. В доме Швейцера, построенном им неподалеку от родительского дома на Гетевскую премию, полученную в 1928 г. (пасторский дом после смерти отца Швейцера в 1925 г. отошел к его преемнику), бывали знаменитый виолончелист Пабло Казалвс, Альберт Эйнштейн, Макс Планк, Стефан Цвейг и многие другие. После смерти Альберта Швейцера дом этот был прекращен в музей, привлекающий тысячи посетителей. В доме хранится библиотека (2000 томов из нее он подарил Страсбургскому университету) и его архив. В 1975 г. музей этот посетило 11 000 человек. В окрестностях Гюнсбаха на холме, где Швейцер любил отдыхать, в 1969 г. ему поставлен памятник работы мюнхенского скульптора Фрица Бена (Behn), ученика Огюста Родена.

14

… орган в Сен-Сюльпис в Париже… — Орган в церкви Сен-Сюльпис (XVII в.) в Париже — работы Клико, впоследствии переделанный Аристидом Кавайе-Колем. Один из самых больших органов в мире. Приезжая из Африки, Швейцер всякий раз старался побывать в Сен-Сюльпис и играл там на органе. Вот что он пишет из Ламбарене в 1962 г., когда отмечалось столетие этого знаменитого органа, одному из своих старейших друзей, дирижеру и музыковеду Феликсу Рожелю (Raugel):

«Часы, которые я потом, приезжая в Европу, проводил sa этим органом, — драгоценнейшие часы моей жизни» (Brabazon J. Albert Schweitzer. A Biography. London, 1976, p. 113).

15

… удивительную игру нашего друга Видора. — Шарль-Мари Видор (1844–1937) — французский органист, композитор, музыкальный критик. Неоднократно выступал с концертами в России. С 1891 г. профессор Парижской консерватории.

Знакомство с ним относится еще к 1893 г., и с тех пор Швейцер постоянно виделся с ним, приезжая в Париж на каникулы. Видор давал Швейцеру уроки игры на органе и настолько полюбил своего ученика, что изменил своим правилам и не возражал против того, чтобы он одновременно брал уроки игры на фортепьяно у пианиста Изидора Филиппа (1863–1958) и у Мари Жаэль (1846–1925). Швейцер всегда говорил, что Видор относился к нему как к сыну. Впоследствии Видор бывал у Швейцера в Гюнсбахе.

Видор издал вместе с Швейцером органные сочинения И.С. Баха (J.S. Bachs Orgelwerke, 1912–1914). Он написал предисловие к книге Швейцера о Бахе, где отмечает как исключительную его заслугу умение по-новому подойти к хоралам немецкого композитора, рассматривая их в связи с поэтическим текстом.

Узнав о решении Швейцера уехать в Африку и работать там врачом, Ш.-М. Видор всячески пытался отговорить его и удержать в Европе, считая, что это равносильно тому, что генерал пошел бы воевать простым солдатом.

16

…моя мать… — Мать Альберта Швейцера — Адель Швейцер (1841–1916), дочь пастора и органиста Иоганна Шиллингера, от которого Швейцер, по собственному признанию, унаследовал способности к искусству игры на органе.

О матери своей Швейцер много пишет в «Воспоминаниях детства и юности»: «Замкнутость свою я унаследовал от матери. У нас не было в обыкновении выражать словами любовь, которую мы испытывали друг к другу. Мы и вообще-то, должно быть, говорили с ней лишь считанные часы. Но мы умели понимать друг друга без слов. От матери я унаследовал также страстность, которую она в свою очередь унаследовала от своего отца, человека очень доброго, но вместе с тем вспыльчивого» (Schweitzer A. Aus meiner Kindheit und Jugendzeit. — Ausgewahlte Werke, Bd 1. Berlin, 1971, S. 182).

Мать Швейцера не захотела согласиться с его решением. «Непреклонный дух Шиллингеров не смягчился. Воля, увлекавшая ее сына в Африку, лишила его материнского благословения. Больше он ее уже никогда не увидел» (Адель Швейцер погибла в результате несчастного случая неподалеку от Гюнсбаха: во время войны была задавлена насмерть немецким кавалеристом) (Brabazon J. Albert Schweitzer. A Biography. London, 1976, p. 205). Подробнее об отъезде Швейцера см. в воспоминаниях его племянницы Сусанны Освальд (Oswald S. Mem Onkel Bery. Erinnerungen an Albert Schweitzer. Zurich, 1971).

17

… когда мы были уже возле Тенерифе... — Тенерифе — один из Канарских островов в Атлантическом океане к северо-западу от берегов Африки.

18

Лейтенант… должен будет следовать в Абеше. Абеше — в то время главный город Вадаи, области Центрального Судана; ныне один из самых крупных городов Республики Чад.

19

…и теперь едет в Гран-Басам… Гран-Басам — город в южной части Республики Берег Слоновой Кости.

20

В Дакаре… мы с женой впервые ступили на африканскую землю… — Дакар в те годы — главный город Французской Западной Африки, местопребывание генерал-губернатора. В настоящее время — столица Республики Сенегал.

21

… Котону... — В то время город и порт во Французской Дагомее (с 1960 г. — самостоятельная Республика Дагомея; с 1975 г. — государство Бенин).

22

Это миссионер Кристоль с младшими школьниками… — Кристоль Ноэль (1882–1976) — по профессии учитель, преподавал в миссионерской школе. Имел известный опыт в строительном деле, которым делился со Швейцером.

23

…он в это время должен был довести до конца палавру по поводу какого-то наследства. — Палавра — судебные препирательства и споры, которые обычно разбирают вожди и старейшины деревень (от португ. palavra — слово). Нередко Швейцеру самому приходилось разбирать подобные палавры и выступать в роли судьи. Вот один такой случай, о котором он рассказывает:

«Ночью один из моих пациентов взял принадлежавшее другому каноэ и отправился ловить рыбу при лунном свете. Владелец лодки на рассвете захватил его с поличным и потребовал, чтобы тот заплатил ему порядочную сумму за пользование каноэ, а равно и отдал ему весь свой улов. По существующим у туземцев законам он имел на это право.

С этой тяжбой оба они явились ко мне — и, как то уже случалось не раз и прежде, мне пришлось выступить в роли судьи. Я начал с того, что объявил им, что на моей территории действует не туземный закон, а закон разума, который исповедуют белые и который они слышат из моих уст.

После этого я приступил к дознанию. Я установил, что каждый из них был одновременно и прав, и неправ.

— Ты прав, — сказал я владельцу каноэ, — потому что тот человек должен был попросить у тебя разрешения взять твою лодку. Но ты неправ, потому что оказался беспечным и ленивым. Беспечность твоя выразилась в том, что ты просто закрутил цепь твоего каноэ вокруг ствола пальмы, вместо того чтобы, как полагалось, запереть на замок. Беспечностью твоей ты ввел этого человека в соблазн поехать на твоей лодке. А лень твоя привела к тому, что в эту лунную ночь ты спал у себя в хижине, вместо того чтобы воспользоваться удобным случаем половить рыбу.

— Ты же, — сказал я, обратись к другому, — виноват в том, что взял лодку, не спросив позволения ее владельца. Но ты одновременно и прав — в том, что оказался не столь ленив, как он, и не захотел упустить лунной ночи, не воспользовавшись ею для рыбной ловли.

После этого в соответствии с существующим обычаем я постановил, что ловивший рыбу должен отдать одну треть своего улова за пользование лодкой владельцу последней, вторую же треть может оставить себе, ибо затратил силы на ловлю рыбы. Оставшуюся же треть я постановил передать в пользу больницы, потому что дело происходило на ее территории и самому мне пришлось затратить время на разрешение их палавры» (Schweitzer A. Afrikanische Geschichten. Leipzig, 1938, S. 101–102).

24

… снабженного органным педальным устройством пианино… — Пианино это в настоящее время находится в Доме-музее Швейцера в Гюнсбахе.

25

… у жившего в атом доме передо мной миссионера Мореля… — Знакомство Швейцера с Леоном Морелем (1883–1976) относится к 1911 г., когда после своего первого пребывания в Африке (1908–1911) Морель возвратился в Страсбург, где его жена Жоржетта проходила медицинскую практику в городской больнице. Швейцер не раз говорил, что встреча в тот год с Морелями определила его выбор Ламбарене в качестве места своей будущей работы. Сами же Морели ко времени приезда Швейцера в Африку были переведены на другой миссионерский пункт, в Самниту. Они постоянно виделись с Швейцером, немало помогая ему и делясь с ним опытом своей работы в условиях тропиков. Леон Морель оставил воспоминания о своей жизни там и о трудностях, с которыми им пришлось столкнуться до приезда в эти края Швейцера. Приводим отрывок из этих воспоминаний.

«Мы с женой приехали в Габон в 1908 г. и работали там в Ламбарене, а потом в Самките. Мы имели возможность ясно увидеть, в каком положении находились в этой стране туземцы и европейцы, и опыт нашего пребывания там позволил нам в полной мере судить о том, сколь велика была там нужда во врачах.

Против сонной болезни фрамбезии, чесотки и многих, других заболеваний туземцы были совершенно бессильны, да и почти не пытались что-нибудь делать, а просто бросали больного на произвол судьбы. Он обычно валялся где-нибудь в самом дальнем и грязном углу хижины. Когда же ему становилось совсем плохо, то в качестве последнего средства близкие его пытались заговорить болезнь кровью: над ним ставили скамейку, на которой закалывали курицу, козу или овцу, так что кровь стекала на тело больного. Считалось, что если вселившийся в него злой дух напьется крови, то он, может быть, отступится от своей жертвы. Когда же и это не помогало, туземцы пангве уносили умирающего в лес и бросали его там, чтобы не слышать криков и воплей. Психических больных они привязывали к дереву где-нибудь подальше от деревни, а прокаженных просто выгоняли в лес.

Во время одной из поездок в районе Самкиты я как-то раз погнался за птицей-носорогом, прельстившей меня своим роскошным оперением, — мне хотелось сделать из нее чучело. Птица укрылась под высоким сводом, образованным сплетением лиан, и я последовал туда за ней. И вдруг я увидел, как в полутьме блеснули два светлых глаза. Сначала я решил, что передо мной пантера, готовящаяся к прыжку, но когда я уже прицелился, я заметил, чуть ниже устремленных на меня глаз черный лоскут и изъеденную проказой нижнюю челюсть. Это была прокаженная, все тело которой было в нарывах. Говорить она уже не могла, до такой степени язык ее был изъеден проказой. Я велел ей идти за мной, но панический страх перед белым, человеком заставил ее убежать и скрыться в глубине леса. Я вернулся в деревню и велел ударить в тамтам, чтобы созвать туземцев и расспросить их. Тогда старейшина сообщил мне, что прошло уже два сезона дождей с тех пор, как эту женщину выгнали из деревни, и он удивляется, как это ее до сих пор не съели кочующие муравьи или леопард. Подобная участь постигала всех этих несчастных, и не приходилось сомневаться, что днем раньше или днем позже, но женщину эту ждал такой же конец.

За время нашего первого пребывания на миссионерском пункте в Ламбарене с 1908 по 1911 г. мы могли воочию убедиться, сколь бессильны мы против этого бедствия. Моя жена воспользовалась нашим первым отпуском, чтобы приобрести в Страсбурге те знания, которых ей не хватало. Она прошла там два курса обучения — в гинекологической и хирургической клиниках. Во время прохождения второго курса она познакомилась с ассистентом этой клиники д-ром Швейцером и его будущей женой, которые готовили себя к работе в Африке. Он много расспрашивал нас об условиях жизни в Габоне, и госпожа Швейцер говорила нам потом, что полученные от нас сведения помогли ей отобрать действительно необходимые для тропиков вещи и не обременять себя лишним грузом» (Morel L. Lambarene um 1913. Begegnungen mit Albert Schweitzer, herausgegeben von H.W. Bahr und R. Minder. Munchen, 1965, S. 139 ff.; Minder R. Rayonnement d’Albert Schweitzer. Colmar, 1975).

26

Зовут его Жозеф… — Жозеф Азовани (? — 1966) — помощник Швейцера в течение долгих лет его работы в Африке, который к тому же был переводчиком с местных языков. Швейцер очень ценил его преданность и добросовестное отношение к работе.

27

В особенности следует назвать г-жу Ланц в Талагуге, уроженку Эльзаса… — Имеется в виду Валентина Экхардт (1873–1906), искусствовед по образованию, последовавшая в Африку за своим мужем, швейцарским миссионером Эдуардом Ланцем. Они поселились с июня 1899 г. в Талагуге (90 км севернее Ламбарене). Родившийся у них там ребенок умирает спустя несколько недель, а в октябре 1901 г. от гемоглобурийной лихорадки погибает ее муж. После этого Валентина Ланц едет в Европу, где в течение двух лет изучает медицину, и возвращается в 1904 г. в Талагугу, преисполненная решимости открыть там больницу для местного населения. Однако, не выдержав тяжелых климатических условий этого края, в 1906 г. она умирает.

Трагически сложилась участь и ряда других миссионеров, в молодом возрасте поехавших работать в Габон. Отправившийся в район Огове швейцарский миссионер-ремесленник (слесарь) Анри Шапюи по прошествии года вынужден отправить на родину жену и ребенка, а сам заболевает злокачественной лихорадкой и, приехав в отпуск в свой родной город Женеву, в мае 1904 г. умирает в возрасте тридцати двух лет. В апреле 1905 г. умирает и поехавший в Ламбарене вместе с женой двадцативосьмилетний миссионер-ремесленник Самюэль Жюно. К этому перечню следует еще добавить Шарля Бонзона, отправившегося на французский миссионерский пункт в Ламбарене зимой 1893–1894 г. и восемь месяцев спустя погибшего от злокачественной лихорадки. Ш. Бонзон оставил после себя дневниковые записи, которые были известны Швейцеру. В библиотеке его в Гюнсбахе хранится сборник, посвященный памяти Ш. Бонзона.

Лично, никого из этих людей Швейцер не знал, но знал о постигшей их судьбе. И это ни в какой степени его не остановило. Напротив, пример Валентины Ланц (как он сам признается в этом в 1912 г.) воодушевил его и укрепил в решении осуществить то, что ей не удалось, — построить больницу для местного населения, только не в Талагуге, а в Ламбарене (см.: Minder R. Les raisons du depart pour Lambarene. — Cahiers, 1975, XXXII, p. 111–112; Pierhal). Albert Schweitzer. Muenchen, 1955).

28

По-видимому, среди негров Экваториальной Африки болезни эти не встречаются. — Тридцать лет спустя, после второй мировой войны, Швейцеру приходится столкнуться в Ламбарене со случаями рака и аппендицита (см. с. 275).

29

…какой неимоверный вред приносит здесь никотин. — Несмотря на то что Швейцер, сам бросивший курить, когда ему было 24 года, при перечислении всего того, что белые ввозят в Африку (с. 74), относит табак не к вредным, как алкоголь, а к просто бесполезным товарам, он, однако, не упускал случая разъяснять местному населению пагубность этой привычки.

30

… клавир вагнеровских «Мейстерзингеров»… — Опера Рихарда Вагнера «Нюрнбергские мейстерзингеры» (1861–1867); впервые поставлена в Мюнхене в 1868 г.

Творчество немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813–1883) увлекало Швейцера с юных лет. Вот что пишет он в своих воспоминаниях: «Так же как перед Бахом, преклонялся я и перед Рихардом Вагнером. Когда в Мюльхаузене шестнадцатилетним гимназистом я в первый раз попал в театр, там давали «Тангейзера». Музыка эта до такой степени потрясла меня, что потом несколько дней, приходя в гимназию, я был не в состоянии заниматься» (Schweitzer A. Aus meinem Leben und Denken. — Ausgewahlte Werke, Bd 1. Berlin, 1971, S. 32–33).

«Это такая великая, причастная стихиям музыка, что Вагнер по праву стоит рядом с Бетховеном и Бахом», — пишет семидесятилетний Швейцер в письме к Херману Хагедорну от 12 февраля 1945 г.

Давая в Кёнигсфельде уроки игры на фортепьяно своей дочери Рене и раздраженный тем, что она плохо подготовилась к занятиям, Швейцер импровизирует целые сцены из вагнеровских опер. Он говорит, что Вагнер нужен ему, чтобы вновь обрести спокойствие (Jacobi E. La musique dans la vie et l’oeuvre d’Albert Schweitzer. — Revue d’histoire et de philosophic religieuses, 1976, p. 163).

Стоит также вспомнить, как много значил для тридцатидвухлетнего Швейцера услышанный им в Байрейтском (созданном в 1876 г. по замыслу самого Вагнера) театре «Тристан». Долгие недели обдумывал он новое (немецкое) издание своей книги о Бахе — и, как он сам признается, решив написать эту по сути дела совершенно новую книгу, он не знал, как к ней приступиться. И вот впечатление от музыки Вагнера оказалось настолько сильным, что произвело в нем перелом. «… подъем духа, испытанный мною после услышанной оперы, был так велик, что, когда я в этот вечер вернулся в гостиницу, мне удалось наконец привести в исполнение мой замысел. Под гул голосов, доносившийся в мою душную комнату из расположенной в нижнем этаже пивной, я начал писать и писал еще долго после того, как уже рассвело. С этого вечера меня охватила такая радость, такое рвение к работе, что я за два года закончил эту книгу, несмотря на то что мои медицинские занятия, приготовления к лекциям, проповеди и концертные поездки постоянно меня от нее отрывали. Нередко мне приходилось оставлять работу над нею на несколько недель» (Schweitzer A. Aus meinem Leben und Denken, S. 81).

Многолетняя дружба связывала Швейцера с вдовой Рихарда Вагнера, дочерью Ференца Листа, Козимой Вагнер (1837–1930), с которой он еще в юные годы познакомился в Гейдельберге, а потом встречался в Страсбурге, где она слушала его игру на органе, и с сыном Вагнера, композитором Зигфридом Вагнером (1869–1930), которого он высоко ценил и как человека и как композитора (Schweitzer A., Aus meinem Leben und Denken, S. 50).

Швейцер неоднократно бывал у них в Байрейте, куда впервые приехал в 1896 г., когда в Байрейтском театре возобновили знаменитую тетралогию «Кольцо Нибелунгов».

Дружба Швейцера с семьей Вагнера продолжалась и после второй мировой войны. В 1951 г., когда внуки композитора Виланд и Вольфганг возродили театр на новой основе и Вагнеровские фестивали возобновляются, Швейцер получает от них приглашение приехать в Байрейт.

К Вагнеру Швейцер возвращался и в Ламбарене и даже в последние годы жизни, наряду с произведениями Баха, исполнение которых он совершенствовал за годы, проведенные в Африке.

31

… экземпляр «Страстей по Матфею» Баха… — «Страсти по Матфею» (1829) — вокально-драматическое произведение Иоганна Себастьяна Баха, написанное на сюжет страданий и смерти Христа.

Творчество Баха занимает в жизни Швейцера совершенно особое место. Вот что ответил Швейцер в 1905 г. на вопрос журнала «Die Musik» о том, чем является для него Бах.

«Что такое для меня Бах? Утешитель. Он вселяет в меня веру, что в искусстве, как и в жизни, настоящая истина не может остаться нераспознанной или попранной, что ей не нужна помощь со стороны, что она побеждает сама по себе, как только настает ее час. Вера в это необходима нам, чтобы жить. У него эта вера была. Так он творил — в тех тесных пределах, которыми себя ограничил, — трудясь без устали и не падая духом, не стараясь привлечь к себе внимание людей, не делая ничего, чтобы прославиться в будущем, озабоченный лишь тем, чтобы все, что он создавал было правдой.

Вот почему творения его велики и велик он сам. Музыка его призывает нас к сосредоточенности и к тишине. И как прекрасно, что Бах-человек остается для нас тайной, что, кроме этой музыки, мы ничего не знаем о его мыслях и чувствах, что никакое любопытство психологов и ученых не может осквернить его память! Это душевный опыт всех тех, кто не поступается истиной: радость жизни и тяготение к смерти слиты в нем воедино волею, отрешенной от суеты. Понимающие ее не знают сами, что их так захватило в нем — явное или сокрытое от глаз» (Jacobi E. Die Musik im Leben und Schaffen von Albert Schweitzer. — 30. Rundbrief, 1976, S. 17).

32

… хищных птиц, которые разоряют гнезда ткачиков на пальмах у меня перед домом. — Ткачик (textor) — маленькая птичка с красным и желтым оперением в крепким конической формы клювом. Грушеобразные гнезда свои ткачики вьют из крепких растительных волокон и подвешивают к гибким веткам или пальмовым листьям. Нападают на них мелкие хищные птицы, у крупных же они ищут защиту.

33

У него на этот счет поистине гегелианские представления. — Как известно, в философской системе Гегеля первое объективное проявление свободы духа — право.

34

В дальнейшем сон у больных становится все крепче и в конце концов переходит в кому. — Кома (греч. κομα — глубокий сон) — тяжелое состояние, характеризующееся потерей сознания с нарушением рефлексов, кровообращения, дыхания, процессов обмена.

35

Оно связано с именами Форда, Кастеллани, Брюса, Даттона, Коха… — Даттон Джон Эверетт (1874–1905) — английский микробиолог, паразитолог и эпидемиолог. Родился в Честере. Медицинское образование получил в Ливерпуле. Начиная с 1901 г. — участник ряда экспедиций в страны Африки. В декабре 1901 г. Р. М. Форд, главный врач больницы в Батерсте (тогда столице британской колонии Гамбии) показал Даттону больного-европейца, в крови которого, по его мнению, имелись филарии. Исследовав кровь этого больного, Даттон обнаружил в ней новый вид трипаносом, которые до того времени были известны только в крови животных. Он описал этот вид в 1902 г. и назвал его trypanosoma gambiense, а самое болезнь — трипаносомиаз, не установив, однако, никакой связи между нею и сонной болезнью. Кастеллани Альдо (1876–1972) — итальянский микробиолог и эпидемиолог. Родился во Флоренции, где и получил медицинское образование. Занимался исследовательской работой в Бонне, затем — в Лондоне. Был послан в Уганду для изучения сонной болезни. В Уганде и близлежащих районах в эти годы были тысячи случаев смерти от сонной болезни. В 1902 г. Кастеллани обнаружил в спинномозговой жидкости и в крови одного из больных сонной болезнью трипаносомы. Ему принадлежит ряд работ о трипаносомах — уже в связи с сонной болезнью. Брюс Дэвид (1855–1931) — английский бактериолог, паразитолог и эпидемиолог. Родился в Мельбурне, изучал медицину в Эдинбургском университете. Служил на Мальте. Открыл возбудитель мальтийской лихорадки, от которой гибло много находившихся на острове солдат. В 1894–1897 гг. вместе с женой работал в Южной Африке, где открыл trypanosoma brucei — названный его именем возбудитель наганы (болезни, которая встречается только у животных). Продолжая изучать трипаносомы, на этот раз в Уганде, Брюс делает в 1906 г. свое третье и наиболее значительное открытие. Брюс установил, что trypanosoma gambiense является специфическим возбудителем сонной болезни, и изложил итоги своих исследований в работе «Присутствие трипаносомы при сонной болезни» (Presence of Trypanosoma in sleeping sickness, 190d). Таким образом Брюс разрешил загадку сонной болезни, которая в течение целого столетия смущала ученых. Он доказал, что муха glossina palpalis является переносчиком возбудителя болезни trypanosoma gambiense от больного человека к здоровому. Кох Роберт Герман (1843–1910) — выдающийся немецкий бактериолог; в 1881 г. открыл возбудителя туберкулеза, в 1883–1884 гг. — холеры. Создатель мировой школы бактериологов. В 1905 г. ему была присуждена Нобелевская премия по медицине. Был директором Института инфекционных болезней в Берлине, который после смерти ученого носит его имя (Olpp G. Hervorragende Tropenarzte in Wort und Bild. Munchen, 1932, S. 53–55, 67–69, 105–106, 202–211).

36

… похожие на… буравчики, которые они соответственно и назвали трипаносомами. — Слово это происходит от греческого τρυπανον — бурав и συμα — тело.

37

Многие из этих язв возникают в результате укуса песчаной блохи… — Так называемая песчаная (иначе земляная, буквально «проникающая» блоха, sarcopsylla penetrans, красного или красно-коричневого цвета, величиной около 1 мм. Вызванное песчаной блохой заболевание — саркопсиллез — проявляет себя сильным зудом. Иногда происходит некроз (омертвление) отдельных участков кожи. Заболевание это, если его запустить, может перейти в гангрену или столбняк. В настоящее время саркопсиллез лечится вскрытием «опухоли», а в далеко зашедших случаях — пенициллином и противостолбнячной сывороткой (Кассирский И.А., Плотников Н.Н. и др. Руководство по тропическим болезням. Изд. 3-е. М., 1974, с. 343).

38

…завезена она сюда в 1872 году из Южной Америки.* — Известный путешественник и исследователь Африки, и в частности бассейна реки Конго, Генри Гамильтон Джонстон (1858–1927) указывает более ранний год. «После того как она впервые в 1855 г. была завезена в Амбрис, эта отвратительная маленькая песчаная блоха с поразительной быстротой распространилась по всей Западной Африке от Сьерра-Леоне до Мосамедиша. Проникновение ее в глубь страны было столь же неуклонным, хоть и более медленным, чем вдоль побережья. В настоящее время в районе Конго она уже достигла экватора и ко времени моего прибытия в Болобо сделалась сущим бедствием для несчастных туземцев, у которых до сих пор еще нет для нее своего названия» (Johnston H. Der Kongo. Leipzig, 1884, S. 307–308).

39

Наряду с язвами, вызванными укусом песчаной блохи, есть еще и другие, так называемые кро-кро. — Кро-кро (англ. craw-craw, по-видимому от голл. krau-wen — царапать) — сопровождающееся сильным зудом кожное заболевание, вызываемое особой разновидностью филарий, или нитчаток, — длинных и тонких паразитических червей.

40

Болезнь эта тянется неделями, а то и месяцами. — Фагеденическая (разъедающая) язва (язва Венсана) — тропическая болезнь, встречающаяся преимущественно в низменных и влажных районах. До сих пор изучена недостаточно. Установлено, что важную роль в ее возникновении играет недостаток в пище белков, жиров, витаминов А, В, солей кальция. Появлению фагеденической язвы способствуют также малярия, плохие санитарные условия. Мужчины поражаются чаще, чем женщины. В настоящее время заболевание это лечится — помимо очищения пораженных мест и промывания перекисью водорода — применением пенициллина, стрептомицина и других антибиотиков (Кассирский И.А., Плотников Н.Н. и др. Руководство по Тропическим болезням. Изд. 3-е. М., 1974, с. 345).

41

…бациллой, которую в 1871 году открыл норвежский врач Гансен. — Герхард Армауэр Гансен (точнее — Хансен, 1841–1912) — норвежский лепролог; опроверг теорию о наследственности проказы и обосновал учение о заразности этой болезни. В 1874 г. описал возбудителя проказы. С 1875 г. возглавил борьбу с проказой в Норвегии.

42

Сомнительно, чтобы в лечении проказы можно было достичь стойких, надежных результатов. — В настоящее время болезнь считается излечимой. Наиболее действенным средством против проказы оказались сульфоновые препараты, предложенные американским лепрологом Фейджетом (Fadget). Хаульмогровое масло употребляется теперь уже только как вспомогательное средство.

43

У Стенли погибло однажды триста носильщиков, которые второпях наелись плохо промытого маниока. — Стенли Генри Мортон (настоящие имя и фамилия Джон Роулендс (Rowlands), 1841–1904) — журналист и путешественник по Африке. Родился в Англии, в 1858 г. приехал в Африку. В 1861–1862 гг. участвовал в гражданской войне в США, сначала на стороне северных, потом — южных штатов. В 1871 г. предпринял экспедицию в Центральную Африку, целью которой было найти пропавшего без вести Давида Ливингстона (1813–1873), что ему и удалось. В дальнейшем участвовал в исследовании и начавшемся колониальном захвате бассейна Конго. В 1879–1884 гг. по поручению бельгийского короля Леопольда II занимался организацией так называемого Свободного Государства Конго, ставшего бельгийской колонией.

44

… в районах, населенных примитивными народами…* — В XIX в. было распространено мнение, что народы Австралии, островов Океании, лесных областей Южной Америки и Африки представляют собой первоначальную стадию развития человечества. Некоторые этнографы даже так и писали, что в них они видят «детство человечества», почему их и принято было называть «примитивными народами», стоящими на начальной ступени развития общества, по которым можно воссоздавать жизнь первобытных людей эпохи каменного века. Но современные нам народы всех этих стран мира имеют долгую и сложную историю, их обычаи, верования и весь строй общественной жизни никак не могут быть отожествлены с образом жизни племен далекого прошлого человечества, и теперь это мнение наукой отвергнуто.

45

В 1919 году губернатор предпринял такую попытку на радость всей колонии. (Примеч. автора)

46

… термитам удалось проникнуть в ящики с медикаментами и перевязочными материалами* — Термиты в Тропической Африке представляют собой большую угрозу. Это было отмечено еще в прошлом столетии. Анри де Компьень (1846–1877) и Антуан Марш (1844–1898) — одни из первых исследователей-европейцев, испытавшие на себе губительный климат Габона и множество опасностей, подстерегающих там путешественника, — пишут об особой породе муравьев, которые, «не нападая ни на человека, ни на съестные припасы, тем не менее причиняют большие опустошения». «В Экваториальной Африке громадным бедствием являются термиты: ни одному дому, как бы прочен он ни был, если только из предосторожности его не построили на сваях, не выдержать их беспрерывного натиска. Стоит путешественнику оставить свой сундук на земле, как меньше чем за неделю и сундук этот, и находящиеся в нем платья и книги будут продырявлены термитами и превращены в решето. Стоит купцу уехать недели на две из своей фактории, как по возвращении он зачастую находит товары свои в самом плачевном состоянии. Помнится, мне довелось видеть в Адолинанго, как на глазах у охваченного ужасом купца Синклера были извлечены двадцать пять тюков такой материи, совершенно разъеденных этими насекомыми. В Габоне водится множество разновидностей термитов <…>, негры называют их всех ншелле; термитов здесь так боятся, что можно считать совершенно справедливым замечание г-на Дюшалью, что «одним из величайших благодеяний для этой части Африки было бы освобождение от этого бича»» (Компьень В. де. Экваториальная Африка. Габонцы. Пагуины. Галлуасы. Пер. с франц. СПб., 1879, с. 54–55).

По подсчетам энтомологов, всего в мире насчитывается 1633 вида термитов, из них в Африке южнее Сахары — 631, в Южной Америке — 354 и т. д. Таким образом, по разнообразию термитов Экваториальная Африка занимает первое место в мире: только в Камеруне и бывших Французском и Бельгийском Конго их насчитывается 311 видов (Tembrock G. Die geographische Verbreitung der afrikanischen Termiten. Berlin, 1944, S. 149–195).

47

Миссионеру Койару, чьи воспоминания я сейчас читаю… — Койар Франсуа (Coillard Francois; 1834–1904) — французский миссионер и исследователь Африки, неоднократно бывавший в различных африканских странах и оставивший путевые заметки. Имеется в виду его книга «В верховьях Замбези» (Sur le haut de Zambeze. Paris, 1898).

48

Заслуга проведения решающих опытов… принадлежит страсбургскому профессору-окулисту Штиллингу. — Штиллинг Якоб (1842–1915) — глазной врач, учился в Германии и Франции. С 1880 г. работал в Страсбурге. С 1884 г. — профессор Страсбургского университета.

49

Многие пьесы Баха для органа я научаюсь здесь играть и проще, и проникновеннее, чем раньше. — Вот что пишет Швейцер об этой открывшейся перед ним возможности совершенствовать в тропиках свое исполнительское мастерство и о ее значении для всей его дальнейшей жизни и работы:

«Когда я в первый раз приехал в Африку, я приготовился принести три жертвы: расстаться с игрой на органе, отказаться от педагогической деятельности, которой я отдавался всей душой, и потерять материальную независимость, в результате чего мне до самой смерти пришлось бы полагаться на помощь друзей.

Эти три жертвы я и начал приносить, и только самые близкие мне люди знали, чего мне все это стоило.

Однако теперь со мной случилось то же самое, что с Авраамом, когда он приготовился принести в жертву своего сына. Пианино с рассчитанным на тропики органным педальным устройством, подаренное мне парижским Баховским обществом, и здоровье мое, одержавшее верх над тропическим климатом, дали мне возможность постоянно упражняться в игре на органе. Долгие тихие часы, которые за эти четыре с половиной года уединенной жизни среди девственного леса мне довелось провести в обществе Баха, позволили мне глубже проникнуть в дух его творчества. И вот я вернулся в Европу, отнюдь не превратившись в дилетанта, а в полной мере владея техникою игры, и мой исполнительский талант стали ценить еще больше, чем прежде.

За оставленное преподавание в Страсбургском университете я был вознагражден тем, что получил возможность читать лекции в ряде других университетов.

А если я на какое-то время и утратил материальную независимость, то теперь я снова обрел ее все тою же игрой на органе и литературным трудом.

Избавление от этой тройной жертвы, которую я уже стал приносить, меня воодушевило. Среди выпавших на мою долю трудностей и еще стольких новых, которые обрушились на меня в тяжелые послевоенные годы, я нашел в себе силы бороться за свое дело и терпеть любые лишения» (Schweitzer A. Aus meinem Leben und Denken. — Ausgewahlte Werke, Bd 1. Berlin, S. 207).

50

Это была «Аврора» Якоба Бёме. — Бёме Якоб (1575–1624) — немецкий философ-мистик; был пастухом, потом — сапожником; подвергался частым преследованиям. Его трактат «Аврора, или Утренняя заря в восхождении» (1612) был издан лишь после его смерти в 1634 г. (рус. пер. Алексея Петровского. М., 1914).

51

…слова из предрождественской песни Пауля Герхардта… — Герхардт Пауль (1607–1676) — немецкий духовный поэт.

52

Это Ойембо, учитель-негр в нашей школе для мальчиков. — Об Ойембо (1886–1977) см. отдельный, посвященный ему очерк — с. 294.

53

Пошатнувшееся здоровье вынудило ее на этот раз остаться в Европе. — Уезжая, Швейцер оставил жену в Кёнигсфельде (Шварцвальд — юго-западная Германия) вместе о пятилетней дочерью Реной (род. в 1919 г.). Швейцер вынужден был отложить свой отъезд в Африку больше чем на полтора года, чтобы довести до конца постройку дома для своей семьи. Климат Экваториальной Африки оказался губительным для здоровья Хелене. В итоге около половины их супружеской жизни она провела в Европе и только на короткое время приезжала несколько раз в Ламбарене. Однако последние полтора года она провела там и уехала оттуда 22 мая 1957 г. уже в очень тяжелом состоянии. Спустя десять дней она умерла в больнице в Цюрихе. Прах ее был перевезен и похоронен в Ламбарене.

54

… химик и геолог Ноэль Жилеспи, эльзасского происхождения со стороны отца, едет вместе со мной… — Во время своего пребывания в Европе и уже после опубликования первой книги об Африке «Между водой и девственным лесом» (Упсала, 1921) в начале 1922 г. Швейцер знакомится с деятельницей женского движения Эмили Ридер, родом из Нью-Йорка (ум. в 1935 г.), вдовой эльзасца Андре Ридера. Единственный сын ее Ноэль Александр Ридер (1904–1955; впоследствии переменил свою немецкую фамилию на французскую — Жилеспи), узнав, что Швейцеру нужен спутник, владеющий английским языком (до этого ему. помогала жена), предлагает ему свои услуги. Переписка Альберта Швейцера с Эмили Ридер и с Ноэлем Жилеспи, а также письма Ноэля к матери из Африки изданы Робером Мэндером (Cahiers, 1971, XXV–XXVI). Н. Жилеспи обладал также незаурядными музыкальными способностями. Швейцер очень ценил его помощь и не раз с сожалением вспоминал о его отъезде. Пребывание в Ламбарене и работа с доктором Швейцером оставили глубокий след в жизни Ноэля Жилеспи, и он после этого стал изучать медицину. Сделался профессором анестезиологии Мадисонского университета в штате Висконсин (США). Последний раз виделся с Альбертом Швейцером в 1949 г. в Чикаго.

55

… принимаем на борт пятьдесят круменов.* — Принято считать, что слово «крумен» произошло от этнонима «кру» — самоназвания народа, населяющего берега Гвинейского залива в Либерии, где капитаны английских кораблей нанимали матросов и грузчиков для плавания вдоль берегов Западной Африки. Однако это объяснение сомнительно.

56

… в маленькую гавань Санта-Исабель на Фернандо-По.* — Прежняя испанская колония Рио Муни с 1973 г. — независимое государство Республика Экваториальная Гвинея. Принадлежащий ей остров Фернандо-По переименован и получил название Магиас-Нгема-Бийого; Санта-Исабель — гавань и главный город — с 1973 г. носит название Малабо.

57

… в той части страны, которой в настоящее время владеют англичане. — Во время первой мировой войны германская колония Камерун была занята англо-французскими войсками, а в июле 1922 г. Лига Наций санкционировала раздел Камеруна; восточные области отошли при этом к Франции, а западные — к Англии.

58

… скреплять листья рафии бамбуковыми палками и делать из них обуты…* — Речь идет о листьях пальмы рафиа, достигающих значительной длины и имеющих очень прочное волокно (пиассава). Особым образом скрепленные бамбуковыми палками, они заменяют собой черепицы и служат для покрытия крыш. Каждая такая «черепица» (нем. Blatterziegel) на языке пангве носит название obut. Слова этого в тексте Швейцера нет, так как он вообще чрезвычайно редко употребляет слова африканских языков и сам эти языки никогда специально не изучал. Но поскольку применение упомянутого материала широко распространено среди населения Габона и сам Швейцер постоянно использовал его при строительстве больничных бараков, а в русском языке соответствующих слов не существует, мы, как исключение, сочли возможным перевести Blatterziegel, буквально «лиственная черепица» (в некоторых текстах встречается также Palmziegel — пальмовая черепица), словом «обут». Подробное описание техники этого строительства см.: Tessmann G. Die Pangwe. Berlin, 1913, S. 63.

59

В четырнадцатой главе своего Послания к римлянам апостол Павел предупреждает, что следует щадить слабых духом. — В Евангелии сказано: «Немощного в вере принимайте без споров о мнениях» (Послание к Римлянам, гл. XIV, 1).

60

18 июля из Страсбурга приезжает фрейлейн Матильда Коттман, она возьмет на себя уход за больными. — Коттман Матильда (1897–1974) родилась в Эльзасе; окончила акушерскую школу в Страсбурге. Проработала свыше сорока лет в Ламбарене (1925–1967) и снискала большую любовь габонцев. Умерла в приюте для престарелых «Сареита» в Билсфельде (ФРГ); по желанию Матильды Коттман урна с прахом ее была перевезена и похоронена в Ламбарене.

61

… хотя об обжиге кирпича знаю не больше, чем написано в Библии о том, как фараон принуждал к этому свой народ. — Имеется в виду библейское сказание о том, как фараон заставлял работников каждый день изготовлять «положенное число кирпичей» и не заниматься «пустыми речами» (Исход, гл. V, 7 — 19).

62

… секачи...* — Почти все народы, живущие в тропиках, пользуются в быту большими ножами, которые служат им для самых разнообразных нужд: ими рубят кустарник, выкапывают корни ямса или маниока, обороняются от змей, мелких грызунов и т. п. В Центральной и Южной Америке ножи эти называют «мачете»; в Африке, в странах, бывших прежде французскими колониями, их называют «куп-куп» (от франц. couper — резать). «Без такого ножа, — пишет наш соотечественник журналист Ю.Н. Казеев, хорошо знакомый с бытом населения Камеруна, — местные жители редко пускаются в путь, даже если идут в гости к соседу по деревне. Чаще всего это оружие применяется против змей» (Казеев Ю.Н. Путешествие по Камеруну. М., 1976, с. 9). Подобного рода ножи часто называют «мечами», что не совсем удачно передает назначение этого орудия. Швейцер называет его весьма точным термином — Buschmesser, что в переводе мы передаем русским словом «секач». Почти каждая народность Экваториальной Африки имеет свои формы такого рода ножей — все они довольно большого размера, часто обоюдоострые и имеют обычно широкое и прочное лезвие.

63

… стихи чудесного хорала «Томящееся сердце, успокойся»… — Речь идет о хорале И.С. Баха «Beschwertes Herz, leg ab die Sorgen vor».

64

Отсюда и происходит название этой болезни. — Оно образовано из трех слов: греч.αιμα — кровь, лат. globulus — шарик и греч. ουρον — моча.

65

Начиная с 19 октября мой земляк эльзасец Виктор Нессман разделяет со мною мою работу. — Нессман Виктор (ум. в 1943) — врач, родился в эльзасском селе Вестхофен. Окончил медицинский факультет Страсбургского университета. Пробыл в Ламбарене с середины октября 1924 до конца февраля 1926 г. Возвратился в Европу. В Страсбурге работал также и хирургом, сочетая врачебную работу с административной: опыт, приобретенный в Ламбарене, ему в этом помогал. В 1939 г., когда началась вторая мировая война, был мобилизован как военный врач. Во время немецкой оккупации Франции остался вместе с женой и четырьмя детьми на юго-западе страны в маленьком городке Сарла, где работал в госпитале. Во второй половине декабря 1943 г. был арестован гестапо. Его отвезли в Лимож и подвергли пыткам, требуя, чтобы он выдал французских патриотов. Был забит насмерть. Обстоятельства его гибели стали известны от его соседа по камере (Woytt Secrettan U. Victor Nessmann. — Cahiers, 1958, II, p. 17; Grabs R. Albert Schweitzer. Halle (Saale), 1962, S. 159–161).

66

… ибо большая часть их принадлежит к племени бенджаби.* — Бенджаби, или бензеби, — небольшая племенная группа, насчитывающая около 60 тыс. чел., населяет лесные районы на южной границе Габона, к западу от Франсвиля. Государственная граница разделяет бенджаби: большая часть их находится в пределах Габона, южные их группы — на территории Народной Республики Конго. Язык их — бинджаби — отличается от языка населения, живущего около Ламбарене. До сих пор нет ни одного научного описания ни языка, ни этнографии этого народа. Единственные сведения о нем см.: Guthrie M. The Bantu languages of Western Equatorial. Africa. Oxford, 1951, p. 69–73.

67

Исследования гамбургского профессора Гимзы... — Гимза Густав (1867–1948) — немецкий химик и фармаколог. Окончил Лейпцигский университет в 1894 г. В 1895–1898 гг. работал в Восточной Африке. В последующие годы — профессор в Берлине и Гамбурге.

68

Под «вождем» они разумеют меня. — У Швейцера были и другие прозвища, которыми его наделяло туземное население. Любопытно, что одним из них в пору, когда он усиленно занимался строительством больничных бараков, было «min-gong» — «рифленое железо». Из других прозвищ характерно «misopo» — «большой живот»: так местные жители называли обычно человека, особенно в их глазах значительного. Было и еще одно прозвище — «слоновье ухо»; о котором Швейцер не без юмора говорил, что оно его «воодушевляет». Имелось в виду, что это человек, который «все слышит» (Joy С., Arnold M. The Africa of Albert Schweitzer. New York, 1948).

69

Во время этой поездки пишу последнее письмо отцу, которое до него уже не доходит. Смерть уносит его 5 мая этого года. — Отец Альберта Швейцера, Людвиг (Луи) Теофил Швейцер (1841–1925) — пастор в Гюнсбахе; был также собирателем эльзасского фольклора.

70

…при прокладке Сен-Готардского туннеля у многих рабочих развилось тяжелое малокровие. — Сен-Готардский туннель — туннель длиною около 15 км в Лепонтинских Альпах в Швейцарии, по которому проходит железнодорожная линия Цюрих — Милан; прорыт в 1872–1880 гг. Итальянский паразитолог Эдуарде Перрончито, изучая причины распространенной среди строителей туннеля анемии, установил, что заболевание это было связано с наличием паразитов в кишечнике.

71

В середине октября к нам прибывает вторая сиделка, фрейлейн Эмма Хаус-кнехт. — Хаускнехт Эмма (1894–1956) — ближайшая помощница Швейцера. Проработала в Ламбарене 30 лет. Собрала в глубине страны примечательную коллекцию предметов прикладного искусства Габона, которую завещала Шарлю Мишелю, страсбургскому другу Швейцера, много помогавшему работе больницы в Ламбарене. В настоящее время стоит вопрос о передаче этой коллекции одному из эльзасских музеев. Внезапная болезнь вынудила Эмму Хаускнехт вернуться в Европу, где после операции она вскоре умерла. Прах ее был перевезен в Ламбарене и там похоронен.

72

Там жил сам Нкомбе — «король-солнце»: в Африке тоже были свои короли солнца! — На холме этом, носившем название Адолинанго («взирающий на народы»), была резиденция короля галоа Нкомбе (? — 1874), правившего этой областью в середине XIX в. «Королем-солнцем» в придворных и близких к ним кругах называли французского короля Людовика XIV (1638–1715; самостоятельно правил с 1661 г.).

Хотя в обеих книгах Швейцера об Африке почти не содержится упоминаний о прошлом Ламбарене и ее окрестностей, известно, что он тщательно изучал всю имевшуюся в его распоряжении литературу. Уже после того, как были написаны обе эти книги, Швейцер читал автобиографию Альфреда Алоизиуса Хорна (настоящая фамилия Смит; Trader Horn; being the life and work of A.A. Horn. New York, 1927). Автор ее увлекательно и очень живо Описывает свои поездки по Африке, и в частности по Габону, в глубины которого его уводила полная приключении и опасностей жизнь. Он сменил множество профессий, торговал каучуком и слоновыми бивнями, был поставщиком горилл для зоологических садов и музеев, золотоискателем, каменщиком и т. п. В старости жил в Иоганнесбурге (ЮАР), где торговал самодельными проволочными изделиями. Журналистка Этельреда Льюис, с которой он случайно повстречался, заинтересовалась его рассказами и уговорила его написать историю своей жизни; рукопись, которую он приносил ей частями, она дополняла точными записями своих разговоров с ним. В итоге получилась книга, имевшая большой успех. Предисловие к ней написал Джон Голсуорси, познакомившийся в 1927 г. и с автором ее, и с издавшей его записи Э. Льюис.

Хорн прибыл в Африку вместе с английскими купцами Хеттоном и Куксоном, у которых служил. Он описывает радушный прием и покровительство, которые они встретили у короля Нкомбе. Дом Хорна стоял как раз на холме, о котором идет речь, — до 1884 г., когда Хорн отправился в свою последнюю поездку по Огове.

Швейцер посвятил Хорну свой первый очерк в книге «Afrikanische Geschichten» (1938). Говоря о рассказах Хорна, он отмечал отдельные неточности их и сопоставлял с устными рассказами местных жителей и сохранившимися служебными отчетами (Marshall G., Poling D. Schweitzer. New York, 1971, p. 170–171).

А вот что рассказывал сам Швейцер габонцам о короле Нкомбе: «Там, где сейчас стоит больница, жил и царствовал король галоа; туземцы считали его величайшим из людей. Они сравнивали его с солнцем и называли «король-солнце». А это был глупый и дурной человек с жестоким сердцем. Скольких своих подданных он замучил насмерть, чтобы насладиться их страданиями и стонами» (Grabs R. Albert Schweitzer. Dienst am Menschen. Halle (Saale), 1962, S. 148).

73

А я думаю о той жертве, которую во имя перемещения больницы должны будут принести моя жена и маленькая дочь... Строительство требует моего присутствия. — Для Швейцера работа всю жизнь была на первом месте, и он никогда себя не щадил, умея подчинить ей все остальное. И семье его приходилось с этим считаться.

Отвечая на вопросы прожившего некоторое время в Ламбарене Нормана Казинса, автора двух книг о Швейцере, и оглядываясь на прожитую жизнь, жена его сказала: «Мне так тяжело чувствовать себя такой беспомощной; я должна была бы трудиться вместе с доктором. Это непостижимый человек. Я убеждена, что сейчас он работает еще напряженнее, чем двадцать лет назад. А двадцать лет назад я боялась, что он убьет себя работой. Он всегда говорит, что у него есть хороший рецепт для людей, которым за шестьдесят, если они плохо себя чувствуют: напряженная и еще более напряженная работа (hard work and more hard work). Как вы имели возможность убедиться, рецепту этому он следует сам» (Cousins N. Dr. Schweitzer of Lambarene. New York, 1960, p. 94).

А вот свидетельство одной из его сотрудниц, с которой его связывали занятия музыкой и подготовка к концертам, г-жи Эшли (Ashley): «С ним бывало всегда очень легко, когда он был вашим гостем. Но когда вам приходилось работать с ним, человек этот превращался в настоящего тирана. Не зная усталости сам, он был способен довести своих помощников до полного изнеможения. Помню, как при том, что он всегда умел владеть собой и не показывать своих чувств, он был и поражен, и смущен, когда я ему об этом сказала» (Brabazon J. Albert Schweitzer. A Biography. London, 1976, p. 324).

Случалось, что непримиримая требовательность Швейцера к своим помощникам по работе в Ламбарене, проистекавшая от чувства большой ответственности за дело и от сознания того, что то или иное решение продумано им до конца и изменить ничего нельзя, ставила его ближайших сотрудников в трудное положение. От них требовалось полное подчинение, и нередко они только впоследствии узнавали, почему им надлежало поступать так, а не иначе. Об этом, например, рассказывал д-р Марк Лаутербург (Ibid., p. 341).

Швейцер мог иногда быть резок и с больными, если они нарушили режим или не выполнили порученную им работу. Он мог даже на них прикрикнуть. Но это не вызывало в них раздражения. Норман Казинс приводит слова одного из таких больных (прокаженного): «Мы на него не сердимся. Да разве это возможно? Может ли человек сердиться на родного отца, когда тот говорит ему, что надо делать» (Cousins N. Dr. Schweitzer of Lambarene, p. 94).

74

Если бы они могли также знать, как глубоко мы признательны им за то что они так поняли наши нужды, и за всю ту помощь, которую они так трогательно нам оказали! — Чувство благодарности и убежденность, что надо успеть его выразить проходит через всю жизнь Швейцера наряду с чувством долга перед людьми. Когда в 1919 г. после перенесенной им второй операции он лежал в Страсбургской клинике, он стал думать о том, что больной обязан выздоровлением своим не только врачу, который его лечил, но и всему персоналу больницы, больше того — также и тем, кто эту больницу учредил и построил, «многим теням умерших» (Brabazon J. Albert Schweitzer. A Biography. London, 1976, p. 284). А вот что он пишет о благодарности в своих воспоминаниях: «Всякий раз, когда я оглядываюсь на пору моей юности, меня преследует мысль о том, скольким людям я обязан за все, что они мне дали, за все, чем они были для меня в жизни. Но тут же меня начинает мучить раскаяние — я думаю о том, сколь ничтожной была та доля благодарности, которую я успел высказать им в те далекие годы. Сколько этих людей ушло из жизни, так и не узнав, как много значило для меня сотворенное ими добро или оказанное мне снисхождение! Потрясенный, не раз шептал я на могилах слова, которые уста мои должны были обратить к живым» (Schweitzer A. Aus meiner Kindheit und Jugendzeit. — Ausgewaehlte Werke, Bd 1. Berlin, 1971, S. 303).

75

Так, должно быть, плясал царь Давид перед ковчегом завета. — Ковчег — обложенный золотом ящик из кедра, в котором хранились скрижали Ветхого Завета. Имеется в виду библейская легенда о том, как ликовал царь Давид, перенося ковчег завета из дома Аведдара в Иерусалим, и «скакал из всей силы пред господом» (Вторая книга Царств, гл. VI, 13 и дальше).

76

22 февраля приезжает его преемник доктор Трене… — Трене Фредерик Альбер (р. 1901) — врач и биолог. Образование получил в Страсбургском и Парижском университетах. Долгие годы работал в больнице в Ламбарене. Впоследствии — доктор медицины, научный сотрудник Института Пастера в Париже. Автор ряда трудов по медицине и воспоминаний об Альберте Швейцере.

77

… которое мы только что получили из Рокфеллеровского института… — Речь идет о нью-йоркском Институте медицинских исследований, основанном на средства американского промышленника Джона Дейвисона Рокфеллера (1839–1937).

78

Габонский вибрион (лат.)

79

Доктор Трене собирается посвятить его исследованию научный труд. — Д-р Трене не имел возможности всесторонне исследовать этот вопрос в бытность свою в Ламбарене. Он никак не мог провести все лабораторные исследования на месте. Тогда он решил, что должен отвезти открытый им вибрион в Европу. Но неизвестно было, каким способом его туда доставить. Только введя этот вибрион в кровь животного или человека, он мог рассчитывать получить его в Европе свежим и действенным. Но это явилось бы нарушением существующих правил перевоза животных через границу. Поэтому он взял с собой пузырек с содержащей вибрионы жидкостью и, перед тем как сесть на идущий в Европу пароход, сам эту жидкость выпил. Он заболел сопровождающейся лихорадкой дизентерией, но по прибытии в Страсбург в начале 1927 г. в крови у него были свежие действенные вибрионы, которые он и смог исследовать (Marshall G., Poling D. Schweitzer. New York, 1971, p. 171–172).

Подобным ж «образом несколько лет спустя, в феврале 1934 г., поступил и сам А. Швейцер. Американский профессор Эрнест Бьюдинг из Кливленда (штат Огайо) рассказывает о случае, имевшем место во время его работы в Париже в Институте Пастера. Группа ученых экспериментировала там над вакциной против желтой лихорадки. Вскоре после того, как в одной из парижских газет появилось сообщение об их работе, из Кольмара (Эльзас) последовал телефонный звонок: неизвестный им врач (фамилию они не расслышали) просил у них сведений о новой вакцине; он сказал, что собирается применить ее для лечения Сольных в Африке, Когда ему сообщили, что побочное действие новой вакцины еще недостаточно изучено и возможны серьезные осложнения, он ответил, что не станет, разумеется, широко пользоваться их открытием, прежде чем не испытает вакцину на самом себе. Его спросили, сколько ему лет, и, когда узнали, что около шестидесяти, стали решительным образом возражать против подобного опыта. Однако «врач из Кольмара» не стал слушать их доводы. На следующий день он приехал в Париж, и сотрудники Института Пастера увидели перед собой доктора Альберта Швейцера. Им ничего не оставалось, как уступить его требованиям, однако они настояли все же, чтобы он лег для этого на два дня в больницу при институте. По счастью, дело обошлось без осложнений, но д-р Бьюдинг вспоминал, что Швейцер был «плохим пациентом»: он сердился на них за то, что его «без надобности» уложили на больничную койку (см. Послесловие Эверета Скиллингса к американскому изданию книги: Schweitzer A. Out of my life and thought. New York, 1953, p. 195).

80

— Ты — настоящий Бисмарк… — О, это был очень храбрый француз… — Бисмарк Отто Эдуард Леопольд фон Шенхаузен (1815–1898) — немецкий государственный деятель. В 1871–1890 гг. рейхсканцлер Германской империи.

81

Но совесть не позволяет нам заносить на них топор, особенно теперь, когда мы освободили их от лиан и у деревьев этих начинается новая жизнь. — В этой связи интересно не вошедшее в книги Швейцера об Африке письмо, где он пишет о том, как важно щадить все живое и не допускать уничтожения жизни, и наряду с этим признает, что есть случаи, когда необходимость заставляет жертвовать жизнями не только растений, но и животных:

«Уже несколько дней, как голубая мгла окутала лес. Ночью низко нависшие тучи дыма сменяются мириадами огненных стрел, устремляющихся к темному горизонту. Все это оттого, что стоит сухое время года, когда приходится жертвовать густыми лесами, чтобы очистить землю для новых плантаций. Однако несмотря на сухой воздух тяжелые стволы горят медленно и так и не сгорают до конца: когда в первых числах сентября снова начинаются дожди, оказывается, что поваленные деревья сгорели только наполовину. И от этого нередко можно видеть, как ростки бананов и злаки пробиваются в трясине среди обугленных ветвей, бревен и пней.

В это время года, когда я вижу алые отблески, озаряющие вечернее небо, меня охватывает сострадание к несчастным зверям, которые гибнут при лесных пожарах. В древнем Китае сожжение лесов считалось преступлением, ибо оно несло смерть великому множеству живых существ. Здесь же оно просто необходимо для туземцев. Нет возможности ни вырубить, ни вывезти эти лесные гиганты» (Schweitzer А. Letter from Lambarene. — The Living Age, 1938, vol. CCCLV, p. 70 ff.).

82

… вблизи мыса Финистер. — Мыс Финистер (от лат. finis terrae — конец земли) — самая западная точка Пиренейского полуострова.

83

Грозные события мая 1940 года… — 10 мая 1940 г. немецко-фашистские войска в количестве 135 дивизий вторглись в Бельгию, Нидерланды, Люксембург, а затем во Францию. 14 мая капитулировали Нидерланды, 28 мая — Бельгия.

84

… беру с полки книжечку изречений Лао-цзы, великого китайского мыслителя VI века до нашей ары, и читаю его проникновенные слова о войне и победе. — Лао-цзы, китайский философ, по одним источникам, жил в VI–V вв. до н. э. и был современником Конфуция, а по другим — в IV–III вв. до н. э. Трактат Лао-цзы — основа философии даоизма (см.: Ян Хин-шун. Древнекитайская философия. М., 1972, 115).

К философии Лао-цзы Швейцер не раз возвращается и в своих больших трудах «Культура и этика» (1923) и «Мировоззрение индийских мыслителей» (1935), и в ряде статей. Он противопоставляет древнекитайскую философию индийской с ее уходом от мира и находит в первой зачатки этических представлений (см.: Швейцер А. Культура и этика. М., 1973).

«Подобно Толстому, Швейцер осознает основную категорию дао в философии Лао-цзы как любовь, т. е. как высшую форму отношения человека к миру. Жизненно важной казалась Швейцеру мысль Лао-цзы об относительности понятий силы и слабости: «Человек при своем рождении нежен и слаб, а при наступлении смерти тверд и крепок. Все существа и растения при своем рождении нежные и слабые, а при гибели сухие и гнилые. Твердое и крепкое — это то, что погибает, а нежное и слабое — это то, что начинает жить. Поэтому могущественное войско не побеждает и крепкое дерево гибнет. Сильное и могущественное не имеют того преимущества, какое имеют нежное и слабое».

Этот отрывок из «Дао дэ дзина» Швейцер комментирует как образец глубокой диалектики в области осмысления человеческой личности. Он включает этику Лао-цзы в общую этическую систему, выработанную человечеством» (Завадская Е.В. Культура Востока в современном западном мире. М., 1977, с. 79–80. Подробнее об отношении Швейцера к учению Лао-цзы и древне-китайской философии см. там же, с, 78, 81 и др.).

Швейцер особенно ценит древнекитайскую философию за ее уважение ко всему живому — и не только к животным, но и к растениям. Это относится к даоизму вообще, в высоконравственных заповедях которого подробно говорится о бережном отношении ко всем живым существам (Schweitzer A. Die Weltanschauung der Indischer Denker. — Ausgewahlte Werke, Bd 2. Berlin, 1971, S. 533). Работа Швейцера, посвященная древнекитайской философии, написанная в период с 1937 по 1940 г., до настоящего времени еще не опубликована. Приведенный в тексте отрывок из «Даодедзина», который Швейцер цитирует в ряде своих трудов, важен для него как признание бессмысленности всякого убийства и разрушения и находится в прямой связи с его собственным учением о благоговении перед жизнью.

85

Провидение (франц.)

86

На новых врачей… назову эльзасца доктора Р. Коппа... — Копп Рене Поль (1904–1974) родился в Мюнстере. В детстве встречал Швейцера в Гюнсбахе. Учился в школе в Кольмаре. Изучал теологию в Париже. По возвращении был пастором в Страсбурге. Однако истинным призванием его сделалась медицина, которую он изучал по ночам, и в частности хирургия. Ко времени второй мировой воины он окончательно отказался от пасторства и работал хирургом в Бишвиллере (Эльзас). После освобождения Франции д-р Копп решает исполнить свое давнее намерение — проработать два года в больнице в Ламбарене. Он едет туда в марте 1946 г., и вскоре к нему присоединяется жена. По истечении этих двух лет остается работать врачом в Габоне, где проводит двадцать лет, из них восемь (1960–1968) — в Порт-Жантиле. С 1968 г. по просьбе д-ра Тренса, возглавлявшего после смерти Швейцера больницу в Ламбарене, соглашается вернуться туда на год и — остается в больнице на всю жизнь, не считая себя вправе покинуть свой пост. Д-р Копп принял на себя всю тяжесть работы и был занят с утра до глубокой ночи. Специализировался он на хирургии проказы. Умер и похоронен в Ламбарене (Cahiers, 1975, XXXII, р. 36; Fischer Е. Zum Gedenken an Dr Rene Корр. — 26. Rundbrief, 1975, S. 25).

87

В качестве гостей здесь перебывали… — Швейцер умел вовлечь в неотложную работу не только персонал и всех сколько-нибудь трудоспособных больных, но и приезжавших в Ламбарене гостей. В своем экземпляре «Одиссеи» Гомера Швейцер подчеркнул то место, где говорится, что гость должен просить себе в доме работы, ибо тогда он входит в семью и становится другом этого дома. Не раз случалось, что люди, приезжавшие посмотреть больницу, оставались потом работать вместе со всеми. «Вот это лепта четырех студентов, которые приезжали к нам в гости», — говорит Швейцер, указывая на только что проложенный участок дороги (Anderson Е. The Schweitzer Album. New York, 1965, p. 78).

88

…подобно г-же Мартин… — Мартин Эмми (1882–1971). Родилась в Мольсхейме (Эльзас) в семье садовода Карла Бейнарта. Училась в пансионате в Дорлисхейме. Окончила Страсбургскую консерваторию, после чего продолжала музыкальное образование в Берлине. Певица. Выйдя замуж, оставляет музыку, но, овдовев вскоре после окончания первой мировой войны, снова возвращается к ней под влиянием Швейцера, у которого берет уроки и с которым выступает на концертах. С 1920 но 1930 г. живет на мельнице в баденской деревне Корк. В доме ее собираются музыканты из всей Европы. Начиная с 1922 г. частым гостем ее и участником дающихся там концертов становится и Швейцер. Много раз в своих письмах вспоминал он потом «Мельницу в Корке», где он был окружен заботой Эмми Мартин и ее двух сестер и где в трудные для него годы ему создали исключительно благоприятные условия для работы. Именно там он закончил свои «Воспоминания детства и юности».

В дальнейшем она оставляет музыку и становится ближайшей помощницей Швейцера. Она сопровождает его в его поездках по Европе и принимает на себя большую долю забот о больнице в Ламбарене. Поселившись в доме Швейцера в Гюнсбахе, она ведет обширную переписку со всеми странами, совершает необходимые закупки, привлекает новых сотрудников. При этом она много раз ездит в Ламбарене.

«Значительностью своей эта женщина по праву заслужила написанной о ней монографии», — пишет автор книги о Швейцере Харальд Штеффан (Steffahn H. Du aber folge mir nach. Albert Schweitzers Werk und Wirkung. Bern, 1974, S. 112; см.: Emmy Martin die Mitarbeiterin Albert Schweitzers. Tubingen, 1964).

89

… пока Нобелевская премия мира не дала мне возможность построить деревню так, как это следовало. — Нобелевская премия мира была присуждена Альберту Швейцеру в ноябре 1953 г. Но Швейцер не счел возможным оставить больницу в Ламбарене, чтобы поехать в Осло для ее получения. Премия (36 000 долларов) была вручена французскому послу в Норвегии. И только через год, в ноябре 1954 г., Швейцеру удалось приехать в Европу и выступить в Осло с нобелевской лекцией, направленной против ядерной войны и призывающей народы мира к разоружению.

90

… в Анденде — 18 апреля 1963 г. исполнилось пятьдесят лет с момента начала работы Швейцера в Ламбарене. Анденде — название того места, где находилась первая больница Альберта Швейцера и откуда она потом была перенесена в Адалинанго.

91

… Альбера Бонго... — Бонго Альбер Бернар (после принятия им ислама в 1973 г. — Омар аль-Хадж Бонго — 1935 г. р.) — государственный деятель Республики Габон. Окончил технический коллеж в Браззавиле. В 1965–1967 гг. министр при президенте Республики по вопросам обороны, координации, национальной безопасности, информации, планирования. С марта по ноябрь 1967 г. — вице-президент; с ноября 1967 г. — президент Республики Габон.

92

Для нас, габонцев, эта мировая знаменитость, этот выдающийся философ и тонкий художник, этот лауреат Нобелевской премии мира был также — и это главное — нашим другом и братом... — Есть любопытные свидетельства отношения к Швейцеру местного населения в период становления и первых лет существования Габонской Республики. Когда в 1958 г. в Габоне состоялся плебисцит, который должен был решить, хочет ли население самостоятельности страны, когда всем были розданы бюллетени, голубые, на которых было написано «Да», и желтые со словом «Нет», и каждый из габонцев должен был опустить в урну один из них, многие африканцы приходили и спрашивали: «А как же нам голосовать за доктора Швейцера?» (Ostergaard-Christiansen. At work with Albert Schweitzer. Boston, 1962, p. 36–37).

Когда же в 1960 г. уже в независимой Республике Габон состоялись первые выборы и президентом образовавшейся коалиции соперничающих сторон был избран д-р Леон Мба, Швейцер и его сотрудники во время всей выборной компании сохраняли нейтралитет. И они были смущены, когда местные жители на митингах своих снова спрашивали: «А можно нам голосовать за знаменитого доктора Швейцера?» (Marshall G., Poling D. Schweitzer. New York, 1971, p. 227).

А вот что рассказывает проработавший долгие годы в Ламбарене доктор Трене об отношении к больнице молодой Габонской Республики: «Народ Габона считает нашу больницу своей; министры и советники, с которыми вам довелось сталкиваться, все в один голос высказались в пользу вашей больницы и признали ее значение для развивающегося Габона, и не только в силу высокого качества медицинского обслуживания, которое теперь оценено по достоинству во всем мире, но и потому, что работа ее сотрудников проникнута духом Альберта Швейцера, плодотворным для нового Габона. Имя его высоко чтится местным населением. Люди все больше и больше понимают, что Великий Доктор открыл им секрет того, как достичь процветания страны, — своей бескорыстной работой среди девственного леса, где он безраздельно посвятил себя служению народу» (Trensz F. Rapport de mon voyage a Lambarene du 15 au 29 Fevrier 1968. — Cahiers, 1968, XIX, p. 24).

О деятельности Альберта Швейцера в Габоне и о значении созданной им больницы для Габонской Республики см. также: Альберт Швейцер — великий гуманист XX века. Воспоминания и статьи. М., 1970; Зеленский Ю.И. Габон. М., 1977, с. 188–189; Мелехов Б. Габон. М… 1977, с. 24–27.

93

Биографические данные см.: Grabs R. Albert Schweitzer. Die erste deutsche Biographie. Berlin, 1949; Brabazon J. Albert Schweitzer. A Biography. London, 1976.

94

Швейцер А. Культура и этика. М., 1973, с. 191.

95

См.: Schweitzer A. Die Religionsphilosophie Kants. Tubingen, 1899.

96

См.: Schweitzer A. J.S. Bach. Paris, 1905. Книга была написана Швейцером на французском языке и содержала в первом издании 455 страниц. Книгой интересовались в Германии и предложили автору перевести ее на немецкий. Но Швейцер не стал переводить, а напасал книгу заново по-немецки. Новое исследование вышло в начале 1908 г. и насчитывало уже 844 страницы.

97

Mcknight G. Verdict on Schweitzer. New York, 1964, p. 22. О книге Д. Макнайта см. в корреспонденции Л. Кедрина ««Термит» против гуманиста». — Комс. правда, 1965, 15 января.

98

Schweitzer A. Aug meinem Leben und Denken. Leipzig, 1960, S. 85.

99

Эйнштейн А. Слово об Альберте Швейцере. — В кн.: Альберт Швейцер — великий гуманист XX века. М., 1970, с. 3.

100

Zweig S. Albert Schweitzer — Genie der Menschlichkeit. Frankfurt a. M. — Hamburg, 1961, S. 12.

101

Хелене Бреслау-Швейцер также получала специальное медицинское образование: окончила курсы сестер милосердия. Она стала деятельной и неутомимой помощницей мужа.

102

См.: Pierhal J. Albert Schweitzer. Das Leben eines guten Menschen. Muenchen, 1955, S. 213.

103

См.: Schweitzer A. 1) Verfall und Wiederaufbau der Kultur. Kulturphilosophie, Rd 1. Munchen, 1923; 2) Kultur und Ethik. Kulturphilosophie, Bd 2. Munchen, 1933.

104

Schweitzer A. Aus meinem Leben und Denken, S. 157.

105

Schweitzer A. 1) Zwischen Wasser und Urwald. Muenchen, 1921 (эта книга вошла как составная часть в настоящее издание); 2) Aus meinem Leben und Denken. Leipzig, 1931; 3) Weltanschaung der indischen Denker. Munchen, 1935.

106

Schweitzer A. Die Lehre der Ehrfurcht vor dem Leben. Berlin, 1962, S. 74.

107

См.: Schweitzer А. 1) Afrikanisches Tagebuch. Stuttgart, 1947; 2) Problems de l’etique dans l’evolution de la pensee humaine. Paris, 1952; 3) Friede oder Atomkrieg? Munchen, 1958; 4) Die Lehre der Ehrfurcht vor dem Leben. Berlin, 1962.

108

Cousins N. Dr. Schweitzer of Lambarene. New York, 1960, p. 191.

109

Schweitzer A. Aus meinem Leben und Denken, S. 104. (Курсив мой, — В.П.).

110

Winnubst В. Das Friedensdenken Albert Schweitzers. Amsterdam, 1974, S. 47–53.

111

Schweitzer A. Aus meinem Leben und Denken, S. 103.

112

Подробный анализ этики А. Швейцера см.: Петрицкий В.А. Этическое учение Альберта Швейцера. Опыт критического анализа. Л., 1971

113

Schweitzer A. Aus meinem Leben und Denken, S. 152-153

114

Schweitzer A. Die Lehre der Ehrfurcht vor dem Leben S. 55.

115

Schweitzer A. Kultur und Ethik. — In: Ausgewahlte Werke, Bd 2. Berlin 1971

116

Ibid., S. 378.

117

Ср. у К. Э. Циолковского: «Этика космоса, т. е. его сознательных существ, состоит в том, чтобы не было нигде никаких страданий: ни для совершенных, ни для других недозрелых или начинающих свое развитие животных» (Циолковский К.Э. Научная этика. Калуга, 1930, с. 44).

118

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 29, 4

119

Schweitzer A. Kultur und Ethik. S. 392.

120

Ibid., S. 391.

121

Ehrfurcht vor dem Leben. Albert Schweitzers Maxime und die sozialistishe Ethik. - National Zeitung, Berlin, 1960, 9. April.

122

Понимание Швейцером природы и причин страдания противостоит точке зрения христианской этики. Христианская этика считает страдание не только неизбежным, но и необходимым спутником человеческой жизни: страдание как очищение от греха, как крест, который должны нести на себе все последователи Христа.

123

Schweitzer A. Die Lehre der Ehrfurcht vor dem Leben, S. 55.

124

Ibid.

125

Швейцер А. Между водой и девственным лесом, с. 13. (Далее все ссылки на публикуемые в настоящем издании сочинения А. Швейцера даются в тексте с указанием страниц).

126

Schweitzer A. Relations of the white and coloured Race. — Contemporary Review, CXXXIII, January, 1928, p. 65–70.

127

Петрицкий В. Большой белый доктор. — Азия и Африка сегодня, 1967, № 3, с. 53.

128

Cousins N. Dr. Schweitzer of Lambarene, p. 193–194.

129

Ibid., p. 193.

130

См.: Петрицкий В.А. К вопросу о влиянии религии на философско-этические воззрения А. Швейцера. — В кн.: Проблемы философии и социологии. Л., 1968, с. 81–85.

131

См., напр.: Loth H. Kolonialismus unter der Kutte. Berlin, 1960.

132

Шаревская Б.И. Национально-освободительное движение и религия в тропической Африке. — В кн.: Вопросы научного атеизма, вып. 5. М., 1968, с. 215.

133

См., напр.: Вальтер В. Западные миссии в XIX веке. — В кн.: История человечества, т. 7. СПб., 1904, с. 378–386; Foster I. To all nations. Christian expansion from 1700 to today. London, 1960 p. 51; Orchard R. Mission im Weltaspekt. Stuttgart, 1960.

134

Петрицкий В. Подвиг во имя человечности. — Учительская газ., 1975, 14 янв.

135

Blyden E. Christianity, Islam and the Negro Race. London, 1887, p. 76.

136

Mueller R. 50 Jahre Albert-Schweitzer-Spital in Lambarene. — Muenchener medizinicshe Wochenschrift, 1963, № 51. S 2521–2530.

137

Джой Ч. Музыкант в 84 года. Сов. музыка, 1975, № 1, с. 137.

138

Федоровский Г. Шеренга великих медиков. Варшава, 1972, с. 155.

139

Гулыга А.В. Эстетика истории. М., 1974, с. 123.

140

Книга переведена более чем на два десятка языков, в том числе на английский, французский, итальянский, венгерский, чешский, сербохорватский, японский, на ряд языков народов Индии.

141

Winnubst В. Das Friedensdenken Albert Schweitzers. Amsterdam, 1974.

142

Полевой Б. Силуэты. М., 1974, с. 251.

143

Ulbricht W. Demokratische Republik handelt im Sinne Albert Schweitzers — In: Albert Schweitzer. Beitraege zu Leben und Werk. Berlin, 1966, S. 11. 1975

144

40 Rundbrief fuer den Freudenskreis von Albert Schweitzer… Dettingen — Teck, 1975, S. 22.

145

Компьенъ В. де. Экваториальная Африка. Габонцы, Пагуины, Галлуасы. Перевод с франц. СПб… 1879, с. 54–55.

146

Walker А.R. Toponymie do l’Estuaire du Gabon et de ses environs. — Bull de l’Inst. de Recherches Scientifiques an Congo, 1963, vol. 2, p. 87 — 122.

147

Tessmann G. Die Pangwe. Berlin, 1913, 2 Bd.

148

Наиболее обстоятельный обзор языков северо-западной группы языков банту см.: Guthrie M. The Bantu Languages of Western Equatorial Africa. Oxford Univ. Press, 1953. — Классификация языков банту этой части Африки рассматривается также в работе: Bryan M.A. The Bantu Languages of Africa. Oxford Univ. Press, 1959. — Обе упомянутые книги входят в серию изданий «Handbook of African Languages», издаваемую Международным Африканским институтом в Лондоне. Новые сведения см. в монументальном труде: Guthrie M. Comparative Bantu. An Introduction to the comparative linguistics and prehistory of the Bantu languages. Gregg Press Ltd. Farnborough, Hants, vol. 1 — 1964, vol. 2 — 1971, vol. 3, 4 — 1970.

До сих пор не было ни одной переписи населения в Габоне, и приводимые во всех работах указания на численность отдельных групп очень приблизительны. Сведения о численности населения всей республики см.: Атлас мира. Африка. М., 1975, с. 22.

149

Первое описание языка мпонгве относится еще к середине XIX в.: Willon J-Leighton. A grammar of the Mpongwe Language with Vocabularies by the missionaries of the А. В. С F. M. Gaboon Mission, Western Africa. New York, 1847. — Оно осталось единственным. Обстоятельных описаний языков группы мьене до сих пор нет. Отдельные частные сведения о языках населения Габона см.: Walker A.R. Les idiomes Gabonais. Similitudes et divergences. — Bull. Inst. d’Etude Centreafricaines, Brassaville — Paris, 1955, N. S., N 10, p. 211–236.

150

Marx К. Das Kapital, Bd I. Moskau, 1932, S. 786.

151

Walker A., Reynard R. Anglais, Espagnols et Nord-America ins an Gabon an XIX siecle. — Bull. Inst. d’Etudes Centreafricaines, 1956, N. S., N 12, p. 253–279. — Об истории Габона преимущественно по местным источникам см.: Reynard R. 1) Recherches sur la presence des Portugais an Gabon XV–XIX siecles. — Bull. Inst. d’Etudes Centreafricaines, 1955, N. S., N 9, p. 15–66; 2) Notes sur l’activite economique des cotes du Gabon an debut du XVII siecle. — Ibid., 1957, N. S. N 13–14, p. 49–54.

152

Hedde M. Notes sur les populations du Gabon et de l’Ogoway. — Bull, de la Soc. de Geographic, Paris, 1874, VI Ser., vol. VII, p. 193–198.

153

Compiegne V. de, Marche A. Voyage dans le Haut Ogooue et la pointe Fetiche a la riviere Ivindo. — Bull, de la Soc. de Geographic, Paris, 1874, VI Ser., vol. VIII, p. 225–239; Le marqyis de Compiegne. Gabonais, Pahouins-Gallois. Paris, 1875. — Книга была переведена на русский язык: Компъенъ В. де. Экваториальная Африка. Габонцы, Пагуины, Галлуасы. СПб., 1879. — В следующем году появился перевод второй книги маркиза де Компьеня; Экваториальная Африка. Оканда, Бангуэны, Озиэба. СПб., 1880.

154

История постепенного проникновения французов в Габон очень подробно на основании официальных документов освещена в кн.: Mariol H. La Chronologie Coloniale. Paris, 1921, p. 68–74. См. также: Buell R.F. The Native Problem in Africa, vol. II. New York, 1928, p. 265 и след.

155

Walker A., Reynard R. Anglais, Espagnols et Nord-Americains an Gabon an XIX siecle, p. 263. — Это, очевидно, всего лишь «народная этимология». В работах конца XIX в. встречаются различные написания: Lambarene, Lambareni и др. Посетивший эти места Оскар Ленц называет селение царька Реноке «Elimbareni», см.: Lent О. Skizzen aus Westafrika. Berlin, 1848, S. 65. — Такие же разночтения встречаются и в отношении названия Адалинанго: Adanlinanlango, Adalinango, Adolinango и др. Ввиду неизученности языков и отсутствия словарей установить точное название невозможно. На картах встречаются различные формы написания: Ламбарене, Адалинанго, Адолинанго.

156

Швейцер А. Между водой и девственным лесом, с. 49. (Далее все ссылки на публикуемые в настоящем издании сочинения А. Швейцера даются в тексте с указанием страниц).

157

Кастро Ж. де. География голода. Пер. с португ. М., 1950, с. 105–100.

158

Об основных принципах брачных отношений у народов Африки см.: Torday E. The principles of Bantu Merriage. — Africa, 1929, II, N 3, p. 255–290; Seitz Th. Die Grundlagen der Ehe bei den Bantu. — Africa, 1930, III, N 1, p. 82–89 («Vielwei-berei lur die Auffassung der Eingeborenen etwas ganz selbstverstandliches war»); Binet j. Le manage en Afrique Noire. Paris, 1959, p. 63 et suiv.: см. и многочисленные специальные исследования.

159

Статьи примечаний, отмеченные знаком *, составлены при любезном участи Д.А. Ольдерогге.

Content

Альберт Швейцер
Письма из Ламбарене

ОТ РЕДАКЦИИ

МЕЖДУ ВОДОЙ И ДЕВСТВЕННЫМ ЛЕСОМ

I Как я пришел к тому, чтобы сделаться врачом в девственном лесу Огове. Страна и люди

II Поездка

III Первые впечатления и переживания

IV От июля 1913 до января 1914

V От января до июня 1914

VI Лесоповал и лесосплав в девственном лесу

VII Социальные проблемы девственного леса

VIII Рождество 1914

IX Рождество 1915

X О миссионерах

XI Заключение

ПИСЬМА ИЗ ЛАМБАРЕНЕ 1924–1927

Тетрадь первая. От весны до осени 1924

I. Путешествие

II. Первые месяцы в Ламбарене

Тетрадь вторая. От осени 1924 до осени 1925

III. Поздняя осень и рождество 1924

IV. Зима и весна 1925

V. Лето 1925

VI. Осень 1925

Тетрадь третья. От осени 1925 до лета 1927

VII. Поздняя осень и зима 1925 На строительной площадке

VIII. Поздняя осень и зима 1925 В больнице

IX. 1926 год На строительной площадке

X. 1926 год В больнице

XI. В новой больнице 1927

ЕЩЕ О ЛАМБАРЕНЕ

Больница

Двадцать пять лет работы в больнице

Африканский дневник 1939–1945 гг

Больница в Ламбарене от осени 1945 до весны 1954

Будничный день в Ламбарене

О дождях и хорошей погоде на экваторе

Африканские охотничьи рассказы

Ойембо, школьный учитель в девственном лесу

Речь, произнесенная в Анденде

ДОПОЛНЕНИЕ

РЕЧЬ АЛЬБЕРА БОНГО НА ПОХОРОНАХ АЛЬБЕРТА ШВЕЙЦЕРА 5 СЕНТЯБРЯ 1965 г

ПРИЛОЖЕНИЯ

В. А. Петрицкий АЛЬБЕРТ ШВЕЙЦЕР И ЕГО «ПИСЬМА ИЗ ЛАМБАРЕНЕ»

Д. А. Ольдерогге АЛЬБЕРТ ШВЕЙЦЕР В ГАБОНЕ

ПРИМЕЧАНИЯ

МЕЖДУ ВОДОЙ И ДЕВСТВЕННЫМ ЛЕСОМ

ПИСЬМА ИЗ ЛАМБАРЕНЕ. 1924–1927

ЕЩЕ О ЛАМБАРЕНЕ

НЕКОТОРЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ АЛЬБЕРТА ШВЕЙЦЕРА

ВКЛЕЙКА

Примечания