Готфрид Август Бюргер

Удивительные путешествия на суше и на море, военные походы и веселые приключения Барона фон Мюнхгаузена, о которых он обычно рассказывает за бутылкой в кругу своих друзей

Рудольф Эрих Распе

Издание подготовил

А. Н. МАКАРОВ

Готфрид Август Бюргер

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ БАРОНА МЮНХГАУЗЕНА НА ВОДЕ И НА СУШЕ, ПОХОДЫ И ВЕСЕЛЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ, КАК ОН ОБЫЧНО РАССКАЗЫВАЛ О НИХ ЗА БУТЫЛКОЙ ВИНА В КРУГУ СВОИХ ДРУЗЕЙ

Верьте, почтенные господа,

Мудрый не прочь пошутить иногда[1]

Титульный лист второго издания книги Г. А. Бюргера

Титульный лист первого издания книги Г. А. Бюргера

ПРЕДИСЛОВИЕ АНГЛИЙСКОГО ИЗДАТЕЛЯ

Барон Мюнхгаузен, которому большинство этих рассказов обязано своим существованием, принадлежит к одному из первых дворянских родов в Германии, подарившему нескольким провинциям этого государства достойнейших и прославленнейших мужей[2]. Это человек редкого благородства и самого оригинального склада мыслей. Заметив, вероятно, как трудно бывает подчас втемяшить здравые понятия в бестолковые головы и как легко, с другой стороны, какому-нибудь дерзкому спорщику своим криком оглушить целое общество и заставить его потерять всякое представление о действительности, барон Мюнхгаузен и не пытается в таких случаях возражать. Он умело переводит разговор на безразличные темы, а затем принимается рассказывать о своих путешествиях, походах и забавных приключениях — и все это особенным, ему одному свойственным тоном. Но этот тон как раз и оказывается наиболее подходящим, чтобы обличить искусство лжи, или, выражаясь пристойнее, искусство втирания очков, извлечь его из укромного уголка и выставить напоказ перед всеми.

Не так давно некоторые из его рассказов были собраны и предложены вниманию публики[3], с тем чтобы каждому, кто неожиданно попал в компанию завзятых хвастунов, дать в руки средство, которым он мог бы воспользоваться при любом подходящем случае. А такой случай всегда может представиться, как только кто-нибудь под маской правды, с самым серьезным видом начнет преподносить небылицы и, рискуя своей честью, попытается провести за нос тех, кто имеет несчастье оказаться в числе его слушателей.

Быстрота, с которой разошлись первые четыре издания этой книжечки, — ее, может быть, следовало бы назвать еще более просто, «Каратель лжи», — достаточно убедительно доказала, что читатели по достоинству оценили ее моральное значение.

Настоящее, пятое издание содержит значительные добавления[4], которые мы включили, надеясь, что их не сочтут недостойными корня, к которому они привиты.

ПРЕДИСЛОВИЕ К НЕМЕЦКОМУ ПЕРЕВОДУ

Что ни говорите, а все-таки странно видеть приведенные ниже рассказы, рожденные на германской почве[5] и в разнообразной форме облетевшие все уголки своего отечества, наконец собранными и напечатанными за границей. Быть может, Германия и на этот раз оказалась несправедливой к собственным заслугам? Быть может, англичане лучше понимают, что такое юмор, как он ценен и как много чести делает тому, кто им владеет? Короче говоря, мы, невзирая на возможные подвохи со стороны наших настороженных писателей, оказались вынужденными ввезти собственную продукцию из-за рубежа[6].

Этот небольшой томик, впрочем, имел успех в обеих странах. Английский оригинал вышел в пяти изданиях; пришлось также и в Германии выпустить эту книжку снова[7], причем были использованы и добавления, сделанные в последнем английском издании. Мы не считали столь уж важным педантично придерживаться буквальной точности или отвергать приходящие на ум вставки лишь на том основании, что их не было в оригинале. Одним словом, мы сочли возможным рассматривать эту книжечку при ее втором, немецком издании, так же как и при первом, не как доверенное нам имущество, а скорее как свою собственность, которой можно с полным правом распоряжаться по своему усмотрению[8].

Такая книжечка, как эта, правда не Systema, не Tractatus, не Commentarius, не Synopsis и не Compendium[9], и к ней не имеет касательства ни один из видов наших почтенных академий и научных обществ. Однако, несмотря на это, она во многих отношениях может оказаться благотворной и полезной. О возможности весьма полезного применения этих рассказов говорит и английский издатель, считая, что таково было и намерение их первого создателя. Один английский рецензент этой книжки надеется даже, что она способна заставить одуматься некоторых известных парламентских крикунов[10].

Но даже в том случае, если она просто вызовет безобидный смех, автор предисловия вовсе не считает себя обязанным выступать in pontificalibus[11] — в мантии, воротнике и парике, — чтобы почтительнейше рекомендовать ее благосклонному читателю. Ибо какой бы незначительной и легкомысленной ни выглядела эта книжка, она может оказаться ценнее множества толстых и почтенных томов, не способных вызвать ни смеха, ни слез и содержащих лишь то, что вы уже сотни раз могли прочесть в таких же точно толстых и почтенных томах. Здесь окажутся весьма уместными строки из предисловия старого честного Ролленхагена к его «Войне мышей и лягушек», которые, несколько модернизированные, прозвучат так:

Тот, у кого борода седа,

Кто пуст и только кичится всегда,

Кто враг любому веселому слову,

Уходит пускай подобру-поздорову,

Хотя мы отнюдь не клянемся в том,

Что слушать не станем его потом.

Да, сами мы с синими будем носами,

И седобородыми станем сами.

Все хорошо в надлежащий час, —

И вермут не вечно радует нас,

И новые вина любит народ,

Любит и свежий, душистый мед.

Природе свойственны перемены,

Царит пресыщенье, где дни неизменны,

Нам, повторяясь, наскучит и гений,

Польза и радость — итог изменений.

Веселье ругают у нас то и дело,

Хоть лечит веселье и душу и тело.

Ему мы и сердцем верны и умом.

И с этим, во имя господне, начнем[12].

БАРОНА ФОН МЮНХГАУЗЕНА СОБСТВЕННОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ

Я выехал из дома, направляясь в Россию[13], в середине зимы, с полным основанием заключив, что мороз и снег приведут наконец в порядок дороги в Северной Германии, Польше, Кур- и Лифляндии[14], которые, по словам всех путешественников, еще хуже, чем дороги, ведущие к храму Добродетели, — выехал, не потребовав на это особых затрат со стороны достопочтенных и заботливых властей в этих краях. Я пустился в путь верхом, ибо это самый удобный способ передвижения, если только с конем и наездником все обстоит благополучно. При таких условиях не рискуешь ни Affaire d'honneur[15] с «учтивым»[16] немецким почтмейстером, ни тем, что томящийся жаждой почтовый ямщик станет заворачивать по пути в каждый трактир. Одет я был довольно легко, и это становилось все неприятнее по мере того, как я продвигался на северо-восток.

Так вот, представьте себе, как должен был чувствовать себя в этом суровом климате бедный старик, встретившийся мне где-то в Польше. Беспомощный и дрожащий, лежал он на пустыре, по которому гулял норд-ост, и у него не было ничего, чем прикрыть свою наготу.

Мне до глубины души стало жаль беднягу. Хоть у меня самого душа в теле замерзла, я все же накинул на него свой дорожный плащ. И тут внезапно из поднебесья раздался голос, восхвалявший этот добрый поступок в следующих выражениях, обращенных ко мне: «Черт меня побери, сын мой, тебе за это воздастся!»[17]

Я не придал этому значения и продолжал путь, пока ночь и мрак не окутали меня. Ни один огонек, ни один звук не говорили о близости хоть какой-нибудь деревушки. Все кругом было заметено снегом, и я не различал ни дорог, ни троп.

Утомленный ездой, я соскочил наконец с коня и привязал его к какому-то подобию остроконечного бревна, торчавшего из-под снега. Подложив на всякий случай под руку свой пистолет, я улегся неподалеку в снег и так крепко уснул, что открыл глаза только тогда, когда было уже совсем светло. Но как велико было мое удивление, когда я убедился, что лежу на кладбище в какой-то деревне! Коня моего нигде не было видно, но вдруг где-то высоко надо мной послышалось ржание. Я взглянул вверх и увидел, что конь мой привязан к флюгеру на церковной колокольне и болтается в воздухе. Тут я сразу все сообразил. Дело в том, что деревня ночью была вся засыпана снегом. Погода неожиданно переменилась, и, по мере того как снег таял, я, не просыпаясь, потихоньку опускался все ниже. То, что в темноте показалось мне торчащим из-под снега пнем, к которому я привязал своего коня, было не то крестом, не то флюгером на колокольне.

Не задумываясь, я вытащил один из моих пистолетов, выстрелил в недоуздок и, благополучно вернув себе таким образом своего коня, пустился в дальнейший путь.

Все шло прекрасно, пока я не добрался до России, где зимой не принято путешествовать верхом. Так как обычно я следовал правилу всегда придерживаться местных обычаев, я добыл маленькие одноконные беговые сани и весело помчался в Санкт-Петербург. Не могу сейчас точно сказать, было ли это в Эстляндии или в Ингерманландии[18], но помню только, что случилось это в дремучем лесу, когда я вдруг увидел, что за мной со всех ног несется чудовищной величины волк, подгоняемый нестерпимым зимним голодом. Он вскоре настиг меня, и спастись от него не было никакой надежды. Машинально я кинулся ничком в сани, предоставив лошади, во имя общего нашего блага, полную свободу действий. И тут почти сразу произошло именно то, что я предполагал, но на что не смел надеяться. Волк, не удостоив такую мелочь, как я, своим вниманием, перескочил через меня, с яростью накинулся на лошадь, растерзал и сразу же проглотил всю заднюю часть бедного животного, которое от страха и боли понеслось еще быстрее[19]. Спасшись таким образом, я тихонько приподнял голову и, к ужасу своему, увидел, что волк чуть ли не целиком вгрызся в лошадь. Но лишь только он успел забраться внутрь, как я, со свойственной мне быстротой, схватил кнут и принялся изо всей мочи хлестать по волчьей шкуре. Столь неожиданное нападение, да еще в то время, когда волк находился в таком футляре, не на шутку напугало зверя. Он изо всех сил устремился вперед, труп лошади рухнул наземь, и — подумать только! — вместо нее в упряжке оказался волк! Я не переставал стегать его кнутом, и мы бешеным галопом, вопреки нашим общим ожиданиям и к немалому удивлению зрителей, в полном здравии и благополучии въехали в Санкт-Петербург.

Боюсь, господа, наскучить вам рассказами об образе правления, искусстве, науках и других достопримечательностях этой изумительной столицы России и еще менее хочу занимать вас повествованием о всяких интригах и веселых приключениях в обществе bonton'а[20], где хозяйка дома имеет обыкновение приветствовать гостя рюмкой водки и поцелуем. Я стремлюсь привлечь ваше внимание к более важным и благородным предметам, а именно к лошадям и собакам, большим любителем которых я был всегда, далее — к лисицам, волкам и медведям, а их, как и всякого другого зверья, в России такое изобилие, что ей может позавидовать любая другая страна на земном шаре, и, наконец, ко всякого рода увеселениям, рыцарским состязаниям и славным подвигам, которые дворянину более к лицу, чем крохи затхлой латыни и греческой премудрости или раздушенные саше, завитые коки и выкрутасы французских эстетов и парикмахеров.

Ввиду того что потребовалось известное время, пока я был зачислен в ряды армии[21], у меня осталось несколько месяцев досуга, когда я мог и дни свои, и деньги растрачивать благороднейшим образом, как подобает истинному дворянину. Не одна ночь протекла за игорным столом, и немало ночей — под звон полных бокалов. Холодный климат и нравы страны отвели бутылочке, среди других светских развлечений, в России гораздо больше места, чем в нашей трезвой Германии. Мне приходилось поэтому встречать там людей, которые в благородном искусстве выпивки имели право считаться подлинными виртуозами. Но все они были лишь жалкие недоучки по сравнению с седобородым генералом с медно-красным лицом, обедавшим с нами за общим столом. Почтенный старичок в одном из боев с турками[22] утратил верхнюю часть черепа, и поэтому он имел обыкновение, знакомясь с новыми людьми, с учтивым простодушием извиняться за то, что вынужден за столом оставаться в головном уборе. За трапезой он неизменно опоражнивал несколько бутылок водки и заканчивал обычно фляжкой аррака[23] или же, смотря по обстоятельствам, раз-другой повторял все da capo[24]. И все же никогда нельзя было уловить в нем ни малейшего признака опьянения. Вам трудно этому поверить? Я готов извинить вас, господа, — это было и для меня непостижимо. Долго я не знал, чем это объясняется, пока мне наконец не удалось найти ключ к загадке. — У генерала была привычка время от времени слегка приподнимать шляпу. Мне нередко приходилось это видеть, но я не придавал этому значения. То, что ему становилось жарко, казалось вполне естественным, и то, что он старался освежить голову, также не вызывало удивления. Но в конце концов мне удалось заметить, что он вместе с шляпой приподымал прикрепленную к ней серебряную пластинку, заменявшую ему недостающую часть черепа, и тогда весь пар от поглощенных им спиртных напитков взвивался ввысь в виде небольшого облачка. Загадка была разгадана! Я поделился своими наблюдениями кое с кем из моих добрых друзей и, ввиду того что как раз стемнело, взялся немедленно произвести опыт и доказать свою правоту. Я встал, не выпуская из рук трубки, за спиной генерала и, когда он приподнял шляпу, при помощи клочка горящей бумажки поджег взвившийся над его головой пар. И тогда перед нами предстало столь же неожиданное, сколь и красивое зрелище. В одно мгновение я превратил пар над головой нашего героя в огненный столб, а часть испарений, задержавшаяся в пространстве между волосами и шляпой генерала, вспыхнула голубым огнем, образовав некое подобие сияния, прекраснее любого нимба, когда-либо озарявшего чело самого прославленного святого. Скрыть от генерала произведенный мною опыт было невозможно. Но он ничуть не разгневался и даже впоследствии неоднократно разрешал овторять эксперимент, придававший ему столь возвышенный вид.

Не стану останавливаться на целом ряде других веселых проделок, так как собираюсь рассказать вам о разнообразных охотничьих приключениях, которые кажутся мне более замечательными и забавными. Вы легко можете себе представить, господа, как хорошо я чувствовал себя в обществе добрых приятелей, умевших по достоинству ценить обширный, ничем не огороженный лес для охоты. Разнообразие, свойственное таким развлечениям, а также исключительная удача, сопутствовавшая любой моей проделке, вспоминаются мне и сейчас с особым удовольствием.

Однажды утром я увидел, что большой пруд, находившийся почти под самыми окнами моей спальни, буквально усеян дикими утками. Я мгновенно схватил стоявшее в углу ружье и сломя голову бросился вниз по лестнице. Все это произошло столь стремительно, что я неосторожно ударился лицом о дверной косяк. Искры посыпались у меня из глаз. Это, однако, ни на секунду не задержало меня. Я быстро подошел на расстояние выстрела, вскинул ружье, как, к великой своей досаде, заметил, что при ударе об дверь соскочил даже кремень с ружейного курка. Что делать? Времени терять было нельзя. К счастью, я вспомнил, что сейчас произошло с моими глазами. Итак, я взвел курок, прицелился в диких птиц и ударил кулаком себе в глаз. Из него снова посыпались искры. Раздался выстрел, и я подбил пять пар уток, четырех красноголовых нырков и пару лысух. Находчивость порождает героические поступки! Если воин и моряк с ее помощью нередко избегают опасности, то охотник не менее часто бывает обязан ей своей удачей.

Случилось однажды, что по озеру, на которое я набрел во время охоты, плавало несколько дюжин диких уток. Они были так далеко друг от друга, что я не мог надеяться сбить каждым выстрелом больше одной. А на беду, у меня оставался только один, последний заряд. Между тем мне очень хотелось захватить с собой всех уток, так как я в ближайшее время собирался пригласить в гости большую компанию добрых приятелей и знакомых. И тут я вспомнил о кусочке свиного сала, уцелевшем на дне моего ягдташа от взятого с собой завтрака. Я прикрепил этот кусочек к концу довольно длинного собачьего поводка, который я вдобавок расплел, удлинив его таким образом раза в четыре. Укрывшись в береговом камыше, я закинул в воду этот кусочек сала и с радостью увидел, как ближайшая утка быстро подплыла и проглотила его. За первой вскоре последовали и все остальные, и так как прикрепленный к шнуру скользкий кусочек сала очень быстро выходил сзади непереваренным, то его проглатывала следующая, и так все, одна за другой. Короче говоря, кусочек сала пропутешествовал по внутренностям всех уток, не оторвавшись от своего шнура. Утки были нанизаны на шнуре, словно бусы на нитке. Я с удовольствием вытащил их на берег, обмотал шнур раз шесть вокруг себя и направился в обратный путь. До дому было еще довольно далеко, и, так как весило такое множество уток порядочно и тащить их было тяжело, я уже почти готов был пожалеть о том, что столько их наловил. Но тут меня выручило необычайное происшествие, сначала немало смутившее меня. Дело в том, что все утки были еще живы. Оправившись от первого испуга, они изо всех сил стали бить крыльями и поднялись со мною ввысь. Многие при подобных обстоятельствах потеряли бы голову, но я умело использовал свое положение: пустив в ход вместо руля полы своего сюртука, я направил полет в сторону дома. Оказавшись над своим жильем и желая без вреда для себя опуститься вниз, я стал свертывать уткам одной за другой шеи и таким образом медленно и мягко скользнул вниз прямо через трубу на плиту моей кухни, в которой, на счастье, еще не был разведен огонь, — все это к немалому испугу и удивлению моего повара.

Нечто подобное мне пришлось однажды проделать со стаей куропаток. Я вышел из дому, намереваясь испробовать новое ружье, и уже растратил весь свой маленький запас дроби, как вдруг из-под моих ног совершенно неожиданно выпорхнула стая куропаток. Желание видеть вечером несколько штук из них у себя на столе заставило меня придумать способ, к которому и вы, государи мои, можете вполне прибегнуть в случае надобности, положившись на мое слово. Заметив, куда опустились куропатки, я поспешно зарядил ружье, использовав для этого вместо дроби шомпол[25], верхний конец которого я, насколько возможно в такой спешке, немного заострил. Затем я подкрался к куропаткам и, лишь только они вспорхнули, выстрелил и имел удовольствие наблюдать, как мой шомпол с нанизанными на нем семью куропатками в нескольких шагах от меня медленно опускался на землю. Бедным птицам оставалось лишь удивляться, что они так рано оказались на вертеле! Да, как я уже говорил, в жизни всегда нужно уметь найти выход.

В другой раз в одном из дремучих лесов России я поднял великолепную черно-бурую лисицу. Очень уж жалко было продырявить пулей или дробью ее драгоценную шкуру! Господин Рейнеке[26] стоял вплотную у дерева. Я мгновенно вытащил из дула пулю, зарядил ружье здоровенным гвоздем, выпалил и попал так удачно, что крепко пригвоздил лисий хвост к стволу. Тогда, спокойно подойдя к своей добыче, я вынул охотничий нож, крест-накрест рассек лисице морду, а затем, пустив в ход плетку, старательно выколотил ее из собственной шкуры, да так ловко, что любо было поглядеть на такое чудо.

Случай и удача подчас помогают исправить совершенную ошибку. Лучшим примером здесь может служить то, что я пережил несколькими днями позже, когда в самой гуще леса увидел бежавших вплотную друг за другом дикого поросенка и веприцу. Я выстрелил, но промахнулся. Поросенок продолжал свой путь, но веприца, не шевелясь, замерла на месте, словно пригвожденная к земле. Когда мне удалось присмотреться внимательнее, я убедился, что веприца слепа и держит в зубах хвостик своего поросенка, который, выполняя сыновний долг, служил ей поводырем. Моя пуля, пролетев между ними, порвала поводок, кончик которого старая веприца все еще сжимала в зубах. И теперь, когда поводырь уже не вел ее дальше, она остановилась. Я ухватился за оставшийся кончик поросячьего хвостика и без всякого труда отвел старое, беспомощное животное к себе домой.

Как ни страшны порой эти веприцы, но кабаны гораздо страшнее и опаснее. Мне случилось однажды в лесу встретиться с кабаном, когда я не был готов ни к нападению, ни к самозащите. Едва успел я укрыться за деревом, как разъяренный зверь кинулся ко мне и попытался нанести мне мощный удар сбоку. Но клыки его так глубоко вонзились в ствол дерева, что он оказался не в состоянии сразу выдернуть их и повторить свою попытку. «Ха, ха! — подумал я. — Теперь-то я расправлюсь с тобой!» Не теряя времени, я схватил камень и так крепко вколотил клыки в дерево, что кабану уже никак нельзя было выдернуть их. Пришлось ему дожидаться, пока я добыл в соседней деревне телегу и веревки, чтобы живым и в полной сохранности доставить его к себе домой, что мне великолепно и удалось.

Вам, господа, без сомнения, приходилось слышать о святом Губерте, покровителе охотников и стрелков[27], а также и о красавце олене, который встретился ему однажды в лесу. У этого оленя между рогами возвышался святой крест. Я сам ежегодно в доброй компании совершал жертвоприношения этому святому Губерту. Что же касается оленя, то мне по меньшей мере тысячу раз приходилось видеть его изображение как в церквах, так и вышитым на гербах рыцарей. Так что, поверьте совести честного охотника, я не могу с уверенностью сказать, встречались ли только в старину такие крестовые олени или встречаются даже сейчас. Но разрешите лучше рассказать, что мне довелось увидеть собственными глазами. Однажды, когда я уже потратил все свои заряды, передо мной неожиданно появился самый прекрасный олень, какого мне когда-либо приходилось видеть. Он смело глядел мне прямо в глаза, словно отлично знал, что патронташ мой пуст. Мгновенно зарядив ружье порохом и насыпав сверху целую горсть вишневых косточек, которые я быстро очистил от мякоти, я выпустил оленю весь заряд прямо в лоб между ветвистыми рогами. Хотя выстрел и оглушил его и он зашатался, все же олень умчался прочь. Год или два спустя мне снова пришлось охотиться в том же лесу. И — подумать только! — внезапно предо мной появился стройный олень с прекрасно разросшимся между рогами вишневым деревом, высотой больше десяти футов. Мне сразу же вспомнилось мое приключение. Я рассматривал этого оленя как свою давнишнюю благоприобретенную собственность и одним выстрелом уложил его. Это доставило мне одновременно и жаркое, и отличный вишневый соус. Дело в том, что дерево было густо увешано плодами, да такими вкусными, каких мне не приходилось пробовать за всю свою жизнь. Можно ли теперь поручиться, что какой-нибудь святой, страстный любитель охоты, священник или епископ, не воздвигнул подрбным же образом с помощью выстрела крест между рогами оленя святого Губерта? Ведь эти господа издавна славились своим умением наставлять кресты да и рога тоже и, пожалуй, сохранили за собой эту славу до наших дней. В момент крайности, когда нужда за ворот схватит, что нередко бывает с бравым охотником, он готов пуститься на все, ухватиться за что угодно, лишь бы не прозевать благоприятного случая. Мне самому не раз приходилось переживать подобный соблазн. Что вы, к примеру, скажете о таком казусе? — Однажды в Польше иссяк мой запас пороха и одновременно померк и дневной свет. По пути домой на меня напал чудовищный медведь с разинутой пастью, готовый меня проглотить. Напрасно я в поисках пуль и пороха поспешно обшаривал свои карманы. Я не нашел ничего, кроме двух ружейных кремней, которые обычно берешь с собой на всякий случай. Один из этих кремней я швырнул изо всей силы в пасть зверя, в самую глубину его глотки. Медведю моему это пришлось не совсем по вкусу, и он сделал крутой поворот — налево кругом! — так что я вторым камешком мог запустить ему прямехонько в задние ворота. Все это получилось великолепно. Камешек не только попал куда следует, но даже пролетел так далеко, что столкнулся с первым и выбил из него искру, отчего медведь взорвался с оглушительным треском. Если верить слухам, то, когда подобные камешки, ловко направленные a posteriori[28], крепко сталкивались с камешками, брошенными a priori[29][30], они заставляли взлететь в воздух не одного сварливого ученого и философа. Хотя я остался и на этот раз цел и невредим, мне все же не хотелось бы еще раз повторить этот опыт, другими словами — завязать знакомство с медведем, не имея при себе других средств самозащиты.

Но, верно, такова уж была моя судьба, что самые дикие и опасные звери нападали на меня именно тогда, когда я был не в состоянии защищаться. Словно какой-то инстинкт предупреждал их о моей беспомощности. Вот, например, однажды едва я успел отвинтить кремень от своего ружья, чтобы подточить его, как внезапно ко мне со страшным рычанием бросился разъяренный медведь. Единственное, что мне оставалось, это укрыться на дереве, чтобы там подготовиться к обороне. Но, к несчастью, взбираясь на дерево, я уронил нож, которым только что орудовал, и у меня не было в руках ничего, чем бы я мог закрепить винт, который к тому же туго завинчивался. Медведь стоял у подножия дерева, и я каждую минуту мог ожидать, что он пожалует ко мне. Выбивать ударом искры из глаз, как я однажды делал, мне очень не хотелось, потому что, не говоря уже о других мешавших мне обстоятельствах, подобный опыт вызвал сильную боль в глазах, которая и сейчас еще давала себя чувствовать. С тоской глядел я на свой нож, вертикально торчавший в снегу под деревом. Но самые тоскливые взгляды не могли ничем помочь делу. Наконец у меня мелькнула мысль, столь же необыкновенная, сколь и удачная. Я направил струю жидкости, которая в минуты страха у человека всегда имеется в изобилии, прямо на черенок моего ножа. Царивший в то время жестокий холод мгновенно заморозил струю, так что через несколько мгновений от черенка протянулась ледяная сосулька такой длины, что она достала до нижних ветвей дерева. Ухватив удлинившийся черенок, я без труда, но с большой осторожностью подтянул нож к себе наверх. Только я успел с помощью ножа привинтить кремень, как господин Медведь начал взбираться на дерево. «Вот уж, в самом деле, нужно быть сообразительным, как медведь, чтобы с такой точностью рассчитать время!» — подумал я и встретил мохнатого гостя таким гостинцем, что он навеки разучился лазать по деревьям.

Точно так же в другой раз на меня с такой стремительностью набросился страшный волк, что мне ничего не оставалось делать, как инстинктивно сунуть кулак прямо в разинутую пасть. Для большей верности я проталкивал кулак все глубже и глубже, так что рука моя по самое плечо ушла внутрь. Но что было делать дальше? Не стану утверждать, что такое беспомощное положение было мне уж очень по душе. Ведь представьте себе только: я был лицом к лицу с волком! Мы поглядывали друг на друга без брльшой нежности. Стоило мне вытащить руку назад — и зверюга с еще большей яростью накинулся бы на меня, это можно было ясно и отчетливо прочесть в его горящих злобой глазах. Короче говоря, я ухватился за его внутренности, вывернул их наизнанку, как рукавицу, затем швырнул его на землю и оставил там лежать.

Однако такую штуку я не решился выкинуть с бешеной собакой, которая вскоре после этого погналась за мной в одном из узеньких переулков Санкт-Петербурга. «Тут уж беги что есть мочи!» — подумал я. Чтобы легче было удирать, я скинул с себя шубу и поспешно укрылся в доме. За шубой я затем послал слугу и приказал повесить ее вместе с другим платьем в мой гардероб. На следующий день меня до смерти напугали крики моего Иоганна. «О боже! — вопил он. — Господин барон! Ваша шуба взбесилась!» Я поспешно побежал к нему и увидел, что все мое платье раскидано и растерзано в клочья. Парень выразился очень метко: шуба именно взбесилась. Я вбежал в то самое время, когда она, набросилась на мой прекрасный парадный костюм и принялась безжалостно таскать его по полу и трепать.

Во всех этих приключениях, господа, из которых мне удавалось благополучно, хоть иногда и в последнюю минуту, выпутаться, мне на помощь приходила случайность, и я, обладая присутствием духа и мужеством, заставлял ее служить мне. Все это, вместе взятое, и создает, как известно, удачливого охотника, моряка и солдата. Зато достойным всяческого порицания следовало бы считать неосторожного охотника, адмирала или генерала, который полагался бы только на случайность или на свою счастливую звезду и не заботился бы о необходимом совершенствовании своего ремесла, а также не вооружился бы всеми средствами, которые способны обеспечить успех. Лично я такого упрека не заслуживаю, ибо всегда славился как высокими качествами своих лошадей, собак и ружей, так и особым умением этим пользоваться. Поэтому я могу гордиться, ибо в полях и лесах долгие годы будет жить слава моего имени. Я не собираюсь во всех подробностях расписывать свои конюшни, псарни или свой оружейный склад, к чему обычно склонны лошадники, охотники и собачники благородного происхождения. Все же две мои собаки так отличились, служа мне, что я никак не могу их забыть и хочу, пользуясь случаем, хоть вкратце упомянуть здесь о них. Один из моих псов, лягаш, был так неутомим, внимателен и осторожен, что все видевшие его завидовали мне. Я имел возможность пускать его в дело и днем и ночью. Когда темнело, я вешал ему на хвост фонарик и мог охотиться так же хорошо, если даже не лучше, чем при дневном свете. Однажды (это произошло вскоре после моей женитьбы) жена моя выразила желание принять участие в охоте. Я поскакал вперед, чтобы высмотреть что-нибудь подходящее, и вскоре мой пес замер перед стаей в несколько сот куропаток. Жду я, жду свою жену, которая в сопровождении моего адъютанта и конюха выехала сразу вслед за мной, но никого не было ни видно и ни слышно. В конце концов я забеспокоился и повернул назад. Примерно на полдороге внезапно до меня донесся жалобный плач. Казалось, плач раздается совсем близко, а между тем куда ни глянь — не видно ни живой души. Соскочив с коня, я приложил ухо к земле и тогда не только услышал, что плач доносится из-под земли, но и совершенно ясно уловил голоса моей жены, моего адъютанта и конюха. И тут я заметил недалеко от себя вход в угольную шахту, и у меня, к сожалению, не могло быть сомнения в том, что моя несчастная жена и ее спутники провалились в эту шахту. Пустив лошадь в карьер, я понесся в ближайшую деревню за углекопами, которым после очень длительной и трудной работы удалось извлечь пострадавших из ямы глубиной в девяносто сажен. Первым они вытащили конюха, затем его коня, затем адъютанта, за ним его коня, потом мою жену и, наконец, ее турецкую лошадку. Самым удивительным во всей этой истории было то, что при таком страшном падении люди и лошади остались, если не считать нескольких незначительных царапин, невредимыми. Но испуг они пережили ужасный! Об охоте, как вы легко можете себе представить, уже думать не приходилось, и так как вы, надо полагать, за этим рассказом забыли о моей собаке, то не удивитесь, что и я не вспомнил о ней. Служебные обязанности заставили меня на следующее же утро отправиться в дальнюю поездку, из которой я вернулся лишь через четырнадцать дней. Не прошло и нескольких часов после моего приезда, как я заметил отсутствие своей Дианы. Никто о ней за все это время не побеспокоился. Слуги были убеждены, что она побежала за мной, и вот теперь, к великому моему огорчению, ее нигде не могли сыскать. Внезапно у меня мелькнула мысль: «А не осталась ли собака у куропаток?» Надежда и страх заставили меня немедленно помчаться к месту охоты, и — представьте себе! — к несказанной моей радости, оказалось, что собака стоит на том же месте, где я оставил ее четырнадцать дней назад! «Пиль!» — крикнул я. Она сразу бросилась вперед, и я одним выстрелом уложил двадцать пять куропаток. Несчастное животное, однако, так обессилело от голода, что у него едва хватило сил доползти до меня. Чтобы добраться с ним до дому, мне пришлось взять его к себе на лошадь, и вы можете поверить мне, что я с величайшей радостью согласился вынести такое неудобство. Благодаря тщательному уходу и заботе моя собака уже через несколько дней была весела и бодра, как прежде, а несколькими неделями позже она дала мне возможность разгадать загадку, которая без нее, вероятно, навеки осталась бы для меня неразгаданной.

Два дня подряд я гонялся за зайцем. Собака моя все вновь и вновь выгоняла его ко мне, но мне никак не удавалось точно прицелиться. В колдовство я не верю, — слишком много диковинного я для этого пережил, — однако моих пяти чувств было на этот раз явно недостаточно. Наконец заяц подвернулся так близко, что я мог выстрелить в него. Заяц упал, и что бы вы подумали я тогда обнаружил? Под брюхом у моего зайца было четыре лапы, а на спине — четыре других. Когда две нижние пары уставали, то заяц мой, как ловкий пловец, умеющий плавать и на животе и на спине, переворачивался, и тогда обе новые пары несли его вперед с еще большей быстротой. Никогда после не приходилось мне встречать такого зайца, да и этот не попался бы мне, не обладай моя собака подобными совершенствами. Она настолько превосходила всех представительниц своего рода, что я, не задумываясь, присоединил бы к ее кличке эпитет «единственная», если бы принадлежавшая мне борзая не оспаривала у нее эту честь. Эта собака отличалась не столько своим сложением, сколько необычайной быстротой бега. Если бы вам, милостивые государи, пришлось видеть ее, вы были бы, несомненно, восхищены и не удивлялись бы тому, что я так любил ее и столь часто с ней охотился. Ей пришлось, служа мне, бегать так быстро, так часто и подолгу, что она стерла себе лапы почти по самое брюхо; поэтому в последние годы ее жизни я мог пользоваться ею только как таксой. Но она и в этой роли прослужила мне не один год.

В свое время, еще в бытность ее борзой, — кстати сказать, она была сукой — она однажды погналась за зайцем, который показался мне необычайно толстым. Мне было жаль моей собаки: она должна была скоро ощениться, но старалась бежать с такой же быстротой, как всегда. Мне удавалось следовать за ней верхом только на очень большом расстоянии. Внезапно я услышал лай, словно лаяла целая свора, но при этом такой слабый и нежный, что я никак не мог сообразить, в чем дело. Когда я приблизился, глазам моим представилось подлинное чудо. Зайчиха на бегу произвела на свет зайчат, а сука моя ощенилась! К тому же зайчат было ровно столько же, сколько и щенят. Подчиняясь инстинкту, зайчата пустились наутек, а щенки не только погнались за ними, но и поймали. Таким образом, к концу охоты у меня оказалось шесть зайцев и шесть собак, хоть я и начал охоту с одной-единственной собакой.

Об этой замечательной собаке я вспоминаю с таким же удовольствием, как и о чудесном литовском коне, которому цены не было. Он достался мне благодаря случаю, давшему мне возможность показать свое искусство наездника и заслужить немалую славу. Я гостил однажды в роскошном поместье графа Пржобовскогр в Литве и остался в парадном покое за чайным столом в обществе дам, в то время как мужчины спустились во двор посмотреть молодого чистокровного коня, только что доставленного с конского завода. Внезапно со двора донесся крик о помощи. Я сбежал по лестнице и увидел коня, который, взбесившись, вел себя так необузданно, что никто не осмеливался ни подойти к нему, ни вскочить на него. Самые смелые и решительные наездники толпились вокруг в смущении и растерянности. На всех лицах отразился испуг, когда я одним прыжком вскочил на коня и этим неожиданным маневром не только его напугал, но и полностью покорил и усмирил, пустив для этого в ход все свое искусство наездника. Чтобы продемонстрировать перед дамами это искусство и при этом не обеспокоить их, я принудил коня вместе со мной прыгнуть через одно из открытых окон в столовую. Здесь я несколько раз то шагом, то рысью, то галопом прогарцевал по комнате и в конце концов заставил коня вскочить на чайный стол и показать здесь в миниатюре все тонкости высшей школы верховой езды, которые вызвали восхищение всех присутствующих дам. Моя лошадка проделала все так изящно и ловко, что не разбила ни одного чайника и ни одной чашки. Все это привлекло ко мне горячие симпатии как дам, так и самого графа. С присущей ему учтивостью попросил он меня принять молодого коня в подарок и завоевать на нем победу и славу в походе против турок, который должен был вскоре начаться под предводительством графа Миниха[31].

Трудно было сделать мне более приятный подарок! Он как бы предвещал много хорошего в походе, в котором мне предстояло выдержать первое испытание в качестве солдата. Такой конь, покорный, горячий и смелый, — овечка и Буцефал[32] одновременно — должен был ежечасно напоминать мне о долге бравого солдата и об удивительных подвигах, совершенных на поле брани Александром в его молодые годы.

Мы отправились в поход, как мне кажется, отчасти ради того, чтобы снова полностью восстановить честь русского оружия, несколько пострадавшую при царе Петре в боях на реке Прут[33]. Это нам полностью удалось после тяжелых, но славных походов под предводительством великого полководца, уже упомянутого нами выше.

Скромность не позволяет подчиненным приписывать себе великие подвиги и победы — слава обычно становится достоянием предводителей, причем и это совершенно не зависит от их человеческих качеств. И, что особенно противоестественно, слава становится достоянием королей и королев, никогда не нюхавших пороха, разве только на увеселительных празднествах, и не видавших никогда в глаза ни бранного поля, ни армии в боевом порядке (если не считать парадов).

У меня поэтому нет особых притязаний на славу, добытую в крупнейших боях с неприятелем. Все мы вместе выполняли наш долг патриотов, солдат и просто честных людей. Это — всеобъемлющее выражение, полное большого содержания и значения, хотя масса всяких бездельников и пустословов имеет о нем весьма слабое представление. Ввиду того что под моей командой находился гусарский полк, я проводил разные операции, где все было предоставлено моему собственному усмотрению и мужеству. Успех этих операций, как мне кажется, я все же имею основание поставить в заслугу себе и моим смелым товарищам, которых я вел к победе и завоеваниям.

Однажды, когда мы загоняли турок в Очаков, наш авангард попал в ужасную переделку. Мой горячий литовец чуть было не занес меня прямо к черту в пекло. Я находился на дальнем передовом посту, как вдруг заметил приближавшегося неприятеля, окруженного тучей пыли, что помешало мне определить как численность его, так и намерения. Поднять такое же облако пыли и укрыться за ним было бы несложно, но это ничего не дало бы мне да и не способствовало бы достижению цели, ради которой я был выслан вперед. Я приказал поэтому своим правофланговым и левофланговым рассеяться по обе стороны колонны и поднять как можно больше пыли. Сам я в это время двинулся прямо на неприятеля, чтобы лучше прощупать его. Это мне удалось, ибо он сопротивлялся и дрался только до тех пор, пока страх перед моими фланговыми не заставил его отступить в беспорядке. Теперь настало самое время смело броситься на него. Мы рассеяли его полностью, разбили наголову и не только загнали обратно в крепость, но и погнали дальше, через нее, так что расправа с ним превзошла все наши самые кровожадные намерения.

Так как мой литовец отличался необыкновенной быстротой, я оказался впереди преследователей. Увидев, что неприятель удирает из крепости через противоположные ворота, я счел целесообразным остановиться на базарной площади и приказал трубить сбор. Я осадил коня, но, вообразите, господа, каково было мое удивление, когда возле себя я не увидел ни трубача, ни кого-либо другого из числа моих гусар. «Не проскакали ли они по другим улицам? Куда они могли деваться?» — подумал я. Но они во всяком случае, по моему мнению, не могли быть далеко и должны были вот-вот нагнать меня. В ожидании я направил своего тяжело дышавшего коня к колодцу на базарной площади, чтобы дать ему напиться. Он пил и пил без всякой меры и с такой жадностью, словно никак не мог утолить жажду. Но дело, оказывается, объяснялось очень просто. Когда я обернулся в поисках моих людей, то угадайте, господа, что я увидел? Всей задней части моего бедного коня как ни бывало: крестец и бедра — все исчезло, словно их начисто срезали. Поэтому вода вытекала сзади по мере того, как она поглощалась спереди, без всякой пользы для коня и не утоляя его жажды. Для меня оставалось полнейшей загадкой, как это могло случиться, пока откуда-то с совершенно другой стороны не прискакал мой конюх и, разливаясь потоком сердечных поздравлений и крепких ругательств, не рассказал мне следующее. Когда я pele mele[34] с толпой бегущих врагов ворвался в крепость, внезапно опустили предохранительную решетку, и этой решеткой начисто отсекли заднюю часть моего коня. Сначала указанная задняя часть брыкалась изо всех сил и нанесла урон неприятельским солдатам, которые, оглушенные и ослепленные, напирали, как безумные, на решетку, а затем она победоносно, как выразился конюх, направилась на близлежащий луг, где я, полагал он, и сейчас еще мог бы найти ее. Я повернул обратно, и оставшаяся половина моего коня неслыханно быстрым галопом доскакала до луга. С большой радостью нашел я здесь вторую половину и, к немалому удивлению, увидел, что она подыскала себе занятие, да такое любопытное, что ни один Maitre des plaisirs[35], при всем своем остроумии, не мог бы изобрести ничего подобного для увеселения какого-нибудь безголового субъекта. Короче говоря, задняя половина моего чудо-коня за эти короткие мгновения успела завязать близкое знакомство с кобылами, носившимися по лугу, и, предавшись наслаждениям со своим гаремом, по-видимому, забыла все перенесенные неприятности. Голова при этом, правда, столь мало принималась в расчет, что жеребята, обязанные своим существованием этому времяпрепровождению, оказались негодными ублюдками: у них не хватало всего того, чего недоставало отцу в момент их зачатия.

Имея перед собой неопровержимые доказательства того, что обе половины моего коня жизнеспособны, я поспешил вызвать нашего коновала. Недолго думая, он скрепил обе половины молодыми ростками лавра, оказавшегося под рукой. Рана благополучно зажила, но случилось нечто такое, что могло произойти только с таким славным конем, а именно: ростки лавра пустили у него в теле корни, поднялись вверх и образовали надо мной шатер из листвы, так что я впоследствии совершил не одну славную поездку в тени лавров, добытых мною и моим конем.

О другой незначительной неприятности, связанной с этим походом, я упомяну лишь попутно. Я так бурно, так долго и неутомимо рубил врага, что рука моя непроизвольно стала производить движения, которые совершала при рубке. Бывает так, что неприятеля давно уже и след простыл, а рука продолжает двигаться. Я был вынужден, чтобы нечаянно не задеть ни себя самого, ни приближавшихся ко мне солдат, носить почти восемь дней руку на перевязи, словно она была у меня отсечена по локоть.

Человека, способного ездить на таком коне, как мой литовец, вы, государи мои, имеете полное основание считать способным и на другие фокусы при вольтижировке, которые на первый взгляд могут показаться неправдоподобными. Мы осаждали не помню уж сейчас какой город, и фельдмаршалу было необычайно важно получить точные сведения о положении в крепости. Было чрезвычайно трудно, почти невозможно пробраться сквозь все форпосты, караулы и укрепления. Да и не нашлось бы толкового человека, способного удачно совершить такое дело. С обычным мужеством и служебным усердием я, пожалуй, чересчур поспешно стал подле одной из наших самых больших пушек, из которой как раз в эту минуту собирались произвести выстрел. Одним махом вскочил я на ядро, рассчитывая, что оно занесет меня в крепость. Но когда я верхом на ядре пролетел примерно половину пути, мною вдруг овладели кое-какие не лишенные основания сомнения. «Гм, — подумал я, — туда-то ты попадешь, но как тебе удастся сразу выбраться обратно? А что тогда случится? Тебя сразу же примут за шпиона и повесят на первой попавшейся виселице». Такая честь была мне вовсе не по вкусу. После подобных рассуждений я быстро принял решение, и, воспользовавшись тем, что в нескольких шагах от меня пролетало выпущенное из крепости ядро, я перескочил с моего ядра на встречное и таким образом, хоть и не выполнив поручения, но зато целым и невредимым вернулся к своим.

Ловкостью и умением, которыми я отличался в прыжках, обладала и моя лошадь. Ни канавы, ни изгороди никогда не мешали мне ехать напрямик. Однажды я погнался верхом за зайцем, который наискось пересекал военную дорогу. По этой же дороге, как раз между мной и зайцем, проезжала карета с двумя красивыми дамами. Мой конь с такой быстротой проскочил сквозь карету, окна которой были открыты, что я едва успел снять шляпу и почтительнейше извиниться за такую вольность.

В другой раз я собирался перескочить через болото, которое сначала показалось мне не таким широким, каким я увидел его, когда находился уже на середине скачка. Паря в воздухе, я повернул поэтому обратно к тому месту, где находился раньше, чтобы взять больший разбег. Тем не менее я и во второй раз плохо рассчитал и провалился по горло в тину недалеко от противоположного берега. Мне суждена была неминуемая гибель, если бы не сила моих рук. Ухватившись за собственную косу, я вытащил из болота как самого себя, так и коня, которого крепко стиснул между колен.

Несмотря, однако, на мое мужество и сообразительность, несмотря на свойственные мне и моей лошади быстроту, ловкость и силу, не все в эту турецкую войну сходило мне благополучно. На свою беду, мне пришлось даже, благодаря численному превосходству неприятеля, попасть в плен. И, что еще хуже, я был продан в рабство, — таков уж был обычай у турок. Работа моя в этом унизительном положении была не столь мучительна и тяжела, сколь необычна и скучна: я должен был каждое утро выгонять на пастбище пчел султана, целый день стеречь их, а затем под вечер загонять обратно в ульи. Однажды вечером я заметил, что недостает одной пчелы, но тут же увидел, что на нее напали два медведя, которые, желая полакомиться медом, собираются ее растерзать. Так как при мне не было ничего похожего на оружие, кроме серебряного топорика — отличительного знака всех батраков и садовников султана, я швырнул этим топориком в обоих разбойников с единственной целью отогнать их. Бедняжку пчелу я таким путем действительно освободил. Но мне не повезло: я чересчур сильно размахнулся, топорик взлетел вверх и не переставал подниматься, пока не упал на Луну. Как же мне было вернуть его? Где найти на земле такую высокую лестницу, чтобы его достать? Тут мне пришло на память, что турецкие бобы растут чрезвычайно быстро и достигают удивительной высоты. Я сразу же посадил такой боб, который и в самом деле стал расти и сам по себе уцепился за один из рогов Луны. Тогда я спокойно полез вверх на Луну, куда наконец благополучно и добрался. Трудно зато было разыскать мой серебряный топорик в таком месте, где все другие предметы блестели, как серебряные. Наконец я нашел его в куче мякины и рубленой соломы. Я собрался спуститься обратно. Но — увы! — солнечная жара между тем успела высушить мой боб, и теперь нечего было и думать о том, чтобы сползти по нему вниз. Что было делать? Я сплел из рубленой соломы веревку такой длины, как только было возможно. Веревку я прикрепил к одному из лунных рогов и стал спускаться вниз. Правой рукой я схватился за веревку, а левой держал топорик. Спущусь немного — отрублю излишний конец веревки надо мной и привязываю его к нижнему концу. Так я спустился довольно низко. Но от постоянного отрубания и связывания веревка не становилась крепче, а до поместья султана было все еще довольно далеко. Я находился еще в облаках, в добрых двух милях от земли, как вдруг моя веревка разорвалась, и я с такой силой грохнулся вниз, на нашу родную землю, что был совсем оглушен. Благодаря тяжести моего тела, летевшего с такой высоты, я пробил в земле яму глубиной по меньшей мере в девять сажен. Постепенно я, правда, пришел в себя, но не знал, как мне выбраться оттуда. Однако чему только не научит нужда! Своими собственными ногтями, которым было уже сорок лет, я выкопал некое подобие лестницы, и по ней благополучно выбрался на свет.

Наученный горьким опытом, я стал другими способами отделываться от медведей, которые охотно гонялись за моими пчелами и лазали по ульям. Я вымазал дышло телеги медом и ночью залег в засаде неподалеку от нее. Все произошло именно так, как я ожидал. Огромный медведь, привлеченный запахом меда, принялся с такой жадностью лизать передний конец дышла, что втянул его в себя через глотку, желудок и кишки, и оно сзади вылезло наружу. Когда медведь с такой ловкостью нанизал самого себя на дышло, я подбежал к нему и заклинил отверстие в дышле. Тем самым я отрезал лакомке путь к отступлению и оставил его в таком виде до утра. Великий султан, случайно проходивший мимо, чуть не умер от хохота над этой проделкой.

Вскоре после этого русские заключили с турками мир[36], и меня, в числе других пленных, отправили в Санкт-Петербург. Но я вскоре ушел в отставку и покинул Россию во время великой революции, лет сорок тому назад, когда император, еще покоившийся в колыбели, вместе со своей матерью и отцом, герцогом Брауншвейгским, фельдмаршалом фон Минихом и многими другими был сослан в Сибирь[37]. В тот год по всей Европе свирепствовал такой мороз[38], что солнце, по-видимому, пострадало от холода, отчего оно с тех самых пор и до сегодняшнего дня хворает. Мне поэтому при возвращении на родину пришлось испытать более тяжкие злоключения, чем по пути в Россию.

Ввиду того что мой литовский конь остался в Турции, я был вынужден отправиться на почтовых. Случилось однажды, что нам пришлось ехать по узкой и пустынной дороге, окаймленной высокой изгородью из шиповника, и я напомнил кучеру о том, что нужно протрубить в рожок, — иначе мы рисковали в этом узком проходе столкнуться со встречным экипажем и застрять там. Парень поднес рожок к губам и принялся дуть в него изо всей мочи. Но все старания его были напрасны: из рожка нельзя было извлечь ни единого звука. Это было совершенно непонятно и могло кончиться для нас настоящей бедой, так как мы вскоре увидели, что навстречу нам мчится экипаж, объехать который было совершенно немыслимо. Тем не менее я выскочил из кареты и прежде всего выпряг лошадей. Вслед за этим я взвалил себе на плечи карету со всеми четырьмя колесами и всеми дорожными узлами и перескочил с этим грузом через канаву и изгородь вышиной в девять футов. Это было отнюдь не пустяком, принимая во внимание вес экипажа. Перепрыгнув обратно через изгородь, я снова очутился на дороге, но уже позади чужой кареты. Затем я поспешил к нашим лошадям, подхватил обеих и, зажав их под мышками, прежним способом, другими словами — двойным прыжком туда и обратно, доставил их к карете, приказал запрячь и благополучно добрался в конце перегона до постоялого двора. Я мог бы еще добавить, что одна из лошадей, очень резвая и молодая, — ей было не более четырех лет — чуть было не натворила беды. Когда я совершал второй прыжок через изгородь, она зафыркала и, выражая неудовольствие моими резкими движениями, стала брыкаться. Но я справился с ней, засунув ее задние ноги в карман своего сюртука. На постоялом дворе мы отдохнули после наших приключений. Кучер повесил свой рожок на гвоздь подле кухонного очага, а я уселся напротив него.

И вот послушайте только, господа, что тут произошло! Внезапно раздалось: «Тра! Тра! Та! Та!» Мы вытаращили глаза. И тогда только мы поняли, почему кучер не мог сыграть на своем рожке. Звуки в рожке замерзли и теперь, постепенно оттаивая, ясные и звонкие, вырывались из него, делая честь нашему кучеру. Этот добрый малый значительное время услаждал наш слух чудеснейшими мелодиями, не поднося при этом своего инструмента к губам. Нам удалось услышать прусский марш, «Без любви и вина», «Когда я на белильне…», «Вчера вечерком братец Михель пришел…» и еще много других песен, между прочим и вечернюю песню «Уснули леса…». Этой песенкой закончилась история с тающими звуками, как и я заканчиваю здесь историю моего путешествия в Россию.

Немало путешественников иной раз утверждают такое, что, если вдуматься хорошенько, не вполне совпадает с истиной. Нечего поэтому удивляться, что слушатели и читатели подчас бывают склонны к недоверию. Но, если в нашей компании найдутся лица, которые усомнятся в моей правдивости, мне останется только сожалеть о том, что они так недоверчивы, и предложить им лучше удалиться до того, как я начну повествование о моих морских путешествиях: они, пожалуй, еще более удивительны, хотя и столь же достоверны, как остальные.

БАРОНА ФОН МЮНХГАУЗЕНА МОРСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Первое морское приключение

Уже первым путешествием в моей жизни, совершенным задолго до поездки в Россию, о достопримечательностях которой я только что вам рассказал, было путешествие по морю.

Я еще «спорил с гусями», как частенько шутливо говорил мой oncle[39], самый чернобородый из всех когда-либо виденных мною гусарских полковников, и еще трудно было решить, считать ли белый пушок на моем подбородке зачатком бороды или гусиного оперения, как я уже бредил путешествиями. Если принять во внимание, что отец мой в молодости многие годы провел в путешествиях и нередко коротал зимние вечера правдивыми и неприкрашенными рассказами о своих приключениях — некоторые из них я, быть может, позже перескажу вам, — мое влечение с одинаковым успехом можно считать как прирожденным, так и внушенным. Одним словом, я пользовался каждым удобным и неудобным случаем, чтобы мольбами или упорством добиться удовлетворения своей непреодолимой страсти увидеть мир. Но все было напрасно. Если мне и удавалось пробить хоть маленькую брешь в укреплениях отца, то тем более яростное сопротивление оказывали мать и тетка. И мгновенно терялось все, чего я добивался ценой самого хитроумного подхода. Но вот, на мое счастье, случилось так, что к нам приехал погостить один родственник с материнской стороны. Я вскоре стал его любимцем. Он часто говорил, что я славный, живой мальчишка и что он готов сделать все возможное, чтобы помочь мне осуществить мое страстное желание. Его красноречие оказалось убедительнее моего. И вот после бесконечных убеждений и возражений, отговорок и споров наконец, к моей неописуемой радости, было решено, что я буду сопровождать нашего гостя в поездке на Цейлон, где его oncle много лет был губернатором.

Мы подняли паруса и отплыли из Амстердама с важными поручениями правительства Голландских штатов. Ничего достопримечательного в пути не произошло, если не считать сильнейшего шторма. Об этом шторме мне все же приходится упомянуть ввиду его удивительных последствий. Ураган поднялся в то время, как мы стояли на якоре возле какого-то острова, где должны были пополнить наши запасы воды и дров. Он свирепствовал с такой силой, что вырывал с корнем множество необычайно толстых и высоких деревьев и швырял их в воздух. Хотя многие из этих деревьев весили сотни центнеров, они снизу казались ввиду невероятной высоты — их подбросило по меньшей мере миль на пять вверх — не крупнее птичьих перышек, которые иногда порхают по воздуху. Но стоило урагану утихнуть, как каждое дерево вертикально опустилось вниз, прямо на свое место, и сразу же пустило корни. Таким образом, не осталось никаких следов опустошения. Только одно, самое высокое дерево составило исключение. Когда бешеной силой ветра оно было вырвано из земли, на ветвях его как раз сидел крестьянин со своей женой. Они срывали огурцы — в той части света эти дивные плоды растут на деревьях. Честная пара совершила полет с такой же покорностью, как баран Бланшара[40]. Тяжесть их тел, однако, заставила дерево отклониться от своего старого места. Кроме того, оно опустилось в горизонтальном положении. Все жители острова, а также их всемилостивейший кацик[41] во время бури покинули свои жилища, боясь, что будут погребены под обломками. Царек как раз собирался, возвращаясь к себе домой, пройти через сад, как сверху рухнуло это дерево и, к счастью, убило царька наповал. «К счастью?» — «Да, да, к счастью! Ибо, господа, этот кацик был, с позволения сказать, самым гнусным тираном, а жители острова, не исключая даже его фаворитов и фавориток, — самыми несчастными созданиями под луной. В его кладовых гнили съестные припасы, в то время как подданные, у которых эти припасы были силой отобраны, умирали с голоду. Его острову не приходилось бояться иноземных врагов. Тем не менее он забирал каждого молодого парня, собственноручно избивал его, пока не превращал в героя, и время от времени продавал свою коллекцию тому из соседних князей, кто готов был дороже заплатить. Это давало ему возможность к миллионам ракушек, оставленных в наследство отцом, добавить новые миллионы. Нам рассказали, что такие неслыханные принципы он привез из поездки на СЕВЕР. Мы не решились, несмотря на самый горячий патриотизм, оспаривать подобное мнение уже по одному тому, что у этих островитян «путешествие на Север» может с таким же успехом означать как поездку на Канарские острова, так и увеселительное путешествие в Гренландию. А требовать уточнения мы по ряду причин сочли нежелательным[42].

В награду за великую услугу, оказанную, хотя и случайно, своим согражданам, пара собирателей огурцов была возведена ими на освободившийся трон. Эти добрые люди, правда, во время полета по воздуху настолько приблизились к светилу мира, что утратили свет своих очей, а в придачу еще и частицу своего внутреннего света. Но. это не помешало им так хорошо управлять своим островом, что все подданные, как мне позже стало известно, никогда не съедали огурца, не проговорив при этом: «Бог да сохранит нашего кацика!»

Приведя в порядок наш корабль, сильно пострадавший от шторма, и почтительно распрощавшись с монархом и его супругой, мы подняли паруса и отплыли, подгоняемые довольно сильным ветром. Через шесть недель мы благополучно достигли Цейлона.

Прошло, видимо, дней четырнадцать после нашего прибытия, когда старший сын губернатора предложил мне отправиться вместе с ним на охоту, на что я с удовольствием согласился. Мой друг был высокий и сильный мужчина, привыкший к местному климату и жаре. Зато я, несмотря на то, что не позволял себе лишних движений, очень быстро ослабел и к тому времени, когда мы добрались до леса, значительно отстал от своего спутника. Я собирался было присесть и отдохнуть на берегу бурного потока, уже некоторое время привлекавшего мое внимание, как вдруг услышал шорох, доносившийся со стороны дороги, по которой я пришел сюда. Я оглянулся и замер, словно окаменев, при виде огромного льва, который направлялся прямо ко мне. Он не скрывал своего намерения всемилостивейше позавтракать моим бренным телом, даже не испросив на то моего согласия. Мое ружье было заряжено мелкой дробью. Раздумывать было некогда, да и мешала растерянность. Я все же решил выстрелить в зверя, надеясь хотя бы испугать его или, может быть, ранить. Но так как я с перепугу даже не выждал, пока лев приблизится ко мне на нужное расстояние, то своим выстрелом я только разъярил зверя, и он в злобе бросился на меня. Подчиняясь скорее инстинкту, чем разумному рассуждению, я попробовал совершить невозможное — бежать. Я повернулся и — еще сейчас при одном воспоминании об этом меня обдает холодный пот — в нескольких шагах от себя увидел омерзительного крокодила, который уже раскрыл свою страшную пасть, собираясь проглотить меня.

Представьте себе, господа, весь ужас моего положения! Позади меня — лев, передо мной — крокодил, слева — бурный поток, справа — обрыв, в котором, как я узнал позже, кишели самые ядовитые змеи.

Ошеломленный от страха, — а это нельзя было бы в таком положении поставить в вину даже и Геркулесу — я бросился на землю. Все мысли, на которые я еще был способен, сводились к страшному ожиданию: вот-вот в меня вопьются клыки и когти беспощадного хищника или я окажусь в пасти крокодила. Через несколько секунд я услышал сильный, но совершенно непонятный звук. Я решаюсь приподнять голову и оглянуться, и что же, как вы думаете, что я увидел? Оказалось, что лев, в ярости ринувшийся ко мне, в ту самую секунду, когда я упал, с разбегу перескочил через меня и угодил прямо в пасть крокодила. Голова одного застряла в глотке другого, и они бились, стараясь освободиться друг от друга. Я едва успел вскочить, выхватить охотничий нож и одним ударом отсечь голову льва, так что туловище его в судорогах свалилось к моим ногам. Затем прикладом своего ружья я еще глубже загнал львиную голову в глотку крокодила и таким образом задушил его.

Вскоре после того, как я одержал такую блистательную победу над двумя свирепыми врагами, появился мой друг, чтобы узнать, почему я отстал от него. После взаимных поздравлений мы принялись измерять крокодила и установили, что он имеет в длину ровно сорок парижских футов и семь дюймов[43].

Как только мы рассказали губернатору об этом необычайном приключении, он выслал телегу и нескольких слуг, приказав привезти обоих зверей к нему домой. Из шкуры льва местный скорняк изготовил мне кисеты для табака, из которых я несколько штук преподнес своим знакомым на Цейлоне. Остальные я по возвращении в Голландию подарил бургомистрам, которые собирались преподнести мне за них. тысячу дукатов — подарок, от которого мне с трудом удалось уклониться.

Из крокодила сделали самое обыкновенное чучело, составляющее сейчас одну из главных достопримечательностей амстердамского музея. Человек, которому поручено водить по музею посетителей, рассказывает им историю моего крокодила. При этом он, правда, допускает всевозможные добавления, которые сильно расходятся с истиной. Так, например, он утверждает, что лев проскочил через крокодила и как раз собирался улизнуть через заднюю дверь, но мосье, знаменитый во всем мире барон (так он обычно величает меня), отсек вылезшую наружу львиную голову, а вместе с головой — еще и три фута хвоста крокодила.

— Крокодил, — продолжает иногда рассказчик, — не остался равнодушным к утрате своего хвоста: он повернулся, вырвал у мосье из рук охотничий нож и проглотил его с такой яростью, что нож пронзил сердце чудовища, после чего оно мгновенно лишилось жизни.

Мне не к чему говорить вам, господа, как неприятна мне наглость этого негодяя. Люди, плохо знающие меня, смущенные такой ложью, могут в наше склонное к скептицизму время усомниться в правдивости рассказов и о моих действительных подвигах, что в высшей степени обидно и оскорбительно для благородного кавалера, дорожащего своей честью.

Второе морское приключение[44]

В 1766 году я сел в Портсмуте на английский военный корабль первого ранга, направлявшийся в Северную Америку. Корабль был вооружен сотней пушек, и экипаж состоял из тысячи четырехсот человек. Я мог бы здесь, правда, попутно рассказать и о том, что мне пришлось испытать в Англии, но оставлю это до другого раза. Об одной истории, которая представляется мне удивительно занятной, я все же мимоходом упомяну. Однажды я имел удовольствие увидеть короля, когда он с большой помпой в своей парадной карете направлялся в парламент. Кучер с необычайно внушительной бородой, в которой тщательно был вырезан английский герб, с торжественным видом восседал на козлах и, хлопая бичом, выбивал столь же искусное, сколь и четкое «Georg Rex»[45].

Что касается нашего морского путешествия, то с нами не приключилось ничего особенного до тех пор, пока мы не оказались на расстоянии примерно трехсот миль от реки Святого Лаврентия. Здесь корабль вдруг со страшной силой ударился о какой-то предмет, который мы приняли за скалу. При этом, опустив лот на глубину пятисот саженей, мы не могли нащупать дно. Но еще более удивительным и даже непонятным было то, что мы потеряли руль, сломался бугшприт, все наши мачты расщепились сверху донизу, а две из них даже полетели за борт. Бедняга матрос, который в это время как раз убирал большой парус, отлетел по меньшей мере на три мили от корабля, раньше чем свалиться в воду. Если он уцелел, то только благодаря тому, что во время полета ухватился за хвост северного гуся, и это не только облегчило его падение в воду, но и дало ему возможность, пристроившись на спине этой птицы или, вернее, между шеей ее и крылом, плыть вслед за кораблем до тех пор, пока наконец не удалось подобрать матроса. Сила толчка была так велика, что всех людей, находившихся в межпалубных помещениях, подбросило к потолку. Моя голова при этом была вбита в желудок, и потребовалось несколько месяцев, пока она заняла свое обычное положение. Мы еще не пришли в себя от удивления и состояния полнейшей растерянности, когда все эти непонятные явления внезапно объяснились: на поверхности воды показался огромный кит, который, греясь на солнце, как видно, задремал. Чудовище было весьма рассержено тем, что мы осмелились его обеспокоить, и ударом своего хвоста не только сорвало часть обшивки, но и проломило верхнюю палубу. Одновременно кит ухватил зубами главный якорь, который, как полагается, был намотан на руль, и протащил наш корабль по меньшей мере миль шестьдесят — считая по шести миль в час. Бог ведает, куда бы он увлек нас, если бы, на наше счастье, не порвалась якорная цепь, благодаря чему кит потерял наш корабль, но зато и мы лишились якоря. Когда шесть месяцев спустя, возвращаясь в Европу, мы снова очутились в этих водах, мы натолкнулись в нескольких милях от прежнего места на мертвого кита, который покачивался на волнах, и длиной он был, чтобы не соврать, по меньшей мере в полмили. Так как мы могли погрузить на борт лишь незначительную часть такого огромного животного, мы спустили шлюпки и с большим трудом отрубили ему голову. Какова была наша радость, когда мы обнаружили не только наш якорь, но еще и сорок саженей якорной цепи, которая забилась в дупло гнилого зуба слева в его пасти. Это было за всю поездку единственное происшествие, достойное внимания. Но погодите! Я чуть не забыл упомянуть об одной подробности. Когда кит в первый раз отплыл, таща за собой корабль, судно получило пробоину, и вода с такой силой хлынула в дыру, что работа всех наших насосов не могла бы и на полчаса отсрочить нашу гибель. К счастью, я первый обнаружил беду. Пробоина была большая — примерно около фута в диаметре. Я испробовал всевозможные способы, чтобы заткнуть ее. Но все было напрасно! В конце концов я все же спас прекрасный корабль и весь его многочисленный экипаж. Меня осенила счастливейшая мысль. Как ни велика была пробоина, я всю заполнил ее моей дражайшей частью, даже не снимая для этого штанов, и ее хватило бы даже и в том случае, если бы пробоина была значительно больше. Вас это не удивит, господа, если я скажу вам, что по отцовской и материнской линии происхожу от голландских или по крайней мере вестфальских предков. Было мне, пока я сидел на очке, несколько прохладно, но я вскоре был освобожден благодаря искусству плотника.

Третье морское приключение[46]

Случилось однажды так, что мне грозила опасность погибнуть в Средиземном море. В один прекрасный летний день я купался близ Марселя в тихом и теплом море, как вдруг увидел большую рыбу, которая, широко разинув пасть, с неимоверной быстротой плыла прямо ко мне. Времени тут, во всяком случае, терять было нельзя, да и укрыться от рыбы оказалось совершенно невозможным. Я мгновенно постарался съежиться до предела, подтянул колени и прижал руки сколько возможно к телу. В таком виде я проскочил между челюстей хищника и проскользнул в самый желудок. Здесь, как вы легко можете себе представить, я пробыл некоторое время в полном мраке, но зато был окружен приятным теплом. Мое присутствие, видимо, вызывало у рыбы чувство тяжести в желудке, и она, надо полагать, охотно бы от меня отделалась. Места у меня было достаточно. Я кувыркался и прыгал, стараясь раздразнить рыбу самыми невероятными выходками. Но ничто, казалось, не причиняло рыбе такого неприятного ощущения, как мои ноги, когда я попробовал сплясать шотландский танец. Она дико взвыла и почти вертикально приподняла половину туловища над водой. Тем самым, однако, она привлекла внимание плывшего мимо итальянского торгового судна и за несколько минут была убита гарпунами. Когда рыбу втащили на борт, я услышал, что люди на палубе обсуждают вопрос, каким способом разрезать ее, чтобы добыть возможно большее количество жира. Я понимаю по-итальянски и страшно испугался, что ножи моряков par Compagnie[47] прирежут и меня. Поэтому я встал посередине желудка, в котором свободно могла поместиться хоть дюжина человек, полагая, что резать начнут с краев. Но скоро я успокоился, ибо они принялись вспарывать нижнюю часть живота. Как только мелькнул луч света, я закричал во всю силу своих легких, что очень рад видеть милостивых государей и надеюсь, что они избавят меня от неудобного положения, в котором я чуть было не задохся. Невозможно в достаточно ярких красках описать удивление, выразившееся на лицах всех этих людей, когда они услышали человеческий голос, исходивший из рыбьего брюха. Удивление их, разумеется, еще возросло, когда они воочию увидели голого человека, вылезавшего из рыбы на вольный воздух. Тогда, господа, я рассказал им обо всем, что произошло, как сейчас поведал вам, и они просто не могли прийти в себя от удивления.

Слегка подкрепившись, я прыгнул в море, чтобы смыть с себя грязь, а затем поплыл за своим платьем, которое я нашел на берегу в том виде, в каком его оставил. По моим подсчетам, я пробыл в желудке чудовища три с половиной часа.

Четвертое морское приключение

В то время когда я находился на турецкой службе, я часто развлекался катаньем в увеселительной яхте на Маге di Marmora[48], откуда открывался изумительный вид на весь Константинополь, включая и сераль великого султана. Однажды утром, любуясь красотой и ясностью неба, я заметил парящий в воздухе круглый предмет, величиной примерно с бильярдный шар, под которым висело еще что-то. Я мгновенно схватил свое самое лучшее дальнобойное ружье, без которого я стараюсь не выходить из дома, зарядил его пулей и выстрелил в круглый предмет в воздухе. Но напрасно. Я выстрелил вторично двумя пулями — и снова безрезультатно. Только третий выстрел, когда ружье было заряжено четырьмя или пятью пулями, пробил сбоку дыру и заставил круглый предмет опуститься на землю. Вообразите мое удивление, когда изящно позолоченная колясочка, подвешенная к воздушному шару, величиной превосходившему самый большой купол окрестных башен, упала в воду в двух саженях от моей яхты. В коляске находился какой-то человек и половина барана, по-видимому жареная. Когда я пришел в себя от изумления, мы с моими людьми тесным кольцом обступили эту странную группу.

У этого человека, походившего на француза, — да он и на самом деле был им — из всех карманов свешивалось по нескольку часовых цепочек с брелоками, на которых, как мне показалось, были изображены знатные дамы и господа. На каждой пуговице висели золотые медальоны, ценностью по меньшей мере по сто дукатов, а на каждом пальце красовался драгоценный, украшенный бриллиантами перстень. Карманы его сюртука были набиты кошельками с золотом, которые оттягивали их чуть не до земли. «Боже мой! — подумал я. — Заслуги этого человека перед человечеством, вероятно, исключительно велики, если знатные дамы и господа, вопреки столь обычной в наши дни всем том незнакомец после своего падения чувствовал себя так плохо, что едва был в силах произнести хоть слово. Немного погодя он пришел в себя и рассказал нам следующее:

— У меня не хватило бы ни знаний, ни способностей на то, чтобы самому изобрести такой воздушный шар, зато я в избытке обладал отвагой и смелостью канатного плясуна, что и позволило мне сесть в эту подвешенную к воздушному шару колясочку и несколько раз подняться в ней ввысь, Дней семь или восемь назад — точный счет времени я утратил — я поднялся на этом воздушном шаре с мыса в Корнуолле[49], в Англии, и захватил с собой барана, чтобы затем в вышине на глазах у многих тысяч зевак проделать с ним разные фокусы. К несчастью, минут через десять после подъема ветер переменил направление и, вместо того чтобы погнать меня в Эксетер[50], где я рассчитывал приземлиться, понес меня к морю, над которым я, по-видимому, и носился все это время на недосягаемой вышине.

На мое счастье, я не успел проделать фокусов с бараном. На третий день полета я почувствовал такой сильный голод, что мне пришлось зарезать барана. Находясь одно время бесконечно высоко над луной, я в течение шестнадцати часов продолжал полет вверх и настолько приблизился к солнцу, что оно опалило мне брови. Я положил убитого барана, с которого содрал шкуру, туда, где солнце припекало с наибольшей силой или, лучше сказать, куда шар не отбрасывал тени. За каких-нибудь три четверти часа баран отлично изжарился. Этим жарким я и питался все время.

Тут человек умолк, углубившись, как казалось, в созерцание окрестностей. Когда я сказал ему, что здания, возвышающиеся перед нами, не что иное как сераль владыки Константинополя, он был страшно потрясен, так как, по его предположениям, должен был находиться в совершенно иных краях.

— Причина моего столь длительного полета, — наконец произнес он, — заключалась в том, что лопнула веревка, прикрепленная к клапану воздушного шара. Она служила для того, чтобы выпускать горючий газ. Если бы вы не выстрелили в шар и не пробили оболочку, он, пожалуй, как Магомет, до самого Страшного суда носился бы в воздухе между небом и землей[51]. Колясочку он великодушно подарил моему рулевому, а жаркое он бросил в море. Что же касается воздушного шара, то от моего выстрела он во время падения превратился в лохмотья[52].

Пятое морское приключение

У нас, государи мои, еще хватит времени, чтобы распить новую бутылочку. Поэтому я расскажу вам о весьма странном случае, приключившемся со мной за несколько месяцев до моего последнего возвращения в Европу.

Султан, которому я был представлен как римско-русско-императорским, так и французским послами, поручил мне выполнить чрезвычайно важную миссию в Каире, характер которой был таков, что она должна была навсегда остаться тайной.

Я пустился в путь по суше с большой помпой и в сопровождении многочисленной свиты. По дороге представилась возможность пополнить число моих слуг несколькими очень полезными лицами. Не успел я отъехать и несколько миль от Константинополя, как увидел маленького, тощего человека, с большой быстротой перебегавшего через поле, хотя у него на ногах висели свинцовые гири, по меньшей мере в пятьдесят фунтов каждая.

Пораженный этим зрелищем, я крикнул ему:

— Куда, куда ты так торопишься, друг мой, и зачем привязал к ногам такие гири? Ведь они затрудняют твой бег!

— Я бежал из Вены, — отвечал скороход. — Там я служил у знатных господ и только сегодня, с полчаса назад, уволился. Я направляюсь в Константинополь, где рассчитываю получить место. Этими гирями, привязанными к ногам, я хотел несколько умерить скорость моего бега, которая теперь никому не нужна, ибо moderata durant[53], как любил повторять мой, ныне покойный, воспитатель.

Этот Асахаил[54] пришелся мне по душе. Я спросил, не желает ли он поступить ко мне на службу, на что он охотно согласился. Мы двинулись затем дальше, проезжая через разные страны и города. Недалеко от дороги на прекрасном лугу лежал, не шевелясь, какой-то человек. Казалось, что он спит. Но он вовсе не спал, а приник ухом к земле, словно подслушивал, что происходит у обитателей преисподней.

— К чему это ты прислушиваешься, друг мой?

— Да я от нечего делать слушаю, как трава растет.

— И это тебе удается?

— Да что ж тут трудного?

— Тогда поступай ко мне на службу, дружище. Кто знает, на что еще пригодится твой слух!

Молодец вскочил на ноги и последовал за мной. Немного подальше я увидел охотника. Он стоял на холме и палил в воздух.

— Бог в помощь, бог в помощь, господин охотник. Но в кого ты стреляешь? Я вижу лишь голубое небо.

— О, я просто пробую свое новое кухенройтеровское ружье[55]. Там, на шпиле Страсбургского собора, сидел воробей. Я только что сбил его.

Тот, кому известна моя страсть к охоте и стрелковому искусству, не удивится, что я крепко обнял этого замечательного стрелка. Естественно, я не пожалел ничего, чтобы привлечь его к себе на службу. Мы двинулись дальше через многие страны и города, и пришлось нам наконец проезжать мимо горы Ливан. Там, перед густым кедровым лесом, стоял коренастый, невысокого роста человек и тянул за веревку, которая была обвита вокруг леса.

— Что это ты тянешь, дружище? — спросил я его.

— Меня послали за строительным лесом, — ответил он. — А я забыл дома топор. Вот мне и приходится как-нибудь выходить из положения.

С этими словами он на моих глазах одним рывком свалил весь лес, занимавший добрую квадратную милю, с такой легкостью, словно это была охапка тростника. Нетрудно угадать, что я сделал. Я бы не упустил этого молодца, хотя бы мне стоило это всего моего посольского содержания. Когда я наконец очутился на египетской земле, вдруг поднялся такой ветер, что нас чуть не опрокинуло. Я боялся, что меня подхватит вихрем и унесет вместе со всей моей свитой, конями и поклажей. Слева от дороги выстроились в ряд семь ветряных мельниц, крылья которых вращались так быстро, как веретено у самой проворной пряхи. Неподалеку оттуда, справа от дороги, стоял человек, по комплекции схожий с сэром Джоном Фальстафом[56]. Указательным пальцем он зажимал себе правую ноздрю. Увидев, в каком мы оказались затруднении и как нас шатает ветер, человек сделал полуоборот и, став к нам лицом, учтиво, как мушкетер перед своим капитаном, снял передо мной шляпу. Мгновенно наступило затишье, и все семь ветряных мельниц сразу замерли в неподвижности. Удивленный таким явлением, которое казалось совершенно противоестественным, я крикнул, обращаясь к этому субъекту:

— Эй ты! Что тут происходит? Дьявол в тебе, что ли, сидит, или ты сам дьявол?

— Прошу прощения, ваше превосходительство, — ответил человек. — Я только немножко подгоняю ветром[57] мельницы моего хозяина, мельника. Но, чтобы не опрокинуть ветром все семь мельниц, мне пришлось зажать одну ноздрю.

«Вот так неоценимый человек! — мелькнуло у меня в голове. — Этот молодец еще может пригодиться, когда ты вернешься домой и у тебя вдруг не хватит духу рассказать о всех чудесных приключениях, пережитых во время твоих путешествий на суше и на море!»

Нам удалось быстро поладить. Ветродув бросил свои мельницы и последовал за мною.

Вскоре мы прибыли в Каир. Как только я с успехом выполнил там данное мне поручение, я решил распустить всю свою никчемную свиту, за исключением лишь вновь нанятых мною полезных слуг, и, сопровождаемый ими, пустился в обратный путь уже в качестве частного лица. Погода стояла чудесная, а знаменитая река Нил была неописуемо прекрасна. Я соблазнился мыслью нанять баркас и проехать до Александрии водным путем. Все шло великолепно, пока не наступил третий день плавания. Вы, господа, несомненно слышали о ежегодном разливе Нила. На третий день, как уже сказано, вода в Ниле начала неудержимо подниматься, а на следующий день вся местность и справа и слева от реки на расстоянии многих: миль была уже залита водой. На пятый день, после захода солнца, мой баркас запутался в чем-то, что я принял сначала за ползучие растения и кустарник. Но лишь только на следующее утро рассвело, я увидел, что со всех сторон окружен миндалем, совершенно созревшим и великолепным на вкус. Когда мы опустили лот, я обнаружил, что дно под нами находится на глубине по меньшей мере шестидесяти футов[58]. При этом нам нельзя было двинуться ни вперед, ни назад. Часов в восемь или в девять, насколько я мог определить по солнцу, внезапно поднялся ветер, который накренил наш баркас на одну сторону. Баркас зачерпнул воды, пошел ко дну, и долгое время ничего не было известно о его судьбе. К счастью, мы все, сколько нас было, — восемь мужчин и двое подростков — спаслись благодаря тому, что уцепились за деревья, ветви которых были достаточно крепки для нас, но не могли вынести тяжести нашего баркаса. В таком положении мы пробыли три недели и три дня, питаясь одним миндалем. Само собой разумеется, что в питье мы не испытывали недостатка. На двадцать второй день после крушения вода спала так же быстро, как и поднялась, и на двадцать шестой день мы могли уже ступить ногой на Terra firma[59]. Первое, что мы с радостью увидели, был наш баркас. Он лежал примерно в двухстах саженях от того места, где пошел ко дну. Высушив на солнце все, что могло быть нам полезным, мы отобрали из наших дорожных запасов все наиболее необходимое и пустились в путь, стараясь угадать направление, по которому плыли раньше. По моим самым точным подсчетам, нас отнесло в сторону миль на сто пятьдесят через ограды, изгороди и заросли. Через семь дней мы добрались до реки, которая спокойно текла по своему руслу, и поведали одному бею о наших приключениях. Бей любезно снабдил нас всем, что нам могло понадобиться, и отправил дальше в одной из своих собственных лодок. Примерно дней через шесть мы добрались до Александрии, где пересели на корабль, направлявшийся в Константинополь. Великий султан принял меня чрезвычайно милостиво, и я был удостоен чести узреть его гарем, куда его величество соизволил самолично ввести меня, чтобы предоставить в мое распоряжение столько прекрасных дам, включая и его жен, сколько я пожелаю отобрать для собственного удовольствия.

Я не люблю хвастать своими любовными приключениями. Поэтому, господа, я сейчас пожелаю вам всем приятного отдыха.

Шестое морское приключение

Покончив с рассказами о своих египетских приключениях, барон собрался было отправиться спать, но произошло это именно в тот момент, когда несколько ослабевшее внимание слушателей вновь было возбуждено при упоминании о гареме великого султана. Уж очень им хотелось услышать еще что-нибудь о гареме. Но так как барон решительно отказался продолжать разговор на эту тему, с другой же стороны, не желал огорчить своих веселых слушателей, осыпавших его просьбами, он решил позабавить их рассказами о своих необыкновенных слугах и так начал свое повествование:

— После моего путешествия в Египет я очень вырос в глазах великого султана. Его величество просто не мог жить без меня, и я ежедневно бывал приглашен и к обеду, и к ужину. Я должен признать, господа, что у турецкого султана стол был более изысканный, чем у любого другого владыки на земном шаре. Но относится эта похвала только к еде, а не к напиткам, ибо, как вам известно, закон Магомета, возбраняет верующим употребление вина[60]. Поэтому на официальных обедах в Турции нечего и думать о том, чтобы выпить стаканчик вина. Однако то, что не происходит публично, нередко проделывается втихомолку, и, невзирая на запрет, многие турки не хуже, чем почтенные немецкие прелаты, знают, что такое доброе вино. Так дело обстояло и с его турецким величеством. За парадным столом, к которому обычно in partem Salarii[61] бывал приглашен и генеральный суперинтендант, то есть муфтий[62], который перед едой читал молитву «Очи всех…», а после еды — «Gratias»[63][64], о вине не могло быть и речи. Но, когда поднимались из-за стола, для его величества в кабинете обычно уже стояла наготове бутылочка доброго вина. Однажды великий султан, дружески мне подмигнув, дал понять, чтобы я прошел за ним в кабинет. Когда мы там заперлись, он с таинственным видом достал из шкафчика бутылку.

— Мюнхгаузен, — произнес он, — я знаю, что вы, христиане, понимаете толк в бокале хорошего вина. У меня тут осталась еще бутылочка токайского. Такого чудесного вина вам, верно, еще никогда в жизни не приходилось пить.

С этими словами его величество налил мне, а затем и себе по бокалу, и мы чокнулись.

— Ну, что вы на это скажете? Ну-ка! Не правда ли, чудо, а не вино!

— Винцо хорошее, ваше величество, — ответил я. — Но, с разрешения вашего величества, я все же должен сказать, что в Вене у покойного императора Карла Шестого[65] мне приходилось пить во много раз лучшее. Черт возьми! Вот бы вашему величеству испробовать такого вина!

— Друг мой Мюнхгаузен, при всем уважении к вам не могу поверить, чтобы существовало токайское лучше этого! Я достал одну-единственную бутылку этого вина у венгерского дворянина, который с трудом решился с ним расстаться.

— Чепуха, ваше величество! Токайское токайскому рознь. Господа венгерцы не так-то щедры. Держу пари, что ровно за час доставлю вам прямым путем и непосредственно из императорского погреба бутылку токайского, да еще какого!

— Мюнхгаузен, мне кажется, вы болтаете вздор!

— Нет, я не болтаю вздора. Берусь за один час прямым путем из императорского погреба в Вене доставить вам бутылку токайского, и не такую кислятину, как это!

— Мюнхгаузен! Мюнхгаузен! Вы смеетесь надо мной, и этого я вам не позволю! Я знал вас до сих пор как человека необыкновенно правдивого, но сейчас я готов думать, что вы завираетесь.

— В чем же дело, ваше величество? Давайте попробуем. Не выполню я своего обещания — а я непримиримый враг всяческого вранья, — тогда, ваше величество, прикажите отрубить мне голову. Ведь моя голова не кочерыжка какая-нибудь. Что же вы, ваше величество, против нее поставите?

— По рукам! Ловлю вас на слове! Если ровно в четыре часа токайское не будет доставлено, я не помилую вас, и это будет вам стоить головы. Смеяться над собой я не позволю даже лучшим моим друзьям. Если же вы свое обещание выполните, вы можете взять из моего казначейства столько золота, серебра, жемчуга и драгоценных камней, сколько в силах унести самый большой силач.

— Вот это другое дело! — ответил я, тут же попросил подать мне перо и чернила и написал императрице-королеве Марии Терезии[66] следующую записку:

«Ваше величество, в качестве единственной наследницы Вам, несомненно, от Вашего блаженной памяти отца наряду с прочим достались и его погреба. Осмелюсь покорнейше просить Вас прислать ко мне с подателем сего письма бутылку токайского, какое я частенько пивал у Вашего батюшки. Только самого лучшего! Дело касается пари. Готов как угодно за это отслужить и остаюсь…» и так далее.

Записку я поспешил вручить, даже не запечатав, — так как было уже пять минут четвертого, — моему скороходу. Ему пришлось отстегнуть свои гири и немедленно пуститься бежать в Вену. После этого мы, великий султан и я, в ожидании лучшего выпили до дна оставшееся вино. Пробило четверть четвертого, половина… Пробило три четверти четвертого… А скорохода все не было видно. Должен признаться, что мне понемногу становилось все больше не по себе: мне чудилось, что его величество время от времени поглядывает на шнурок от колокольчика, собираясь вызвать палача. Мне, правда, еще разрешили выйти в сад, чтобы глотнуть свежего воздуха, но за мной все время следовали двое услужливых соглядатаев, не спускавших с меня глаз. Когда стрелка показывала уже пятьдесят пять минут четвертого, я в волнении поспешил послать за моими слугами: слухачом и стрелком. Они немедленно явились, и я приказал моему слухачу лечь на землю и послушать, не приближается ли скороход. К моему немалому испугу, он доложил, что негодяй где-то, и притом далеко отсюда, прилег отдохнуть и сейчас храпит что есть мочи. Но лишь только мой славный стрелок услышал это, как взбежал на высокую террасу и, приподнявшись на цыпочки, закричал:

— Клянусь своей душой! Лежит себе этот лентяй под дубом окол© Белграда, а рядом с ним бутылка! Погоди! Сейчас пощекочу тебя так, что ты сразу проснешься! — И с этими словами он вскинул свое кухенройтеровское ружье и выпустил заряд прямо в вершину дуба. Целый град желудей, веток и листьев посыпался на спящего, разбудил его, и так как скороход и сам почувствовал, что чуть было не упустил время, то он с такой быстротой пустился бежать, что с бутылкой и собственноручной запиской Марии Терезии в три часа пятьдесят девять с половиной минут оказался у дверей кабинета султана.

Вот это было вино! Ох, как смаковал его высочайший лакомка!

— Мюнхгаузен, — сказал он, — не обижайтесь, если эту бутылку я оставлю для себя одного. У вас в Вене лучшие связи, чем у меня! Вы сумеете добыть для себя и другую бутылку!

Сказав это, он спрятал вино в шкафчик, сунул ключ в карман штанов и позвонил казначею. О, сколь сладостен показался мне этот серебряный звон!

— Теперь, — произнес он, — я должен рассчитаться с вами за наше пари… Вот, — добавил он, обращаясь к казначею, который появился на пороге, — отпустите моему другу Мюнхгаузену из моей казны столько, сколько сможет унести самый сильный из его слуг.

Казначей поклонился своему господину, ткнувшись носом в землю. Мне же великий султан дружески пожал руку и затем отпустил нас обоих.

Как вы легко можете себе представить, милостивые государи, я, не мешкая ни минуты, воспользовался полученным разрешением. Вызвав силача с его длинной льняной веревкой, я отправился с ним в кладовую казначейства. На то, что мой силач оставил в кладовой после Приключения барона Мюнхгаузена 81 того, как упаковал свою ношу, вы вряд ли позарились бы. Как можно быстрее устремился я со своей добычей в гавань, нанял там самое большое судно, какое только нашлось, и, нагрузив его до отказа, пустился на всех парусах со всеми своими слугами в море, торопясь скрыть мой улов в безопасном месте. Случилось именно то, чего я опасался. Казначей, оставив незапертыми двери и ворота своей сокровищницы, — ведь запирать их теперь не было особой надобности — со всех ног бросился к великому султану и поведал ему о том, как широко я истолковал его разрешение. Великого султана словно обухом по голове ударило. Он сразу же раскаялся в своем необдуманном поступке. Поэтому султан приказал своему главному адмиралу немедленно со всем турецким флотом двинуться за мной в погоню и довести до моего сознания, что таких условий в нашем пари не было. И вот не успел я отплыть и двух миль, как увидел, что за мной, подняв все паруса, следует в полном составе турецкий военный флот. Должен сознаться, что голова моя, как будто немного укрепившаяся, снова зашаталась. Но тут как раз под рукой оказался мой ветродув.

— Пусть ваша светлость не беспокоится, — сказал он и с этими словами встал на корме нашего корабля, заняв такое положение, чтобы одна ноздря была направлена на турецкий флот, а другая — на наши паруса. Затем он дунул так здорово, что турецкий флот с разбитыми мачтами и рваными парусами еле добрался до своей гавани, тогда как мы, подгоняемые попутным ветром, через несколько часов благополучно прибыли в Италию. Из моего клада мне все же досталось немного, ибо в Италии, несмотря на попытки спасти ее честь со стороны веймарского библиотекаря Ягеманна[67], царит такая ужасная нищета и попрошайничество, а полиция так плохо выполняет свои обязанности, что мне — возможно, в силу моей непомерной доброты — пришлось большую часть моих богатств раздать уличным нищим. Остальное отняла у меня банда придорожных грабителей по дороге в Рим, как раз на священной земле Лоретто[68]. Совесть, верно, не очень-то мучит их при этом, ибо добыча была столь велика, что даже одной тысячной доли ее хватило бы для всей честной компании, для их наследников и наследников этих наследников, и они могли бы получить за эти сокровища полное отпущение всех грехов, прошедших и будущих, хотя бы даже из самых лучших рук в Риме[69].

Но теперь, господа, мне и в самом деле пора на покой! Желаю вам приятного сна.

Седьмое морское приключение

с приложением вполне достоверной биографии одного из знакомых барона, который после ухода последнего выступает в роли рассказчика

Окончив предыдущий рассказ, барон, не поддаваясь уже никаким уговорам, поднялся, оставив своих слушателей в самом лучшем настроении. Все же он на прощание обещал им при первом удобном случае рассказать о приключениях своего отца, которые все они жаждали услышать, да еще прибавить к ним кое-какие другие любопытные истории.

После того как все присутствующие, каждый по-своему, высказались о том забавном, что они услышали, один из слушателей, приятель барона, сопровождавший его во время путешествия в Турцию, заметил, что неподалеку от Константинополя находится колоссальных размеров пушка, о которой особо упоминает барон Тотт в своих недавно опубликованных «Записках»[70]. Сообщает барон Тотт об этой пушке, насколько я помню, примерно следующее:

«Турки установили вблизи города, выше цитадели, на берегу знаменитой реки Симоис, огромное орудие. Оно было целиком отлито из меди и стреляло мраморными ядрами, весившими не менее тысячи ста фунтов каждое. Я испытывал непреодолимое желание выстрелить из этого орудия, — говорит Тотт, — чтобы ясно представить себе, как оно действует. Все вокруг меня дрожали и тряслись, убежденные, что и город, и крепость превратятся от такого выстрела в груду развалин. В конце концов страх несколько рассеялся, и мне наконец было разрешено произвести выстрел. Для этого потребовалось не менее трехсот тридцати фунтов пороха, а ядро, как я уже говорил, весило тысячу сто фунтов. Когда подошел канонир с зажженным фитилем, окружавшая меня толпа отодвинулась как можно, дальше. С большим трудом удалось мне убедить подоспевшего пашу, что никакая опасность не угрожает. Даже у канонира, действовавшего по моим указаниям, от страха сильно колотилось сердце. Я занял место в углублении стены, позади орудия, дал сигнал и почувствовал толчок, словно при землетрясении. На расстоянии в триста саженей ядро разорвалось на три части. Куски перелетели через пролив и, отскочив от воды, ударились о горный склон на противоположном берегу, вспенив весь пролив».

Таков, насколько я, милостивые государи, припоминаю, рассказ барона Тотта о самой большой пушке в мире. Когда мы с господином фон Мюнхгаузеном посетили эту местность, нам сообщили о выстреле, произведенном из пушки бароном Тоттом, причем поступок этот приводился как пример необычайного мужества барона Тотта.

Мой благодетель, для которого нестерпима была мысль, что француз мог в чем-то превзойти его, взвалил себе эту самую пушку на плечо и, тщательно установив ее в горизонтальном положении, прыгнул с ней в море и поплыл к противоположному берегу. Оттуда он, к несчастью, попытался перебросить пушку обратно на ее прежнее место. Я сказал «к несчастью», ибо она несколько преждевременно выскользнула из его рук, а именно в тот самый момент, когда барон размахнулся, собираясь швырнуть ее. Из-за этого пушка рухнула в воду как раз в середине пролива, где покоится и сейчас и где она, видно, останется до второго пришествия.

Вот эта самая история окончательно испортила отношения господина барона с его величеством турецким султаном. История с сокровищами, о которой барон сегодня рассказал вам, давно отошла в область предания, — ведь у султана было достаточно источников дохода, и он очень скоро мог снова наполнить кладовые своего казначейства. Господин барон в последний раз прибыл в Турцию, получив собственноручное приглашение его величества, и находился бы там, возможно, и по сие время, если бы гибель прославленной пушки не привела жестокого турка в такую ярость, что он отдал строжайший приказ немедленно отрубить барону голову. Но одна султанша, любимцем которой успел стать барон, не только своевременно сообщила ему о кровожадном намерении, но и скрывала его в своих покоях все то время, пока офицер, которому было поручено совершить казнь, вместе со своими подручными везде искал его. В следующую же ночь мы нашли приют на корабле, готовом поднять паруса и отплыть в Венецию. Таким образом нам удалось спастись.

Об этом случае барон упоминает неохотно потому, что ему не только не удалось выполнить задуманное, но и вдобавок еще он чуть было не поплатился за это жизнью. Но так как история эта нисколько не позорит его, я иногда позволяю себе рассказать ее в его отсутствие.

Итак, господа, вы теперь знаете все о господине бароне фон Мюнхгаузене и, надеюсь, уже никогда не станете сомневаться в его правдивости. Для того, однако, чтобы у вас не было и тени сомнения относительно меня, — предположение, которое я не желал бы даже допустить, — мне хочется вкратце сообщить вам, кто я такой[71].

Мой отец, или во всяком случае тот, кого считали моим отцом, был швейцарцем из Берна. Ему было поручено нечто вроде главного наблюдения за дорогами, аллеями, переулками и мостами. Подобные чиновники в той стране называются — гм! — метельщиками. Мать моя была родом из Савойских гор[72], и на шее у нее красовался большой зоб, что у дам в тех краях считается самым обыкновенным явлением. Она в молодые годы покинула родительский дом и в погоне за счастьем попала в тот самый город, где отец мой впервые увидел свет. Будучи девицей, она зарабатывала себе на хлеб, благодетельствуя лицам нашего пола. Всем известно, что она никогда не отказывала в любезности, особенно в тех случаях, когда ей шли навстречу с соответствующей учтивостью и щедростью. Эта милая пара повстречалась случайно на улице, и так как оба были под хмельком, то, покачиваясь, натолкнулись друг на друга и вместе покатились по земле. Оба при этом, не уступая друг другу, изрядно буйствовали. Их задержали дозорные и потащили сначала в комендантский пост, а затем в тюрьму. Здесь они пришли к заключению, что ссора их — просто нелепость, помирились, влюбились друг в друга и поженились. Так как мать моя после свадьбы все же пыталась проделывать прежние штуки, мой отец, руководствовавшийся высокими понятиями о чести, довольно быстро расстался с супругой, предоставив ей в единоличное пользование все доходы от корзины для сбора мусора. Вскоре после этого она связалась с компанией, переезжавшей из города в город с театром марионеток. Позже судьба забросила ее в Рим, где она содержала лавочку и торговала устрицами.

Вам всем, без сомнения, приходилось слышать о папе Ганганелли, или Клименте XIV[73] и о том, как этот господин любил устриц. Однажды в пятницу, когда папа во главе пышной процессии направлялся к мессе в собор святого Павла, он увидел устриц, которыми торговала моя мать (а устрицы эти, как она мне много раз рассказывала, были необычайно свежи и хороши), и, конечно, не мог пройти мимо, не отведав их. И хотя в его свите насчитывалось более пяти тысяч человек, всем пришлось остановиться, а в собор было сообщено, что служить обедню папа не сможет раньше завтрашнего дня. Соскочив с коня, — папы в таких случаях всегда едут верхом — он вошел в лавку моей матери, проглотил сначала все устрицы, какие там были, а затем спустился с хозяйкой в погреб, где у нее хранились еще и добавочные запасы. Это подземное помещение служило моей матери одновременно кухней, приемной и спальней. Папе Клименту здесь так понравилось, что он отослал всех своих, приближенных. Короче говоря, его святейшество провел там с моей матерью всю ночь. До того, как покинуть ее поутру, папа отпустил ей не только те грехи, какие она уже успела совершить, но и все те, которые ей вздумается совершить в дальнейшем.

Что же к этому добавить, господа? Моя мать заверяла меня своим честным словом (а кто посмеет усомниться в ее чести?), что я явился плодом той устричной ночи[74].

Продолжение рассказа барона

Как легко себе представить, от барона не отступали с просьбами выполнить обещание и продолжить свои столь же поучительные, сколь и забавные повествования. Но довольно долгое время все мольбы оставались напрасными. У него была похвальная привычка ничего не делать, если на то не было особого настроения, и еще более похвальная — ни при каких обстоятельствах не отступать от этого принципа. Но вот наступил наконец желанный вечер, когда веселая улыбка, с которой он встретил настойчивые просьбы своих друзей, могла послужить верным признаком того, что вдохновение осенило рассказчика и надежды его слушателей не окажутся напрасными.

«Conticuere omnes, intentique ora tenebant»[75][76] — и Мюнхгаузен начал, сидя на мягких подушках дивана:

— Во время последней осады Гибралтара[77] я отплыл в эту крепость на одном из кораблей нагруженного провиантом флота, которым командовал лорд Родней[78]. Я намеревался посетить моего старого друга, генерала Эллиота[79], который заслужил неувядаемые лавры блистательной защитой этого укрепления. Когда улеглись первые радостные порывы, всегда сопутствующие встрече двух старых друзей, я в сопровождении генерала прошелся по крепости, желая получить представление как о состоянии ее гарнизона, так и о подготовке к атаке, предпринимаемой неприятелем. Я захватил с собой из Лондона отличный зеркальный телескоп, купленный у Доллрнда[80]. С помощью этого телескопа мне удалось обнаружить, что неприятель как раз собирался выпустить по тому самому месту, где мы находились, тридцатишестифунтовое ядро. Я сообщил об этом генералу, тот поглядел в трубу и признал мое предположение правильным. С разрешения генерала я приказал немедленно принести с ближайшей батареи сорокавосьмифунтовое ядро и навел дуло орудия — в области артиллерии, скажу без хвастовства, я не знаю себе равного — так точно, что не мог сомневаться в правильности попадания.

Затем я установил тщательное наблюдение за врагом, пока не уловил момента, когда его артиллеристы поднесли фитиль к орудию. В то же мгновение я дал нашим канонирам сигнал стрелять. Примерно на середине пути оба ядра столкнулись с неимоверной силой, и эффект от столкновения оказался потрясающим. Вражеское ядро так стремительно отлетело назад, что не только начисто снесло голову неприятельскому солдату, выпустившему его, но и сорвало еще шестнадцать других голов, встретившихся на пути его обратного полета к африканскому побережью. Затем, еще не долетев до Берберии[81], ядро снесло все мачты с трех кораблей, выстроившихся в линию в неприятельской гавани, после чего, пролетев еще двести английских миль в глубину материка, пробило крышу деревенского домика, лишило спавшую там на спине с открытым ртом старушку немногих оставшихся у нее зубов и в конце концов застряло в глотке этой несчастной женщины. Ее муж, вскоре вернувшийся домой, попробовал извлечь ядро. Убедившись, однако, что это невозможно, он быстро принял решение и вбил молотком ядро в желудок, из которого оно позже вышло естественным путем. Наше ядро сослужило нам отличную службу. Оно не только отбросило неприятельское ядро, заставив его произвести вышеописанные разрушения, Но и в полном соответствии с моими намерениями продолжало свой путь и сорвало с лафета ту самую пушку, из которой только что в нас стреляли, и с такой силой швырнуло ее в киль одного из кораблей, что выбило у него днище. Корабль дал течь, наполнился водой и пошел ко дну вместе с находившейся на нем тысячью испанских матросов и значительным числом солдат. Это был, несомненно, выдающийся подвиг. Но я не претендую на то, чтобы он был поставлен в заслугу мне одному. Честь замысла, конечно, принадлежит мне, но успеху в какой-то мере содействовал и случай. Дело в том, что позже я обнаружил следующее: в нашу пушку, выпустившую сорокавосьмифунтовое ядро, было по недосмотру заложено двойное количество пороха, чем, собственно, и объясняется неслыханная сила, с которой было отброшено неприятельское ядро.

Генерал Эллиот за эту выдающуюся услугу предложил мне занять должность офицера. Но я отказался, удовлетворившись благодарностью, которую он в самой лестной форме выразил мне за ужином в присутствии всего офицерского состава.

Так как я очень расположен к англичанам, которых считаю бесспорно мужественным и благородным народом, я твердо решил не покидать крепости, пока вторично не окажу им услугу. Недели три спустя для этого представился удобный случай. Нарядившись католическим священником, я в час ночи тихонько выбрался из крепости и, благополучно проскользнув через неприятельские линии, оказался в центре вражеского лагеря. Там я проник в палатку графа фон Артуа[82], который, вместе с высшим командным составом и другими офицерами, был как раз занят разработкой плана штурма крепости, назначенного на следующее утро. Одежда священника ограждала меня от подозрений. Никто меня не заметил, и я без помехи мог все видеть и слышать. В конце концов все отправились на покой, и я вскоре обнаружил, что весь лагерь, включая и часовых, спит глубоким сном. Я тотчас приступил к делу: снял с лафетов все пушки числом более трехсот, начиная с тех, что стреляли сорокавосьмифунтовыми ядрами, до двадцатичетырехфунтовых, и швырнул их за три мили в море. Так как помочь было совершенно некому, то это была самая тяжелая работа, какую мне когда-либо приходилось выполнять, исключая, впрочем, одну, о которой, как я слышал, вам счел нужным поведать в мое отсутствие мой знакомый. Речь идет об огромной, описанной бароном Тоттом турецкой пушке, с которой я переплыл пролив. — Покончив с орудиями, я перетащил к одному месту посреди лагеря все лафеты и телеги, а для того, чтобы скрип колес не привлек внимания, я перенес их попарно под мышкой. Великолепный холм получился — не ниже Гибралтарской скалы![83] Вслед за этим я с помощью куска железа, выломанного из самого большого сорокавосьмифунтового орудия, выбил огонь из кремня, торчавшего на глубине двадцати футов под землей в каменной стене, выстроенной еще арабами, запалил фитиль и поджег всю эту кучу. Я забыл еще сказать вам, что сверху я навалил на нее все телеги продовольственного обоза.

Наиболее легко воспламеняющиеся предметы я, разумеется, подложил снизу, и поэтому все в одно мгновение вспыхнуло жарким пламенем. Во избежание подозрений я первым поднял тревогу. Весь лагерь, как вы легко можете себе представить, был объят ужасом. Общее мнение сводилось к тому, что часовые были подкуплены и что такое полное уничтожение всей лагерной артиллерии могло быть произведено только силами семи или восьми полков, переброшенных для этой цели из крепости. Господин Дринкуотер в своем описании этой знаменитой осады упоминает о громадном ущербе, понесенном врагом из-за возникшего в его лагере пожара, но ни слова не говорит об истинной причине этой катастрофы[84]. Да и не мог он знать о ней. Ведь я не открывал еще этой тайны никому (хотя я единолично спас в эту ночь Гибралтар), даже и генералу Эллиоту. Граф фон Артуа с перепугу удрал вместе со своими приближенными, и все они без передышки бежали около четырнадцати дней, пока не достигли Парижа. Кроме того, страх, пережитый ими при этом ужасном пожаре, так на них подействовал, что в течение трех месяцев они не были в состоянии что-либо съесть или выпить и оказались вынужденными питаться, как хамелеоны, одним воздухом[85].

Месяца два спустя после того, как я оказал осажденным такую важную услугу, я сидел с генералом Эллиотом за завтраком, как вдруг в комнату влетело ядро (ибо я не успел отправить их мортиры вдогонку за пушками) и упало прямо на стол. Генерал, как на его месте сделал бы и всякий другой, мгновенно покинул комнату, а я схватил ядро до того, как оно успело разорваться, и отнес его на вершину скалы. Оттуда я увидел, что в неприятельском лагере в одном месте собралось довольно много народа. Простым глазом я, однако, не мог увидеть, что там делается. Прибегнув поэтому к помощи своего телескопа, я разглядел, что два наших офицера, один — генерал, а другой — полковник, которые еще накануне провели со мной вечер, а после полуночи пробрались в неприятельский лагерь, чтобы произвести там разведку, попали в руки врага и сейчас должны были подвергнуться казни. Расстояние было слишком велико, чтобы можно было просто швырнуть туда ядро рукой. К счастью, я вспомнил, что у меня в кармане находилась та самая праща, которую блаженной памяти Давид так удачно пустил в ход в борьбе с великаном Голиафом[86]. Я вложил туда ядро и швырнул его прямо в круг собравшихся. Упав, ядро мгновенно взорвалось и убило всех, кто там находился, за исключением обоих английских офицеров, которых, на их счастье, только что вздернули на виселицу. Осколок ядра ударился о подножие виселицы, и она тут же рухнула. Друзья наши, почувствовав под ногами terra firma[87] и желая понять причину случившегося, оглянулись и, увидев, что охрана, палачи и все остальные возымели благую мысль первыми отправиться на тот свет, освободили друг друга от неприятельских пут, побежали к берегу, вскочили в испанскую шлюпку и принудили обоих находившихся в ней гребцов отвезти их на наш корабль. Несколько минут спустя, когда я докладывал генералу Эллиоту о происшедшем, они появились перед нами. После взаимных приветствий и поздравлений мы весело и радостно отпраздновали это знаменательное событие.

Всем вам, господа, — вижу это по вашим глазам — хочется узнать, как я добыл такую драгоценность, как упомянутая мною праща. Хорошо! Дело обстояло так. Я происхожу, да будет вам известно, от жены Урии, с которой у Давида, как все знают, были весьма близкие отношения[88]. С годами, как это нередко случается, чувства его величества к графине заметно охладели, — графское достоинство было ей пожаловано три месяца спустя после кончины ее супруга. И вот однажды они поспорили по весьма важному вопросу, а именно о том, в каком месте был построен Ноев ковчег и где он после всемирного потопа пристал к берегу. Основатель моего рода жаждал прослыть великим знатоком старины, а графиня была председательницей общества по изучению истории. При этом царь страдал недостатком, свойственным многим большим господам и почти всем маленьким людям, — он не терпел противоречия, а ей был свойствен порок всех лиц ее пола — она во всех случаях считала себя правой. Одним словом, последствием был разрыв. Графине часто приходилось слышать, как царь хвастался этой пращой, называя ее неоценимым сокровищем, и она сочла благоразумным захватить ее с собой — надо полагать, на память. Однако раньше, чем графиня успела покинуть пределы государства, исчезновение пращи было замечено, и не менее шести человек из личной охраны царя были посланы за ней в погоню. Графиня так ловко пустила в ход захваченное ею оружие, что уложила на месте одного из преследователей, который, желая, по-видимому, выслужиться, опередил остальных. И произошло это на том самом месте, где некогда был насмерть сражен Голиаф. Увидев, как пал их товарищ, остальные преследователи после долгих и серьезных размышлений сочли за благо прежде всего доложить высокому начальству об этом новом обстоятельстве, а графиня, со своей стороны, сочла за благо как можно чаще менять лошадей и продолжать свой путь в Египет, где у нее при дворе были очень влиятельные друзья. — Мне следовало еще раньше сказать вам, что графиня из нескольких человек детей, которые были ею зачаты при милостивом содействии его величества, увезла с собой одного сына, своего любимца. Ввиду того, что на плодородной почве Египта у этого сына появились еще братья и сестры, мать оставила ему, оговорив это особой статьей в своем завещании, прославленную пращу, а от него она по более или менее прямой линии перешла ко мне.

Один из тех, кому пришлось владеть ею, мой прапрадед, живший лет двести пятьдесят тому назад, во время одного из своих посещений Англии познакомился с поэтом, который, хоть и не был Plagiarius[89], но все-таки тоже был охотником за чужой дичью. Имя его было Шекспир[90]. Этот поэт, в творениях которого в настоящее время, вероятно в порядке возмездия, гнусно браконьерствует немало англичан и немцев, иногда брал на время у моего прапрадеда эту пращу и перебил ею так много дичи сэра Томаса Люси[91], что с трудом избежал судьбы моих двух гибралтарских приятелей. Несчастного ввергли в тюрьму, и моему прапрадеду удалось добиться его освобождения совершенно необычным способом. Правившая в те годы Англией королева Елизавета[92], как вы знаете, в последние годы жизни опостылела сама себе. Одеваться, раздеваться, пить, есть и кое-что другое, о чем незачем упоминать, — все это делало для нее жизнь нестерпимой обузой. Мой прапрадед дал ей возможность совершать это через посредство заместителя, а то и без него, по ее усмотрению. И как вы думаете, что он выговорил себе в награду за этот изумительнейший образец волшебства? Освобождение Шекспира! Ничего другого королева не могла заставить его принять. Этот добряк так полюбил великого поэта, что готов был пожертвовать частью оставшейся ему жизни, лишь бы продлить дни своего друга.

Должен вам, впрочем, сказать, господа, что метод королевы Елизаветы — жить без пищи — не встретил, при всей своей оригинальности, сочувствия у ее верноподданных и меньше всего у «beef-eaters»[93][94], как их по сей день принято называть[95]. Она и сама пережила введение этого обычая всего на каких-нибудь восемь с половиной лет.

Отец мой, от которого я получил эту пращу в наследство, незадолго до моей поездки в Гибралтар рассказал мне следующий удивительный анекдот, который от него часто слышали его друзья и в достоверности которого не сомневался никто из знавших почтенного старика: «Мне пришлось, — рассказывал он, — во время моих путешествий довольно долгое время пробыть в Англии. Однажды я прогуливался по морскому побережью вблизи Гарвича. Внезапно на меня накинулся разъяренный морской конь[96]. При мне не было ничего, кроме пращи, с помощью которой я так ловко швырнул в моего врага два камешка, что выбил ему глаз. Вслед за тем я вскочил ему на спину и погнал в море. Дело в том, что, потеряв зрение, животное мгновенно присмирело и стало совершенно ручным. Пращу я вложил ему в пасть вместо уздечки и без всяких затруднений поехал на нем через океан. Менее чем за три часа мы добрались до противоположного берега, хотя от него нас отделяло расстояние примерно в тридцать морских миль. В Хельфутлейсе[97] я продал моего коня за семьсот дукатов хозяину трактира «Три чаши», который выводил его напоказ в качестве редчайшего животного и заработал на нем порядочно денег. Сейчас можно увидеть его изображение у Бюффона[98].

Как ни достопримечательно было мое путешествие, продолжал мой отец, но еще удивительнее были сделанные мною по пути открытия и наблюдения. Животное, на спине которого я сидел, не плыло, а с неимоверной быстротой бежало по морскому дну, гоня перед собой массу всяких рыб, причем многие из них вовсе не походили на обыкновенных. У некоторых голова помещалась на середине брюха, у других — на кончике хвоста. Одни сидели кружком друг подле друга и распевали изумительно красивые песни, другие строили из воды чудесные прозрачные здания, окруженные величественными колоннами, в которых в чарующих красках волнообразно переливалось какое-то вещество, походившее на пламя. Некоторые комнаты в этих зданиях были очень остроумно и удобно обставлены для случки рыб. В других покоях выхаживали и выращивали нежную икру, а ряд обширных помещений предназначался для воспитания юных рыб. Внешние формы применявшегося здесь воспитательного метода (дух его был мне, разумеется, так же мало понятен, как пение птиц или диалоги кузнечиков) удивительно походили на то, что мне в старости пришлось наблюдать в так называемых филантропических и других подобных учреждениях, и я совершенно убежден, что один из предполагаемых изобретателей этих воспитательных методов совершил когда-нибудь такое же путешествие, как и я, и свои идеи скорее почерпнул из воды, чем извлек из воздуха. Из того немногого, что я вам сообщил, вы можете во всяком случае убедиться, что немало еще остается неиспользованным и немало еще можно придумать. — Продолжаю, однако, свое повествование.

Пришлось мне, между прочим, в пути перебираться и через горный хребет, высотой превосходящий Альпы. На склонах скал виднелось множество высоких деревьев самых разных пород. На них росли омары, раки, устрицы, простые и гребенчатые, раковины, морские улитки и так далее. Некоторые из них — каждая штука в отдельности — могли составить груз для ломовой лошади, а самую маленькую с трудом потащил бы на себе грузчик. Все, что выплескивается морем на берег и продается на наших базарах, — жалкие отбросы, сбитые водой с деревьев, нечто вроде негодных мелких плодов, которые ветер срывает с деревьев. — Наиболее густо были увешаны омаровые деревья. Зато раковые и устричные деревья превосходили остальных своей высотой. Мелкие морские улитки растут на каком-то подобии кустарника, который всегда теснится у подножия устричных деревьев и ползет по ним вверх почти так же, как плющ по стволу дуба. Я мог также отметить чрезвычайно странное явление, связанное с затонувшим кораблем. Этот корабль, по-видимому, пошел ко дну, натолкнувшись на острие скалы, находившейся примерно на три сажени ниже поверхности воды, и при этом опрокинулся. Опускаясь, корабль налетел на высокое омаровое дерево и сбил с него значительное количество омаров, которые свалились на росшее под ними раковое дерево. Случилось это, по-видимому, весной, и омары были еще молоды. Они заключили брачный союз с раками и вывели плод, сохранивший сходство и с теми и другими Я попытался, ввиду их необычайного вида, захватить с собой несколько штук, но это, с одной стороны, оказалось затруднительным, с другой же — мой Пегас никак не желал стоять смирно. Кроме того, я проехал около полпути и находился в долине, на глубине не менее пятисот саженей ниже уровня моря, так что я постепенно начинал уже ощущать неудобство от недостатка воздуха. Мое положение, впрочем, оказалось и в другом отношении не из приятных. Время от времени навстречу мне попадались большие рыбы, которые, судя по их разинутой пасти, были не прочь проглотить нас обоих. Мой бедный Россинант[99] был слеп, и только моему умелому управлению мы были обязаны тем, что нам удалось спастись от человеколюбивых намерений этих голодных господ. Поэтому я бодро скакал галопом, стремясь поскорее выбраться на сушу.

Когда я приблизился к берегам Голландии и вода над моей головой была, по-видимому, не выше каких-нибудь двадцати саженей[100], мне почудилось, что передо мной на песке лежит человеческое существо в женском платье. Мне показалось, что женщина еще проявляет какие-то признаки жизни. Приблизившись, я увидел, что она шевелит рукой. Схватив ее за руку, я потащил утопленницу к берегу. Хотя в. те годы люди еще не достигли таких высот в искусстве воскрешать мертвых, как в наши дни, когда в каждом деревенском трактире можно увидеть объявление, призывающее к тому, чтобы возвращать утопленников из царства теней на землю[101], — все же благодаря умелым и неутомимым стараниям местного лекаря удалось раздуть искорку жизни, еще теплившуюся в этой женщине. Спасенная оказалась дражайшей половиной человека, который командовал кораблем, причисленным к гавани Хельфутслейс и незадолго до этого вышедшим в море. К несчастью, капитан в спешке захватил с собой вместо своей жены другую особу. Супруга была немедленно извещена об этом одной из богинь, бдительно охраняющих домашний очаг. Твердо убежденная в том, что права брачной постели так же незыблемы в море, как и на суше, обуреваемая бешеной ревностью, супруга бросилась в открытой лодке в погоню за мужем. Очутившись на палубе корабля, пострадавшая после краткого и непереводимого вступления попыталась доказать свою правоту таким убедительным способом, что ее верный супруг счел благоразумным отступить на несколько шагов. Печальным последствием было то, что ее костлявая правая рука нанесла удар, предназначавшийся щеке ее мужа, морским волнам, и, так как эти волны оказались еще податливее ее супруга, она встретила сопротивление, к которому стремилась, лишь на дне морском. И тут моя несчастливая звезда свела меня с ней, чтобы умножить число счастливых супружеских пар на земле.

Легко могу себе представить, какие добрые пожелания послал по моему адресу ее супруг, узнав, что его нежная женушка, спасенная мной, ожидает его возвращения! Все же, как ни зловредна оказалась шутка, сыгранная мною над беднягой, сердце мое не было в ней повинно. Моими поступками руководило чистейшее человеколюбие, хотя последствия, не смею отрицать этого, и оказались ужасными».

На этом, милостивые государи, кончается рассказ моего отца, о котором я вспомнил в связи с прославленной пращой. К сожалению, этой праще после долгих лет, которые она провела в нашей семье, оказав ей немало важных услуг, пришлось, по-видимому, претерпеть тяжелый урон в пасти морского коня. Я лично, во всяком случае, прибегнул к ней один-единственный раз — тот самый, о котором вам рассказал, а именно. когда отослал испанцам обратно их ядро и тем спас от виселицы двух своих друзей. И на этот раз, послужив такой благородной цели, моя праща, ставшая с годами несколько трухлявой, окончательно выбыла из строя. Большая часть ее улетела вместе с ядром, а небольшой кусок, оставшийся у меня в руках, хранится в семейном архиве вместе с другими ценными предметами старины.

Вскоре затем я покинул Гибралтар и вернулся в Англию. Там со мной приключилась одна из самых странных историй в моей жизни.

Мне пришлось отправиться в Уоппинг[102], где я хотел присмотреть за погрузкой вещей, которые я отправлял своим друзьям в Гамбург. Покончив с этим делом, я направился обратно по набережной Тауэра[103]. Был полдень. Я страшно устал, и солнце пекло так нестерпимо, что я залез в одну из пушек, собираясь там передохнуть. Не успел я укрыться в тени, как сразу же погрузился в крепкий сон. Происходило это как раз четвертого июня[104], и ровно в час дня в ознаменование этой даты был дан залп из всех орудий. Они были заряжены с утра, и так как никто не мог заподозрить мое присутствие, то я силой взрыва был перенесен поверх домов на противоположный берег реки прямо во двор какого-то арендатора между Бермондсеем и Дептфордом[105]. Здесь я свалился на высокий стог сена. Я был так оглушен, что — в этом нет ничего удивительного — остался лежать там, не проснувшись. Месяца через три сено ужасно поднялось в цене, и арендатор решил, что он может весьма выгодно продать свой запас. Стог, на котором я лежал, был самым большим во всем дворе — в нем было по меньшей мере пятьсот возов. С него поэтому и начали. Шум, поднятый людьми, которые, приставив лестницы к стогу, собирались забраться на него, разбудил меня. Не соображая спросонок, где я нахожусь, я хотел убежать и скатился вниз прямо на хозяина. Сам я от этого падения нисколько не пострадал, но арендатору пришлось плохо — он был убит на месте, так как я, вовсе этого не желая, сломал ему шею. К своему успокоению, я позже узнал, что этот человек был гнусный хапуга, который всегда придерживал свои запасы до тех пор, пока не наступала жестокая дороговизна и он мог продать их по непомерно высокой цене. Таким образом, насильственная смерть была для него лишь заслуженной карой, а для окружающих — подлинным благодеянием.

Вы легко можете себе представить, сколь необычайно было мое удивление, когда, придя наконец окончательно в себя, я после длительного раздумья вернулся к тем мыслям, с которыми уснул три месяца тому назад, а также удивление и радость моих лондонских друзей, когда после их долгих и бесплодных поисков я внезапно предстал перед ними.

Ну, а теперь выпьем еще по рюмочке, а затем я расскажу вам еще парочку моих морских приключений.

Восьмое морское приключение

Вам, без сомнения, приходилось слышать о последнем путешествии на север капитана Фиппса — ныне лорда Малгрэйва[106]. Я сопровождал капитана не как офицер, а только как друг. Ввиду того что мы достигли довольно высокого градуса северной широты, я схватил свой телескоп, с которым уже познакомил вас при рассказе о моем путешествии на Гибралтар, и стал всматриваться в окружающие нас предметы. Ибо, говоря мимоходом, я всегда считаю полезным время от времени оглядеться, особенно в пути. Примерно в полумиле от нас плыла ледяная гора, значительно более высокая, чем наши мачты, и на ней я разглядел двух белых медведей, вцепившихся, как мне показалось, друг в друга в жаркой схватке. Я мгновенно вскинул на плечо ружье и направился к ледяной горе. Но когда я оказался на вершине, передо мной открылась невероятно трудная и опасная дорога. Мне ежеминутно приходилось перескакивать через страшные обрывы, а в других местах поверхность была скользкой, как зеркало, и я только и делал, что падал и поднимался. Но наконец я добрался до такого места, с которого мог попасть в медведей, и в то же время я разглядел, что они не дерутся друг с другом, а лишь играют. Я уже мысленно прикидывал стоимость их шкур — каждый из медведей был величиной с хорошо откормленного быка, — но в ту самую минуту, когда я вскинул ружье, я поскользнулся, упал навзничь и так сильно ушибся, что на добрых полчаса потерял сознание. Вообразите мое удивление, когда, придя в себя, я увидел, что одно из вышеупомянутых чудовищ успело перевернуть меня лицом вниз и при этом ухватилось за пояс моих новых кожаных штанов. Верхняя часть моего туловища находилась под его брюхом, а ноги торчали наружу. Бог знает, куда бы зверь уволок меня, но я вытащил перочинный нож, вот этот самый, который вы сейчас видите, ухватился за левую заднюю лапу медведя и отрезал от нее три пальца. Медведь сразу выпустил меня и дико завыл. Я поднял ружье, выстрелил в медведя, когда он пустился бежать, и он сразу рухнул. Выстрел мой, правда, погрузил в вечный сон одного из этих кровожадных зверей, но зато разбудил несколько тысяч других, которые спали на льду, образуя круг шириною в полмили. Они во всю прыть бросились ко мне. Нельзя было терять ни минуты. Я обречен был на погибель, если мгновенно чего-нибудь не придумаю. И я придумал. Примерно за половину того времени, которое требуется опытному охотнику, чтобы ободрать зайца, я стянул с медведя шкуру и завернулся в нее, просунув свою голову под медвежью. Едва я успел кончить, как меня окружило все стадо. Меня бросало то в жар, то в холод под моей шкурой. Но хитрость полностью удалась. Медведи один за другим подходили ко мне, обнюхивали меня и явно принимали за своего косолапого собрата. Мне и в самом деле не хватало только роста, чтобы полностью походить на них, а некоторые из них, помоложе, были немного выше меня. После того как все медведи обнюхали меня и тело своего покойного товарища, они почувствовали ко мне, по всей видимости, симпатию. Кстати сказать, мне вполне удалось подражать всем их повадкам, только разве в отношении рычания, рева и драки они превосходили меня. Но, как ни походил я на медведя, я все же оставался человеком! Я принялся поэтому обдумывать, как наиболее выгодно для себя использовать добрые отношения, создавшиеся между мною и этими зверями.

Мне пришлось слышать некогда от одного старого фельдшера, что ранение в позвоночник безусловно смертельно, и вот я решил произвести опыт. Взяв снова в руки свой нож, я воткнул его одному из самых крупных медведей в загривок, у самого плеча. Нужно признаться, что шаг был очень рискованный и мне было страшновато. Ведь совершенно ясно: если зверь останется в живых после удара, я буду разорван в клочья. Но мой опыт вполне удался. Медведь упал мертвым у моих ног, не издав ни звука. Тогда я решил тем же способом расправиться с остальными, что оказалось не так уж трудно. Хотя медведи видели, как справа и слева падали их собратья, они все же не подозревали ничего дурного. Они не задумывались ни о причине, ни о последствиях такого падения, и это было счастьем для них, как и для меня. При виде всех этих лежащих вокруг меня мертвых тел, я сам себе показался Самсоном, сокрушившим тысячи врагов[107].

Не стану затягивать повествование, скажу только, что я вернулся на корабль и попросил послать со мною две трети экипажа: они должны были помочь мне содрать шкуры и перетащить на корабль окорока. Мы справились с этим делом в несколько часов и загрузили все трюмы корабля. Все, что осталось, мы побросали в воду, хотя я не сомневался, что при умелом засоле эти части были бы не менее вкусны, чем окорока.

Сразу же по возвращении я от имени капитана послал несколько окороков лордам Адмиралтейства[108], несколько других — лордам казначейства, несколько штук — лорду-мэру, лондонскому городскому совету и торговым компаниям, а остальные — самым близким моим друзьям. Со всех сторон на меня посыпались выражения благодарности, а Сити на мой подарок ответило по-особому: я получил приглашение ежегодно участвовать в традиционном обеде в день выборов лорд-мэра.

Медвежьи шкуры я отослал русской императрице — на шубы для ее величества и для всего двора. Императрица выразила свою признательность в собственноручном письме, доставленном мне чрезвычайным послом. В этом письме она предлагала мне разделить с ней ложе и корону. Принимая, однако, во внимание, что меня никогда не прельщало царское достоинство, я в самых изысканных выражениях отклонил милость ее величества. Ambassadeur'у[109], доставившему мне письмо императрицы, было приказано дождаться и лично вручить ее величеству ответ. Второе письмо, вскоре полученное мною, убедило меня в силе овладевшей ею страсти и в благородстве ее духа. Причина последней ее болезни, как она — нежная душа! — соблаговолила пояснить в беседе с князем Долгоруким[110], крылась исключительно в моей жестокости. Не пойму, что такое находят во мне дамы! Но императрица — не единственная представительница своего пола, которая предлагала мне свою руку с высоты престола.

Нашлись люди, распускавшие клеветнические слухи, будто капитан Фиппс во время нашего путешествия проник не так далеко, как мог бы это сделать. Но здесь я обязан вступиться за него. Наш корабль шел правильным курсом, пока я не перегрузил его таким неимоверным количеством медвежьих шкур и окороков, что было бы просто безумием пытаться плыть дальше. Ведь мы едва были в состоянии противостоять сколько-нибудь значительному ветру, не говоря уже о ледяных горах, плавающих в северных широтах.

Капитан впоследствии не раз выражал свое недовольство тем, что он не разделяет со мной славу этого дня, который он напыщенно называет «днем медвежьих шкур». При этом он весьма завидует славе, которую доставила мне эта победа, и всеми силами пытается умалить ее. Мы не раз уже ссорились по этому поводу, да и теперь еще отношения у нас остаются несколько натянутыми. Между прочим, он утверждает, будто я не имею основания ставить себе эту историю в заслугу, что медведей я обманул, прикрывшись медвежьей шкурой. Он, по его словам, решился бы направиться к ним без маскировки, и они все равно приняли бы его за медведя.

Тут, правда, я коснулся столь щекотливого и острого пункта, что человек, умеющий ценить светскую любезность, не может спорить по такому поводу с кем бы то ни было, и уж во всяком случае не с высокородным peer'ом.

Девятое морское приключение

В другой раз я выехал из Англии с капитаном Гамильтоном[111]. Мы направлялись в Ост-Индию. Со мной была легавая собака, какую не купить даже на вес золота. Она никогда не вводила меня в заблуждение. Однажды, когда мы согласно самым точным наблюдениям находились еще по меньшей мере в трехстах милях от берега, мой пес вдруг сделал стойку. Чуть ли не целый час я с удивлением наблюдал за ним. Я сообщил об этом странном обстоятельстве капитану и всем офицерам на корабле, утверждая, что мы, безусловно, находимся недалеко от земли, так как собака чует дичь. Мои слова вызвали общий смех, который все же не заставил меня изменить доброе мнение о моей собаке.

После долгих споров за и против я в конце концов объявил капитану, что больше доверяю носу моего Трая, чем глазам всех моряков на борту, и смело заявил ему, что бьюсь об заклад на сто гиней (сумма, которую я ассигновал на это путешествие), что мы в ближайшие полчаса наткнемся на дичь.

Капитан — добрейший человек — снова расхохотался и попросил нашего корабельного врача, господина Крауфорда, пощупать мой пульс. Врач исполнил эту просьбу и объявил, что я совершенно здоров. Вслед за этим оба стали о чем-то шептаться, причем я разобрал большую часть их разговора.

— Он не совсем в своем уме, — говорил капитан. — Я не могу по чести принять такое пари.

— Я придерживаюсь совершенно противоположного мнения, — возразил врач. — Он вполне здоров. Просто он больше доверяет нюху своей собаки, чем здравому смыслу всех офицеров на борту. Он, разумеется, проиграет. Ну, и поделом ему!

— И все-таки, — стоял на своем капитан, — держать такое пари будет с моей стороны не вполне честно. Впрочем, тем похвальнее будет, если я потом верну ему деньги.

Пока шли все эти переговоры, Трай, не меняя позы, продолжал делать стойку и тем самым еще больше укрепил меня в моем мнении. Я вторично предложил пари, и на этот раз мое предложение было принято.

Едва мы успели ударить по рукам, как несколько матросов, которые, сидя в шлюпке, привязанной к корме корабля, занимались рыбной ловлей, убили необыкновенно крупную акулу. Они тут же втащили ее на борт и принялись ее потрошить. И — подумайте только! — в ее желудке мы нашли не более и не менее как шесть пар серых куропаток.

Несчастные птицы так долго находились в заключении, что одна из самок уже сидела на пяти яйцах, из которых одно вскрылось как раз в ту самую минуту, когда акуле взрезали брюхо.

Птенцов мы вырастили вместе с котятами, появившимися на свет несколькими минутами раньше. Старая кошка так любила этих птенцов, словно это были ее четвероногие детеныши, и невероятно волновалась, если наседка улетала слишком далеко и долго не возвращалась.

В числе куропаток были четыре самки, из которых постоянно то одна, то другая высиживала птенцов, так что в течение всего пути стол капитана в избытке был обеспечен свежей дичью. Бедняге Траю, в награду за сто гиней, выигранных мною, отдавали по моему приказу все косточки, а иногда ему доставалась и целая птица.

Десятое морское приключение

(Второе путешествие на Луну)[112]

Я когда-то уже рассказывал вам, господа, о небольшом путешествии на Луну, предпринятом мною с целью достать оттуда мой серебряный топорик. Мне пришлось вторично, и гораздо более приятным способом, попасть туда, и я пробыл там достаточно долго, чтобы познакомиться с рядом вещей, о которых расскажу вам настолько подробно, насколько позволит мне память.

Один мой дальний родственник вбил себе в голову, что где-то должны существовать люди такого роста, как жители королевства Бробдингнег, якобы открытого Гулливером. Мой родственник предпринял путешествие с целью разыскать это королевство и попросил меня сопутствовать ему. Я всегда считал эти рассказы просто выдумкой и так же мало верил в существование какого-то Бробдингнега, как и в существование Эльдорадо. Но родственник мой назначил меня своим наследником, а это обязывало меня к предупредительности. Мы благополучно добрались до Южного моря[113], не испытав и не увидев ничего достойного упоминания, если не считать летающих мужчин и женщин, танцевавших в воздухе менуэт или совершавших диковинные прыжки, и тому подобных пустяков[114].

На восемнадцатый день, когда мы миновали остров Отахеити[115], налетевший ураган поднял наш корабль по меньшей мере на тысячу миль над поверхностью воды и довольно долго продержал его на этой высоте. Наконец свежий ветер надул наши паруса, и мы с невероятной скоростью понеслись вперед. Шесть недель мы носились над облаками, когда вдруг увидели большой круглый и сверкающий остров. Мы вошли в удобную гавань, спустились на берег и увидели, что страна эта населена. Внизу под нами виднелась другая Земля с городами, деревьями, горами, реками, озерами и так далее. Это был, как мы предположили, мир, покинутый нами. На Луне — ибо сверкающий остров, к которому мы пристали, был Луной — мы увидели какие-то существа, летающие на трехглавых коршунах. Чтобы дать вам представление о величине этих птиц, достаточно будет сказать, что расстояние от кончика одного крыла до другого в шесть раз превышало длину самого длинного корабельного каната на нашем судне. Так же как мы в нашем мире ездим верхом на лошадях, жители Луны летают на таких птицах.

Тамошний король как раз вел войну с Солнцем. Он предложил мне должность офицера. Но я отказался от чести, предложенной мне его величеством.

Все в этом лунном мире отличается необыкновенной величиной. Простая муха, например, немногим меньше нашей овцы. Излюбленное оружие, которым пользуются жители Луны на войне, — это редьки, заменяющие им копья. Раненный таким копьем мгновенно умирает. Щитами им служат грибы, а когда кончается сезон редьки, вместо нее пользуются спаржей.

Пришлось мне увидеть здесь и уроженцев Собачьей звезды[116], которых бурная жажда деятельности склоняет к таким путешествиям. Лица у них напоминают бульдожьи морды. Глаза помещаются по бокам кончика или, вернее, нижней части их носа. У них отсутствуют веки, и, укладываясь спать, они прикрывают глаза языком. Обычный рост их двадцать футов. Что же касается жителей Луны, то все они не ниже тридцати шести футов. Название у жителей Луны очень странное: они зовутся не людьми, а «варящими существами», потому что они, как и мы, готовят себе пищу на огне. Еда, впрочем, отнимает у них очень мало времени: они просто раскрывают левый бок и засовывают всю порцию разом в желудок. Затем они запирают бок, пока по прошествии месяца не наступает соответствующий день. Обедают они, таким образом, не более двенадцати раз в году. Такой обычай должен быть по душе любому (за исключением разве обжор или пьянчуг), и каждый, безусловно, предпочтет его тому порядку, который принят у нас.

Радости любви на Луне совершенно неведомы, ибо там как «варящие существа», так и все остальные животные одного пола. Все растет на деревьях, которые, однако, в зависимости от растущих на них плодов значительно отличаются друг от друга как величиной, так и формой своих листьев. Те, на которых растут «варящие существа», или люди, гораздо красивее других. У них большие, длинные прямые ветви и листья мясного цвета, а плоды их — это орехи с очень твердой скорлупой и длиной не менее шести футов. Когда эти орехи созревают, что сказывается в изменении их окраски, их очень тщательно собирают и хранят столько времени, сколько считают нужным. Когда хотят из этих орехов получить живые ядра, их бросают в большой котел, наполненный кипящей водой. Через несколько часов скорлупа лопается, и оттуда выскакивает живое существо.

Духовная сторона этих существ еще до их появления на свет от природы подготовлена для определенного назначения: из одной скорлупы вылупляется воин, из другой — философ, из третьей — богослов, из четвертой — юрист, из пятой — фермер, из шестой — крестьянин и так далее; и каждый из них немедленно приступает к усовершенствованию в том деле, с которым до сих пор был знаком лишь теоретически. Определить по внешнему виду скорлупы, что в ней кроется, очень трудно. Тем не менее как раз в бытность мою на Луне какой-то лунный богослов наделал много шуму, утверждая, что владеет этой тайной. Но на него не обратили особого внимания, и общее мнение сводилось к тому, что он больной[117].

Когда жители Луны стареют, то не умирают, а растворяются в воздухе и улетают, как дым.

В питье они не нуждаются, так как у них не происходит никакого выделения влаги, кроме как при выдыхании. У лунных жителей по одному пальцу на каждой руке; с его помощью они все делают так же хорошо, как мы, и даже лучше, хоть у нас, кроме большого пальца, еще и по четыре других в придачу.

Голову они носят под мышкой, а если отправляются в путешествие или на такую работу, которая требует большой подвижности, они обычно оставляют ее дома: посовещаться с ней они могут всегда, на каком бы расстоянии от нее ни находились. Знатные люди из числа лунных жителей, если им хочется узнать, что происходит среди простого народа, не имеют обыкновения сноситься с ним непосредственно. Они остаются дома, то есть тело остается дома, а вместо себя посылают свою голову, которая может везде присутствовать инкогнито, а затем, когда ее господин этого пожелает, — вернуться к нему и доложить обо всем.

Виноградные косточки на Луне в точности похожи на наши градины, и я твердо убежден, что когда на Луне буря срывает виноград с лозы, косточки падают на Землю в виде града. Я думаю, что это явление давно уже известно многим виноторговцам; мне, во всяком случае, не раз доставляли вино, которое, по всей видимости, было изготовлено из градин и вкусом совершенно походило на лунное вино.

Чуть было не забыл упомянуть об одной интересной вещи. Живот полностью заменяет лунным жителям наши чемоданы: они суют туда все, что может им пригодиться, и так же, как и желудок, отпирают его и запирают, когда им вздумается. Дело в том, что кишками, печенью, сердцем и другими внутренностями, они не обременены, так же как и платьем. У них, правда, нет и таких частей тела, которые стыдливость повелевала бы им прикрывать.

Глаза свои лунные жители могут по желанию вынимать и вставлять, и видят они ими одинаково хорошо, — все равно, торчат ли они у них в голове или они держат их в руке. В случае, если они потеряют или повредят глаз, то могут одолжить у кого-нибудь или купить себе другой и пользоваться им не хуже, чем собственным. На Луне поэтому всюду можно встретить лиц, торгующих глазами. И в этом единственном случае лунные жители проявляют свои склонности и вкусы: возникает мода то на зеленые глаза, то на желтые.

Признаюсь, все это звучит неправдоподобно. Но я предоставляю право каждому, питающему хоть какие-нибудь сомнения, самому отправиться на Луну и убедиться в том, что я придерживался истины строже любого другого путешественника.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО СВЕТУ И ДРУГИЕ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Если верить выражению ваших глаз, то я, пожалуй, скорее устану рассказывать вам о всяких необыкновенных случаях из моей жизни, чем вы перестанете слушать меня. Ваше внимание настолько льстит мне, что я не решусь, как предполагал раньше, закончить свое повествование путешествием на Луну. Итак, если угодно, выслушайте еще один рассказ, столь же правдивый, как и предыдущий, но своей необычайностью, пожалуй, даже превосходящий его.

Описание путешествия Брайдона на Сицилию[118] которое я прочел с огромным интересом, внушило мне желание увидеть гору Этну. По пути туда мне не пришлось встретить что-нибудь достойное внимания. Я говорю «мне», потому что многие другие сочли бы кое-какие происшествия удивительными и, чтобы покрыть путевые издержки, во всех подробностях расписали бы всякие случаи, представлявшиеся мне такими повседневными мелочами, что я не могу повествованием о них испытывать терпение порядочного человека.

Однажды утром, покинув расположенную у подножия горы хижину, я пустился в путь с непоколебимым решением рассмотреть и обследовать, хотя бы ценою собственной жизни, внутреннее устройство этой знаменитой жаровни.

После утомительной трехчасовой дороги я оказался на вершине горы. Она как раз бушевала в то время, и это длилось вот уже три недели. Вид горы при таких обстоятельствах описывали уже столько раз, что изобразить ее, если это вообще можно изобразить словами, я, во всяком случае, опоздал; если же, как я мог на опыте убедиться, описать это словами нельзя, то лучше мне не терять даром времени на погоню за невозможным, а вам не рисковать своим хорошим настроением.

Я трижды прошелся по краю кратера — вообразите его себе в виде огромнейшей воронки, — но, убедившись, что это ничего или почти ничего не прибавляет к моим познаниям, я, не колеблясь, принял решение прыгнуть в кратер. Едва лишь я осуществил свое намерение, как очутился в дьявольски нагретой парилке, и несчастное мое тело было в разных местах — благородных и неблагородных — основательно помято и обожжено раскаленными докрасна углями, непрерывно вылетавшими из глубины горы.

Как ни велика, однако, была сила, с которой угли выбрасывались вверх, все же тяжесть моего падающего тела значительно превосходила ее, и я довольно быстро и благополучно достиг дна. Первое, что поразило меня здесь, были нестерпимый стук, шум, визг и проклятия, раздававшиеся, казалось, со всех сторон. Я открыл глаза — и, представьте себе, оказался в обществе Вулкана и его циклопов[119]. Господа эти, которых я давно со своей житейской мудростью отнес в область выдумок, вот уже три недели как поссорились, не сойдясь во мнениях о порядке и субординации, и от этого произошел такой шум на поверхности земли. Мое появление немедленно восстановило мир и тишину. Вулкан сразу же заковылял к шкафу, достал какие-то пластыри и мази и собственными руками наложил их на мои раны. Все они мгновенно зажили. Кроме того, он предложил мне подкрепиться и поставил передо мной бутылку нектара и другие драгоценные вина, которыми обычно наслаждаются одни лишь боги и богини. Как только я несколько пришел в себя, Вулкан представил меня своей супруге Венере, приказав ей окружить меня всеми удобствами, необходимыми при моем состоянии. Красота комнаты, в которую она ввела меня, сладострастная нега дивана, на который она меня усадила, божественное обаяние всего ее существа, нежность ее чувствительного сердца — всего этого не описать обыкновенными словами, и голова у меня начинает кружиться даже при одном воспоминании.

Вулкан очень подробно описал мне Этну. Он рассказал, что гора эта не что иное, как нагромождение пепла, который выбрасывается из ее жерла, что ему часто приходится наказывать своих слуг и он в таких случаях в гневе швыряет в них раскаленными докрасна углями, которые они подчас с большой ловкостью перехватывают на лету и выкидывают в мир, чтобы угольки эти больше не попадались их повелителю под руку.

— Наши ссоры, — продолжал он, — длятся иной раз по нескольку месяцев, и те явления, которые это вызывает на свете, у вас, смертных, кажется, называются извержениями. Гора Везувий также принадлежит к числу моих мастерских. К ней ведет дорога, которая тянется под морским дном на протяжении по меньшей мере трехсот пятидесяти миль. Такие же недоразумения, как у нас, вызывают и там подобные извержения.

Если поучения бога Вулкана и приходились мне по душе, то еще приятнее было мне общество его супруги, и я, возможно, никогда не покинул бы этих подземных замков, если бы не кое-какие злорадные болтуны. Они насплетничали на меня Вулкану и разожгли в его добродушном сердце пламя ревности. Не выдав до этого ни единым звуком своего недовольства, он однажды утром, в тот момент, когда я собирался помочь богине при одевании, схватил меня, унес в незнакомую мне комнату и поднял над колодцем, который показался мне очень глубоким.

— Неблагодарный смертный! — произнес он. — Вернись в тот мир, откуда ты явился!

С этими словами, не дав мне ни минуты на оправдания, он швырнул меня в бездну. Я падал и падал со все возрастающей скоростью, пока страх окончательно не лишил меня сознания. Внезапно я очнулся от обморока, очутившись в водах огромного озера, ярко освещенного лучами солнца. Я с детства отлично плавал и умел проделывать в воде всякие фокусы. Поэтому я сразу почувствовал себя как дома, и по сравнению с той обстановкой, в которой я только что находился, мое теперешнее положение показалось мне раем. Я огляделся кругом, но — увы! — всюду виднелась лишь вода. Да и температура, господствовавшая здесь, весьма неприятно отличалась от горна мастера Вулкана. В конце концов я разглядел вдали нечто напоминавшее удивительно большую скалу. Вскоре выяснилось, что это плавучая ледяная гора, которая приближалась ко мне. После долгих поисков я нашел наконец место, на которое мне удалось взобраться, а оттуда вскарабкаться и на самую вершину горы. Однако, к великому моему огорчению, и отсюда нигде не видно было земли. В конце концов уже перед самым наступлением темноты я заметил судно, двигавшееся по направлению ко мне. Как только оно несколько приблизилось, я принялся кричать. Мне ответили по-голландски. Бросившись в воду, я подплыл к кораблю, и меня подняли на борт. На мой вопрос, где мы находимся, мне ответили: «В Южном море»[120]. И только теперь мне все стало понятным. Совершенно ясно, что я с горы Этны прямым путем через центр земли провалился в Южное море. Путь этот, во всяком случае, короче, чем путь вокруг земного шара. Никто еще, за исключением меня, не исследовал его, и если мне предстоит еще раз проделать такое путешествие, я постараюсь произвести более тщательные наблюдения.

Я попросил, чтобы мне дали поесть, а затем улегся спать. Грубый все-таки народ эти голландцы! Я рассказал о своих приключениях офицерам так откровенно и просто, как рассказал вам, господа, и кое-кто из этих господ, в частности сам капитан, своим видом дал мне понять, что сомневается в моей правдивости. Но, так как они дружески приняли меня к себе на корабль и существовал я благодаря их милостям, пришлось волей-неволей проглотить обиду.

Я только осведомился о том, куда они направляются. Они сообщили мне, что отплыли с целью совершить новые открытия, и если мой рассказ правдив, то цель их, во всяком случае, достигнута. Мы находились как раз на пути, по которому следовал капитан Кук[121], и на следующее утро прибыли в Ботани-Бей[122], куда английскому правительству уж никак не следовало бы ссылать всяких преступников, а отправлять в виде поощрения заслуженных людей, — так щедро на этом побережье рассыпала природа свои прекраснейшие дары.

Мы пробыли здесь всего три дня. На четвертые сутки налетел страшный шторм, который за несколько часов изорвал. все паруса, расщепил бугшприт и повалил брам-стеньгу, которая рухнула на ящик, куда убирали компас, разбив вдребезги и ящик, и самый компас. Каждый, плававший по морям, знает, какие печальные последствия влечет за собой такая потеря. Мы совершенно сбились с курса. Но вот наконец буря улеглась, и подул ровный, крепкий ветерок. Мы плыли и плыли три месяца подряд и, должно быть, успели покрыть огромное расстояние, как вдруг заметили вокруг удивительную перемену. Нам стало как-то легко и весело, а ноздри наши защекотали самые упоительные запахи. Цвет моря также изменился: оно было уже не зеленым, а белым.

Вскоре после этой прекрасной перемены мы увидели землю и недалеко от нас — гавань. Мы направились к ней. Она была глубокой и достаточно обширной. Вместо воды ее наполняло превосходное и очень вкусное молоко. Мы пристали к берегу. Как выяснилось, весь остров представлял собой большой сыр. Возможно, мы даже не заметили бы этого, если бы не одно обстоятельство, открывшее нам истину. Дело в том, что у нас на корабле находился матрос, отроду испытывавший отвращение к сыру. Не успел он ступить на берег, как упал в обморок. Придя в сознание, он стал умолять, чтобы у него из-под ног убрали сыр. Когда мы повнимательней пригляделись, то обнаружили, что матрос совершенно прав: весь остров, как уже было сказано, представлял собой один огромный сыр. Местные жители питались главным образом этим сыром, и сколько бы они за день ни поели, за ночь опять прибавлялось столько же. Мы увидели множество виноградных лоз с прекрасным крупным виноградом. Стоило надавить виноградину — и из нее вытекало одно только молоко. Жители были стройные, красивые существа, большей частью ростом в девять футов. У них было по три ноги и по одной руке. У взрослых на лбу вырастал рог, которым они очень ловко пользовались. Они устраивали состязания в беге по поверхности молочного моря и разгуливали по ней, не погружаясь, так же свободно, как мы по лужайке.

На этом острове, или на этом сыре, росло много злаков, колосья которых походили на трюфели. В них помещались хлебы, вполне готовые и пригодные для еды. Разгуливая по сырному острову, мы обнаружили семь молочных рек и две винные.

После шестнадцатидневного пути мы добрались до берега, расположенного напротив того, к которому мы пристали. Здесь мы нашли целую полосу дозревшего синего сыра, который обычно так расхваливают настоящие любители. В нем не водится, однако, червей, а на его поверхности растут чудесные фруктовые деревья вроде персиковых или абрикосовых и всевозможные другие, неведомые нам. На этих необычайно высоких деревьях было множество птичьих гнезд. Среди ряда других нам бросилось в глаза гнездо зимородка, которое в окружности в пять раз превосходило купол собора святого Павла в Лондоне[123]. Оно было искусно сплетено из огромных деревьев, и в нем лежало — подождите-ка, я хочу быть совершенно точным — по меньшей мере пятьсот яиц, и каждое было величиной с добрый оксгофт[124]. Мы могли не только разглядеть птенцов, но и услышать их свист. Нам с величайшим трудом удалось разбить одно из таких яиц, и тогда из него вылупился юный, еще голый птенчик, значительно превосходивший своими размерами двадцать взрослых коршунов. Едва мы успели выпустить птенчика на свободу, как внезапно на нас налетел зимородок-отец. Он подцепил когтем нашего капитана, взвился с ним на милю в вышину и, избив крыльями, швырнул в море.

Все голландцы плавают как крысы. Капитан вскоре снова оказался с нами, и мы вернулись к себе на корабль. Мы возвращались, однако, не по прежней дороге и встретили поэтому еще много разных удивительных вещей. Между прочим, нам удалось подстрелить двух диких быков, у которых было только по одному рогу, и рог этот рос у них между глаз. Потом мы пожалели, что убили их. Как выяснилось, жители острова приручают этих быков и пользуются ими, как мы пользуемся лошадьми, — для езды верхом и в телеге. Мясо их, как нам говорили, очень вкусное, но народ, питающийся только сыром и молоком, совершенно в нем не нуждается.

Нам оставалось еще два дня пути до нашего корабля, как вдруг мы увидели трех человек, повешенных за ноги на высоких деревьях. Я осведомился, в чем они провинились, чем заслужили такую жестокую кару, и узнал следующее: эти люди побывали на чужбине и по возвращении обманули своих друзей, описав места, которых вовсе не видели, и рассказав о событиях, никогда не происходивших. Я счел наказание вполне заслуженным, ибо первейший долг путешественника — придерживаться строжайшей истины[125].

Добравшись до своего корабля, мы немедленно снялись с якоря и, поставив паруса, отбыли из этой чудесной страны. Все деревья на берегу — среди них было несколько очень высоких — разом дважды склонились перед нами и затем все одновременно выпрямились.

Проплавав три дня (одному небу ведомо где, так как у нас все еще не было компаса), мы попали в какое-то море, казавшееся совершенно черным. Мы попробовали эту черную воду на вкус, и — представьте себе! — это была вовсе не вода, а великолепное вино. Теперь у нас только и было дела, что следить за тем, чтобы не все матросы перепились! — Но радость наша была преждевременной. Прошло всего несколько часов, и мы оказались окруженными китами и другими огромными животными. Среди них было одно, которое нам не удалось охватить взглядом, даже прибегнув к помощи всех наших подзорных труб. Мы, к сожалению, заметили это чудовище лишь тогда, когда очутились очень близко от него, и оно внезапно втянуло в себя весь наш корабль, со всеми его стоячими мачтами и надутыми парусами, сквозь зубы в пасть. А зубы были такие, что по сравнению с ними мачта самого большого военного корабля показалась бы щепкой. Продержав нас некоторое время у себя в пасти, чудовище снова раскрыло ее и глотнуло такое неслыханное количество воды, что наш корабль — а вы можете себе представить, что это был порядочный кусочек, — был смыт волной прямо в желудок страшного животного. Здесь мы оказались в неподвижности, словно на якоре во время мертвого штиля. Воздух здесь был душный и, откровенно говоря, довольно скверный. Мы нашли вокруг якоря, канаты, лодки, баркасы и значительное число кораблей, частью нагруженных, частью без груза. Все это было проглочено чудовищем. Действовать здесь можно было только при свете факелов. Для нас больше не существовало ни солнца, ни луны, ни планет. Дважды в день обычно наступал прилив, и дважды в день мы оказывались на дне. Когда животное пило, у нас начинался прилив, а когда опорожнялось, мы садились на дно. По самому скромному подсчету, оно за один раз проглатывало столько воды, сколько содержит Женевское озеро, которое имеет в окружности тридцать миль.

Во второй день нашего заключения в этом царстве тьмы я решился в час отлива — так мы называли время, когда корабль садился на дно, — совершить вместе с капитаном и несколькими офицерами небольшую прогулку. Мы запаслись, разумеется, факелами. Во время прогулки мы повстречались с десятком тысяч человек всевозможных национальностей. Люди эти как раз собирались держать совет о том, как им выйти на свободу. Некоторые из них уже несколько лет прожили в желудке чудовища. В ту самую минуту, когда председатель собирался познакомить нас со всеми обстоятельствами дела, наша проклятая рыба почувствовала жажду и принялась пить. Вода хлынула в желудок с такой силой, что нам пришлось, чтобы не утонуть, поспешно ретироваться на свои суда. Некоторым удалось спастись, только пустившись вплавь.

Но через несколько часов мы оказались счастливее. Как только чудовище опорожнилось, все снова собрались. На этот раз председателем избрали меня. Я внес предложение соединить вместе две самые высокие мачты и, как только чудовище разинет пасть, вставить в нее эти мачты так, чтобы помешать ему закрыть ее снова. Предложение мое было принято единогласно. Тут же была подобрана сотня самых сильных молодцов, которым поручили выполнить задуманное. Едва мы только приладили мачты, как представился случай осуществить наш план. Чудовище зевнуло, и мы немедленно всунули в пасть связанные вместе мачты так, что один конец, проткнув язык, уперся в нижнее нёбо, а другой — в верхнюю часть пасти. Закрыть пасть теперь оказалось невозможным даже в том случае, если бы наши мачты и не были такими крепкими.

Как только в желудке рыбы все всплыло, мы усадили в лодки гребцов, которые и вывезли нас из нашей тюрьмы. После четырнадцатидневного — как мы примерно подсчитали — заключения дневной свет подействовал на нас необыкновенно благотворно. — Когда мы выбрались из обширного рыбьего желудка, то выяснилось, что мы составляем флотилию в тридцать пять судов всех национальностей. Наши мачты мы так и оставили торчать в пасти чудовища, чтобы предохранить других мореплавателей от страшной участи быть ввергнутыми в бездну тьмы и грязи.

Первым нашим желанием теперь было узнать, где мы находимся, но мы сначала никак не могли прийти к определенному заключению на этот счет. После тщательных наблюдений я наконец пришел к выводу, что мы плывем по Каспийскому морю. Так как это море со всех сторон окружено землей и не соединяется ни с какими другими морями, трудно было понять, как мы сюда попали. Но один из жителей Сырного острова, которого я захватил с собой, высказал очень остроумное предположение. По его мнению, чудовище, в желудке которого мы так долго были заперты, приплыло с нами сюда по каким-то подземным каналам. — Так или иначе, мы находились здесь, радовались тому, что находимся здесь, и готовы были приложить все усилия, чтобы выбраться на сушу. Я первым соскочил на берег.

Едва я только ступил ногою на землю, как на меня набросился огромный медведь. «Ага! — подумал я. — Ты попался мне как раз кстати!» Схватив его за передние лапы, я сердечно приветствовал его таким рукопожатием, что он дико взвыл. Но я не дал себя растрогать и продержал его в таком положении до тех пор, пока не уморил голодом. Таким способом я заслужил уважение всех медведей, и уже ни один из них не решался попасться мне под руку.

Отсюда я направился прямо в Петербург и получил там от одного из моих старых друзей подарок, который был для меня необычайно драгоценен. Это была охотничья собака, происходившая от знаменитой суки, которая, как я вам уже рассказывал, ощенилась во время погони за зайцем. К сожалению, ее вскоре подстрелил один неумелый охотник: он целился в стаю куропаток, а попал в собаку, которая делала стойку на этих куропаток. На память о ней я заказал себе из ее шкуры этот жилет. Когда я в нем отправляюсь при наступлении охотничьего сезона в поле, он, помимо моей воли, тянет меня туда, где водится дичь. Когда я приближаюсь на расстояние выстрела, от жилета отлетает пуговица и падает на то самое место, где скрывается зверь, а так как курок у меня всегда взведен, а на полке есть порох, то ничто не ускользает от меня! У меня, как видите, осталось всего три пуговицы, но лишь только наступит время охоты, мой жилет будет украшен двумя рядами новых пуговиц.

Посетите меня тогда, и — поверьте! — скучать вам не придется. Впрочем, сегодня разрешите проститься и пожелать вам приятного сна.

ДОПОЛНЕНИЯ

Титульный лист пятого издания книги Р. Э. Распе

Титульный лист первого издания книги Р. Э. Распе

Рудольф Эрих Распе

ГЛАВА XII

(изд. 5-е, 1787)

ШАЛОСТЬ

Эта славная праща делает обладателя способным справиться с любой задачей, которую он пожелает выполнить

Я сделал воздушный шар таких огромных размеров, что сообщение о шелке, потребовавшемся для него, превзойдет всякое правдоподобие; на него пошли запасы ткачей и торговцев тканями из всех лавок Лондона, Вестминстера и Спитлфилдза[126]. С этим воздушным шаром и моей пращой я сыграл много шуток, например, убрал один дом и на его место поместил другой, не беспокоя жителей, которые большей частью спали или слишком усердно трудились, чтобы заметить перемену своего местожительства. Когда часовой у Виндзорского замка[127] слышал, что часы собора Св. Павла отбивали тринадцать раз[128], — это была моя проделка; я установил в ту ночь здания рядом, поместив замок на поля Святого Георга, и унес его обратно до рассвета, не разбудив ни одного жителя. Несмотря на эти подвиги, я сохранил бы воздушный шар и его свойства в тайне, если бы Монгольфье[129] не показали искусства полета перед народом.

30 сентября, когда корпорация врачей выбирала своих ежегодных членов и у них был пышный обед, я наполнил свой воздушный шар, поднял его над куполом здания, обвязав пращу вокруг позолоченного шара на шпиле, другой ее конец прикрепил к воздушному шару и мгновенно поднялся со всей корпорацией на огромную высоту, где продержал их свыше трех месяцев. Вы, естественно, спросите, чем же они питались такое длительное время? На это я отвечу, удерживай я их подвешенными в два раза дольше, они не испытывали бы затруднений на этот счет: так обильно или скорее расточительно они накрыли свой стол для пиршества в тот день.

Хотя предполагалась невинная шалость, она принесла много зла некоторым почтенным особам среди духовенства, гробовщиков, пономарей и могильщиков: они, следует признать, оказались страдальцами, ибо хорошо известно, что в течение трех месяцев, пока коллегия была подвешена в воздухе и поэтому оказалась неспособна ухаживать за своими пациентами, никто не умер, за исключением немногих, кого срубила коса отца Времени, и некоторых меланхоликов, которые, чтобы избежать некоторых пустячных неудобств здесь, не колеблясь ни минуты, наложили на себя руки и погрузились в несчастье, безгранично большее, чем то, что они надеялись таким опрометчивым шагом избежать.

Если бы в это время аптекари не были так активны, половина гробовщиков, по всей вероятности, могла бы стать банкротами.

ГЛАВА XVI

(изд. 5-е, 1787)

Это очень короткая глава, но она содержит в себе событие, за которое память барона должна быть дорога каждому англичанину, особенно тем, кто в будущем может, к несчастью, стать военнопленным

По возвращении из Гибралтара я следовал из Франции в Англию. Я был иностранцем, и путешествие не было сопряжено с какими-либо неудобствами для меня. В бухте Кале я обнаружил корабль с военнопленными английскими моряками. Дать этим храбрым парням свободу — вот замысел, который у меня тотчас же возник и который я осуществил следующим образом. Сделав пару больших крыльев, каждое из которых было сорок ярдов в длину и четырнадцать в ширину, и прикрепив их к себе, я взлетел на восходе, когда все, даже часовой на палубе, крепко спали. Паря над палубой, я своей пращой прикрепил три абордажных крюка к вершинам трех мачт и поднял корабль на несколько ярдов над водой, а затем двинулся к Дувру, куда и прибыл через полчаса. Не имея затем возможности (для использования) этих крыльев, я подарил их хозяину Дуврского замка, где они сейчас выставлены для любопытных.

Ни узники, ни охранявшие их французы не проснулись, пока не пробыли около двух часов у дуврского мола. В тот момент, когда англичане поняли ситуацию, они поменялись местами со своей стражей, забрали назад похищенное, но не более, так как были слишком благородны, чтобы отплатить тем же и ограбить их в ответ.

ГЛАВА XX

(завершающий фрагмент изд. 5-го, 1787)

<…> Со времени своего прибытия в Англию я достиг того, чего желал всем сердцем, а именно обеспечил жителя Сырного острова, которого я взял с собой. Мой старый друг, сэр Уильям Чемберс[130], полностью обязанный мне всеми своими идеями о китайском садоводстве, описанием которого он завоевал такую высокую репутацию, — я говорю, господа, в разговоре, который я имел с этим джентльменом, он показался мне слишком огорченным изобретением способа зажигания ламп в новых зданиях Сомерсет Хауза[131]: общий вид лестниц, как он заметил, был грязный и неудобный; и вот тут мне в голову пришел мой туземец с Сырного острова; он был ростом только в девять футов, когда я впервые привез его из его родины, но сейчас он вырос до десяти с половиной; я представил его сэру Уильяму, и он дал ему почетную должность. Он также должен был носить под большим плащом в каждом кармане сюртука по инструменту вместо тех, которые сэр Уильям установил на видном месте в середине большого четырехугольника[132].

ИСТОРИИ М-Г-З-НА

(«Путеводитель для веселых людей», ч. 8, 1781)[133]

В Г-ре живет очень остроумный человек, г-н фон М-г-зен. Он рассказывает занимательные истории, которые известны как «истории М-г-зена», хотя не все они, вероятно, придуманы им. Эти рассказы полны невероятнейших преувеличений, но при этом они настолько комичны и изобретательны, что, хотя и трудно поверить в их правдоподобие, смеешься от всего сердца. По-своему это настоящие хогартовы карикатуры[134]. Наши читатели, которым некоторые из них, вероятно, уже известны понаслышке, могут найти здесь их лучшую часть. Комичность их становится еще больше от того, что рассказчик преподносит все так, будто он был свидетелем или участником происходившего. Итак:

1. Однажды морозной зимой мне пришлось отправиться в далекое и неудобное путешествие. Я ехал верхом и был одет, в общем, ве очень тепло. По пути мне встретился бедный больной человек, почти совсем голый. При виде его мое сердце сжалось, и я бросил ему, хотя и сам замерзал, свой плащ. И Глас раздался с Неба: «М-н, М-н, черт меня побери, это тебе непременно зачтется!»[135]

2. Я поскакал дальше, наступила ночь, но еще не было видно ни одной деревни. Все было занесено снегом, и я не знал, куда ехать. Поэтому я спешился, нашел маленький острый кол, к которому и привязал своего коня, взял пистолеты, улегся неподалеку от коня и заснул так крепко, что проснулся лишь на следующий день. С большим удивлением я обнаружил, что лежу посреди деревни, а именно на кладбище. Своего коня я не видел. Наконец я услышал, будто он ржет в воздухе. Я посмотрел вверх и увидел, что он висит, привязанный, на колокольне. Лишь теперь мне все стало ясно: вчера деревня была покрыта снегом, а ночью он растаял. Пока я спал, снег незаметно вместе со мной опускался. А то, что я принял за острый кол, было лишь немного выступавшим из снега шпилем колокольни, к которому я и привязал своего коня. Тогда я достал пистолет, прострелил уздечку, конь опустился на землю, и я поскакал дальше[136].

3. Неподалеку от Петербурга я пересел в сани. В финских лесах мне повстречался ужасный волк, который, казалось, был очень голоден и мчался рысью за мной вдогонку. Он легко догонял меня, и я вскоре понял, что не смогу от него убежать. Итак, я упал ничком в сани и дал волю коню бежать. Случилось то, что я предполагал и на что надеялся: чудовище прыгнуло через мою голову прямо на коня и начало пожирать его сзади. Я приподнялся в санях и смотрел на этот ужас. Наконец, когда волк был уже в груди коня и вгрызся таким образом в упряжку, я ударил изо всех сил по волку скрученным кнутом. Он испугался и прыгнул вперед. Останки коня упали, волк был в упряжке и не мог из нее выбраться. Я бил все сильнее, и он мчался, как бешеный, вперед, и я так и въехал в Петербург[137].

4. Однажды из окна своей комнаты я увидел на озере множество уток. Я схватил стоявшее в углу ружье, быстро выбежал из дома, но столь неосторожно, что ударился лицом о косяк, да так, что у меня из глаз посыпались искры. Но это меня не остановило, и я вышел. Лишь взводя курок, я заметил, что при ударе из него выпал кремень. Что было делать? Я вспомнил, что приключилось со мной при ударе о дверной косяк, зарядил, прицелился, открыл полку и ударил затем кулаком себя по глазу. И снова из глаз посыпались искры, выстрел удался, и у меня оказалось десять пар уток[138].

5. В России на охоте я натолкнулся однажды на прекрасного черного лиса, шкуру которого мне хотелось заполучить неповрежденной. Он стоял у дерева. Поэтому я зарядил ружье не пулей, а острым гвоздем и попал так удачно, что пригвоздил лисий хвост к дереву. Но, когда я убедился, что лис не может убежать, я подбежал к нему, сделал охотничьим ножом крестообразный разрез у него на лбу, затем взял в руки свой кнут и выколотил его через отверстие в голове из шкуры вон[139].

6. Однажды на охоте мне попались две дикие свиньи, которые плотно шли друг за другом. Я удачно выстрелил между ними, и — смотри-ка! — передняя убежала, а задняя остановилась. При более внимательном обследовании обнаружилось, что это была старая, слепая свинья, которая держала в пасти хвост идущего впереди поросенка, без сомнения ее детеныша, и так позволяла себя вести. Я отстрелил хвост, но во рту у свиньи все еще торчал его кусочек. Как только поводырь перестал тянуть ее за собой, она сразу остановилась. Мне нечем было ее убить, поэтому я взял остаток хвоста и повел ее, не торопясь, на свой двор, куда она безропотно последовала за мной[140].

7. Однажды на охоте я полностью расстрелял все заряды. И тогда мне повстречался статный олень, который так спокойно стоял передо мной, как будто знал об этом. Я наскоро насыпал порох, положил сверху кучу вишневых косточек, с которых быстро обсосал мякоть, и выстрелил оленю прямо в лоб. Он отпрянул и вскоре скрылся от меня. Через год после этого я шел по тому же самому лесу и встретил оленя, на лбу которого росло вишневое дерево с листьями и прекрасными плодами. Я тотчас узнал свою собственность. Но на этот раз он не ушел от меня[141].

8. Когда я еще был гусарским офицером, мне довелось однажды участвовать в жаркой схватке. После ее окончания я поскакал к деревне и оказался у маленькой речушки. Я хотел проехать мимо, но мой конь выразил желание напиться, и я позволил ему последовать этому желанию. Спустя довольно продолжительное время, в течение которого я был погружен в свои мысли, мне захотелось поскакать дальше, но я с удивлением увидел, что река передо мной исчезла. Я оглянулся на шум и обнаружил воду позади себя. Тут я сразу увидел, что мой конь в битве был рассечен пополам и что сейчас при питье вода вытекала из него сзади. Мой конь в пылу не заметил своей раны. Чтобы не охладить его совсем, я тотчас поскорее повернул обратно и вскоре нашел другую его половину. Молодые ивовые деревца, которые я вырвал, помогли мне хорошенько подогнать обе части. Некоторые ветви срослись с конем, другие устремились ввысь и образовали беседку, которая мне с этого времени давала в поездках укрытие и тень. Конь уже умер[142].

9. Была у меня небольших размеров борзая, которая на службе у меня очень состарилась. Никогда у меня не было лучшей борзой. Она бегала великолепно, и в конце концов (поскольку я ее часто и много использовал) она прямо-таки «отбегала» себе ноги, так что они стали намного короче. С тех пор я использовал ее как таксу еще весьма продолжительное время[143].

10. Эта же собака, когда она была еще борзой (это была сука), бежала однажды за зайцем, который показался мне очень, большим. Было жаль моего бедного зверя, потому что собака была беременной, но она все же не потеряла своей резвости. Я лишь медленно следовал за ней на коне. Вдруг мне послышалось тявканье многих собак, но такое нежное и слабое, что я не знал, что и подумать. Подъехав, я увидел, что заяц был также беременной самкой и окотился при беге. То же самое произошло и с моей собакой. Родилось ровно столько же молодых зайчат, сколько было щенят. Инстинкт заставил первых бежать, а других — преследовать. Когда я подошел, у меня оказалось шесть зайцев и шесть собак[144].

11. Однажды после обеда сидел я с дамами за чайным столом в зале усадьбы г-на фон***. Мужчины были на дворе и осматривали нового коня. Вскоре оттуда начал доноситься шум. Я побежал туда и увидел коня настолько дикого, что каждый, кто к нему подходил, боялся сломать себе шею, не говоря уже о том, чтобы сесть на него. Когда все отступили, я одним прыжком очутился на спине коня и объезжал его до тех пор, пока он не выбился из сил и не стал послушным. Чтобы совершенно доказать это и не заставлять дам сойти вниз, я прыгнул на коне сквозь открытое окно в зал. И так как конь был достаточно послушным, а я верил в его искусность, я вступил со своего незанятого места на чайный стол и проскакал мимо всех дам, причем конь ступал так аккуратно, что ни одна чашка не разбилась[145].

12. На охоте со мной постоянно происходили самые удивительные истории. Однажды в Польше, в то время как я уже полностью расстрелял свои припасы, на меня двинулся медведь с широко раскрытой пастью. Я быстро полез в карман, но не нашел ничего, кроме пары очень больших кремней. Один из них я швырнул изо всех сил в открытую пасть зверя. Он почувствовал боль, быстро повернулся. Странная форма другого кремня дала мне мысль швырнуть его в другое, повернутое теперь ко мне отверстие медведя. Мне это удалось. Клинообразный камень вошел внутрь и проникал все дальше. О чудо! — он встретил в желудке тот первый, высек из него огонь и сжег медведя живьем[146].

13. В другой раз (всегда случалось так, будто звери знали, когда у меня нет оружия) на меня бросился ужасный волк. Он был уже совсем рядом со мной. Я машинально сунул руку в его разинутую пасть и просовывал ее ради собственного спасения все глубже и держал ее там. Но как из него выйти? Оставаться надолго в таком положении мне не хотелось. Если же я вытащу свою руку наружу, то разъяренный зверь нападет на меня. Короче говоря, я решился: крепко ухватился за внутренности, вывернул волка, как перчатку, и оставил его лежать[147].

14. Из России я отправился далее, в Турцию. Из-за некоторых необычных обстоятельств меня там взяли в плен и сделали рабом. Моей обязанностью было выгонять пчел султана днем на луг, а вечером загонять их в корзины. Однажды вечером я недосчитался одной пчелы и вскоре увидел, что два медведя поймали ее и ели, так как она была полна медом. Я бросил серебряный топорик, который как раз держал в руке, в медведей, чтобы отбить у них украденное, но, вероятно, не так повернул руку: топор улетал все дальше в небо и в конце концов попал на Луну. Как достать топор? Я быстро все обдумал, посадил турецкий боб, который, как известно, растет высоко и быстро. Он рванулся вверх и в действительности завился вокруг Луны. Тогда я проворно вскарабкался по нему и благополучно добрался до Луны. Но мне пришлось долго искать свой топор, пока я не нашел его в соломе. Я хотел вернуться обратно. Однако был уже полдень. Солнце высушило боб, и он, засохнув, упал на землю. Как же спуститься? Я вернулся обратно, сплел для себя веревку из соломы такой длины, как только мог, привязал ее довольно крепко наверху и начал спускаться; я продвигался уверенно, хотя сразу же заметил, что веревка коротка. Когда я добрался до конца, то крепко ухватился одной рукой за веревку, а другой отрубил сверху кусок, привязал его снизу и скользнул вниз. Так я делал и далее. Но наконец шнур, так часто сплетаемый, совсем оборвался, и я упал вниз на землю с такой силой, что выбил яму в десять саженей глубиной и застрял в ней. Выбраться из нее нельзя было иначе, как только пойти домой, взять лопату и выкопать себя. И это мне удалось[148].

15. Зимой во время прогулки недалеко от своего дома на меня набросилась бешеная собака. Чтобы поскорее убежать, я сбросил свою шубу и двумя прыжками очутился в дверях. После этого я приказал принести шубу, и слуга повесил ее к другим вещам. На следующее утро меня привлекли вопли парня: «Ах, посмотрите-ка, что шуба вытворяет!» Я быстро вошел и обнаружил, что почти вся моя одежда разорвана и разбросана. Шуба напала на новое платье, так что и оно было совершенно растрепано. Итак, было ясно, что собака, от которой я вчера убежал, укусила, видимо, шубу и что шуба из-за этого взбесилась[149].

16. Вы знаете знаменитую певицу Габриэль. Я слышал ее в Петербурге и был в высшей степени восхищен. Незадолго до своего отъезда я прибежал к ней, просил, умолял и бросался перед ней на колени и предлагал ей 100 луидоров (все мое тогдашнее состояние), пока она наконец не согласилась на то, что я так желал получить. Она подарила мне одну из своих самых красивых трелей, которая меня всегда больше всего восхищала. Я законсервировал ее в спирту и храню таким образом до сих пор. Ах, что это за трель![150]

Еще две лжи М. (ч. 9, 1783)

Г-н фон М-н, о котором в предыдущей части уже рассказывались некоторые истории, попал однажды в такую ситуацию (пусть он говорит сам).

17. Шел я однажды лесом, и у меня не было с собой никакого оружия. Я и опомниться не успел, как на меня бросился свирепый кабан с таким видом, будто хотел пронзить меня насквозь. Вот где нужен был добрый совет. В минуту опасности я сразу же решил прыгнуть за дерево и здесь терпеливо выждать свою судьбу. И действительно, кабан кинулся на дерево, за которым я стоял, с такой злобой, что его клыки впились в дерево и вышли с другой стороны ствола. «Хо-хо! — подумал я. — Ну, а теперь уж я тебя добуду». Я тут же поднял камень, который лежал рядом со мной, загнул ему клыки так, чтобы кабан уже не мог вырваться, и пошел в ближайшую деревню за веревкой и тележкой. Я его связал, погрузил и благополучно привез живым домой[151].

Далее:

18. В 1740 году, когда стояла суровая зима, мои дела вынудили меня однажды отправиться в путешествие. Я ехал со срочной почтой и почти не задерживался на постоялых дворах, чтобы прибыть не слишком поздно. Под вечер я попал на глухую дорогу с глубокой колеей. Она была так узка, что лишь одна-единственная карета могла ехать по ней. «Кум, — сказал я своему почтальону, — если нам здесь повстречается другая карета, то это добром не кончится. Мы не сможем разъехаться. Подуди-ка, чтобы нас слышали и смогли отъехать в сторону, пока мы не проедем». — «Хорошо», — ответил он, приставил свой рожок ко рту и надул обе щеки так сильно, что они чуть не лопнули. Но напрасно: он не смог произвести ни звука. Сначала я выругал его, но так как он уверял, что обычно очень хорошо дудит и сам не понимает, в чем дело, почему сегодня ничего не получается, то я успокоился и сказал: «Ничего, кум, может быть, нам не повстречается ни одной кареты, пока мы не выедем с этой проклятой дороги». Но вскоре эта надежда рухнула. Не успели мы договорить, как на повороте уже стояла карета. Что было делать? Не оставалось ничего другого, как разгрузить кареты, разобрать их, одну со всей поклажей перенести вокруг другой, затем снова ее загрузить с другой стороны и поехать далее, благословясь молитвой. Так и произошло. Но все же через довольно продолжительное время мы, наконец, прибыли на постоялый двор, о котором так тосковали. Мы приехали туда поздно вечером. «Кум, — сказал я своему почтальону, — ну-ка, погрей косточки, вот тебе на чай, закажи, чего тебе хочется». Он не заставил себя упрашивать, сразу повесил свое пальто и свой рожок неподалеку от печки, потребовал еды и питья и бодро принялся за них, как и я за другим столом. Вдруг началось: «Тра-та-та!» Мы оглянулись, и — смотри-ка! — это рожок у печи. Только теперь я понял, почему почтальон днем не мог дудеть: звуки замерзли и лишь сейчас наконец оттаяли[152].

Генрих Теодор Людвиг Шнорр

Титульный лист «Дополнения» Г. Т. Л. Шнорра

ДОПОЛНЕНИЕ К УДИВИТЕЛЬНЫМ ПУТЕШЕСТВИЯМ НА СУШЕ И НА МОРЕ И ВЕСЕЛЫМ ПРИКЛЮЧЕНИЯМ БАРОНА ФОН МЮНХГАУЗЕНА, О КОТОРЫХ ОН ИМЕЕТ ОБЫКНОВЕНИЕ РАССКАЗЫВАТЬ ЗА БУТЫЛКОЙ ВИНА В КРУГУ СВОИХ ДРУЗЕЙ[153]

Корчит и умник порой дурака,

А озорник — наверняка.

Гению его высокородной милости барона фон Мюнхгаузена верноподданнейше посвящается

Кому другому, кроме тебя, о добрый, благосклонный гений, могу посвятить я эти страницы, которые хранят события жизни твоего друга Мюнхгаузена? Когда я писал их, ты улыбкой своей со звездного трона выражал мне, сидящему внизу, свое одобрение, даря мне силы и мужество.

Представь же эту книгу в добрый час пред очи Мюнхгаузена и назови затем ему его друзей Юргена Кюпера и Хенниге Кюпера.

Скажи ему, что дух правды, который так явно высвечивает все его беседы, воодушевлял меня и при написании этих страниц.

И я слагаю этот труд у трона богини, освещенной солнцем и истиной и озаряющей душу смертного своим всепроникающим светом.

Если же обнаружит в этом внушенном истиной, посвященном истине произведении ее всеосвещающий свет хотя бы единственное изобретение отца лжи, то я свалю всю вину на тебя, гений Мюнхгаузена, и умою, невинный, свои руки.

* * *

Дорогой господин фон Мюнхгаузен!

Простите мне, что я не именно Вам посвящаю Вашу историю. Из-за Вас — я говорю это в подтверждение истины — у меня напрочь отстрелены обе ноги. И надо ли мне, бравируя, оставшуюся часть жизни подвергать опасности, которую бы Вы наслали на мою шею, если бы я предстал пред Ваши очи?

Подумайте о том, что я датский офицер и что мы много выказали воинской доблести с начала этого столетия.

Предварительное замечание, в коем издатель дополнения представляет себя в этом качестве и приводит доказательства для подтверждения его достоверности

Судьба такого удивительного и правдолюбивого человека, как барон фон Мюнхгаузен из Боденвердера заслуживает того, чтобы рассказы о ней непременно были собраны и представлены публике. В этом смысле их первый издатель или переводчик, который выступил два года назад, снискал большое уважение жаждущей поучения публики.

Но если бы публика могла спросить: какую же поруку представил издатель в том, что он сообщает нам правду, а не ложь? Где его документы? Удостоверил ли он свою личность? Чем он докажет подлинность всего? На такие скептические вопросы публика тем более имеет право, ибо барон фон Мюнхгаузен без обиняков признавался своим друзьям и знакомым, что в той книжечке его Fata's[154] были обезображены самым жалким образом, перевернуты и искажены, так что то, что рассказал публике непрошеный и незваный докладчик, в основном не что иное, как грубая ложь.

Я, в свою очередь, не намерен впадать в эту ошибку. Правда должна быть моим самым святым, непреложным законом. Я ничего не хочу рассказывать такого, что и в самом деле случилось с бароном но о чем бы мне пришлось пожалеть. Сожалеть я мог разве только о том, что барон так, а не иначе имел обыкновение рассказывать свои истории в кругу друзей за доверительной, сердца и настроения открывающей бутылкой. А слово такого, любящего правду и достоверность человека может быть принято в любое время за чистейший факт.

Как бы твердо ни решил я ни в чем не обманывать читателя, все же я не могу требовать от него доверия к моим заверениям. Итак, прежде чем сделать шаг вперед, я хочу чистосердечно сказать, как я узнал об этом в высшей степени достоверном дополнении. А также я хочу представить свои грамоты, документы и доказательства.

Мой усопший отец был самым бедным крестьянином в Боденвердере. Звался он Йохеном Кюпером. У него было два сына, я и мой младший брат. Первый — то есть моя скромная особа — был наречен при крещении именем Юргена, а второго назвали Хенниге.

На восьмом году моей жизни бюргерство Боденвердера назначило меня пастухом гусей. Семь лет я верой и правдой служил на этом важном посту. А мой брат, благодаря своему уму, трудолюбию и жажде знаний, возвысился до должности кантора и пономаря в Боденвердере.

Должность пастуха гусей действительно открывала передо мной печально ограниченную перспективу, и моему горячему, стремящемуся к почестям и славе духу этот караван вскоре надоел.

Я думаю, мне было уже лет пятнадцать, когда я твердо решил отказаться от своего поста. Но моя горячая кровь и молодой задор не позволили мне обставить мой уход с большой торжественностью и подобающими формальностями. В одно прекрасное утро я оставил своих гогочущих подданных на лугу, чтобы они могли и дальше мирно и безмятежно гоготать, повернул свой дорожный посох налево и ушел прочь.

Я следовал велению своего носа, не предугадывая, собственно, направления моего путешествия. И всякий раз, входя в деревню, я вымаливал у деревенских жителей сочувствие и поддержку. Я был красивым, краснощеким юношей — преимущество, которое служило лучшей рекомендацией у прекрасного пола. Сочувствие служанок и крестьянок помогло мне не умереть с голоду. И так, с молитвой «Отче наш» и ловлей цикад, прошел я через всю Нижнюю Саксонию, через Мекленбург, Голштейн, Шлезвиг и т. д.

От такого образа жизни я значительно вырос, стал статным и дородным.

Когда я бродяжничал в датских владениях, там проводилась большая вербовка рекрутов. И один вербовщик взял меня на мушку. Я был слишком неопытен, чтобы разгадать его намерения, чтобы понять — или чтобы бояться, и не успел я оглянуться, как стал мушкетером короля Датского.

Наш полк стоял гарнизоном в Копенгагене. Однажды, когда я красовался на главной улице, мне выпало счастье быть замеченным ее величеством, вдовствующей королевой Дании. Она по достоинству оценила мою талию, рост, профиль, embonpoint[155] и мужскую силу, и я тут же решил попытать свое счастье.

Мое деликатное, благоговейное чувство не позволяет мне в деталях описывать этот прекрасный период моей жизни. Достаточно сказать, что я сразу же был переведен в лейбгвардию, быстро прошел все военные чины, мне пожаловали дворянство и в настоящее время я — майор Его Королевского Величества Кристиана VII Датского[156] В мой патент так и было записано, «что его Величество, из особого уважения к выказанной отваге, храбрости и служебному рвению Юргена Кюпера, милостивейше соизволили упомянутому Юргену Кюперу даровать дворянство».

И поэтому мои читатели теперь могут объяснить оттенок poltronnerie[157], который непроизвольно проник в мое посвящение.

В Копенгагене мне выпало счастье очень близко познакомиться с его высокородной милостью, бароном фон Мюнхгаузеном. В то время ой еще не стал игрушкой своей удивительной и феерической судьбы, так как это все было еще до войны с турками.

Когда я расстался с моим лучшим и благороднейшим другом, проливая потоки слез, вызванных выпитым бургундским, я многие годы ничего не слышал о нем. А между тем я поддерживал с моим братом, нынешним пономарем в Боденвердере Хенниге Кюпером оживленную переписку. Каково же было мое удивление, когда брат известил меня, что высокородная милость барона фон Мюнхгаузена остановилась на жительство в Боденвердере, и здесь en Famille[158] имеет намерение закончить свои дни!

Вести о приключениях барона распространились по всей Германии и Дании. Повсюду они стали предметом застольных бесед. Одни им верили, другие сомневались. Однако в большинстве случаев из этих историй делались странные выводы. Вместо того чтобы размышлять о самом предмете, о правде и лжи, о возможном и невозможном, все считалось выдумкой, а барон — лжецом.

Я называл эти утверждения клеветой; я по опыту знал, что Мюнхгаузен не был способен ни на малейшее искажение правды. Эти громогласные заявления стали причиной многочисленных ссор. Не раз я вызывал на дуэль на пистолетах, однако мои противники целились так неудачно, что вместо головы отстрелили мне обе ноги[159]. Вот я и хожу теперь на деревянных ногах, опираясь на костыли.

После того как я стал хранителем чести Мюнхгаузена, мне захотелось еще точнее узнать все подробности. Но они оказались настолько деликатными, что я не мог бы написать об этом самому барону. Тогда я обратился к пономарю Хенниге Кюперу, моему брату, и попросил его самым подробным образом проинформировать меня о характере, приключениях, образе жизни, семье и т. д. барона фон Мюнхгаузена.

Вот ответ моего брата, который я предлагаю благосклонному читателю без дальнейших предисловий в качестве моих верительных грамот.

«Боденвердер, 13 мая 1788 года

Высокородный господин,

Высокоуважаемый господин брат майор.

Драгоценное послание моего высокородного господина брата от 14 passato[160] получил своевременно и из него понял, что высокородная милость господина брата желает узнать подробно о Conduite[161], характере, семье и Fatis[162] высокородной милости господина фон Мюнхгаузена. Получив этот запрос, верноподданнейше отвечаю:

1) что высокородная милость господина фон Мюнхгаузена пережила такие Fata's и они имеют, впрочем, настолько странный и ужасный вид, что когда господин барон изволит рассказывать о них ежедневно всем добрым друзьям, то его превосходительство, господин барон, изволит подкреплять их такими ужасными проклятьями и руганью, коих нельзя было предположить, видя такого благонравного кавалера, и что он сам вовсе не хочет клясться в этом; и так как

2) я удостоен чести высокородной милостью господином бароном почти каждую неделю давать свидетельство моего покорнейшего почтения, и так как я при такой оказии слушаю рассказы его собственных благородных уст:

То пусть не будет недостатка в письменной передаче моему высокородному господину брату того, что я имел незаслуженную честь узнать от господина барона, причем я все записал так верно и старательно, что могу отвечать за достоверность этого перед всем миром.

Засим я нижайше кланяюсь моему высокородному господину брату за его милость ко мне и т. д.

Хенниг Кюпер».

Честность пономаря, его простодушие и правдивость так пронизывают это письмо, что последующий рассказ не нуждается ни в каком дальнейшем подтверждении. Я только несколько изменил вычурный слог моего брата и опустил то, что и так было известно из рассказа моего, хотя и очень скупого, предшественника.

Если какой-нибудь читатель сомневается в правдивости последующего повествования или не захочет поверить, что высокородная милость барона фон Мюнхгаузена пожелала рассказать так, а не иначе, то пусть он напишет пономарю Хеннигу Кюперу в Боденвердер. Посылать нужно письма franco[163], на которые последует скорейший ответ.

Более мне не о чем говорить.

Писано в Копенгагене 17-го августа 1788 года

Барона фон Мюнхгаузена собственное повествование

Именно тогда, когда думаешь, что опасность невелика или вовсе не существует, тогда она ближе всего. Пример подобного рода — следующая история.

Я еще был в Константинополе[164] в наилучших отношениях с султаном, когда чуть было не лишился жизни то ли по своей, то ли по его глупости. Счастье, когда знаешь, как себе помочь в любой, даже в самой большой непредвиденной опасности. Однако об этом мне совсем незачем говорить вам. Вы, дамы и господа, меня уже знаете.

В самом безмятежном состоянии лежал я под тенистыми деревьями в дворцовом саду. Я лежал, никому не мешая, блаженствуя в объятиях прекрасной черкешенки из гарема, которая сделала меня своим фаворитом и к которой я обыкновенно проскальзывал через замочную скважину, — доставляя себе удовольствие послеобеденным отдыхом в душный, жаркий день. Мой верный спутник, легавая собака, никогда не покидавшая меня, лежала рядом со мной. Прежде чем я заснул, как уже было сказано, я думал о своей султанше, и я бы заснул, рисуя красочные образы, если бы не одно обстоятельство, отвлекшее меня от того, что в данный момент было для меня важнее философии и любви.

«Гав, гав!» — пролаяла во сне моя собака, вздрагивая всем телом, как будто она очень быстро бежала. Размышляя о том, что бы это могло собаке присниться, я заснул, а собака проснулась. Было настолько жарко, что я расстегнул свой жилет — у моей рубашки был большой разрез по образцу восточных стран, так что грудь, тело и все прочее было открыто, — и тут моя собака — кто бы мог ожидать такого от столь верной собаки! — вскакивает на ноги, принюхивается, обнюхивает меня именно в том месте, где находится желудок, и начинает лизать. Она лижет и лижет, добирается до желудка и съедает его — к своему несчастью, я только что съел куропатку, она мечтает о ней, вырывает, не думая о своем господине, моих куропаток и все прочее, в конце концов вырывает и мой желудок. А я лежу. Наполовину очнувшись, я просыпаюсь, а она как раз радостно принялась за желудок. «Апорт!» — и она принесла мне его, разодранный на несколько частей, разорванный и уже на три четверти съеденный. «Султан, Султан, — так я звал собаку, когда был с ней наедине. — Ты что же, черт возьми, сделал со своим хозяином? Можешь и остальное доесть». — Вот и все, что я ей сказал. Она все проглотила и, сразу же заметив по моему лицу, что я был ею недоволен, так жалобно завыла, что сюда прибежала целая толпа народу, среди которых был даже телохранитель его величества. «Хорошо еще, — сказал я себе, — что я потерял дар речи, как можно легко себе это представить». Я и на три шага не отошел еще от сада, как вдруг у меня под ногами пробежала свинья. «Как раз вовремя», — подумал я. И мысль, что свинья внутри устроена так же, как и человек, — вынуть у нее желудок, дать его Грегору мне вшить; разрез моим охотничьим ножом, само вшивание — все это произошло быстрее, чем я об этом рассказываю, — и я был и на этот раз спасен. А куропатки мне достались самым странным образом. Эту шутку я запомню на всю жизнь. Иду я с несколькими спутниками на охоту и обнаруживаю выводок из 15 штук, подстреливаю одну, а остальные опускаются в низкий кустарник. Только мы приходим туда, как мой Султан делает стойку, однако ни одна куропатка не взлетает. Сначала я не понимаю, что это значит, но тут вдруг замечаю, что от меня убегает лиса. Я моментально прицеливаюсь, стреляю, и, вполне естественно, лиса летит кувырком, а мой Султан приносит ее. Когда же я захотел лису выпотрошить, то заметил, что она была слишком толстой, и все удивлялись и подумали: «Что же такое она съела?» Я вспорол ей живот — раздался звук «фррр» — это улетела серая куропатка. Я тотчас закрыл дыру. Мой Султан принес одну, а остальные 13 должны были попасть в мой ягдташ после того, как я им свернул шеи. Никто не удивлялся этому больше султана, когда вечером мы рассказали ему об этом.

Но вот какая незадача. У меня был теперь свиной желудок, совершенно иной, чем прежде. И мысли у меня были совершенно другие. И поступал я совсем, как свинья, так что чуть было не пришел к мысли, что душа должна находиться в желудке. Как бы там ни было, я охотно ел все, что ест свинья. Часто я не мог удержаться от того, чтобы не залезть, как она, в колоду и не повозиться в грязи, так что вначале все надо мной смеялись, когда я приходил домой весьма грязный. Порой я даже хрюкал, как свинья, когда забывал о своей поросячьей натуре. Великому султану все это было весьма неприятно. Время от времени все задумывались о том, как добыть Мюнхгаузену новый желудок. Во всех мечетях молились. Был созван диван. Все ломали себе головы вдоль и поперек. И Collegium Medicum[165] размышляла об этом, но не знала, что посоветовать. В окрестностях находился монастырь, известный тем, что там молитвами можно было устранить все житейские неприятности. Поэтому не обошли достойными подарками всех старых матушек, чтобы превратить свиной желудок господина фон Мюнхгаузена в человеческий. Они достаточно много молились утром, днем, вечером, ночью, и каждый раз при этом били в колокол. Ничто не помогало. Все усилия были напрасны.

Поблизости жил известный палач. Обратились за советом и к нему. Он придерживался мнения, что желудок должен перевернуться, так чтобы внутреннее стало внешним. Но Мюнхгаузен был не настолько глуп, чтобы подвергнуться такому сомнительному лечению.

В страхе я отправился к одному имаму[166], прорицателю и толкователю знамений. Я слышал много хвалебного о его ловкости. Я рассказал ему эту историю. Он рассмеялся, долго смотрел на меня, как бы оценивая на те цехины, которые бы я ему дал. Я давно уже это заметил и припомнил то, что слышал однажды в молодости от покойного отца:

Жадность попа и господня милость, —

Это навеки установилось.

И я подумал, что поговорка эта верна и по отношению к духовенству этого народа. Он долго бурчал себе под нос в свою седую бороду что-то, о чем мог бы и не говорить. Но до меня дошло только то, что после 7 на 7 и еще раз 7 и 77 на 777 циркуляции мой свиной желудок станет человеческим. Я пробурчал ему нечто вроде благодарности, неохотно вложил в руку несколько цехинов и пошел своим путем.

Султан очень огорчился, что и эта шутка не помогла. По его поведению я заметил, что мое присутствие было уже не так приятно для него. Мое ипохондрическое настроение усугубило и это. Ведь до сих пор я был самым веселым из всех шутников на свете, а сейчас вдруг превратился в мизантропа.

Итак, его величество решил избавиться от меня, послав ко двору в Марокко. Все уже было готово, через два дня я должен был уехать, как вдруг мне в голову пришла мысль, которая была бы еще более к месту, явись она мне на несколько недель раньше. — Но кто может предугадать свою судьбу?

Незадолго до этого султан подарил мне одного из своих лучших коней, прекраснейшего скакуна. Я великолепно его выдрессировал. Особенно я обучал его прыжкам сначала длиной в 9, затем в 12 шагов и так далее, пока не научил его прыгать одним махом на 36 шагов. Я приказал также построить для него особый ипподром, почва которого была утыкана острыми колючками. По этим колючкам он должен был скакать, чтобы обрести наибольшую легкость и скорость. Все эти упражнения я проделывал с ним по ночам. Когда я понял, что он готов, я приказал объявить скачки, куда прибыли все кавалеры. С праздничной помпой все двинулись к воротам Константинополя. Со своим красавцем-скакуном я выиграл все ставки от 100 до 10 000 цехинов, — ив конце концов выкинул такую штуку, от которой у всех головы пошли кругом. Я прыгнул вверх на 36 шагов длиной, 36 шагов шириной и 36 шагов высотой сначала через головы всех зрителей, которых собрался здесь миллион. А потом я проскакал на своем легком, быстроногом татарине над полем пшеницы (объехать которое можно было только за несколько часов) за 15 минут туда и обратно с быстротой птицы, не задев и не сломав ни одного колоса. Если бы мусульмане могли это предвидеть, они бы скрылись. Мюнхгаузен вместе с султаном, окруженный завистниками и зеваками, прошел с победой и помпой, пеньем и музыкой в ворота Константинополя, — а что самое замечательное, так это то, что я так отбил себе желудок, что он превратился в человеческий. Тот, кто читает это, пусть мотает себе на ус, господа. Природа побеждает всех знахарей, богомолок, святош и обрезателей кошельков.

В честь Мюнхгаузена были даны опера и бал, и, когда все разъезжались по домам, все было освещено и украшено прекрасными изречениями.

Все было готово к отъезду. Я попросил разрешения отбыть, получил свои верительные грамоты, попрощался и день спустя на восхитительном фрегате плыл в Марокко.

За время пути со мной приключилось несколько таких историй, которые удивят моих друзей. Но какими бы невероятными они ни показались, все они правдивы, ибо это действительно было со мной. — А человеку по имени Мюнхгаузен можно верить во всем.

Два благородных кавалера, сопровождавших меня, заболели морской болезнью. Мюнхгаузен не знал средства против этой беды. Его желудок был крепок, как сталь. А тем двоим было совсем плохо. Я иногда с сочувствием посматривал на них. Каждую секунду их выворачивало наизнанку, да так любопытно, что когда из одного вылетало, второй это глотал, и наоборот. Забавно было видеть, как каждый при помощи другого делал себе bene[167].

К борту постоянно подплывал молодой кит. Он выглядел весьма дружелюбно. Как только я его замечал, я начинал его кормить, и, возможно, из-за этого он сопровождал нас на протяжении всего пути. Часто я гладил его по голове. Однажды мне даже захотелось сесть на него верхом. И это мне удалось. Все хвалили чудесные деяния господина фон Мюнхгаузена. Все кричали от восторга. Море вторило аплодисментам. Чтобы развлечь общество, я иногда по получасу скользил рядом с кораблем. И однажды со мной чуть было не приключилась беда.

Я немного перестарался, пощекотав кита за ухом, — и он нырнул со мной, захотев, вероятно, угостить меня в своей келье. И если бы он сразу же не вынырнул, то с Мюнхгаузеном было бы покончено. Больше я ему не доверял.

Забавный случай произошел у меня и с акулой. И с ней у меня не обошлось без приключений. Я дал ей поесть, однако сначала она поняла меня превратно. Она щелкнула зубами, и в один момент я оказался у нее в желудке. Не растерявшись, я тотчас же ухватился изнутри за ее хвост, вытянул таким образом внутренности и вывернул ее как перчатку. — Вы, конечно, еще помните историю с волком[168] — вот так я и выбрался. Однако я не мог отделаться от нее, потому что ее внутренности прилипли ко мне, как смола. Она снова меня проглотила, и я влетел внутрь; так все и шло — наружу, внутрь, наружу, внутрь. Все чуть было не умерли со смеху из-за редкостного спектакля, который они увидели. Когда же я ее несколько десятков раз вывернул наизнанку, некоторые из гребцов, спустившихся в лодку, чтобы посмотреть все это, схватили меня за ногу, вытащили наружу и таким образом доставили меня в целости и сохранности вместе с рыбой на палубу.

Меня поздравили с этой восхитительной победой, особенно капитан корабля, который с трудом сдерживал смех, сказав, что Михаил не смог бы лучше справиться с драконом[169], чем я с акулой.

Пока мы были заняты акулой, которая весила, по правде сказать, более 2000 фунтов, до нас донеслась сильная канонада, ив тот же миг мы увидели 2 флота, выстроенных перед нами линией и готовых к бою. Несмотря на все наши старания, ветер гнал нас прямо на них с такой скоростью, что у нас не было времени понять, что это были за флоты. Ядра летали вокруг наших голов слева и справа. Я уже поймал 3 штуки в 24 фунта каждое, которые чуть было не разнесли мне голову. Один корабль, который слишком приблизился ко мне, я тотчас же схватил за киль и отшвырнул его на одну английскую милю. Когда же я понял, что стало немного спокойнее, то подумал: «Прежде чем станет еще опаснее, ты должен как можно скорее убраться отсюда». Короче говоря, я решился на это, прихватил своего скакуна, уселся на него и умчался прочь полным ходом. Я проскакал двенадцать часов и несколько минут, пока не прибыл в Марокко, — и на мне не было ни единой капли воды.

Мне сразу же отвели резиденцию. Мне была дана аудиенция, я вручил свои верительные грамоты и осмотрел следующие достопримечательности.

Конюшня любимых зверей императора, производство коих я лично наблюдал. Быки допускались к кобылам, а жеребцы — к коровам, потому у коней были бычьи головы и конские хвосты, а у коров — лошадиные головы и бычьи хвосты — совершенно удивительные создания. — Одних звали жвачными конями, а других — жвачными быками, они были быстроноги и вели себя довольно прилично, когда их загружали турецкими покрывалами, плюмажем и т. п. Такое изобретение делает честь мыслящему императору. Как я узнал от него, он, намеревался сослужить государству еще одну важную службу, спарив ящериц с голубями для получения василисков[170], — причина чего была окружена глубокой тайной.

Еще я видел в зверинце одного-единственного слона, который по величине, видимо, превосходит всех слонов на земле. По крайней мере, его варварское величество хотело, чтобы в это все верили, ибо высота слона была более 36 футов. У него был свой собственный дом, в котором он стоял, и выглядел он очень величественно.

Мое любопытство возбудил прекрасный Bosquet[171]. Я вошел в него. Все птицы здесь, казавшиеся дикими, были настолько ручными, что садились мне на голову и плечи, позволяли себя ловить и гладить, ничуть не противясь этому. Я подошел к их гнездам, поглядел на молодых и старых, пощекотал им брюшко, чего мне очень хотелось. Особенно хороши были там серые куропатки и черные дрозды. Я положил в кошелек полдюжины пар, послал их почтой в Германию и нашел их в целости и сохранности в Боденвердере, там, где находится мой Bosquet. Вот как вышло, что мои звери такие ручные. Все поражаются этому.

Хотя марокканцы по своим законам не имеют права пить вина, но я все-таки должен сказать, что их кавалеры не так строго соблюдают законы. У них дома есть особые покои, куда они отправляются, если им захочется выпить. Здесь я иной раз так напаивал господ мусульман, что они до сих пор вспоминают меня. Мы всемером выпивали за 6 часов не более 25 анкеров[172] вина. Однажды мы договорились выпить побольше, — они задумали победить меня. Однако это совсем не повредило хозяину дома.

В тот же самый день я попал в дурацкое положение. Не крутите носом, господа. Это может случиться с каждым честным человеком. Ведь может приключиться и так, что большая пуговица на штанах не совсем к ним подходит или вовсе отрывается, если ее нитки перетираются. И что же? Ведь и честный человек может выглянуть из дверей своего дома, говаривал мой покойный дед, если это с ним случалось. Однако об этом в скобках. Иначе мы отклонимся от нашей цели. — Сидел я на старом бургомистре, однако не подумайте о нашем добром старом Линденберге[173], тот вряд ли бы позволил сесть на себя. Порядочно и честно будет сказать: сидел я в ветхой уборной, размышляя здесь, как это часто бывает и как это наверняка делаете вы, господа, о благороднейших событиях моей жизни. Я прилично весил, как можно легко себе представить, и подзадержался, так как не получалось. Ну, вы знаете, у ученых это называется обструкция[174], по-немецки это значит, что черт их очень сильно мучает. Вдруг что-то треснуло и затрещало — трень-брень-трах, — я спланировал на 9 саженей вниз. «Адье, господа! И куда, как вы полагаете?» — «В суп?» — Нет. Благодаря тяжести моего тела я быстро попал без привесков и запаха в подземную пещеру. Я обрадовался, что все сошло так удачно, и тотчас заткнул дыру своим носовым платком. — А между тем меня не было. В компании меня потеряли. Ведь очень быстро можно было заметить, если Мюнхгаузен отсутствовал. Меня искали, пришли к бургомистру. Кричали, визжали, позвали слуг, и они влезли внутрь. — Я приоткрыл свою крышку, и они прошествовали ко мне. Не было уже троих и никто не знал, где они. Поиски были прекращены. Решили, что я с теми людьми задохнулся, — а у меня было лучшее общество, только с той разницей, что оно нехорошо пахло. Император отдал приказ — трактирщика, который недостаточно позаботился об устойчивости сооружения, на следующий день для предостережения остальных опустить в смолу и так зажарить на вертеле. А тем временем мы смело пробивались вперед и наконец, к нашему удивлению, попали в погреб. Мы прошли вверх по лестнице. Мы увидели вокруг большую толпу дам, которые хотели нас поцеловать, но которые, как только унюхали наш дух несвятости, моментально убежали в свои кельи и закрылись. Они привыкли к более святым запахам. Когда я получше осмотрелся, то обнаружил, что мы были в серале его марокканского величества и что это был подземный ход, который отсюда вел в мужской монастырь, а от него — в сераль, где ночью постоянно наблюдалось паломничество со стороны не успокоенных султаном дам. — Кто бы мог подумать? Я тотчас донес об этом открытии, которое все равно было бы раскрыто моими удивленными спутниками, и получил за это довольно солидные подарки. Монастырь же вместе со всем, что в нем было, был отправлен в Средиземное море; весь сераль до последней женщины был продан по самой высокой цене, и таким образом был положен конец этой мерзости. Падайте так же удачно, господа! Счастливого пути, если повезет.

Когда я провел здесь четыре недели, меня послали с важными поручениями к королю Нубии в Сеннар[175]. Мы путешествовали на верблюдах.

Я хочу рассказать только о самом важном, что приключилось с нами среди тысяч авантюрных и неавантюрных историй во время долгого пути, потому что знаю, как мало пользы будет моим читателям от остального.

Голодный лев, плутавший в песчаной пустыне, был первым, на ком мне захотелось продемонстрировать спутникам свои заслуги. Лев был ужасно свирепым, огонь струился из его глаз, так что у одного раба от попадания такой искры загорелась рука. Окрыленные львиной отвагой и мужеством, мы пошли друг на друга, постояли некоторое время, приготовившись к нападению, и взялись за дело, хотя сначала немного походили вокруг да около. — Он бросил меня наземь, но от его удара я так подскочил, что оказался на нем сверху и оттуда схватил его сначала за глотку, а затем — за морду и разорвал его, да так, что у меня в каждой руке оказалось по половине. После этого меня стали все очень уважать. Все радовались, что избавились от такой опасности, и жалели лишь о том, что прекрасная львиная шкура была разорвана пополам. Если бы я хорошо подумал, то вытащил бы его через уши.

Еще одно происшествие я запомню на всю жизнь. Слезаю я с верблюда, хочу кое-что проделать на некотором отдалении, в чем не очень-то нужны свидетели, не знаю, как спастись от жары, снимаю шляпу и стягиваю перчатки. Дома я привык к тому, чтобы вешать все на гвоздь. А здесь? — Кроме солнечных лучей в моем распоряжении ничего нет. Я все вешаю на них — свою шляпу, перчатки, плеть — и целую минуту ни о чем не беспокоюсь. Когда же все было сделано, я смотрю вверх, ищу свои вещи, — и смотри-ка! — все полным ходом улетает к солнцу. Я беру свой пистолет, стреляю и попадаю, к счастью, в свою плеть, которая опять-таки на всем ходу падает вниз. Однако вот неприятность, у меня нет болыце ни пороха, ни свинца, да и другие вещи, имей я даже заряд, ушли слишком далеко от места выстрела. В том же году их открыл в Англии Гершель, приняв за большие пятна наряду с другими[176]. А я из-за этого стал походить теперь на цыгана.

Мы прибыли в Нубию и вскоре после этого добрались до столицы королевства по имени Сеннар, где была и королевская резиденция. Подарки, которые я должен был вручить королю, как всегда, состояли из прекрасных седел, алмазных брошек и других драгоценностей. Не было ничего сложнее, чем быть допущенным к монарху. Хотя в обыденной жизни там не пользовались столь тягостным ритуалом, однако он использовался на официальных аудиенциях. Войти можно было, лишь пропев специальную мелодию. Для этого были предназначены определенные лица из придворной капеллы, которые ради денег давали указания, но все настолько усложняли, что часто людей, не овладевших модуляциями, отсылали обратно, а их подарки оставляли. Я попросил для себя лишь лист бумаги и положил ноты[177] под текст, который, если его перевести, звучал примерно так: «Всемогущий монарх! Солнце справедливости! Необоримая колонна своей империи. Я, ничтожный раб твой, осмеливаюсь целовать пыль под твоими стопами. Выслушай мою мольбу, которую я передаю тебе от имени моего господина. Он взывает к твоему состраданию, дабы ты был милостив к нему и принял эти дары как из его собственных рук. Они всего лишь ничтожные доказательства его преклонения и щедрости. От всего сердца желает он, чтобы властитель всех миров даровал тебе долгой жизни, благоденствия и благословения».

И народ ответил: «Аминь».

И на это приветствие они ответили так:

«Добрый, благородный человек! Мы благодарим тебя за то, что ты прибыл передать нам доказательства любви своего господина. Мы падаем ниц и молим у ног величайшего монарха. Передай ему наш привет в следующих словах: Султан Селим передает свой привет властителю всех варварских государств и заверяет его в своем преклонении и милости. Пусть долгие годы разливаются по его мощному государству радость и благоденствие, пусть враги государства будут смиренны, и пусть он долго живет в мире».

И народ ответил: «Аминь».

Поскольку здесь я пробыл недолго, то и рассказать своим читателям могу не очень много интересного. Я мог бы, конечно, многое порассказать о стране, о ее растениях, о жителях, их обычаях и привычках — однако я знаю, что подобные вещи вас не интересуют. Тогда о другом[178].

Большие опустошения нанес в тех местах один дракон. Он был настолько страшен, велик и силен, что своим дыханием уничтожал все, что оказывалось рядом с ним. Однажды за обеденным столом рассказал мне об этом король. «О, — сказал я, — у Мюнхгаузена хватит мужества, чтобы сразиться с драконом». — Меня отвели примерно в ту местность, где он обитал. Все выглядело там страшно и дико. Вокруг дымящейся пещеры лежала большая груда человеческих черепов и костей. Трое моих спутников сразу же умерли от страха, ибо им внушили, что в пещере сидит сатана, опутанный цепями тьмы. Я довольно точно рассмотрел его с расстояния в несколько сот шагов. Его голову покрывала корона, сиявшая золотом, а его язык, который он высовывал подобно пламени и снова заглатывал, показался мне длиной более 30 футов[179]. Когда он нас почуял, послышался такой рев, что под нашими ногами земля задрожала. Умер и мой четвертый спутник, и я остался один. — Я подумал о том, как лучше всего убить чудовище, пошел домой, напек пирогов из смолы и сильнейшего яда, вернулся, наколол пироги на шест примерно в 100 футов длиной. Едва только дракон их проглотил, как его со страшным шумом разорвало пополам. По моему знаку сбежались люди и увидели, как жалко корчится чудовище. А так как драконий жир очень даже может пригодиться, то я взял себе полную банку. Все были рады, упали перед Мюнхгаузеном на колени, понесли его в паланкине в Сеннар и так нагрузили его подарками, что я не все смог принять.

Когда я завершил свои дела и заключил договоры с королем, я решил продемонстрировать свое искусство выездки на быстроногом жеребце (которого я, — чуть было не забыл сказать — приказал погрузить на верблюда, чтобы он не стал менее резвым) в присутствии всего двора, и король был этим так поражен, что не мог вымолвить ни слова. За моего коня он предлагал кошельки с золотом, в которых на наши деньги определенно было 20000 рейхсталеров, и сверх того лейбстрауса[180] его величества необыкновенной величины и роста, который был предназначен для того, чтобы скакать на нем по воздуху. Не долго думая, я согласился на эту сделку — вынужден был это сделать из-за особого Point d'honneur[181]. Моего страуса оседлали. Я понаблюдал немного, сам предпринял несколько попыток, и как только со всем разобрался, то приказал уложить мои вещи, деньги, подарки королю Марокко и т. д. в один саквояж, прикрепить его сзади ремнем, а затем уселся верхом и уехал.

Не привыкнув еще к этому зверю, я часто подвергался опасности сломать себе шею, но он не был диким и вполне позволял собой управлять. Он только не терпел, когда я его пришпоривал, или когда лаял мой Султан, сидевший сзади. Он опрокинулся как молния, и мой Султан погиб, и наверняка Мюнхгаузен был бы мертв, как и его Султан, не будь я прекрасным наездником, — вы, господа, уже знаете меня по истории с конем графа Пржобовского в Литве, на котором я продемонстрировал высшую школу верховой езды на кофейном столе[182]. Оставалось немного, чтобы сломать себе голову, упав вниз, неожиданно вылетев из седла. Это животное могло лететь вниз головой, и я должен был приноровиться к скачке вниз головой, пока я не нашел средства, как помочь делу. Умный человек, знаете ли, должен уметь использовать любые случайности, не оставляя ничего без проверки. Я попытался одной рукой дотянуться снизу до самого для него дорогого, пощекотал там немного — и он сразу же перевернулся. Теперь я знал, как помочь делу. Однажды, когда я в окрестностях Туниса — а гостиниц там наверху нет, — хотел спешиться, меня чуть было не подстрелил стрелок, который не понял, что это за существо расположилось в воздухе. К счастью, у меня был бинокль, и я смог увидеть, как он прицеливается. В одну секунду я пришпорил своего воздушного коня и вмиг пропал с глаз стрелка. Добрыми словами поблагодарил я за это бедного зверя и польстил ему, а он ведь тоже изголодался и хотел пить и не знал, как велика была опасность. Добрый стрелок не мог придумать ничего иного, кроме того, что это был один из орлов Юпитера, или даже того, что воздушным охотником был Хаккельнберг[183], ибо я не издал ни малейшего звука, чтобы ободрить своего страуса. Однако я, к несчастью, заметил, что мой саквояж потерялся при быстром повороте, — видимо, порвались ремни или он соскользнул по гладким перьям, — короче говоря, я остался без него. Если там У Мюнхгаузена нищие отнимают его деньги[184], то здесь ему приносит несчастье судьба, иначе он стал бы самым богатым человеком. Но самое неприятное заключалось в том, что я не смел снова показаться в Марокко. И именно из-за денег и из-за подарков. Я пришпоривал и направлял страуса как мог через Средиземное море в Венецию. «Здесь ты сможешь найти счастье», — думал я. Но моя птица не могла дальше двигаться так же быстро. — Море манило ее. А в плавании она ничего не смыслила. В будущем я не предвидел ничего иного, кроме самой явной смерти. — На счастье, в этот момент потерпел крушение корабль, и доски его носились по воде туда и сюда. Моя птица как раз добралась до одной доски, пробежала по ней до конца, а там была еще одна, по ней дальше, на другую и так далее. Я сначала ничего не мог понять, пока не оглянулся назад и не увидел, что ветер, играя досками, постоянно перегонял последние доски вперед и так далее до самой гавани Венеции. Ленивые толстяки, одетые в черные и серые рясы, от нечего делать болтали[185] и издалека увидели мое прибытие. Меня приняли за великого святого, прибывшего на крыльях гиппогрифа[186] осмотреть и осчастливить грешный мир, и особенно Венецию. Повсюду были выставлены святые дары. Звонили все городские колокола. Большая толпа духовных лиц во главе со своим дожем[187], со Св. Марком[188], и девушки, и монахини с иконами богоматери пришли на берег, все с обнаженными головами, а некоторые и с голыми ногами. Я и не предполагал, что мне окажут такую честь. Мой страус, почуявший в этом нечто злое, взлетел и, к удивлению всех, сел посреди площади Св. Марка, где люди, вытянув шеи, бродили вокруг меня и сначала не знали, что со мной делать. Я запретил все почести, реверансы и преклонения в мою честь и назвал им только свое имя. Великие мужи сразу надели свои шляпы, все собрали и пошли своим путем. Колокола умолкли, а я своим путем пошел к ближайшему трактиру, разнуздал своего страуса, поел и отправился отдохнуть.

На другой день я осматривал достопримечательности города. Долго я стоял перед превосходными статуями, одна из которых, как мне показалось, на несколько мгновений ожила и кивнула мне. Я познакомился также с известным Горгони[189], превосходным скульптором. Он был так добр, что преподнес мне в дар некоторые из своих шедевров, которые по моей просьбе послал по почте в Боденвердер, причем почтовый сбор от Венеции до Боденвердера составил 301 рейхсталер 24 гроша 4 пфеннига. Каждый может увидеть их при входе в мой Bosquet, и кое-кто так удивлялся, что замирал, окаменев, на четверть часа. Чтобы заработать денег, а в Венеции даже булыжник дорог, я позаимствовал детский барабан и ходил с ним вверх по одной улице, а по другой — вниз, за мной шла такая толпа детей и черни, что наконец улицы были забиты так сильно и толпа так напирала, что на одной стороне обрушились 9 домов и придавили 1000 человек. В сопровождении благозвучнейших французских курбетов и громкими криками объявил о своем первом воздушном путешествии. На другой день собралось так много народу, что и описать нельзя. Чтобы вы, господа, имели некоторое представление об этом, я хочу сказать вам вкратце: вся Венеция была здесь, от дожа до беднейшего нищего мальчишки. Я получил кучу денег, но был уверен, что подвергнусь преследованиям, зависти и смерти, которой я, скорее всего, не смог бы избежать. Они вовсе не могли понять, как получается, что страус впридачу ко всему может летать вниз головой, а наездник умудряется сидеть тоже вверх ногами. Именно это более всего хотели видеть в своем городе жители Венеции.

Но наконец они устали от этого. Сколько бы французских тирад я не произносил, все было напрасно. И когда я в 24-й раз отбарабанил о своем воздушном путешествии, у меня уже не было свиты, а когда я пожелал его начать, то у меня не было уже ни одного зрителя. Да, кое-кто уже помышлял о том, как бы отнять у меня большие деньги, а затем избавиться и от меня.

Однажды у господина Горгони я встретил математика, который всегда витал в атмосфере расчетов. Он был таким ученым, что смог, не сходя с места, моментально сообщить мне о точнейших расстояниях до всех планет и звезд. Я с ним познакомился. А так как я давно вынашивал проект путешествия на Юпитер, то и узнал все, что мне следовало знать.

Я приказал построить для себя маленький кораблик из китового уса, взнуздал своего страуса, запряг его, все проверил, и мне пришла в голову совершенно необычная мысль проехать на кораблике по воздуху. Паруса на моем кораблике были из кожи угря. Я заказал кузнечные мехи, при помощи которых я мог бы дуть в воздухе в ту сторону, куда бы захотел, — и чтобы можно было заменять ими страуса, если он устанет. Я попробовал, и попытка удалась. Мой лакей, которого я здесь себе взял, должен был раздувать мехи, и в зависимости от того, куда я поворачивал руль, корабль двигался в соответствующем направлении. Я был весьма рад такому открытию, над которым люди еще долго будут ломать головы.

Я сделал это открытие совершенно случайно. Однажды мы были в Средиземном море, и продолжительное время был штиль. Корабль никак не сдвигался с места. Я взял мехи корабельного кузнеца, закрепил их в углу, подул в паруса, и мы значительно быстрее, чем при помощи ветра, сдвинулись с этого места.

Обнародованием этого полезного открытия Мюнхгаузен мог бы создать себе бессмертную славу, заработать большие деньги, — однако он слишком бескорыстен и жертвует всем на благо мира, даже своими знаниями. Мюнхгаузен никогда не желает блистать, даже если его неправильно поймут.

Итак, под самые громкие радостные людские крики я отплыл из Венеции. После нескольких дней пути я заметил, что страус выбился из сил, а наши желудки уже начали сжиматься. К счастью, мне в голову пришла хорошая мысль. Порывшись во всех своих карманах (весь провиант мы уже начисто съели), я нашел там кусок египетского миндаля[190]. Я разделил его на троих (на страуса, слугу и себя), и нам сразу стало легче. На некоторое время я распряг страуса и дал работу мехам. Между тем наши дела со страусом шли лучше, он больше стремился в высоту, а мехи — в сторону.

Чем выше, тем холоднее. Я уже так замерз, что был не выше мальчика среднего роста, а мой слуга стал размером с печеную грушу. Только страус держался молодцом. Раздувать мехи больше не удавалось, потому что Иоганн не мог шевелить руками, да и сил у него не осталось. Мы достигли лишь четверти максимальной высоты в 80 000 миль, то есть нам оставалось проделать еще около 15 000, прежде чем мы попали в зону дыхания Луны, где смогли из-за ее притяжения обойтись без страуса, и постепенно сами по себе стали падать вниз. Я уже не мог больше выдержать, устал, не спал много ночей. — Своего ветрогона я завернул в оторочку моей шубы, причем так, чтобы его голова высовывалась оттуда, воодушевил его на бодрствование и заснул. Я проспал наверняка не более 15^1/2 минут и услышал тоненький голосок: «Monseignoro mio altissimo!»[191] Это означает по-немецки: «Ваша высокородная милость». «А? Что случилось?» — Страус наверху издавал такой ужасный звук, будто собирался немедленно издохнуть. Мне следовало немного распрячь его. Между тем мой ветрогон хорошо отдохнул в моей шубе и у него снова прибавилось сил, чтобы раздувать мехи. Однако этого хватило не надолго, и он накрепко Примерз к ним. При помощи крошки шелухи египетского миндаля страус снова был введен в строй. Я подбодрил его, снова запряг, и мы продолжили наш путь. Когда некоторое время мы снова проплыли под парусами, мы вновь ощутили тепло, жизнь — и мой ветрогон, к своему и моему величайшему удивлению, очнулся. Вскоре мы оказались в атмосфере Луны. Тогда я распряг своего страуса. И вот мы постепенно снова разбухли и маленькой пургой упали на Луну. Мы попали как раз на северную вершину Луны, где живут такие маленькие люди, какими у нас бывают трехлетние дети. Они были такими бедными и жалкими, что я смотрел на них с искренним состраданием. Но все-таки они выглядели довольными. Они ели лишь то, что давала им природа, жалкое молоко их собак и кошек, которые были выше их ростом, и пили дрянную воду. «Здесь нечем порадовать твой желудок», — подумал я. Мало приятного. Я размышлял о том, как продолжить свое путешествие. Мой слуга тоже не хотел дольше оставаться на этом жалком осколке земли, где он не нашел ничего, кроме плохих хижин, мерзкого молока, дрянной воды и пирогов, похожих на печеные коровьи блины.

Во время путешествия очень пострадали мои глаза. Они так высохли, что я не мог ясно различать предметы. Я набил трубку табаком, потому что действительно заскучал, зажег ее от глаз большого кота, который как раз попался Мне навстречу, на самом деле приняв их за уголья[192], — и мы продолжили путешествие на Марс.

Отдохнув немного, я запряг свою птицу, полностью загрузил свой кораблик провиантом, и мы отправились в путь с удвоенным усердием. Моя птица взлетела, мой Иоганн дул, внизу все стояли, разинув рты. А в атмосфере Марса мы засели в ужасном снежном облаке. И на Марсе была зима. Солнце сидело в Козероге[193] и не могло оттуда выбраться. «Хорошо, — подумал я, — мы тогда сначала денек отдохнем». Птица, корабль — все засело накрепко. К счастью, у меня с собой была моя большая сабля, которую я некогда завоевал в войне против турок. Я работал ею, как только мог, мой Иоганн помогал, и так вот у нас через короткое время получились три вполне вместительные комнаты, которые постепенно увеличивались за счет нашего естественного тепла. Места нам всем хватало, и мы жили, как нам нравилось, цроедая свои запасы, что в такой плохой ситуации было не так и плохо. Наши комнаты, казалось, были украшены самыми красивыми драгоценными камнями. Когда я заметил, что их размеры стали увеличиваться слишком быстро, я все приготовил. Птица сидела на корабле в ожидании отплытия. Штормовой ветер полностью разогнал снежное облако и так быстро разрушил наш прекрасный воздушный замок, что мы приготовились к его полному разрушению и нашей гибели. Ветер уже схватил моего Иоганна в когти, но я сразу же поймал своего слугу за ногу и снова втащил его на корабль. В этом облаке мы провели все-таки более двух месяцев. Буря улеглась. Мы уже были в атмосфере Марса, и нам снова не нужны были ни паруса, ни крылья, ни мехи. Вот только со всех сторон нас окружал мерзкий запах. По возможности мы заткнули носы, потому что не привыкли к таким плохим запахам. Корабль опустился на один из прекраснейших лугов возле деревеньки.

Эта земля была сама по себе достаточно хороша. Я сразу же увидел несколько деревьев со странными плодами. На одном дереве висели очень большие, свешивающиеся вниз шишки. Я сорвал одну из них, развернул ее и — глядь! — к своему удивлению, обнаружил там настоящее платье с пуговицами, такое, каким оно должно быть. Мое платье немного поизносилось, я сразу же выбросил его и надел это. И для своего Иоганна я тоже сбил одну шишку. Я осмотрел и другие деревья и обнаружил такой вид орехов, в которых вместо ядра лежали великолепные башмаки. Я так подумал: люди живут здесь для того, чтобы носить одежду и башмаки, — и позднее убедился, что мои гипотезы полностью подтвердились.

Только вот люди на этом клочке земли были никудышными. Они создавали чересчур много ветра[194], у которого был такой ужасный запах, что выдержать его было почти невозможно, если бы мой Иоганн, который тоже не хотел здесь задерживаться, не залез с головой в мехи и не отгонял этот воздух от моего носа.

Я, естественно, исследовал, откуда дует ветер, и обнаружил, что главная причина заключается в слишком большой чувствительности жителей и еще большей жирности страны. Правда, люди были по росту такие же, как и мы, но лук и прочие растения были в 10 раз больше наших. Есть и заботиться о теле — вот что являлось их самой важной потребностью. Вся их жизнь заключалась лишь в еде. питье, переваривании пищи, сне. Природа удовлетворяла здесь все потребности без особых усилий.

Я едва ли пробыл здесь несколько дней, когда вдруг обнаружил пропажу своего страуса. У меня его по-пиратски украли и, как я узнал позднее, отравили. Странные люди, у них были строжайшие законы справедливости, честности, человеколюбия, целомудрия, умеренности — а были они достаточно неряшливыми, совершенно ни о чем не думая и действуя так, как им заблагорассудится.

Ночью они спали на легчайших перинах. Из тысяч продуктов они готовили себе одно-единственное сытное блюдо. Они прекрасно знали, что портят этим свои желудки, свою природу, и все же постоянно действовали против них.

Из кукурузы они готовили напиток, который был в тысячу раз крепче азотной кислоты. Они часто и помногу его пили, чтобы укрепить испорченный желудок и согнать с чела облака дурного настроения.

У них были тысячи платьев согласно любой моде. Тщеславие и уродливость — странная пара — выстроили здесь свое жилище. Небрежность и леность были их постоянными спутниками, беспорядок и грязь — их соперниками.

В особых, предназначенных для этой цели огромных домах почитали они свое высшее существо, которое обзевывали, оскорбляли, компрометировали.

Своих детей они воспитывали, как воспитывают обезьян и попугаев, — по той причине, что так было модно.

Если бы мне было нужно, чтобы мои читатели заскучали, я мог бы заполнить подобными замечаниями еще по меньшей мере с дюжину листов. Однако мне вовсе не хочется навлекать на себя неудовольствие или зевоту даже одного-единственного человека. Поэтому — о другом.

Мои чувства и мысли были направлены только на то, как попасть на Юпитер и тем самым завершить свое однажды начатое путешествие. Так я думал днем, это же мне снилось ночью. Мудрецом на Марсе был один-единственный человек, и только его можно было терпеть. Но другие его не уважали. Зато я уважал его еще больше. Поэтому меня звали, как и его, — чудаком[195], на что я почти не обращал внимания.

Он так описал мне Юпитер, что у меня не осталось иного желания, как скорее начать свое путешествие. Он мне сказал: «На Юпитере есть люди лучшей породы». Он показал мне также старинные грамоты и сообщения об этом. Он только сказал, что телесная жизнь не позволит попасть туда; сначала должна исчезнуть оболочка из праха; душа, которая наполняла лучших из людей, должна сначала расстаться с бренным телом[196]. — Я был поражен мудростью этого человека и часто беседовал с ним о вещах, от которых в иных случаях я не получал удовольствия. Он умел преподносить все это так приятно и возвышенно, что я не мог не заметить, что симпатизирую его чувствам.

«Бонзы, — сказал он мне однажды, — делают людей несчастными. Если бы они служили примером, то и народ был бы иным. Кроме того, они обманывали народ смешной химерой, что тело, которое здесь совершенно разлагается уже через 12 часов, если даже его вовсе не трогать, когда-нибудь, через многие тысячи лет, снова выйдет из земли с той самой сущностью и обликом, с той же самой кожей, ногами и членами. И в это верит неразумная часть населения. Меня и еще несколько человек не уважают за то, что мы думаем иначе. Мы считаем, что части наших тел снова станут тем, чем они были, — снова перейдут в природу и вселятся в иной прах. А наши души получат от божества по поступкам, совершенным здесь, на земле, более изящное или грубое, большее тело на Юпитере или в каком-либо другом из бесчисленных миров в великом царстве Бога»[197].

Я дивился мудрости этого достойного человека и молчал.

Мое путешествие на Юпитер не выходило у меня из головы. Долго я ломал себе голову, пока однажды не увидел сон, просветивший меня. Я этому несказанно обрадовался, ибо на Марсе я не мог дольше находиться из-за вони, хотя к ней уже весьма привык.

Сон по своему содержанию был таков: возьми своего Иоганна, сожги его на ярком огне в камине, и как только ты увидишь, как отлетает ввысь его душа, словно сожженный кусочек льна или бумаги, то будь настороже в этот момент, и все задуманное тобой сбудется. На следующее утро, не долго думая, я очень сильно развел в камине огонь, — Иоганн уже несколько раз спрашивал, что это должно значить, — жара стала совершенно невыносимой, и, прежде чем он сообразил, я схватил его за косичку, сунул его ноги в огонь, он издал громкий крик, воспротивился так, что силы мои почти иссякли, и в один миг сгорел, как лучинка, а его несгораемая душа с большой скоростью тотчас отправилась вверх. Я учел скорость, ухватился за нее и так попал на Юпитер, не поняв, каким образом.

Оказавшись на Юпитере, я сделал несколько любопытных открытий, приключившихся во время моего путешествия.

Я весь светился. Вероятно, это было вызвано большой скоростью. Я смог увидеть глубины своего сердца.

Совсем недалеко от Юпитера я, видимо, слишком приблизился к одному из его спутников, который, вероятно, благодаря скорости полета, проскользнул в широкий карман моего сюртука. Я вдруг почувствовал в кармане мощное землетрясение, и когда я засунул туда руку, то в ней оказался маленький славный шарик размером примерно с лимон, который постоянно норовил улететь прочь. Смотреть на это было очень приятно. Ведь он мог бы навечно покинуть своих соседей или по меньшей мере изменить свое местоположение, будь у меня желание уничтожить это создание творца. Между тем мои глаза стали настолько, ясными и светлыми, что я без особого труда различил на нем моря, реки, города, деревни — короче говоря, все то, что обычно встречается на нашей земле. И еще я увидел, — правда, через продолжительное время, когда всматривался в одну точку (подумайте только об удивительно малых размерах!), как мне казалось двигающуюся, — я заметил, что этот комочек земли населен живыми существами. Это был непрерывно двигавшийся комочек. Я схватил его, как обычную понюшку табаку, положил на ладонь, — глядь — все они выстроились, и вскоре я увидел такую дисциплинированную армию, что мог смотреть сквозь все колонны. Затем они съежились, как блохи, которые заставляют двигаться руки прекрасных дам. Одна часть забралась в волосы на моей руке, другая — их преследовала. Последние показались мне победителями, первые — побежденными. Один из них показался мне особенно большим. А предводитель, явно смущаясь, думал, что находится в лесу. Он все время оглядывался и строил жалкие гримасы. Я не хотел более мучить бедолаг и поставил их всех на то место, с коего я их взял, чтобы посвятить свое внимание другим предметам[198]. — Недалеко было небольшое болото. Я увидел, что оно кишело маленькими зверьками, которые, выглядывая наружу, как лягушки, тем не менее походили на людей. Я внимательно присмотрелся и обнаружил на их лбах имена, как клейма, — «кузнецы лжи Мюнхгаузена». Лжецов, которые приписали мне этот мерзкий пасквиль — книгу, в которой нет и десяти моих сказок, которые уже тысячи раз рассказывались детям в комнатах нянюшек, — этих кузнецов лжи я увидел ползающими в воде друг подле друга. Язык, письмо — все было у них отнято, дабы они не могли более морочить порядочных людей. Я получил немалое наслаждение и подумал о старом предсказании, которое сейчас сбылось:

«Черт меня побери, сын мой! Тебе за это воздастся»[199], и вскоре снова раздался Глас:

«Так был отомщен Мюнхгаузен».

«Так пейте же всегда, но пусть вас всегда мучит жажда, — сказал я. — Это заслуженная расплата». От радости я забыл крепко держать шар, и он ускользнул от меня. Я хотел его поймать, но он сбежал и при помощи своего газа на моих глазах вернулся на свое место.

Великий Гершель[200] в Лондоне заметил невооруженным глазом, что среди спутников Юпитера он отсутствовал два раза по 24 часа, а затем снова появился на своем месте.

Все, о чем мне рассказал мудрец, было чистой правдой. Это был самый настоящий рай. Жители этого счастливого земного шара были не выше 72 футов, то есть в 12 раз больше нас, — впрочем, они были устроены, как и мы. Если бы я однажды не ушел с дороги такой огромной машины, то она бы меня раздавила, как червя. — Нельзя описать, как странно они здесь ели и пили. Когда мне хотелось что-нибудь взять с такого стола, то мне нужно было взбираться наверх по петлицам платья моего Иоганна (получившего здесь белое платье из тафты), чтобы что-нибудь достать или поставить. Их столы, их сиденья — все было соответствующей им величины. Я мог бы сидеть на краю бокала, подобно мухе. Все вокруг изумляло меня. Такое согласие, такая приятность, такие нежные запахи, такая изысканная еда и питье превосходят всякие описания[201]. Я не могу упрекнуть Павла за то, что он восхитился третьим небом[202]. Один человек, к которому мой слуга сразу же поступил, любил меня за то, что я чесал ему ногу. Тогда он опускал руку, сажал меня на большой палец своей левой руки и позволял мне скакать на нем верхом. Глаза у него были такими светлыми и пламенными, что я не мог долго выдерживать его взгляда, хотя и пользовался его глазами при чистке бороды, потому что здесь нельзя было найти зеркал, и при этом они сослужили мне прекрасную службу.

Люди много со мной разговаривали, но я их не понимал. Однако я видел, что живу среди добрых людей, которые находят удовольствие во всех творениях. У них не было обыкновения, как в Европе или в Германии, уничтожать все, что отличается от них, вредно это или полезно. Если бы я был в таком же положении в Европе и если бы я, как муха или комар, пил из стакана 72-футового существа или если бы вовсе по ошибке туда свалился, как это иногда случалось, — со мной разделались бы самым ужасным образом, растоптали бы насмерть, сожгли бы на огне, повыдергивали бы мне один член за другим и нашли бы удовольствие в этой суете или учинили бы со мной еще какую-нибудь штуку.

Я не смог здесь все осмотреть так, как мне хотелось, но заметил, что нигде не видел меньше потребностей, чем здесь, и не встречал таких умеренных людей, нигде — более красивых женщин и девушек. Храм природы был для них домом божьим. — Все они были жрецами, все королями, потому что они не нуждались в высшей власти, потому что все здесь были совершенны душой и телом. Они были самыми счастливыми, каких только можно себе представить. Они проживали свои зоны[203] в блаженнейшем довольстве и невинности.

Юпитер, как я узнал у моего Иоганна, был самой совершенной планетой. Полосы вокруг него, видные отсюда, были водой и морями; жители самым лучшим образом использовали их то для купания, то для увеселительных прогулок на кораблях. Светлые полосы — это превосходные равнины, частично поросшие лесами, украшением которых были изысканнейшие благовонные деревья, гроты и аллеи для прогулок. — В качестве образца для своего сада я взял по одному Bosquet'у и гроту, потому что они мне чрезвычайно понравились. — Здесь люди любовались природой и становились еще возвышеннее. Все думали одинаково, все были правдивы и все — добры. Здесь не было ни споров, ни упрямцев и упрямства, ни клеветников, ни мятежников, ни юристов, адвокатов, докторов-ловкачей и обрезателей кошельков. Все были довольны тем, что имели, и искали свое высшее счастье в том, чтобы стать еще более совершенными для мира, в котором жили.

Здесь я встретил некоторых старых знакомых. Среди них — великого Эйлера из Петербурга[204]. У него была прекрасная обсерватория. Он по-дружески приветствовал меня и показал мне нашу Землю, которая была так мала, что я не мог отличить ее от других малых звезд, так мала, как и любая маленькая звезда, которую видишь с Земли. Его глаза настолько отличались от моих пока еще земных глаз, что он мог видеть идущих по Земле людей. Это был совершенный, полный сил человек. Он предсказал мне много великих событий в земном мире[205], коими я не хотел бы пугать своих друзей. Однако я не могу не затронуть одного из предсказаний, потому что, как мне кажется, оно вскоре сбудется: то, что воздух обложат налогом и подчинят себе. — Он мог свободно парить в пространстве. Он бы и меня охотно научил, но это было невозможно при моем весе. Когда я ему сказал, что хотел бы вернуться на Землю, он дал мне парашют собственного изобретения, с которым я мог не спеша путешествовать от планеты к планете. Мне нужно было только использовать поднимающееся и падающее давление.

Как раз в тот момент, когда я собрался им воспользоваться, мне повстречался старший лесничий X. Я бы его не признал, если бы не его собаки. Тотчас он поднял меня вверх, посадил в одну из своих жилетных петель и весьма дружелюбно заговорил со мной. Мне пришлось рассказать ему о многих своих приключениях. Иногда он от души смеялся, особенно над историей с собакой. С ним были все мои самые любимые собаки, которые, когда он опустил меня вниз, прижались ко мне, как будто почуяв своего прежнего хозяина, и радостно залаяли. Я обнимал то одну, то другую, пока они обнюхивали меня с головы до пят, и особенно собаку с обрубками ног, которую мои читатели, вероятно, еще хорошо помнят[206]. Однако Султана я не нашел. Я надеялся, что он еще жив, упав удачно, что подтвердилось в дальнейшем. Я играл со своим парашютом, не думая его применять, использовал падающее давление, и тут же без труда неожиданно улетел — не прошло и 24 часов, и я снова оказался на Марсе.

Мой парашют оказался превосходным средством передвижения. Я за всю свою жизнь еще не путешествовал так мягко, прекрасно и быстро. Это не сравнимо ни с чем, лучше экипажей, недругом которых я был всю жизнь, лучше лошадей, ранее интересовавших меня больше, чем сейчас, превосходит страусов[207], превосходит веревку из соломы[208] и т. д.

Моим читателям да и мне тоже хватило особого образа жизни, вечных ростков лука и запаха. Итак, я взял, не размышляя долго, свой парашют и прыгнул вниз. Но что это? Прыжок, который доставил меня на Луну, получился не очень удачным — к этому прибавился сильный ветер. — Парашют сломался, страх вырвал его из моих рук, и вместо того, чтобы попасть на Луну, он пролетел мимо нее и опустился на нашу Землю недалеко от Кале[209], где попал в руки воздухоплавателя Бланшара[210], который мальчиком занимался воздушными змеями и уже начал мечтать о больших воздушных путешествиях. Став постарше, он подлатал его, предпринял на нем несколько полетов, а потом приказал изготовить новый инструмент того же рода, при помощи которого он, как вы знаете, делает так много фокусов-покусов. — Однако с оригиналом исчезла и тайна поднимающегося и падающего давления. Теперь, господа, вы не будете более удивляться великим открытиям Бланшара. Вы знаете их источник. И если бы всегда удавалось напасть на след изобретений и замыслов великих ученых, то мы могли бы здесь иногда делать чертовски интересные открытия.

Вот так я, бедолага, и сидел на Луне. Каждый, без сомнения, меня пожалеет: без страуса, без парашюта, без воздушных мехов, без Иоганна. Долго быть здесь я не хотел, потому что это одна из самых неприятных земель, которые я знаю, ведь она то скручивается, как охотничий рог, то снова превращается в мешок для зерна. А людей на ней господа уже знают. Они недостойны даже горстки пороха. А для достижения моей Земли было очень мало или совсем никаких шансов.

Мне здесь бросилась в глаза одна особенность, и было это очень своевременно. На нашей Земле я никак не мог убедиться в том, что фазы Луны при ее незначительной величине могли влиять на наши моря, вызывая приливы и отливы[211]. А здесь я убедился в этом собственными глазами. Итак, нельзя сразу же отбрасывать прочь все, что, казалось бы, не имеет причины. Теперь это стало моим жизненным правилом.

С Луной нередко случается то же, что и с человеком, когда он перегрузится. Своими мощными порами она каждые 6 часов загружает в себя столько ветра, сколько нужно для ее существования и поддержания в воздухе. И вполне естественно, что этот воздух, видимо, доставляет ей ужасные колики в животе. Я как-то сам видел, как она улеглась на живот и даванула с большой силой. Когда я спросил о причине этого, то услышал, что она производит такое давление каждые шесть часов, и это давление в основном направляет против моря, вызывая этим отлив и прилив, и в зависимости от того, сильнее или слабее у нее болит, прилив бывает сильнее или слабее. — Жители очень боятся, что она как-нибудь при сильной попытке облегчиться самым жалким образом свалится в море и погибнет со всеми обитателями.

Однако другие полагали, что каждые шесть часов Месяц делает вдох, и поэтому его легкое так сильно набухает, что давит на море и вызывает этим это удивительное природное явление. Первое мнение кажется мне самым веселым, второе — естественным объяснением.

Совершив это важное открытие, коим я мнил оказать миру большую услугу, я моментально принял решение. Я собрал как можно больше соломы, продумал сейчас все лучше, чем в первый раз[212], вырезал в Месяце воронкообразную дыру, как можно глубже залез в солому, сбросил вниз сначала целую охапку, чтобы было мягче падать, а потом свалился и сам, упаковавшись так хорошо, насколько было возможно. Когда я оказался внизу, из соломы получилась такая гора, что лошади королевской конюшни в Ганновере[213] могли бы есть ее 200 лет. Я упал так мягко и так глубоко, что смог выбраться наружу только через 3 дня. И целых 8 дней, подобно снегу, с неба падала солома.

Таким образом я удачно завершил одно из величайших путешествий, полное многими приключениями, которое когда-либо предпринимал на Земле смертный.

* * *

На протяжении трех миль мой путь был завален соломой. Я видел, как мало-помалу люди один за другим выбирались из нее. Они были весьма довольны тем, что, тщательно все исследовав, без малейшего труда и забот обнаружили на долгое время корм для своегр скота. Это именно то, чего особенно желает обычный человек, — и именно то, что его большей частью портит. Они были так удивлены, что не могли понять, какой это доброжелательный дракон высыпал на них так много благодеяний. Подобный ливень из облаков им еще не встречался. Едва увидев первого, выбиравшегося вместе со мной из соломы, я сразу же признал в нем русского по одежде и языку. Я поинтересовался, как далеко до Петербурга и услышал в ответ: «2 мили». Какая радость! Однако я был так опустошен и голоден и из-за нашего тяжелого воздуха снова стал таким же непрозрачным, как и прежде. Мне очень хотелось вновь наполнить мой европейский желудок европейской пищей. Все немного прибрав и придя в себя после первого испуга, люди доставили меня в ближайший трактир. Когда я вошел в комнату, то увидел недалеко от печки шкаф для молока со множеством молочных сосудов. Ничего не потребовав и не дожидаясь, пока хозяйка меня обслужит, я немедленно бросился туда, схватил миску и жадно, не отрываясь, проглотил ее содержимое; затем еще одну, молоко в которой было немного гуще и не хотело течь, — мне пришлось несколько раз переводить дух. Я взял миску с более жидким молоком, которое в один присест проскользнуло внутрь, затем — четвертую, хозяйка уже смотрела на меня во все глаза. — Глотал все с кусочком хлеба. Однако это не помогло. Я не дал себе помешать. Представьте, если так долго путешествуешь и за много дней не ешь ничего реального, как же голод должен мучить человека. — Короче: я выпил с хлебом не менее 20 мисок молока. Все крестились и молили о благополучном исходе. — Однако что за работа шла в моем теле! Какой треск и грохот! У меня так сильно, как никогда прежде, заболело тело. Даже в аду не будет таких болей. Все шло так, как будто я живая маслобойка. «Сбивай масло, сбивай масло, — думал я, — может быть, ты этим что-нибудь заработаешь». Мои деньги остались у тех, на Марсе, они у меня все начисто отобрали, все растащили. Даже моего страуса они отравили потому, что думали, будто я захвачу их земли от имени какой-нибудь известной державы. Пусть будет, что будет, я уже понял, что со мной могло случиться. Я сказал хозяйке: «Принесите столько посуды, сколько есть в вашем доме». Она ее принесла, и тогда — да простят меня господа и дамы — меня стало рвать так часто и так помногу, что я не видел этому конца. И то, чем меня рвало, было, естественно, чистейшим, отличным маслом. Такое хорошее масло нельзя сделать ни в одной маслобойке. Хозяйка старательно пыталась облегчить мои страдания и, когда у меня не очень получалось, ударяла меня по загривку, весьма дружелюбно посматривая на меня. После того как все сосуды были наполнены и мне немного полегчало, хозяйка доделала масло и добавила в него нужное количество соли. Его взвесили, и получилось не менее 109 фунтов 31 лота[214] и 3 квентхенов[215], так что до целого центнера не хватало лишь одного-единственного квентхена[216]. Хозяйка заплатила мне за каждый фунт по 13 копеек, что в переводе на наши деньги равно 6 грошам и 5^1/4 пфеннигам, так что я выручил за производство масла 15 рублей чистых денег и бесплатный обед. Хозяйка ничего не утаила. — Так, хорошо поев и попив, я со своими 15 рублями отправился в Петербург, где на следующий день узнал это самое масло по запаху и по внешнему виду на столе ее величества императрицы. Вероятно, тысячу раз благословляла меня та женщина, ибо на этом масле она заработала 60 рублей, потому что императрица его очень хвалила. Она раз десять просила мне сказать, чтобы я доставил ей удовольствие и сбивал у нее масло, однако я настоятельно отклонил это предложение. Я подумал: пусть люди сами попробуют делать так. Это ужасно противная штука. В тот раз меня к этому вынудили голод, необходимость и случай.

Ее величество императрица изволила отправиться на санках в Москву. Во всех церквах публично молились о благоденствии самодержицы, хотя она бы и без этого могла вполне нормально пропутешествовать. Мои таланты в выездке и других достойных кавалера занятиях, наилучшие образцы коих я продемонстрировал ее величеству, позволили ей выбрать для эскорта и меня вместе с другими представителями русского дворянства. Праздничный поезд отправился таким порядком:

1) курьер,

2) ее величества скороход,

3) ее величества лейб-лакеи,

4) ее величества маршал — им был ваш покорный слуга,

5) 3 малых саней, каждые на 24 персоны, с придворными императрицы,

6) ее величества сани. Снова

7) 3 малых саней,

8) маршал — и им снова был ваш покорный слуга,

9) снова ее величества лейб-лакеи,

10) ее величества скороходы,

11) курьер.

Поезд, естественно, выглядел просто сказочно. Сани ее величества имели совершенно особое устройство[217]. Их лучше всего представить в виде настоящего маленького охотничьего или летнего дворца. — Кроме того, они выглядели на русский лад и, чтобы было удобнее передвигаться, имели лишь один этаж и Souterrain[218]. В последнем находились кухня, подвал, винный погреб, комнаты для прислуги со всевозможными удобствами. В верхней части были ее величества жилые комнаты, аудиенц-зал, столовая, которая была подготовлена точно на 100 приборов, ее величества спальные покои, спальни для других княжеских персон, — все было обставлено драгоценными столами, стульями, зеркалами и всевозможным домашним скарбом. И все это — черт меня побери! — тянули двадцать четыре лошади. Из этого можно сделать вывод о восхитительно легких постройках русских, а еще более о силе русских лошадей. И повозка эта ехала так быстро, что езда совсем не чувствовалась. В санях можно было предпринимать все, что хочешь, не стесняя себя ни в чем. Играли, пели, пили, и я могу припомнить только один маленький толчок. Правда, дорога была заботливо подготовлена заранее. Каждые 10 верст нам попадались Relais[219]. Русские почтмейстеры содержали своих лошадей в таком образцовом порядке, какого в Германии я ни разу не встречал. Все двадцать четыре лошади были запряжены еще до того, как сани подъезжали к Relais. Почтмейстер лично из почтения к своей самодержице держал их за заднюю ось. В один миг выпрягались двадцать четыре лошади, и в тот же самый момент без малейшей передышки или остановки впрягали других. Если бы им не удавалось это так ловко делать, то сани, с полозьями из чистой стали, неизбежно все бы разрушили и еще по меньшей мере версты четыре могли пройти без коней. Так раз и случилось — и зазевавшийся почтмейстер должен был бежать вслед со своими лошадьми и людьми целую версту, и — к своему счастью! — он правильно попал в пустую упряжку.

По пути нам дорогу пересек волк. Он уже хотел было напасть на одного из наших коней, но я взял плетку, сделал кнутом знак «Catharina Imperatrix»[220][221], продел его голову между I так, что он повис в моей плетке. И так я поскакал к саням ее величества императрицы, показал ей зверя, и она соизволила принять это так любезно, что приказала уплатить мне за этот рыцарский удар 10 000 рублей.

Поезд двигался дальше. Я был как раз в комнате ее величества, чтобы с другими придворными прислуживать ей, как вдруг раздался крик. Мы ехали по ухабистой дороге. Вскоре причина несчастья стала очевидной. Но я быстро уперся в тот угол, который повис в воздухе, — и сани в результате этого обрели такое удивления достойное равновесие, что императрица не могла не похвалить меня в присутствии всех и не сказать: «Мюнхгаузен! Вы молодец, Вы не зря хлеб едите!»

Мы продолжили свое путешествие. И вдруг заметили стаю диких гусей. Они были в воздухе на расстоянии в 4000 шагов от нас по меньшей мере, — геометр, который был с нами, так измерил это своим инструментом. Я прямо-таки все поставил на карту, чтобы заполучить их всех, и, намереваясь сделать это, зарядил в ружье пулю с длинной крученой нитью, которая была смазана жиром дракона из Нубии, прицелился — и пуля абсолютно точно прошла через горло первого в зад последнего. Они летели совершенно прямой линией, иначе это бы не удалось. И, к удивлению всех, они упали вниз. И все это произошло без малейшей остановки, все en carriere[222]. Мы нагрузили ими все наши сани, и никто не радовался этому больше бедных бездельников, заморозивших себе ноги.

Я все-таки не могу здесь не упомянуть доказательства превосходства русских войск, их регулярности и силы. В низине, где протекала еще маленькая речка, — итак, где было мало снега и не было наведено моста через реку, примерно 100000 человек заняли позицию между двумя холмами. Это войско образовало искусственную равнину, полностью покрытую снегом. — Тяжелая работа. Они стояли там, где это было необходимо, по 1, 2, 3 человека друг на друге, а на самых краях — согнувшись пополам, или же в зависимости от обстоятельств на коленях или лежали на животе. Когда мы со своими лошадьми и санями въехали туда, на железных, покрытых снегом щитах, которые они держали над своими головами, плотно прижав их друг к другу, раздался такой грохот и шум, что кони чуть было не понесли. Однако солдаты не позволили себе изменить положение, которое они предварительно заняли. Они находились в этой позиции уже 2 раза по 24 часа, и несмотря на это стояли, как стены. Сани благополучно прошли над ними. Мы проехали сверху, а они кричали внизу: «Да здравствует наша вечно боготворимая Екатерина!»

Путешествие проходило хорошо. Повсюду были возведены триумфальные арки, и императрица въезжала в них под звуки марша и под самые громкие, радостные крики населения.

Императорско-королевский[223] магистрат приветствовал императрицу в ратуше, и она соизволила там отобедать. Все было устроено самым роскошным образом. Лучшие вина лились, как вода.

Мне еще следует упомянуть об особом паштете, который всем паштетам был паштет. Размером он был примерно с полную Луну. Чтобы приступить к нему, нужно было снять крышку и — смотрите-ка! — наружу вышел милейший, напудренный, одетый в бархат человечек, без шляпы, со стихотворением, лежащим на бархатных подушечках, и передал его со смиренным поклоном. Императрица сначала было испугалась, но затем разразилась смехом — вот черты ее великой души! — приняла это очень милостиво и произнесла такие слова: «Можно подумать, что попала в царство фей. Наверняка, Ваше изобретение, Мюнхгаузен?» — и с улыбкой зааплодировала мне.

«Вашего величества верноподданнейший слуга», — ответил я. Она отдала все своему камердинеру и приказала отнести в свою комнату, очень милостиво взяла молодого господина за руку, приказала снять его со стола и сделала своим пажом. Господа, у которых при виде паштета слюнки потекли, на этот раз потеряли аппетит.

Между нами говоря, это был мой маленький наследник, оставленный во время первого путешествия и который между тем весьма подрос. И эта проделка великолепно мне удалась.

Вечером был бал и иллюминация, и, хотя я вовсе не принадлежу к любителям танцев, на сей раз мне пришлось подчиниться, ибо меня пригласила сама императрица.

Я сопровождал императрицу и на обратном пути, где ничего достопримечательного уже не произошло.

* * *

Спустя несколько дней, отдохнув, я предпринял маленькое путешествие в санях (потому что была зима, а сани — самое лучшее в России зимнее удовольствие) в Новгород[224]. По пути за 1/2 часа до Новгорода я заметил медведя, который на всем ходу, ничего не видя и не слыша, несся прямо на мои сани. Я замер, быстро лег на дно саней, и в тот же миг медведь уже сидел в них. Собравшись убежать, он меня заметил[225]. Однако едва только он положил одну лапу на верхнюю часть саней, как я ударил по ней своей турецкой саблей, проткнул его лапу посередине и так прикрепил его к саням. Медведь тут и сел. Я был очень рад тому, что он, несмотря на все старания, не мог уйти. Ему надо было потерпеть. Когда я подъезжал к Новгороду, мне повстречалась процессия во главе с попом и изображениями всех святых — праздновали день св. Непомука[226]. Люди, погруженные в благочестивые раздумья, приняли эфес моей сабли за крест, потому что у него была похожая форма, и решили, что святой Непомук захотел еще раз посетить их на этом свете. Они все разом пали ниц и запели хвалебные песни. Ложный святой понял дело совсем иначе, вырвался и устроил среди людей такую кровавую баню, как будто был самим чертом. По понятным причинам я сразу же повернул обратно в Петербург, не задерживаясь ни на минуту.

* * *

То, что подчас надежда человека превращается в воду, об этом мне не нужно много говорить, каждый поверит моему слову и собственному опыту. Но то, что может превратиться в воду человек, такого вам за всю жизнь не довелось встречать, а вот я испытал это на самом себе, каким невероятным это ни покажется, тем не менее все это правда.

Однажды большой компанией мы были на охоте. Нам посчастливилось подстрелить в лесах, окружающих Ладожское озеро, очень много дичи. Кроме того, мы подстрелили оленя, на рогах которого было 144 отростка. За всю свою жизнь я не видел такого животного. Я шел по следу 72-отросткового оленя, бежал за ним и отстал совершенно от своей компании. Я шел, не слыша лая собак и криков егерей, не слыша звука рога, ходил туда-сюда среди деревьев и был не в состоянии ни преследовать оленя, ни выбраться к своим людям. Было слишком жарко, и я устал. Что же было делать? — Я сел, недовольный такой глупой шуткой, что вот я тут один, что не взял ни собаки, ни егеря, подчистую съел весь свой охотничий провиант, потому что проголодался, подложил под голову охотничью сумку и заснул, уставший и обессиленный. Я лежал на маленьком пригорке. Прошло немного времени, и я начал так сильно потеть, что лежал почти как в воде. Еще немного времени — и образовался ручей, еще чуть-чуть, и мне показалось, будто я прямо-таки нахожусь на корабле. Моя охотничья сумка плывет вместе со мной, пока меня вдруг не будит сильный толчок, я просыпаюсь, и мой Султан прибегает как раз вовремя, хватает сумку, на которой я лежу, и вытаскивает ее из потока, который вместе со мной желал направиться в Ладожское озеро. Какое счастье! Я вскочил, от радости обнял своего Султана, которого так долго не видел, и прямиком отправился с Султаном в Санкт-Петербург, где вечерком за бутылкой вина я вновь отдохнул с императорским величеством и рассказал ей о своем приключении, чем доставил ей, как обычно, большое удовольствие.

Вскоре после этого я вышел в отставку. Ее величество подарила мне свой портрет в коробочке, отделанной бриллиантами, одарила меня за верную службу значительными Douceur[227], и в хорошем настроении я отправился в Лифляндию[228].

* * *

Нарва была главным местом моего пребывания. Здесь мне очень нравилось, потому что в этой местности было много лесов, а в них можно было настрелять много лис, медведей и др. Именно здесь меня преследовали и мое счастье, и мое несчастье. О моем счастье и некоторых иных событиях я расскажу вам сам, — о моем несчастье пусть вам поведает в конце мой спутник. Только — берегите себя от трактиров! Это золотое правило, которое я всех прошу принять во внимание. Если вы наберетесь опыта лишь в них, тогда с вами будет то же, что и со мной, но тогда уже будет слишком поздно.

(Здесь господин барон испустил глубокий вздох и затем продолжил.)

Так случилось, что меня околдовали глаза одной милой девушки. Я не терял времени, чтобы завладеть ее прекрасным сердцем. Было убито несколько медведей — и родители, а также и девушка стали ко мне благосклонны.

На второй день моего жениховства был день святой Анны[229]. В левой щеке своей невесты я процеловал такую большую дыру, что она едва зажила через 6 недель. Свадьбу долго не назначали только из-за этого. От этого у нее остался шрам, как знак, хотя рана и зажила. Не целуйте, господа, своих красоток в день святой Анны.

В окрестностях Нарвы было много чибисов и, разумеется, много болот и заболоченных мест. Моя невеста больше всего в жизни любила яйца чибисов. До сих пор, стоит мне вспомнить об этом, у меня волосы встают дыбом. Однако чего не сделаешь, когда у тебя есть невеста? — Однажды я здорово забрался в самую топь, нашел множество гнезд с яйцами, опустошил их и положил в свою охотничью сумку. И вдруг я угодил в такое место, где сразу же, не понимая как, провалился по шею. Я должен был это предвидеть, когда под моими ногами закачалась земля, но мысль о невесте? — Ведь неустрашимый Мюнхгаузен знает, как преодолеть опасности на воде, опасности на суше, опасности среди турок, опасности среди мавров, опасности среди греков, опасности на Луне, опасности на Марсе, опасности на Юпитере — короче говоря, как преодолеть все 39 опасностей человеческой жизни. Но не будь со мной моей верной собаки, на этот раз Мюнхгаузену, без сомнения, не удалось бы спастись.

Был вечер, наступила ночь, самая темная, какую только можно себе представить. Моя собака лаяла на восток, на юг, на запад, на север — всякий раз на все четыре стороны одновременно, чтобы позвать людей на помощь. Я находился в трех милях от Нарвы, в двух милях от всех живых душ. Я почти совсем отчаялся, ибо я застрял так крепко, что фактически был не в состоянии пошевелить ни руками, ни кистями рук. Моя собака выла, вопила, нежно гладила мое лицо хвостом. Между тем я освободил одну руку. Я сначала не понял, чего хочет собака. Наконец я догадался, ухватился за ее хвост, и в один момент она меня вытащила наружу. — Куда же мне надо было идти? Хотя мне и удалось спастись, я все равно мог бы погибнуть. Было очень холодно, я промок до нитки. Остановись я хотя бы на минуту, я превратился бы в ледяной столб. А если я не вернусь домой, то сильно напугаю этим свою невесту и ее родителей. Я ни на шаг не видел дороги. Куда же идти? Вот где был нужен добрый совет. Моя собака снова взвыла, а это был верный знак. Я ухватился за ее хвост — и она очень быстро повела меня, чтобы я не замерз, как слепого, сквозь ночь и ужас, и через 59 минут 59 секунд мы были в Нарве, а на всей моей одежде не было ни единой мокрой нитки. Так жар моего тела изнутри и воздух снаружи все высушили. Моя невеста уже трогательно причитала, проливала святейшие слезы, предчувствуя мою отчаянную смелость. — Но тут — вот радость-то, и прекрасный ужин для меня и собаки завершил этот трудный день.

И все же эта опасность не сделала меня умнее. Чтобы добыть своей невесте чибисовые яйца, потому что это превосходное блюдо она предпочитала всем остальным, чтобы доставить удовольствие ей, единственной отраде моей жизни, погруженный в мысли о супружеском блаженстве, я ушел, никому ничего не сказав, и снова попал в то же самое болото, и шел, не замечая колебания трясины и ее глубины. Еще чи разу я не собирал столько яиц, как в этот день. Несколько сот, так что я даже не знал, куда их девать.

Я уже собирал третью сотню. Совершенно один, без собаки, без людей — и снова провалился в бездонную яму, о которой и не подозревал, и застрял так прочно, что и не знал, как себе помочь. Счастье еще, что моя голова до подбородка выглядывала наружу, и я мог свободно дышать. Мою шапку уже унес ветер, и теперь он начал играть моими волосами, так что все мое, его высокородия барона фон Мюнхгаузена, существо походило скорее на куст, нежели на человека. «Может быть, — подумал я про себя, — в этом твое единственное спасение». Через четверть часа появился один чибис со своей подругой и сразу же построил гнездо из моих волос, которые как нельзя лучше подходили для этого. Я не стал сопротивляться. Вскоре самка отложила там яйцо. «Хе! — подумал я, — а что, если бы сюда пришел лис или человек, который, как и ты, искал бы яйца?» Только подумал — и впрямь свершилось. Совсем близко ко мне подкрался Рейнеке[230] и хотел утащить яйцо. Я, не поленившись, ухватился зубами за его хвост, когда он собрался уходить, и вцепился в него так крепко, как мог. Лис прежалостно завопил, не понимая, что с ним, и от страха весьма быстро вытащил меня из болота, как вытягивают заряд из ружья. И вот я лежу. Я привел в порядок голову. Мой благодетель удивился, но, как только пришел в себя, быстро вскочил на ноги. По дороге я нашел и свою шапку. Я поспешил так быстро, как только мог, и вечером был дома, сразу же твердо решив по меньшей мере никогда более не искать яйца чибисов, думая о другом. Между тем я попробовал их и подумал: наслаждение всегда вознаграждает наши усилия.

Как-то на охоте я нашел окаменевший олений помет, такой красивый и прозрачный, что я, почти не задумываясь, решил его отшлифовать и изготовить из него изящное украшение для своей невесты. А так как она никогда не любила драгоценностей, то я не мог придумать ничего другого, чтобы угодить ей, как сделать подарок святому отцу[231]. Итак, я его собрал и отослал туда. Мне стало известно позднее, что святой отец приказал сделать из него четки, коим он отдавал предпочтение перед всеми другими, приписывая им наилучшее действие.

* * *

После этой истории спутник барона рассказал следующее:

Однажды барон фон Мюнхгаузен, еще будучи холостым, прибыл в один из пригородов Риги. Чтобы сперва ознакомиться с устройством города и потому еще, что не было у барона здесь богатого двоюродного брата, он остановился в одном трактире. Здесь была смазливая хозяйка, а врагом женщин он никогда не был, и в этом у него наверняка есть тысячи единомышленников, — она его так околдовала, что он снова и снова объяснялся ей в любви. Два пламени встретились, и что же? Любовь тлеет, пылает. — Остерегайтесь трактиров, господа! Это золотое правило, даруемое господином фон Мюнхгаузеном всем людям. Он вывел его из своего горького опыта, а я еще дополню: еще больше остерегайтесь смазливых трактирщиц. Отсюда барон не мог уйти. Здесь же случилось так, что Мюнхгаузен утратил свой Familium[232]. Трактирщица вытянула начисто все его соки, так что его кошелек походил на пустую оболочку, и на будущее ему ничего не оставалось. Так вот и получилось, что у барона нет детей[233]. За это ему часто приходится выносить упреки своей любезной половины, и поэтому он пытается ее умилостивить по мере возможностей. Однако из-за этого ему иногда приходится выдерживать бой. За день до его отъезда из Ревеля[234] с ним приключилось еще одно странное происшествие. Барон находился в обществе любителей игры в кегли. Один молодой человек настойчиво искал повода для ссоры с ним. У Мюнхгаузена от природы и в особенности в его молодые годы был горячий нрав. Молодой человек собрался бросить шар и, желая взять его, еще раз посмотрел в сторону Мюнхгаузена, чтобы сказать ему несколько глупостей. В тот же момент барон бросает шар и так ударяет молодого человека, что голова того падает в руки, ему кажется, что это шар для кеглей. А так как он как раз собирался бросать, то голова пролетает между кеглями и выбивает — вот ведь как! — все девять. Однако не было ничего потешнее того, как захлопал в ладоши обрубок туловища, а голова закричала снизу из кеглей: «Браво!» Но барону пришлось уехать из Ревеля. А сейчас я хочу зачитать вам

ОПИСАНИЕ

города Боденвердера и поместья господина барона фан Мюнхгаузена, а также и достопримечательностей оного, наброски коего господин барон сделал собственноручно

Боденвердер — город на Везере. Когда-то такой цветущий, как и любой город на большой реке, благодаря широко распространенной торговле льном, а теперь это бедный деревенский городок, не имеющий ни одной мануфактуры, и кажется, что никакой интерес к искусствам не желает здесь обосноваться и осчастливить людей. Одних жителей кормит матушка-земля, дарованная им богом, других — торговля, третьих — сады. Большинство — нищие, даже те из них, которые на нищих не похожи. Несколько лет назад городу придали немного лоска тем, что большие колодцы-журавли и ужасную дорогу заменили каменным булыжником и фонтанами, что хотя и преобразило его немного, однако эта мишура не соответствовала многочисленным окнам с бумагой вместо стекол и людям, похожим на скелеты, которые плачут за унылыми стенами и живут впроголодь.

В этом городе я и решил остаться на жительство. Всю свою движимость я положил на большие листы лифляндского репейника, погрузил все это на корабль и так поплыл по Балтийскому морю, набрал в Копенгагене свежих припасов и прибыл в Любек, откуда в карете нас повезли в Боденвердер. Я думал, что в городе, расположенном на судоходной реке так романтично и знакомом мне с юных лет, на прекраснейших крутых горах, подножья которых простираются до Везера, можно будет превосходно жить. Я прибыл сюда примерно в то время, когда жители еще процветали и их были тысячи. Здесь я и расположился со своей возлюбленной супругой в чем-то наподобие сельского имения, дабы здесь, в тишине, вдали от шума большого мира (в котором я сыграл свою роль до конца) провести свои дни в покое, занимаясь прежде всего тем, чтобы поучать своих людей, используя свой и чужой опыт. Так я и поступал и в своем кругу, и там, где находил слушателей.

За домом, по направлению к Везеру, я разбил для себя прелестный сад. Я приказал устроить его с наименьшими затратами. На неплодородной пустынной горе я заложил за каналом прелестный Bosquet и связал его воздушным мостом со своим садом, с самыми разнообразными, какие только можно было достать, иностранными растениями, деревьями и кустарниками, в особенности американскими. Деревья так хорошо принялись, что через несколько лет здесь был восхитительнейший Bosquet, какой только можно себе представить, с разнообразнейшими тропами для прогулок и скульптурами. При входе в этот Bosquet я приказал поставить уже упомянутые мною итальянские шедевры ваяния[235]. Кроме того, я приказал разместить здесь куропаток, которые были настолько ручными, что позволяли, сидя в своих гнездах, спокойно себя щекотать, гладить и разглядывать яйца, короче говоря, делать с собой все, что захочется. Весной в этом Bosquet'е бывало более 6000 соловьев особого рода, такого, например, которые распевают до Михайлова дня[236] и из-за этого знамениты на всю округу. Эти птицы так чудесно пели, что все великие мужи нашей местности посещали меня, не жалея ни времени, ни трудов, и завидовали мне. Теперь все это для них уже устарело, и Мюнхгаузен все более мрачнеет. Однако недавно меня посетил алжирский бей.

Внизу я приказал разбить грот и украсить его различными естественнонаучными экспонатами, которые я частично собрал в своих путешествиях, а частично получил в наследство от своей возлюбленной. Так, внутри есть, например, рудный штуф чистейшего золота неизмеримой ценности, но который я, естественно, должен был поставить внутрь, потому что иначе его бы украли. Поэтому увидеть можно только внешнюю сторону. Далее — камень, который запахом указывает мне, когда пойдет дождь. Ведь есть множество людей, которые могут слышать и видеть, как кашляют блохи, растет трава и кто знает что еще, а вот я могу унюхать дождь. Однако самым замечательным и самым своеобразным экспонатом сада является окаменевший Приап[237], принадлежащий нашему роду и найденный в могиле моего прадеда. Поэтому я велел поставить его посередине. Меня заверили, что даже от простого созерцания различные дамы, а особенно служанки, прогуливавшиеся там по воскресеньям, естественно, не без спутников, понесли из-за этого, так что я из добрых побуждений вынужден был закрыть грот перед их носом, потому что я не мог более терпеть безобразия, которые телесные Приапы творили за счет моего окаменевшего. Лишь дамам я иногда восхвалял его и призывал их его коснуться, так что они от этого удивительно полнели, и когда дело стало широко известным, то даже из Рима прибывали сюда паломники, именно это дало моему гроту название — капелла святого Приапа.

На значительной высоте над гротом стоит храм. Я называю это место Зубец. Отсюда моим глазам открывается живописная панорама. И я тоже велел построить его на китайский манер по рисунку, полученному мною от императора Хи-Кинга. Я часто услаждаюсь здесь со своими друзьями или в одиночестве доверительными беседами со своим милым городом, который я так хотел бы видеть более счастливым, с горами, со всеми предметами дикой и культивированной природы, — полный радости от произведений своего искусства. Когда я смотрю отсюда вниз, то от этой высоты и от высоты моих проектов у меня часто кружится голова, а мой кошелек не может и не хочет позволить мне этого. Субсидии из Лифляндии слишком скоро пошли на убыль. Мои богатства растащили у меня в разных местах. Того, что я получаю со своих поместий, хватает только на завтрак. Вот если бы у меня сейчас были деньги, которые я привез из Константинополя в Италию! Тогда можно было бы увидеть чудеса. И все же это было бы чревато опасными последствиями, — ведь кто знает, на что бы эти деньги сгодились.

Моя охота, несколько собак, моя гора для увеселений, мой сад, моя верховая лошадь, моя табачная трубка — вот и все, что более всего занимает меня. Многочисленные немецкие зайцы и северные медведи должны были капитулировать передо мной. Однако я кое над кем так подшутил, что он лишился слуха и зрения. Но и здесь не могу я не упомянуть одну собаку, которую я выдрессировал так, что она без меня могла ходить на охоту. По моему заказу для нее изготовили специальное ружье, я повесил его при помощи особых креплений на бок, привязал ее хвост к курку, и собаке так повезло, что она принесла мне со своей первой вылазки двух зайцев, которых подстрелила одним выстрелом.

Однако, к несчастью, я потерял эту верную собаку. Однажды мы были на охоте, собака ушла слишком далеко, что-то нашла, сделала стойку и думала, что ее хозяин подойдет. Мюнхгаузен не подходит, а собака все стоит тут и стоит. Через полгода я ее наконец случайно нашел совершенно усохшей в той же позе. Любители могут увидеть ее в моем естественнонаучном кабинете, где я отвел для нее лучшее место.

Мою оружейную кладовую любители всегда найдут в полном порядке. Хорошо известно мое ружье, из которого я выбил в Лифляндии медведей из их шкур, а у своего слуги — гульдены между большим и указательным пальцем. Я проделываю это и сейчас с каждым, кто пожелает убедиться в достоверности этого. Однако я заранее должен вам сказать, что уже несколько лет немного дрожу. Поэтому я не могу поручиться за большой и указательный палец. Впрочем, мое ружье — живой и непреходящий пример моих дел. На нем наверняка около 200 отметин, каждая из которых означает одного медведя, убитого моей собственной рукой.

В завершении моего рассказа следует описать мою самую прекрасную комнату. Изнутри она полностью отделана прекраснейшим китайским ореховым деревом. Подарил его мне император Хи-Кинг, с которым я переписываюсь уже 50 лет. Что-либо лучшее невозможно себе вообразить. Ни одна кисть не нарисует все это так живо. Все, что можно придумать и представить и что каждому захочется увидеть, — он здесь увидит. Я сам всегда поражаюсь, когда вхожу в свою комнату. Пеликан, который кормит семь малышей, выглядит естественнее, чем настоящий. Как будто действительно видишь его, разрывающего себе грудь, видишь, как брызжет кровь, и детеныши ее сосут. Недалеко — гремучая змея, настолько похожая на настоящую, что действительно слышишь, как она шипит. Козел на вершине скалы в тот момент, когда он собирается броситься вниз. Мой Султан в углу, как живой, когда он поедает мой желудок; моя скачка над полем пшеницы; мои чудесные приключения на море; моя поездка по воде; опасности — дракон у Сеннара; путешествие со страусом на Луну, на Марс, на Юпитер; мое возвращение на парашюте — и с соломой сквозь Луну; живая масляная бочка; эскорт саней; происшествие у Новгорода с медведем; мое путешествие на охотничьей сумке; опасные приключения в болоте у Нарвы; моя прекрасная трактирщица; моя любимая добрая жена; мой милый Боденвердер; мой сад; мой грот; моя увеселительная гора, — короче говоря, вся моя история наглядно показана на картинах этой комнаты. И так каждый может придумать историю по своему желанию. И на этом конец.

ЭЛЕГИЯ[238][239]

на смерть барона фон Мюнхгаузена как памятник от его друзей и почитателей

Перед нами плоть,

Вмещавшая прямое сердце,

А он почил,

Наш самый лучший из друзей.

Роняй слезу,

Поплачь со мной над бедной урной,

Пролей слезу,

Его утратив навсегда.

Благословен

Безгласным прахом ставший ныне,

Благословен

Им ради нас свершенный труд.

Молва твердит:

Он богом был в нахальной враке,

Но не видна,

Вам не видна его душа.

Когда, бодрясь,

Он пропускал порой стаканчик,

Он благодать,

Восторг и счастье обретал.

Ах, пронеслась

Пора его веселых шуток,

Она прошла,

Не стало радости для нас.

Иль счастье в том,

Чтобы, живя на белом свете,

Часы и дни

Терять за карточной игрой?

Какой же прок,

Уныло время убивая,

Всю жизнь прожить,

Коль время — всех богатств ценней?

Иль счастье в том,

Чтобы для времяпровожденья

Наш лучший друг

Попал, как есть, к нам на язык?

И все затем,

Чтобы надутый задавака

Потом решил,

Что сам он вовсе без греха?

Встань, моралист,

И объясни, как подобает,

Сколь чище жить

Умели в наши времена.

А коль и ты

Лишь, помолчав, пожмешь плечами,

То правду нам

Откроет совесть, скажет ум.

Того, что с ним,

Из всех друзей навеки лучшим,

От нас ушло,

Ничто не сможет заменить.

Так плачь со мной,

Пролей слезу над бедной урной,

Рыдай над ним,

Над самым лучшим из друзей.

ВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ ПРЕЖНИХ ЛЕТ[240]

Россказни одного кузнеца из Каннштадта[241]

(Из «Фацетий» Г. Бебеля, II, 7; 1508–1512)

Он, когда еще был молодым, скакал как-то вместе с другими всадниками в зимний день и от сильной изморози и стужи так сросся с седлом, на котором сидел, что не мог с него спрыгнуть. Его вместе с седлом отнесли за печку, пока он в тепле там не оттаял.

Еще об одной лжи[242]

(Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 26; 1508–1512)

Другой человек, когда охотился в лесу, то увидал, что молодой кабан ведет слепого, совсем старого кабана, и старый держится зубами за его хвост. Увидев это, охотник натянул лук и, так сказать, обесхвостил молодого кабана, оторвав от его тела хвост, который и остался в зубах у слепого кабана. Потом он сам ухватился за этот хвост и отвел слепого кабана больше чем за двадцать миль в Штутгарт на рынок.

Еще одна лживая история о кабане[243]

(Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 114; 1508–1512)

Однажды, когда Кузнец шел через лес, ему повстречался огромной величины кабан с клыками, которые на локоть выдавались из его пасти. Кабан напал на Кузнеца, тот спрятался за старый дуб. Свирепый кабан, желая схватить Кузнеца, пробил своими клыками многолетний дуб так, что острие клыка выскочило с другой стороны. Кузнец, думая о том, как бы спастись, увидел это, и ему пришло на ум — ручкой кинжала загнуть и притупить острие клыка (как это делают кузнецы, загибая гвозди на ларях), чтобы не получить удара, когда кабан вырвет из дерева клык. Только в этом Кузнец и нашел свое спасение.

Еще одна лживая история о волке[244]

Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 115; 1508–1512)

Когда этот же Кузнец шел селом, ему навстречу попался волк, разинувший пасть, будто он хотел его живым проглотить. Чтобы спастись, Кузнец силой втолкнул свою правую руку в волчью пасть, схватил его за хвост и вывернул наизнанку, как сапожник выворачивает сапог.

О нем же[245]

(Из «Фацетий» Г. Бебеля, II, 8; 1508–1512)

Он же подошел к замерзшей реке, через которую он, преследуемый врагами, должен был переправиться верхом. Так как никто из его спутников не захотел испробовать, сколь крепок лед на реке, то он сделал это первым. Коснувшись льда, он проломил его, упал в реку вместе с конем и долго блуждал по дну реки: наконец, он пробил лед пикой, которая была у него с собой, и таким образом выбрался вместе с конем.

Он рассказывал также много другого, во что трудно поверить. Поэтому многие говорят, что он — лживых дел мастер, а не кузнечных.

Далее следует отъявленное вранье Кузнеца из Каннштадта[246]

(Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 113; 1508–1512)

Однажды Кузнец из Каннштадта ехал верхом вдоль реки с дворянином, у которого он тогда работал. Дворянин увидал, что подо льдом болтается рыболовная верша, и сказал: «Вот хорошо бы нам достать эту вершу, полную рыбы!» Кузнец ответил ему, что это легко сделать, и, отпустив поводья, прыгнул в реку, чтобы вытащить вершу: Но его вместе с конем, раскрыв пасть, схватила и тотчас же проглотила огромной величины рыба. Когда немного погодя какой-то рыбак случайно поймал эту рыбу, выложил на стол для продажи и разрезал ее ножом, Кузнец, сидя на коне, выскочил оттуда невредимый и рассказал дворянину новую историю. (В которой, конечно, не поскупился на ложь.)

Об ужасной лжи[247]

(Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 108; 1508–1512)

Один человек хвастался, что повидал почти всю Европу, а особенно Италию. Его спросили о городе Венеции и ее великолепных зданиях. Он ответил: «Я не могу многого рассказать о Венеции, потому что проезжал через этот город только один раз, в вечерние сумерки верхом». Когда ему сказали, что это невозможно, потому что город окружен морем, поэтому ни въехать, ни выехать из него на коне нельзя, то я сказал: «Он проезжал через город, когда была зима, и скакал по льду».

Священник-птицелов[248]

(Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 116; 1508–1512)

Один священник отправился в поле ловить птиц. Увидев на вершине аиста, он выпустил на него сокола, которого держал в руках. Когда сокол настиг аиста и бросился с ним вниз, то кабан, который очутился тут же, слопал сокола вместе с аистом. Священник, увидев это, подбежал и пронзил кабана копьем. Когда же дома он захотел его разделать и разрезал спину кабана ножом, оттуда невредимым вылетел сокол, еще державший в клюве аиста.

Вот как заманчиво врут наперебой, состязаясь друг с другом, этот священник и Кузнец — редкостные сочинители.

Мартин Брайт[249]

(Из книги Я. Фрая «Общество в саду», 1556)

Один книгопечатник и бюргер Страсбурга <…> отправился на войну <…>, и, так как осада продолжалась долго, а защитники смело оборонялись, захотел этот всадник, которого звали Мартин Брайт[250], начать демонстрировать перед другими искусство выездки (потому что он выдавал себя за дворянина), он оделся и помчался к городу, желая увидеть там врага и пригнать его в свой лагерь. Но когда все проехали дальше и <…> попали в серьезную и большую переделку, то многие остались на поле боя ранеными и убитыми, среди них лежал и оруженосец Мартина Брайта, который увидел его скачущим прочь на своем коне и закричал ему вслед: «О дорогой юнкер Мартин Брайт, избавьте меня, ради бога, от этих мучений, ибо я не могу ни умереть, ни выздороветь». Юнкер Мартин Брайт был сердечно тронут, соскочил с коня, взял в руки свой меч, отрубил раненому голову. Но что же случилось далее? Мертвец, которому была отрублена голова, сказал: «О, да возблагодарит вас боже, дорогой Мартин Брайт, за то, что вы избавили меня от мучений, этого я не забуду во веки вечные». После этого он, Мартин Брайт, не захотел отказаться от своего намерения, снова сел на коня и поскакал к городу. Когда он проезжал сквозь створки ворот, то на него была сброшена защитная решетка, которая попала коню как раз позади седла и отрубила половину, которая и осталась там лежать. Он поскакал на передней части до рыночной площади, разворачивает коня, говорит: «Ну, кляча» — и только сейчас замечает, что у него осталась половина коня, из которой наружу торчало сено, съеденное конем утром. Добрый всадник испугался, конь упал и умер. Мартин Брайт был взят в плен и смог освободиться только через шесть месяцев, как он рассказал, и так пешком вернулся к своим[251]. Это было опасным предупреждением: если бы решетка попала на коня спереди и отрубила бы Выдуманные истории прежних лет 241 ему шею, то он бы не смог больше видеть, куда ему скакать, и ему бы пришлось жестоко и отчаянно сражаться, прежде чем он снова смог бы попасть в свой лагерь.

Когда же Мартин Брайт из этого похода вернулся домой, то однажды в масленицу ночью случилось так, что его отчим и его подмастерья-печатники вместе с другими господами и добрыми друзьями были приглашены в гости. Тут Мартин Брайт по своей старой привычке начал похваляться своими отважными делами, как показано выше, и говорить, как в одном походе он был фендриком. На это его отчим сказал: «Позвольте заметить — это ложь» <…>. Но при этом присутствовал большой шутник по прозванию Вендлинг фон Марле, наборщик, который говорит: «Да, господин, я верю в это, однажды в одной деревне случилось так, что когда поп хотел обойти со святой водой вокруг церкви, то не было ни одного крестьянина, который хотел бы нести хоругвь[252], тогда Мартин пожелал это сделать и пронес ее вокруг церкви. В это время он и был фендриком». Эта насмешка рассмешила всех и последовали шутки и смешки, и пирушка завершилась весельем.

Из пьесы Генриха Юлиуса Брауншвейг-Вольфенбюттельского «Винцентий Ладислав»[253] (1594)

Винцентий рассказывает: (5 акт, 1 сцена) — Невозможно поверить, какие рыцарские, мужественные, превосходные подвиги совершались в студенческую бытность и как мы с детства занимались войной. Так, наряду с другими студентами, которые были в числе 200 и 99, уложили 7000 солдат и ни одного не взяли в плен.

Мы хотим рассказать еще одну историю, так как мы сами при этом присутствовали. Она довольно неправдоподобна, но правдива. Мы штурмовали город померанцами, дынями, лимонами и гранатами и завоевали его. (Иоганн Боузет добавляет:) «Когда мы окружили город, народ там очень изголодался, ему нечего было есть. Мы набросали целую кучу померанцев, дынь, лимонов и гранат в город, а когда люди от голода побежали к яблокам, подобрали их, не обращая внимания на свои дела, мы заняли город».

Мы и весь наш род — самых благородных и именитых кровей, так что нам всегда и постоянно нравились войны, и не только мужчины, но и женщины занимались военным делом. Наша возлюбленная сестра, почившая уже в бозе, в одной крепости, которую мы осаждали, за один день штурма убила 24 парня. (Иоганн Банзер[254] добавляет:) «Это правда, беда научит, я был тогда вашим врагом. Я хотел бы рассказать вашей милости, как она это делала: она стояла на валу, и рядом с ней стоял большой котел с клейкой водой и шприц, которым она нам, врагам, впрыскивала эту клейкую воду в глаза; и когда у врагов глаза склеились, она сбросила вниз толстое бревно, которое было у нее на валу, и прежде чем люди смогли снова прийти в себя, это самое бревно убило 23 парней, а я был 24-й, в которого она попала клейкой водой, но не совсем точно, а немного ниже глаз. А как только я увидел, что бревно падает вниз, я отпрыгнул в сторону и упал на землю, и многие подумали, что я мертв, а как только у меня появилась возможность сбежать, я это и сделал.

Ваше княжеское сиятельство едва ли сможет поверить, что за опасность нам пришлось пережить; о ней я хочу рассказать лишь две вещи. Однажды мы залегли перед величественной крепостью, название которой я забыл. Тут в нас было сделано семь тысяч и несколько сот выстрелов полевыми орудиями и другими большими орудиями, но ни один не попал в нас».

(5 акт, 2 сцена). Мы знаем, что ваша княжеская милость любит стрелять гусей, журавлей и другую пернатую дичь, поэтому мы хотели бы пожелать, чтобы у нас был еще наш охотник, а ваша княжеская милость могла бы посмотреть на него. Он однажды зарядом на один выстрел подстрелил двенадцать журавлей, некоторых в крылья, других в ноги, быстро подбежал к ним, чтобы они снова не улетели, поднял их и засунул за пояс. Но тут они снова пришли в себя и, так как не было большого ветра, поднялись, унося стрелка, так что мы не могли узнать, куда он делся[255].

Однажды мы пошли гулять и отстрелили одной белке голову, однако белка все равно убежала. На другой день к нам пришел крестьянин, который рассказал, что он видел, как бегает белка, у которой нет головы. Мы тотчас подумали, что это наша белка, поэтому пошли и выстрелили в нее еще раз, так что она упала вниз в воду. У нас была охотничья собака, и, когда она попыталась вытащить ее наружу, белка укусила собаку за нос. Наконец, однако, она достала белку.

Мы были знакомы с одним человеком, который ел много корней гранатов, и наконец у него выросло гранатовое дерево из желудка, глаз и ушей, а также из дыр в ушах, покрытое хорошими гранатами. Мы их видели и сами ели[256].

(5 акт, 3 сцена). Перед этим мы слушали человека, который так сильно вопил, что вверху в церкви от этого дрожал свод, и, если бы его не попросили прекратить, свод бы упал и убил всех. Однажды мы были в пути, и когда снова приблизились к дому, то услышали очень милое пение, и не было сомнения, что поет девушка. Когда же мы оглянулись, то увидели аиста, поющего на крыше «Мое сердце тоскует по зеленому цвету».

(Иоганн Банзер: «А я слышал однажды, что один перепел очень мило пел на странную мелодию: „Кто знает, правда ль то, что люди говорят?“»).

(6 акт, 3 сцена). У нас был однажды конь. Это была неаполитанская лошадь, мы ее так выдрессировали, что она делала все, что бы мы ни приказывали, и для этого не нужны были ни кнут, ни шпоры. Она делала стойку перед курочками и зайцами, как собака. И вот однажды мы скакали ночью через кустарник, в котором протекал маленький ручеек. Конь замер, навострил уши. Тогда мы заметили, что это что-то означает, достали наш камень (который мы купили в Венеции и который прежде был деревом, но из-за того, что он долго пролежал в воде, превратился в камень, и его достоинство заключалось в том, что он давал ночью такой яркий свет, при котором можно было писать и читать), увидели в кустах трех зайцев рядышком и триста уток в ручье, убили из них семь и оставили их, так как мы не могли понять, не призраки ли это.

У нас был однажды испанский конь, который, как только он оказывался перед королем или королевой или кем-нибудь еще, принадлежащим к знатному роду, падал на колени и раскланивался перед ними, падая с одного колена на другое, а затем танцевал, не прекращая, свыше трех часов на площадке, шириной со стол, так что даже король Испанский послал к нам и приказал передать, что конь ему очень понравился, и мы должны его уступить. Когда мы отходили, на нашем пути оказалось озеро, которое замерзло. На льду его конь резвился больше двух часов, а затем помчался curito[257], и ни разу даже не поскользнулся, и ко всему тому ни разу не упал на лед. Как только король узнал об этом, он захотел дать нам за него двух прекрасных жеребцов и 6000 двойных дукатов, но мы отклонили это, из-за чего он очень рассердился. Кроме нас на этом коне никто не мог скакать, и если бы ему всегда, прежде чем мы садились за стол, не надевали мешок с кормом на морду, он бы совсем опечалился и подумал, что мы на него обижаемся. In summa[258] невозможно рассказать обо всех достоинствах этого коня, который выскакивал из воды, как охотничья собака.

Однажды на этом самом коне хотел поскакать наш слуга и немного пришпорил его, а так как он никого, кроме нас, не признавал, то он выбросил слугу из седла и сапог так, что сапоги и шпоры остались в стременах, а слуга сломал три ребра.

У нас был кузнец, который был так искусен, что мог подковать на всем скаку лошадей целого полка, ничем не. помешав их бегу.

У нас был конь, с которым мы попали в глубокое болото, и конь потерял все четыре подковы. Продвигаясь вперед, мы заметили это, снова вернулись к тому месту; конь был направлен так удачно, что в прыжке он попал на все четыре подковы, гвозди снова втянулись, и подковы встали на место. В тот же день мы проскакали еще восемь больших миль, а вечером у коня были на месте все гвозди[259].

Франц Бернер[260]

(Из «Циммернской хроники», XVI в.)

Франц Бернер, рыцарь и благосклонный саксонец, рассказывает чудесные охотничьи истории, в которых много смешного для тех, кто их записывает. Однажды среди графов и дворян он серьезно рассказывал и даже очень уверял всех, что у него был как-то жеребец, такой быстрый, что он с ним проскочил через окно вниз в поилку для скота. Не удовлетворившись этим, жеребец снова прыгнул вверх от колодца и без особых трудов вместе с ним заскочил довольно высоко, чему надо верить так же, как Овидию в metamorphosi[261].

Рейнграф Якоб[262]

(Из «Циммернской хроники», XVI в.)

1. Не могу не рассказать об утках, которых рейнский граф Якоб, каноник в Страсбурге, в молодые годы настрелял из лука в Голландии и засунул их шеями за пояс, так что был полностью обвешан ими. Таким образом он отправился к постоялому двору, но заблудился на плотинах, полных воды рвах и каналах, так что не знал, где выход. Не растерявшись, он перепрыгнул через все рвы, кроме одного, который оказался слишком широким. Тогда он взялся за половину пики и с ее помощью попытался перепрыгнуть через ров. Когда же он полез по пике, стоявшей вертикально в канале, то понял, что пика слишком коротка для прыжка; поэтому он поднялся в воздухе и перепрыгнул через себя. Он вытянул пику из тины и на добрых три локтя выше отправил пику дальше. После того как он отправился туда, ему с трудом удалось добраться до суши, однако вместе со всеми своими птицами он удачно перебрался на другую сторону.

2. Однажды он сказал, что во время крестьянской войны стояла такая жара, что как-то днем он снял свою кирасу, которая была такой горячей, что он сразу высыпал на нее сало и яйца и поджарил их в ней. <…>

Голова примерзла

(Из книги X. В. Кирххоффа «Средство от тоски», 1563–1603)

Я знал одного человека, который рассказывал, что однажды он видел, как зимой палач так быстро отрубил голову одному бедному человеку, что она осталась на обрубке и примерзла. После этого он привел его домой и посадил за стол. Но как только бедняга согрелся и пожелал высморкаться, он бросил голову к дверям комнаты и тотчас умер. <…>

ПРИЛОЖЕНИЯ

А. Н. Макаров

«ПРИКЛЮЧЕНИЯ БАРОНА МЮНХГАУЗЕНА»

В немецкой литературе XVIII в. вряд ли найдется произведение, настолько широко известное читателю и обойденное вниманием исследователей, как «Удивительные приключения барона Мюнхгаузена». И дело, видимо, не в том, что многие годы оно рассматривалось прежде всего как развлекательное.

Книга впервые возникла на британских островах, хотя и основывалась на историях, бытовавших у немецкого народа. Перевод на немецкий язык не сразу привлек внимание исследователей, тем более, что в предисловии английский издатель прямо требовал смотреть на произведение как на «карателя лжи». Как мы увидим в дальнейшем, такое отношение к книге пережило десятилетия и дошло до второй половины XX в. Однако постепенно исследователи и издатели начали отмечать более глубокий смысл произведения.

* * *

В 1781 г. на страницах журнала «Путеводитель для веселых людей» (Vademecum fur lustige Leute), издававшегося в Берлине, появились истории барона Мюнхгаузена. В восьмом номере «Путеводителя» были напечатаны 16 рассказов барона, за ними последовали еще два (в девятом номере, 1783)[263]. Они содержали эпизоды (исключая рассказ о певице Габриэли), известные по последующим изданиям книги. До настоящего времени не установлена их авторская принадлежность. В предисловии к рассказам барона в «Путеводителе» указывается на то, что они могут принадлежать самому барону, но, возможно, ему только приписываются. Фамилия рассказчика при этом скрыта аббревиатурой: М-г-з-н.

Факт существования барона Мюнхгаузена документально зафиксирован. Его история известна довольно точно. Он принадлежал к древнему роду[264], основатель которого, Гейно, сопровождал Фридриха Барбароссу в одном из крестовых походов в Палестину. Затем род почти полностью вымер, за исключением одного представителя, который был монахом. По специальному указу этот человек был отпущен из монастыря, и с него началась новая линия, получившая фамилию «Мюнхгаузены»[265]. Одним из потомков Гейно и был Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен, «король лжецов» (1720–1797). Он много лет провел в России, куда попал в юности, будучи пажом при герцоге Брауншвейгском. В России барон остался на военной службе и к 1750 г. стал ротмистром. Такому успеху способствовала личная храбрость барона и, по-видимому, то обстоятельство, что он состоял при одном из главнокомандующих русскими войсками. В 1744 г. в Риге Мюнхгаузен командовал почетным караулом, встречавшим княгиню Иоанну Елизавету Анхальт-Цербскую и ее дочь Софью Августу Фридерику, будущую российскую императрицу Екатерину II. Кроме того, исторический барон принимал участие в русско-турецкой войне[266]. Таким образом, барон Мюнхгаузен хорошо знал жизнь Российской империи, побывал в различных слоях общества и многое повидал. Вернувшись домой, он рассказывал в кругу своих друзей об удивительных похождениях в стране «белых медведей»[267]. Однажды, как полагают некоторые авторы, случилось так, что среди гостей, собравшихся у барона, появился Р. Э. Распе, молодой литератор и ученый[268]. Но это, к сожалению, не подтверждено, хотя такое допущение вполне возможно, равно как и то, что барон Мюнхгаузен был знаком и с Бюргером[269].

Р. Э. Распе родился в 1737 г. в Ганновере[270]. Будучи талантливым и весьма образованным человеком, он стал профессором в Касселе. В 1775 г. ему пришлось бежать в Англию, так как из коллекций, вверенных его попечению, исчезло несколько предметов. В то время ходили слухи, что Распе, мучимый долгами, продал их. Об этом узнал правитель Касселя и приказал арестовать ученого. Распе грозило тюремное заключение, и он, зная «справедливость» княжеского суда, решил искать спасения в эмиграции. Таким образом он оказался в Великобритании и был вынужден заниматься самыми различными делами, работал в горной промышленности, заболел и умер в Ирландии, в местечке Макросе, в 1794 г., в один год с Г. А. Бюргером[271].

Сохранился слух, что Распе обладал удивительным даром рассказчика, который ему очень пригодился: во время ареста ученый так разжалобил своих конвоиров, что они позволили ему бежать из-под стражи. Так или иначе, но Распе был крупным специалистом в области минералогии[272] и вместе с Лессингом выступил против книги Клотца (профессора из Галле, учителя Бюргера). Лессинг высоко оценил поддержку Распе и написал ему 30 декабря 1768 г.: «Вероятно, этот человек постыдится и все осознает, что, видимо, и случится, когда он увидит, что не я один объявляю его в предмете искусства и древностей несведующим хвастуном»[273]. Но Распе имеет заслуги и перед немецкой литературой, точнее будет сказать, перед литературой периода «Бури и натиска», ибо он был одним из первых, кто в Германии обратил внимание на собрание баллад Т. Перси и подготовил этому сборнику хороший прием.

* * *

После появления рассказов барона в «Путеводителе» прошло два года, когда в 1785 г. Распе выпустил их в свет на английском языке.

Заслуга писателя заключается в обработке материала из «Путеводителя» и превращении его в цельное произведение, обладающее в известной мере законченной структурой и объединенное единым, рассказчиком — бароном Мюнхгаузеном. В этой книге на первое место была выдвинута мысль о наказании лжи, и эта проблема решается с позиций просветительства. Но уже в ней содержатся нападки на узкий сухой дидактизм некоторых деятелей Просвещения, и в частности на Ф. Николаи[274]. Ведь именно «плоские» рационалисты смеялись над необузданным фантазированием литераторов: выдуманными мирами, невозможными ситуациями. Так, Ф. Николаи назвал книгу о бароне Мюнхгаузене «жалкой писаниной»[275].

В начальных строках своего издания Распе указывает, что подобные рассказы могут быть использованы любым человеком для увеселения его друзей. Во вступлении к книге впервые в истории шванков полностью расшифровывается прозрачная аббревиатура фамилии рассказчика. Уже первое предложение содержит прямое указание на то, что барон «Мюнхгаузен, или Мюнхаузен, принадлежит к благородному роду из Боденвердера, что неподалеку от Хамельна на Везере, который дал немецким королевским властям последнего премьер-министра и несколько других общественных деятелей, равно справедливых и влиятельных»[276]. Далее подчеркивается, что барон не терпит врунов и стоит ему заметить, что кто-нибудь старается утвердить себя при помощи хвастовства, он ловко переводит разговор на нейтральную тему, а затем переходит на рассказы о своих путешествиях и приключениях, чем пробуждает от выдумок тех, кто чересчур увлекся[277].

Из сказанного можно сделать вывод, что барону Мюнхгаузену не чужды определенные просветительские идеалы. Барон как бы превращается в проповедника здравого смысла, осмеивающего фантазии. Возникает своеобразное положение, при котором приключения и путешествия Мюнхгаузена превращаются в лекарство от лжи. Этим же дается установка книги на исправление нравов или, по крайней мере, на критику того, что отжило.

Для первого (английского) издания книги характерно, что слушатели нигде не прерывают барона во время рассказа. Их замечания отмечены в сносках[278]. Заслугой Распе является сведение разрозненных рассказов из «Путеводителя» в единое целое, расположение шванков в их логической последовательности. Рассуждения Мюнхгаузена о плохих дорогах северной части Германии, Польши, Курляндии и Ливонии[279], нежелание барона обращаться к истории и о тому подобных предметах подчеркивают сознательное самоограничение барона, что придает его шванкам характер насмешки над собой. Размышления же барона об олене святого Губерта[280], бывшего покровителем охотников, вводят в ткань книги сатирические антицерковные мотивы. Правда, клирики в издании Распе не подверглись очень острой критике.

Другим важным моментом является размышление Мюнхгаузена о судьбе, о роли рока или провидения в жизни человека. Герой предпочитает не полагаться только на свою «счастливую звезду», он больше доверяет себе, силе своего разума, воли[281]. Это выводит книгу Распе из разряда развлекательной литературы своего времени и ставит ее в число произведений литературы Просвещения, которая стремилась научить людей пользоваться собственным разумом для преодоления трудностей. Уже в этом издании в текст книги вошли размышления барона о славе. Он считает, что слава должна принадлежать тем, кто действительно совершил подвиг, а не королям или королевам, по приказам которых гибли тысячи людей[282]. Хотя барон Мюнхгаузен прикрывает это рассуждение фразами о воинском долге, но его желание показать, что подлинная слава, реальный успех достигаются на поле брани, а не в королевских палатах, совершенно недвусмысленно указывает на просветительские тенденции, ибо Просвещение ценит человека в зависимости от его личных качеств и реальных достижений. Здесь же барон противопоставляет человека действия болтунам и позерам («сплетникам и ресторанным политикам»)[283]. Поэтому для первого издания книги о бароне Мюнхгаузене вполне подходит выражение «каратель лжи». Распе выступает как представитель не столько морализующего, сколько сатирического направления литераторов Просвещения, находившихся под сильным влиянием английской литературы, в частности Свифта, что нашло свое отражение в пятом издании (1787). Вместе с тем в книге Распе можно проследить влияние комедии Г. Филдинга «Политик из кофейни, или Судья в ловушке» (1730), а одна из реплик (пожиратели говядины) также встречается в «Пасквине» Филдинга[284].

В предисловии к пятому изданию Распе отмечал большой успех шванков барона. Он приводит в качестве источника своих рассказов «Правдивую историю» Лукиана и подчеркивает, что книга призвана служить развлечением[285] и сатирой на некоторых писателей, которые рассказывают в своих произведениях о различных ужасах и распространяют ложь[286]. В предисловии цитируются слова Свифта в обращении «Издателя к читателю»[287]: «Все произведение, несомненно, дышит правдой, да и как могло быть иначе, если сам автор известен был такой правдивостью, что среди его соседей в Редрифе сложилась даже поговорка, когда случалось утверждать что-нибудь: это так же верно, как если бы это сказал мистер Гулливер»[288].

Книга начинается рассказом барона Мюнхгаузена о тяге к путешествиям, которая проявилась у него уже с раннего детства (гл. I у Распе в пятом издании, первое морское приключение у Бюргера). В этом шванке повествуется о правителе острова, убитом упавшим на него деревом, на котором сидела крестьянская пара. Здесь отражалась антикняжеская позиция Распе, но лишь Бюргер ввел во второе издание (1788) очень важный рассказ о продаже солдат правителем острова. Это сразу придало всему эпизоду подлинную остроту и политическую актуальность, которой не было у Распе, равно как и в рассказе барона Мюнхгаузена о начале путешествия в Россию (в изложении Распе) не было намека на «заботливые правительства земель».

Заслугой пятого издания Распе следует считать введение главы XVIII (у Бюргера «Десятое морское приключение. Второе путешествие на Луну»). В ней барон Мюнхгаузен рассказывает о желании одного своего родственника отправиться на поиски королевства Бробдингнег, которого, как намекает барон, в действительности не существует. Несмотря на отрицательное отношение к этому государству, Мюнхгаузен все равно попадает в необыкновенное королевство Луны, которое ведет войну с Солнцем. Дальнейшие события описываются так, как их мог бы описать Свифт. Барон приводит вполне «достоверные» размеры различных предметов, встретившихся на Луне, рассказывает об образе жизни обитателей этого государства, о проблемах, которые их занимают, и т. д.

Пятое издание Распе значительно больше по объему, чем предыдущее. Это скорее новая книга. Однако следует отметить, что оно не вполне завершено. Многие эпизоды соединены формально лишь личностью рассказчика.

* * *

В 1786 г. Готфрид Август Бюргер (1747–1794) переводит книгу Распе на немецкий язык ео второго английского издания и таким образом возвращает ее в Германию.

Бюргер — один из немногих немецких писателей, занимавших последовательно демократические, даже плебейско-демократические позиции, один из крупнейших представителей движения «Бури и натиска», возникшего в литературе Германии на рубеже 1760—1770-х годов. Именно в эти годы в культурной жизни страны создаются произведения, которые ввели немецкую литературу в круг мировой литературы, — «Гётц» (1771) и «Вертер» (1774) Гёте, «Ленора» (1773) Бюргера. Несколькими годами позднее в литературу с теми же задачами вошел Ф. Шиллер («Разбойники», 1781).

Движение «Бури и натиска» восприняло антифеодальные идеи и гуманизм Просвещения. Его представители, штюрмеры, пытались выйти за рамки нормативной эстетики классицизма и преувеличенного преклонения перед Разумом. Они требовали создания национального, самобытного искусства, его демократичности, показа сильных страстей и ярких героических образов. На штюрмерство огромное влияние имел В. Шекспир, французские теоретики и драматурги Д. Дидро и Л. С. Мерсье. В творчестве Шекспира писателей привлекала свобода, с которой великий английский художник обращался с материалом пьес. Он, как считали штюрмеры, не следовал никаким правилам, выдуманным педантами, но сумел глубоко проникнуть в природу вещей, понял их всесторонние связи.

Выступая против «правил» как в искусстве, так и в социальной жизни, писатели «Бури и натиска» не имели сколько-нибудь четкой политической программы. Их бунт, как правило, был достаточно абстрактным. Основным, что объединяло различные литературные группы, была ненависть к феодально-крепостническим пережиткам, к сословным предрассудкам, к подавлению личности человека ханжеской моралью немецкого общества второй половины XVIII в. Как справедливо отмечает В. П. Неустроев, бюргерская «оппозиционность чаще проявлялась в форме абстрактного индивидуалистического протеста, в учении об исключительной роли личности в истории»[289].

Учение о «гении», о творческой, самобытной личности художника, характерное для движения «Бури и натиска», наряду с иностранными влияниями имело почву и в Германии. Так, положение об интуиции как особом, «свободном» видении поэта шло к штюрмерам из творчества сложного и многогранного философа Й. Г. Гаманна (1730–1788). И хотя его учение не было законченным, а осталось во многом фрагментарным, незавершенным, его выступление против тирании правил вызвало большое внимание к нему со стороны штюрмеров. Гаманн выступал против однобокости мертвого просветительства Николаи и Мендельссона. Для Гаманна человек есть часть природы, а не ее противник.

Наибольшее влияние на «Бурю и натиск» оказал теоретик и поэт Й. Г. Гердер (1744–1803), создавший произведения, которые стали манифестами штюрмерства. Это работы «Шекспир» (1771) и «Извлечение из переписки об Оссиане и о песнях древних народов» (1771). Гердер развивал идеи Лессинга и некоторых иных деятелей Просвещения (Распе), которые указывали на богатство и глубину творчества Шекспира, на важность изучения образцов староанглийской поэзии. Именно штюрмеры начали подробный анализ развития литературы и искусства применительно к развитию народов, включавших в себя наиболее достойных, духовно и эмоционально развитых, отзывчивых представителей всех сословий немецкого общества XVIII в.

В обращении к народному творчеству на Гердера оказал влияние и Ж. Ж. Руссо с его теорией «естественного», вернувшегося к природе человека. Еще в переписке об Оссиане Гердер высказал мысль о том, что настоящее искусство, в котором читатель ощущает подлинную «природу», сохранилось лишь у «диких» народов, то есть тех, которые не подпали под влияние цивилизации. Неиспорченное, наивное и откровенное искусство должно служить делу образования нового немецкого самобытного искусства. Поэтому Гердер призывал писателей собирать, анализировать, обрабатывать произведения фольклора. Интерес штюрмеров к народным песням нашел воплощение в сборнике Гердера, известном под названием «Голоса народов в песнях» (1774; 1778–1779), где были собраны многие, подчас весьма редкие произведения народного творчества. Здесь представлены образцы произведений великих и малых народов, что свидетельствует об интернациональном характере исканий немецкого ученого. Этим творением Гердер поставил на один уровень художественную литературу и фольклор, что привело к обогащению профессиональной литературы и появлению множества прекрасных образцов немецкой поэзии.

Заслугой штюрмеров (в первую очередь Бюргера) является и интерес к сказкам восточных народов («Тысяча и одна ночь»). Правда, приобщение и творческое переосмысление художественных ценностей мировой культуры велись в основном через французскую литературу, в которой восточная фольклорная тематика возникает несколько раньше. В Германии лишь Г. Форстер (один из немногих немецких якобинцев) через несколько лет после Бюргера, в 1791 г., представил произведение староиндийской литературы — драму Калидасы (ок. V в.) «Шакунтала», но и оно было создано на основе перевода английского колониального чиновника В. Джонса.

Таким образом, приобщение немцев к величайшим достижениям мировой профессиональной и народной культуры может быть отнесено в Германии именно к штюрмерам. Направление «Буря и натиск» занимает несколько лет. К концу 1770-х годов оно уже в значительной степени сходит со сцены, но дает Германии выдающихся представителей национальной литературы — Гёте, Шиллера, Бюргера и др.

Бюргер родился в семье священника, с 1764 г. был вынужден по желанию деда изучать в Галле теологию, но с 1768 г. он уже студент Гёттингенского университета, штудирующий юриспруденцию, философию и филологию. В эти же годы он сближается с гёттингеноким поэтическим «Союзом рощи», но не становится его членом. С 1772 г. Бюргер — судебный чиновник и работает на этом посту до 1784 г. Занимая должность, предоставлявшую широкое поле деятельности для проходимцев и вымогателей, Бюргер защищал интересы простых людей и даже вступал в споры с владельцами земли, которым он подчинялся как чиновник. В результате неприятностей и ссор с феодальными сеньорами Бюргер оставил свое место, не принесшее ему материальной независимости, и стал приват-доцентом в Гёттингене, а с 1789 г. — там же профессором эстетики без жалования.

На протяжении всей своей жизни Бюргер неустанно боролся с нищетой, из которой ему так и не довелось выбраться. Тяжелая жизнь труженика, борьба за кусок хлеба, за содержание семьи привели к тому, что он умер в возрасте 47 лет.

Заслуги Бюргера перед немецкой литературой не вызывают сомнения. Он основоположник национальной серьезной баллады, а его «Ленора» (1773) — одно из первых и лучших произведений этого жанра в мировой литературе. Она была образцом как для многих немецких поэтов (Гёте, Шиллер), так и для ряда зарубежных литераторов (В. Скотт в Англии, В. Жуковский и П. Катенин в России). Особенно сильным в творчестве Бюргера был личный, глубоко лирический тон его произведений, а цикл песен, посвященный его любимой, «Молли», по праву считается одним из лучших в немецкоязычной литературе.

Для творчества Бюргера характерны ярко выраженные антифеодальные мотивы («Крестьянин своему сиятельному тирану», 1773), безоговорочное принятие французской революции 1789–1794 гг. Особенно показательны в этом смысле его масонские речи («Воодушевление к Свободе», 1790) и фрагмент «Из-за чего, ответь, народ…» (1793), в которых уничтожение княжеского деспотизма поднимается поэтом до уровня первоочередной национальной задачи.

Наиболее яркими в творчестве Бюргера остаются все же его работы, посвященные народному искусству и народной поэзии («Из книги Даниэля Вундерлиха», 1776) и практическое воплощение этих изысканий в балладах «Ленора», «Дикий охотник», «Граф-разбойник», «Песня о смелом человеке», «Дочь священника из Таубенхайна», в книге о приключениях барона Мюнхгаузена. Отличительной особенностью лучших баллад Бюргера является их песенность, народная речь, сочувствие к простому человеку, который нередко становится жертвой сиятельных разбойников. В целом немецкий поэт-демократ ставил в центр своих теоретических воззваний проблему народности и популярности художественного произведения, считая «популярность» («народность») основным, к чему должен стремиться подлинный художник.

Теория «народности» в его творчестве логично вытекала из общей линии исканий поэтов-штюрмеров, их интереса к национальному и зарубежному фольклору, к творчеству выдающихся представителей мировой литературы, в которых Бюргер видел воплощение «народности» искусства. В своих творениях он добивался слияния народного духа, народного языка, идей и проблем, волновавших народ, с высокохудожественной отработкой деталей, с техническим совершенством стиха, в конечном итоге с реалистичностью, характерной для произведений народного искусства. Недаром в произведениях Бюргера нередки мотивы, заимствованные из самой гущи жизни, которые характеризуют Бюргера как поэта-демократа, поэта обездоленных. В его творчестве слились в нерасторжимом единстве достижения предшествовавших эпох, внимательные штудии народной поэзии, поиски единомышленников, которые, как и он, стремились к созданию подлинно высокого, национального, народного искусства, поиски и открытия народной немецкой литературы.

* * *

В 1788 г. следует второй выпуск книги Бюргера, в основе которого лежит уже пятое издание Распе. Вставки и нововведения охватывают наиболее известные эпизоды. Любой из них может восприниматься как типичный для всего произведения, ибо простого упоминания полета на ядре достаточно, чтобы слушатели поняли, о какой книге идет речь. По нашим наблюдениям, совершенно новыми являются следующие эпизоды издания Бюргера: генерал с серебряной крышечкой на голове; нимб вокруг головы этого генерала; спасение от медведя при помощи жидкости и мороза; фонарь на хвосте у собаки во время охоты; падение жены и спутников барона во время охоты в старую шахту; собака Диана, державшая стойку в течение 14 дней; восьминогий заяц; похождения задней отрубленной части коня; охота на уток с кусочком сала; полет на утках; камни a priori и a posteriori; «воинственная» рука барона; искусство вольтижировки и выездки; полет на ядре; возвращение на другом ядре; прыжок коня вместе с всадником через открытые окна кареты; прыжок на коне через болото, разворот в воздухе и возвращение обратно; второй прыжок через болото, вытягивание себя и коня за косичку на собственной голове; ловля медведя при помощи меда и дышла от телеги; оставшийся в Турции конь Мюнхгаузена; эпизод с кучером, ловко выбивавшим кнутом королевский вензель; в четвертом приключении на море описание воздухоплавателя, усыпанного драгоценностями; в пятом морском приключении — реплика барона, пожелавшего рассказать еще одну историю; новые слуги барона — скороход, слухач, меткий стрелок, силач, ветродуй (пятое морское приключение); конец пятого морского приключения (у Распе — дарение султаном дам из гарема барону и его друзьям; у Бюргера — нежелание Мюнхгаузена рассказывать о своих любовных похождениях); шестое морское приключение (в 1-м изд. Бюргера — пятое морское приключение) — спор с султаном из-за вина; последний «подвиг» пращи барона и спасение офицеров; удивление приятелей барона его возвращению после продолжительного отсутствия (сон в пушке); эпизод с лунным ученым, пытающимся заранее определить, что получится из ореха; вводная реплика барона в «Путешествии по свету»; завершающий абзац всей книги.

В варианте Бюргера Мюнхгаузен уже не деревенский хвастун-англичанин. Барон у Распе лучше знал обстановку в Великобритании, чем у себя на родине. Видимо, это привело к тому, что Бюргер не использовал XII главу Распе, в которой рассказывается о различных способах употребления пращи в Лондоне (см. наст, изд., с. 137–140). Этот шванк интересен, вероятно, прежде всего англичанам, но Бюргер понял, что рассказ о шутках, сыгранных над жителями британской столицы, к тому же не отличающийся достаточной изобретательностью и выдумкой, не может увлечь немцев, не знающих многих привычек британцев. Таков, вероятно, и завершающий шванк пятого издания, в котором рассказывается о сэре Уильяме Чемберсе, который «обязан» барону идеями о китайском садоводстве[290]. Заслугой Бюргера является и то, что он в уже имевшиеся шванки Распе ввел новые предложения или отдельные высказывания, которые усиливают или развивают мысли, заложенные в них.

* * *

Бюргер — первый переводчик книги на немецкий язык[291]. Все последующие немецкие издания этого произведения являются переизданиями или переработками первого или второго варианта Бюргера. Вводя новые эпизоды и расширяя имеющиеся, Бюргер тем самым перемещает акценты сатиры Распе. Если у Распе Мюнхгаузен предстает вралем в чистом виде, которому нужна аудитория для развертывания «правдивых» историй, то у Бюргера барон далеко не такой комический персонаж, каким он может показаться на первый взгляд. Мюнхгаузен Бюргера как бы окружен невежественными людьми, над которыми он возвышается как очевидец, как знаток.

Если мы обратимся к шванкам, введенным Бюргером, то легко заметим, что в основном они посвящены охоте, причем в значительной степени являются тем необходимым звеном, без которого рассказы в интерпретации Распе представляются неполными. Таковы эпизоды охоты на уток с кусочком сала, охота с шомполом на куропаток, спасение из болота за косичку на собственной голове. Появление в книге Бюргера генерала, серебряная крышечка на голове которого прикрывает мозг, и через нее улетучиваются винные пары, может служить доказательством критического отношения автора к «безголовой» военщине, которая пропивает жизнь «самым благородным образом». Недаром этот шванк помещен Бюргером сразу после рассказа о развлечениях барона Мюнхгаузена в России и находится после рассуждений барона о нежелании занимать своих слушателей науками или утруждать их рассказами об истории и конституции России.

Новые шванки немецкого текста помогают читателю понять барона и в иной ипостаси. Барон Мюнхгаузен превращается под пером Бюргера в отличного выдумщика и беззаветного мечтателя, ведь его стремление к подвигам еще раз подтверждает неумение барона в действительности достичь результатов, хотя бы отдаленно напоминающих успехи в его фантазии. Барон-банкрот стал фантазером, который не желает мириться с ограниченностью своего существования и стремится любой ценой вырваться из привычных и узких рамок жизни. Барон Бюргера стал человеком, использующим фантастику для преобразования серой обывательской действительности в необыкновенный мир, но в то же время в мир, который возможен благодаря особой логике сказки, возможен в той мере, в какой человек в состоянии подняться над рамками мира, выйти за них, поверить в собственные силы.

Рассмотрим примеры добавлений Бюргера. Обратимся к первому абзацу книги[292]: «Я выехал из дома, направляясь в Россию, в середине зимы, с полным основанием заключив, что мороз и снег приведут наконец в порядок дороги в Северной Германии, Польше, Кур- и Лифляндии, которые, по словам всех путешественников, еще хуже, чем дороги, ведущие к храму Добродетели, — выехал, не потребовав на это особых затрат со стороны достопочтенных и заботливых властей в этих краях. Я пустился в путь верхом, ибо это самый удобный способ передвижения, если только с конем и наездником все обстоит благополучно. При таких условиях не рискуешь ни Affaire d'honneur с «учтивым» немецким почтмейстером, ни тем, что томящийся жаждой почтовый ямщик станет заворачивать по пути в каждый трактир»[293].

Как мы видим, даже в пределах одного абзаца Бюргер, если считать по немецкому оригиналу, ввел примерно 47 новых слов[294]. При этом введенные им фразы достаточно красноречивы. Уже в первом абзаце Бюргер нелестно отзывается о правительствах, прикрывая свою издевку эпитетами, призванными их возвеличить. Бюргер насмехается и над пристрастием своих современников к вину. Вспомним, что Гёте писал по этому поводу: «В Йене и Галле грубость нравов достигла высшей точки; там была в чести лишь физическая сила, умение владеть рапирой да неистовые драки; разгул и кутежи были той точкой, на которой только и могли возникнуть и процвести эти дикие нравы»[295]. Вот почему рассказ о пьянице-генерале в первой части рассказов Мюнхгаузена можно воспринять и как косвенный выпад против подобного «развлечения» соотечественников.

В шванке о бедном нищем Бюргер заменяет выражение «этот акт милосердия» (that piece of charity) выражением «это доброе деяние» (dieses Liebeswerk). В тот же миг с небес раздается глас: «Черт меня побери, сын мой, это тебе непременно зачтется!» Это высказывание встречается в «Путеводителе» и в первом издании Распе. Пятое издание не знает такого оборота. У Бюргера эта фраза имеется в обоих изданиях. Можно предположить, что изъятие фразы из пятого издания Распе было вызвано религиозными соображениями в связи со строгостью религиозной морали пуритан-англичан. Бюргер же, напротив, использовал народно-грубоватое выражение в целях насмешки над религиозным ханжеством и для создания большего комического эффекта.

В текстовых изменениях Бюргера проявляется не только его отношение к властям и властителям, не только умение создавать комический эффект минимальными языковыми средствами (эпизод с небесным гласом), но и умение посмеяться над тупоголовыми учеными, как в эпизоде охоты на медведя с помощью двух кремней: «Однажды в Польше иссяк мой запас пороха и одновременно померк и дневной свет. По пути домой на меня напал чудовищный медведь с разинутой пастью, готовый меня проглотить. Напрасно я в поисках пуль и пороха поспешно обшаривал свои карманы. Я не нашел ничего, кроме двух ружейных кремней, которые обычно берешь с собой на всякий случай. Один из этих кремней я швырнул изо всей силы в пасть зверя, в самую глубину его глотки. Медведю моему это пришлось не совсем по вкусу, и он сделал крутой поворот — налево кругом! — так что я вторым камешком мог запустить ему прямехонько в задние ворота. Все это получилось великолепно. Камешек не только попал куда следует, но даже пролетел так далеко, что столкнулся с первым и выбил из него искру, отчего медведь взорвался с оглушительным треском. Если верить слухам, то когда подобные камешки, ловко направленные a posteriori, крепко сталкивались с камешками, брошенными a priori, они заставляли взлететь в воздух не одного сварливого (barbeissig) ученого и философа»[296].

Бюргер был мастером слова. Он старался использовать такие выражения, которые можно было понять и не в их привычном значении. В этом эпизоде проявляется своеобразие сатиры Бюргера, ее многоплановость. Характерный для барона рассказ неожиданно оборачивается другой стороной: предметом осмеяния становится не столько ложь Мюнхгаузена, сколько мудрствования ученых мужей Германии. Дальнейшая фраза подчеркивает эту мысль. Бюргер выступает против философов, теории которых при проверке их опытом взлетают на воздух. Эти ученые не только сварливы, на что указывает одно из значений слова «barbeissig», но и опасны, как разъяренный медведь (Bar — медведь, beissen — кусать).

Одна из вставок относится к военным подвигам барона. В ней повествуется о похождениях задней отрубленной части коня. В пятом издании Распе барон рассказывает о том, что эта часть осталась перед воротами города, изредка вздрагивая, ибо в ней еще теплилась жизнь. Бюргер вводит образ конюха барона, который докладывает своему господину о приключениях перед воротами. Из этого эпизода на долю вставки Бюргера приходится добрая половина. Приведем ее полностью.

«<…> Сначала указанная задняя часть брыкалась изо всех сил и нанесла урон неприятельским солдатам, которые, оглушенные и ослепленные, напирали, как безумные, на решетку, а затем она победоносно, как выразился конюх, направилась на близлежащий луг, где я, полагал он, и сейчас еще мог бы найти ее. Я повернул обратно, и оставшаяся половина моего коня неслыханно быстрым галопом доскакала до луга. С большой радостью нашел я здесь вторую половину, и, к немалому удивлению, увидел, что она подыскала себе занятие, да такое любопытное, что ни один Maitre des plaisirs, при всем своем остроумии, не мог бы изобрести ничего подобного для увеселения какого-нибудь безголового субъекта. Короче говоря, задняя половина моего чудо-коня за эти короткие мгновения успела завязать близкое знакомство с кобылами, носившимися по лугу, и, предавшись наслаждениям со своим гаремом, по-видимому, забыла все перенесенные неприятности. Голова при этом, правда, столь мало принималась в расчет, что жеребята, обязанные своим существованием этому времяпрепровождению, оказались негодными ублюдками: у них не хватало всего того, чего недоставало отцу в момент их зачатия.

Имея перед собой неопровержимые доказательства того, что обе половины моего коня жизнеспособны, я поспешил вызвать нашего коновала».

Наиболее значительными примерами больших и малых вставок все же будут эпизоды, рассказывающие о пяти молодцах (пятое морское приключение в издании 1788 г., четвертое морское приключение в издании 1786 г.). Основная сюжетная линия этого рассказа следует варианту Распе в пятом издании: Мюнхгаузен выполняет секретное поручение турецкого султана и отправляется в путь. После выполнения задания он распускает свиту и попадает в наводнение. Спасшись на миндальном дереве, барон в конце концов возвращается в Турцию. Бюргер выделяет рассказ барона Мюнхгаузена о поручении в отдельное морское приключение, тогда как у Распе (пятое издание) этот шванк входит в IX главу (рассказ о воздухоплавателе). В самом начале автор заставляет барона начать повествование о приключениях в Турции. По пути барон берет себе в услужение пять «очень полезных субъектов», которые вместе имели много практических достоинств. Введение этих слуг позволило Бюргеру добавить еще одно (шестое, 1788) приключение на море, в котором повествуется о споре Мюнхгаузена с турецким султаном из-за сорта вина и о спасении барона его удивительными слугами.

Вставки Бюргера можно разбирать и далее, но уже на основании немногих примеров можно сделать вывод о самостоятельном значении книги о бароне Мюнхгаузене в немецком варианте. Попутно мы хотим обратить внимание на неточность, допущенную некоторыми издателями. Речь идет об эпизоде охоты на уток при помощи шомпола. Л. Кайм-Клоок, 3. Штреллер и В. Фридрих отмечают оригинальность этого эпизода[297], тогда как идея рассказа появляется в пятом издании Распе. Так, в его варианте барон просто забывает вынуть шомпол из ружья, а Бюргеру этот эпизод дает возможность для создания нового приключения находчивого барона[298].

Можно утверждать, что Г. А. Бюргер должен рассматриваться как создатель немецкой народной книги, вошедшей в золотой фонд всемирной литературы. Р. Э. Распе принадлежит заслуга в объединении разрозненных шванков из «Путеводителя» в единое произведение. О нем можно говорить как об авторе первых «Удивительных приключений» на английском языке. Следует учесть и то, что все издания на русском языке, автором которых назван Распе, содержат рассказы, целиком принадлежащие перу Бюргера.

* * *

Центральным образом книги является барон Мюнхгаузен, который всегда и везде остается верен своим желаниям как можно больше увидеть, пережить и победить. Его совершенно не смущают различного рода «мелкие» неудачи или опасности. От первой до последней истории барон упрямо стремится к первенству, претендуя на исключительное положение в мире героев. Мюнхгаузен — не сверхчеловек, он также испытывает страх, но в отличие от большинства людей (что им самим неоднократно подчеркивается) упорно ищет выход даже из невероятных ситуаций. Так, желая спастись от волка, Мюнхгаузен выворачивает его наизнанку, ибо в противном случае, как он замечает, ему бы не удалось избежать верной гибели. Начиная свой рассказ, барон берет за основу конкретную, вполне возможную ситуацию (выпал кремень из ружья), а затем переводит повествование в область фантастического, невозможного. Сделав единственное допущение, Мюнхгаузен открывает дорогу фантазии. Так, он не просто буквально истолковывает идиоматическое выражение «искры из глаз», но и выводит метафоричность идиомы в план реальности. Отклонение от здравого смысла позволяет ему построить такой рассказ, в котором кроме обыденных предметов или явлений в целом нет ничего, что позволило бы поверить в правдивость «правдивых» историй. Мастерство удивительного барона заключается в том, что он сознательно начинает свои рассказы с простой детали, которой он весьма убедительно обосновывает свою удачу. Находчивость Мюнхгаузена проистекает из желания представить себя более способным, мужественным, находчивым, чем иные люди. Поэтому его шванк в группе охотничьих рассказов строится по классической схеме народной сказки, для которой характерна трехступенчатость компонентов. В пределах рассказов можно это ясно проследить: если рассматривать всю группу как структуру, то любой шванк представляется подструктурой, а сюжетный поворот будет микроструктурой группы. Поясним нашу мысль примером (эпизод охоты на уток)[299].

Первый этап приходится на тот момент, когда барон заметил уток. Представляемое читателю-слушателю явление настолько очевидно, что никто не подумает усомниться в происходящем. Второй этап — удар о косяк двери. Это также представляется возможным и не может вызвать возражений. Любой человек в своей житейской практике хотя бы раз ощущал удар, от которого «из глаз сыплются искры». Прямое понимание переносного значения идиомы позволяет барону подготовить слушателя к следующему этапу: к моменту непосредственной охоты на уток. Обнаружив потерю кремня, Мюнхгаузен вспоминает об иной возможности добыть огонь и использует ее, ударив себя кулаком по глазу. После выстрела, совершенного лишь один раз, барон подбил «пять пар уток, четырех красноголовых нырков и пару лысух»[300]. Подобная удача стала возможна лишь потому, что барон сохранил присутствие духа, как он замечает[301].

Интересы барона Мюнхгаузена вращаются вокруг лошадей и собак. Прибыв в Россию, барон заявляет, что не будет говорить ни «об образе правления, искусстве, науках и других достопримечательностях», а обратится к более важным и значительным предметам — к лошадям и собакам[302]. Эти слова однозначно очерчивают круг интересов Мюнхгаузена. Его не волнуют достижения человеческого гения, страдания людей, их стремления, надежды, страхи. Для дворянина, подчеркивает барон, значительно более важными предметами являются развлечения, упражнения в верховой езде и тому подобные благородные занятия, а не латынь или греческий язык[303].

В военных рассказах, составляющих вторую большую группу повествований Мюнхгаузена, круг занятий барона несколько расширяется. Несмотря на то что Мюнхгаузен по сути своей военной деятельности настоящий наемник, он прикрывает это занятие фразами о своем бескорыстии. Так, при осаде Гибралтара барон отказывается от офицерского звания, предложенного генералом Эллиотом. Мюнхгаузен упорно стремится сохранить свою независимость от сильных мира сего и неустанно подчеркивает, что простая благодарность для него важнее любых материальных благ, хотя никогда не отказывается от возможности поправить свои далеко не блестящие финансовые дела.

Все шванки, входящие в книгу об «Удивительных приключениях барона Мюнхгаузена», имеют значительные элементы фантастики. Выделение фантастических рассказов в отдельную группу носит весьма условный характер. Их сюжеты развиваются преимущественно в мирное время, действие разворачивается в разных концах земли. Фантастические путешествия и приключения дают возможность показать барона Мюнхгаузена на широком фоне общественной жизни разных стран и народов. Конечно, было бы неверным говорить о реалистичности рассказов о далеких странах и народах. Автор, вероятно, и не стремился к документально точному показу действительности. Для него было важнее поставить Мюнхгаузена в различные положения, которые позволили бы показать его с разных сторон, выявить или оттенить его «необыкновенные качества».

Приключения и путешествия барона можно рассматривать как продолжение линии Рабле и Свифта в мировой литературе. Рабле своей книгой «Гаргантюа и Пантагрюэль» дал образец литературного произведения, которое является классическим сплавом народной средневековой культуры и культуры образованных гуманистов. Свифт показал в «Гулливере» как британские условия, так и возможности человека, который одновременно является великим и низким, мудрым и глупым, передовым и цепляющимся за рутину. Эти писатели ввели в литературный обиход тип социальной сатиры, которая позволила показать человека и окружающую его среду в их взаимообусловленности, сложности и взаимопроникновении.

Уже начальные строки книг Свифта и Распе — Бюргера в значительной степени перекликаются. Гулливер и Мюнхгаузен ведут рассказ от первого лица. Обе книги появились на свет анонимно. Они представляют собой рассказы «очевидцев» о пережитом. Но если книга Свифта является сатирой на современное писателю общество уже с первых страниц повествования, то Бюргер в значительной степени начинает свое произведение как откровенно развлекательное. Показательно, что во второе издание Бюргер не включает предисловия к четвертому английскому изданию, которое указывает параллели к «Путешествиям Гулливера» Свифта.

Свифта и Бюргера роднит отношение к ученым. Несомненно, они оба подвергают осмеянию лженауку. Бюргер верит в возможности науки в познании мира. Если английский автор показывает государство ученых, которые занимаются пустыми делами и считают, что бьются над постижением истины, то в этом смысле Свифт, безусловно, прав, обличая глупость апологетов такой науки. Бюргер чрезвычайно заинтересованно относился к науке, старался отделить ее от лженауки. Для него характерно уважение к изучению проблем, которые не могут обещать моментальных практических результатов. Он считает, что в мире существует множество вещей, о которых человек пока не имеет представления[304]. Писатель понимает это не как недостаток науки или ученых, а как несовершенство знаний человека на определенном этапе.

Задачи искусства позволяют ему использовать удивительное в творчестве. Не случайно Бюргеру импонирует фантастика Виланда, сказочный мир которого создан по законам, противоречащим реальности, но органичным для художника. Основываясь на примере Шекспира и собственных выводах из литературных штудий, Виланд строит некоторые произведения как откровенно фантастические. И тем не менее сказки Виланда пронизаны стремлением показать сложный мир реальности. Произведения писателя, несмотря на их сказочность, позволили ему развенчать глупость в ее разнообразнейших проявлениях («История абдеритов», 1774, 1781). В романе о доне Сильвио де Розальва перед читателем проходит образ романтически (сказочно) настроенного молодого человека, который верит в то, что на свете есть феи, волшебники и заколдованные принцессы. Дон Сильвио, как и дон Кихот, находится в противоречии с миром, но, в отличие от ламанчского рыцаря, Сильвио находит выход из сложившихся условий. Виланд не уводит человека в невозможное. В любом случае использование автором фантастических элементов в книге способствует в конечном итоге победе реального, земного мира.

Функции фантастики в книге о бароне Мюнхгаузене различны. Если говорить об охотничьих рассказах, то в них она служит высмеиванию страсти дворянства к охоте. Общеизвестно, каким бедствием была охота для бедного люда. Сам Бюргер в балладе «Дикий охотник» (1778) проводит перед глазами читателя одного из таких самозабвенных любителей дворянской забавы. Фантастические элементы военных рассказов барона базируются уже на иной основе, чем в шванках об охоте. В приключениях и путешествиях, в которых фантастика выступает на первый план, барон отправляется в иные миры, в космическое пространство. Жители Луны, как их рисует барон, существуют в идеальных условиях. У них нет проблемы ежедневного питания, так как вся еда вкладывается прямо в желудок и ее хватает на месяц. Вероятно, все остальное время они заняты работой. Обитатели Луны не знают любви, и люди там произрастают на самых красивых деревьях. Потребности общества в рабочих руках удовлетворяются сразу, потому что люди появляются на свет с готовыми теоретическими знаниями, а затем приступают к совершенствованию, стараясь развить и дополнить теорию практической деятельностью. У такого человека нет проблем выбора профессии, он заранее запрограммирован для определенного рода деятельности. Подобные создания — идеал рационально устроенного человека.

Вывод барона Мюнхгаузена, что град — это лунный виноград, который падает на Землю, если на Луне бушует буря, выглядит не менее «научно», чем рассуждения лжеученых о причинах природных явлений. Барон выводит одного такого «исследователя», который доказывал возможность угадать, что получится из ореха на дереве. Лунные жители не обращали на него внимания, считая его больным[305]. Бюргер от лица Мюнхгаузена уточняет, что это не просто ученый, а теолог. Хотя филологи того времени часто получали теологическое образование (и сам Бюргер изучал теологию), но им претили спекулятивные выкладки богословов. Теология искала объяснения мира, исходя из божественных откровений Библии или отцов церкви. Богословие мешало развитию науки, тормозило ее стремление к правильному познанию мира. Неудивительно, что Бюргер называет богослова больным (читай: помешанным). Резкие выпады против церковников мы встречаем и в эпизоде охоты на оленя с вишневым деревом на голове.

Для барона нет ничего необыкновенного в том, что он пишет письмо австрийской императрице Марии Терезии, запросто общается с турецким султаном, коротко знаком с генералом Эллиотом, капитаном Фиппсом и некоторыми другими. Баран старается показать, что эти связи он поддерживает лишь в дружеских целях, только для того, чтобы оказать услугу приятному человеку. В любом шванке, в котором мы видим барона с генералами, султаном, он разговаривает с ними так, будто они находятся друг с другом в самых тесных дружественных отношениях. Барону необходимо вызвать у слушателей представление о широте его знакомств. В своих контактах с владетельными особами Мюнхгаузен постоянно подчеркивает свое бескорыстие. Любой предложенный ему пост он с благодарностью отклоняет. Ему не хочется служить офицером ни в армии Эллиота, ни в армии Луны. Он не желает быть чем-либо обязанным турецкому султану, предпочитая, чтобы тот остался его должником.

Не менее примечательны утверждения барона о скромности по отношению к женщинам, хотя он прямо замечает, что русская императрица предложила в награду за его подвиги разделить с нею трон и постель. Оказывается, Мюнхгаузену вовсе не чужды рассказы о своих матримониальных делах, ему просто кажется, что все прочие случаи не идут ни в какое сравнение с предложением самодержицы всероссийской.

Книга о бароне Мюнхгаузене — это выдуманная автобиография. Герой создает легенду, в которую верит. Взаимоотношения с людьми строятся им по принципу необходимости или значимости собеседника. С тем, кто ему может пригодиться, барон поддерживает добрые отношения. Подобные связи позволяют ему много путешествовать. Мюнхгаузен побывал почти во всех частях света. Его нога ступала на русскую землю, он посетил Турцию, воевал под Гибралтаром, бывал в Англии, посетил проездом Италию, охотился на Цейлоне, дважды бродил по Луне. В книге читателя ожидают встречи с самыми различными странами и народами. Перед ним проходит вереница городов, хотя ни об одном из них нельзя с полной уверенностью сказать, что он действительно похож на реально существующий. Исторические города, как и исторические люди, призваны подчеркнуть необыкновенность приключений барона: называя имена действительно существовавших людей, Мюнхгаузен старается утвердиться в среде, к которой он не принадлежит. Несомненно, впрочем, что барон в известной мере знаком с жизнью упоминаемых персонажей. Правда, говоря о Брайдоне, Мюнхгаузен ссылается на его книгу, а не на знакомство с реальным Брайдоном. В другом случае барон свободно зачисляет в свои знакомые генерала Эллиота, капитанов Фиппса и Гамильтона, королеву Марию Терезию, турецкого султана и русскую императрицу. Их появление в повествовании способствует тому, что в книгу входит дух времени. Введение реально существовавших людей позволяет, хотя и опосредованно, понять проблемы, интересовавшие современников барона Мюнхгаузена.

Барон в любом из своих рассказов является центральным образом, а все остальные действующие лица играют вспомогательную роль. На фоне их обыденности подвиги барона приобретают большую значимость. Мюнхгаузен предстает «рыцарем без страха и упрека», он настолько непобедим, могуч, находчив, целеустремлен, что эти качества роднят его с героями штюрмерской литературы. Гвельфо («Близнецы» Клингера), Карл Моор (в «Разбойниках» Шиллера) борются, каждый по-своему, за свои права. Они отстаивают свои привилегии, стараются одолеть враждебный, ополчившийся на них мир, выступают против препятствий, возникающих перед ними, против несправедливости, которая была допущена по отношению к ним.

Подобные герои были в центре внимания литераторов-штюрмеров. Их выбор обусловлен желанием изменить мир согласно собственным представлениям, приспособить его для собственных потребностей. Конечно, герои «Бури и натиска» не схематичны. Они стараются понять условия жизни, найти в них свое место, но им присуще стремление победить любой ценой. Герой литературы штюрмеров казался сверхчеловеком, для которого не может быть никаких препятствий. «Гений» сам создает условия своей жизни, не желает мириться с гнетом обстоятельств, постоянно стремится изменить соотношение сил в свою пользу.

В книге о бароне Мюнхгаузене эти качества сильной личности «гения» доведены до абсурда. Барон Мюнхгаузен становится последним штюрмером, вставшим над трудностями жизни и событиями, полностью подчинив их своей воле. Мюнхгаузен не более односторонен, чем штюрмеры, но в отличие от некоторых из них он не идет к цели ценою преступления, даже оправданного в его собственных глазах чувством ущемленного самолюбия. Особенность барона в том, что он активен только в сфере выдумки, фантазии, но эта его бурная активность и находчивость не влекут за собой практической деятельности в реальной жизни. Мюнхгаузен превращается в штюрмера «наизнанку», в антипод героя литературы «Бури и натиска». Барон силен в преодолении невозможных ситуаций. Он штюрмер, не совершающий преступления ради раздирающих его страстей, которым он не дает свободы. Желание найти выход в хорошее, а по возможности и в лучшее, как правило, превращается в дела, но в области фантазии, в области мысли. Барон активно осуществляет свои намерения в рассказах, тогда как штюрмеры в литературных произведениях «Бури и натиска» борются в реальной для этих персонажей жизни. Деяния барона-«штюрмера» успешны. Этим он противостоит беспомощным в своем буйстве героям «бурных гениев». Но если Гвельфо борется против ограничений и несправедливости, против насильственного принижения его достоинства, даже когда он понимает эти ограничения чисто умозрительно, никак не обосновывая их, то барон Мюнхгаузен только рассуждает об ограничениях, а буйствует лишь в фантазии.

Барон Мюнхгаузен не отвергает возможности уничтожения королей[306]. Так, в одном из эпизодов барон повествует о том, как один самодержец был раздавлен упавшим на него деревом, на котором случайно сидела крестьянская пара. Ураган, вырвавший это дерево из земли и бросивший его на правителя, сделал то, что должны были сделать угнетенные обитатели острова. Бюргер сатирически подчеркивает невозможность для немцев добиться в XVIII в. уничтожения дурных монархов своими силами. В этом им должно помочь стихийное бедствие, которое вмешается в судьбу страны. Фантастика поднимается здесь до уровня социальной сатиры. Смерть кацика на острове представляет собой сатирико-пародийное изображение современной автору германской действительности, так как Мюнхгаузен рассказывает об одном из нововведений правителя, который «забирал каждого молодого парня, собственноручно избивал его, пока не превращал в героя, и время от времени продавал свою коллекцию тому из соседних князей, кто готов был дороже заплатить»[307].

Проблема продажи сынов Германии была для того времени чрезвычайно актуальной[308]. В тексте имеется почти прямое указание на то, что подобное бесчеловечное отношение к людям бытует в Германии. Так, когда барон объясняет, почему убийство короля представляется ему благим делом, он сообщает, что подобные действия были введены в этой стране после того, как правитель посетил одно из государств на севере, но тут же оговаривается, что для жителей этих островов север может находиться и на Канарских островах[309]. Но ни для кого н-е было секретом, что продажа солдат была характерна именно для германских князей.

Бюргер всегда был и оставался на стороне обездоленной части народа. Прекрасно понимая, что в Германии того периода невозможна революция, он старался показать своим соотечественникам их филистерскую тупость и близорукость. Бюргер в своей книге высмеивает не только дворянство, но и филистеров «третьего сословия», которые бы никогда не отважились выступить за свои права.

Иное дело Мюнхгаузен. Он не признает никаких ограничений своей свободы. Даже в эпизодах плена в Турции Мюнхгаузен показан не как пленник, а скорее как человек, который гостит в Турции и имеет реальную возможность уехать оттуда, когда ему заблагорассудится. Примером этого же может служить первое путешествие на Луну. Но этот эпизод имеет и другую сторону. Барон не бежит из плена, а стремится любой ценой достать серебряный топорик, залетевший на Луну (ведь это топорик его хозяина). Барон Мюнхгаузен не сумел достичь крупных успехов на общественном или военном поприще. Внутренняя неудовлетворенность Мюнхгаузена сказывается на всей конструкции образа барона. Личность главного героя книги построена на контрастах. Барон бывает велик и мелочен, неустрашим и труслив, сдержан и неудержимо болтлив. Но одно неизменно — любое положение он трактует в свою пользу.

Шванки о приключениях барона Мюнхгаузена не являются отвлеченными, абстрактными. За ними угадывается подлинный человек с его страстями, желаниями и надеждами. Эта «заземленность» образа главного героя произведения придает ему оттенок достоверности, который отсутствовал у большинства героев литературы «Бури и натиска». Барон Мюнхгаузен предстает человеком из плоти и крови. Ему доставляет удовольствие придумывать, моделировать, компоновать. Это «составление мозаики» из различных выдумок, построение строго логичного ряда «невозможного», которое вытекает последовательно из действительности в абсолютно невероятное, как у Свифта, составляет один из компонентов, одну из художественных особенностей «Удивительных приключений». Формально все происшествия, происходящие с бароном, если следовать его логике, правдивы. Они скорее даже совершенно достоверны, но общая картина получается невероятной, невозможной с позиций здравого смысла, жизненного опыта окружения барона.

Бюргер, переводя книгу о бароне, перенес в свое произведение и предисловие английского издателя, тем самым согласившись с мыслью, что «Путешествия» следует рассматривать как «зеркало лжи», в котором человек видит пустозвона и болтуна. Многие из издателей буквально приняли положение Распе и рассматривали «Приключения барона Мюнхгаузена» лишь с точки зрения критики лжи. Так, в частности, поступали некоторые русские издатели и переводчики произведения (К. Чуковский[310]). Но абсолютизация только этой стороны книги может привести (и приводила) к такому положению, когда, увлекшись развлекательной или нравоучительной стороной, исследователи забывали об одной очень важной проблеме — социально-критической основе произведения Бюргера. Ведь победа барона в своеобразном «состязании выдумок» достигалась, во-первых, тем, что он высмеивал лгуна, рассказав еще более яркую небылицу, во-вторых, захватывал слушателей умением составлять из обычного необычное, в-третьих, превосходно сознавал условия и обстановку, в которых делал «сообщения» о своих приключениях и путешествиях. Барон понимал, что от него ожидают необыкновенного, удивительного, т. е. того, что отсутствует в реальной жизни[311].

Поэтому Мюнхгаузен — сложная фигура, в которой воедино слились и непревзойденный рассказчик, удивительный мастер необыкновенного, человек, обладающий изощренной и тренированной фантазией, насмешник, использующий свой дар актера, и никчемный, жалкий филистер, трус, зазнайка, бездельник, наемник. В книге о бароне Мюнхгаузене произошел своеобразный сплав разнородных элементов в единое целое. Жанровое своеобразие складывается из традиций различных жанров литературы. Сама форма построения «Приключений» представляет собой воспоминания путешественника Мюнхгаузена о разных событиях его жизни.

Заглавие книги пародирует заглавия множества мемуарных произведений времени Бюргера и Распе. В нем содержится аннотация произведения. В то же время оно указывает и на ироническое отношение автора к предлагаемому материалу. Установка на необыкновенность, данная в заглавии книги, предваряет ее содержание. Титул книги указывает на юмористический, отчасти сатирический характер произведения. Уже само напоминание, что эти истории были рассказаны «за бутылкой в кругу своих друзей», подчеркивает определенное, снижающее значение заглавия. Оно является и наиболее широким указанием на тематическую принадлежность шванков.

С другой стороны, в книге сильно влияние приключенческих жанров. Все шванки, входящие в нее, так или иначе сообщают о приключениях неутомимого барона как в Германии, так и за ее пределами. Приключения Мюнхгаузена порождают новые авантюры. Барон постоянно оказывается в таких положениях, из которых обычный, не «авантюрный» человек не сможет выкарабкаться без ущерба. Мюнхгаузен пытается изменить неизменяемое в свою пользу. Как герой авантюрного романа, барон постоянно находится в битве с обстоятельствами, но ломает их, пробиваясь вперед. Судьба ничего «не может поделать» с Мюнхгаузеном, он сам творит свою судьбу, постоянно изменяя ход событий. Барон по своему общественному положению принадлежит к привилегированному сословию, в отличие от героя другого, сходного произведения немецкой литературы, Шельмуфского[312]. Барон оказывается втянутым в различного рода приключения по своей доброй воле. Над ним не довлеет сила рока. Даже бог всецело стоит на его стороне и интересуется, что же будет дальше.

Шельмуфский, герой книги Рейтера, — обыкновенный маленький человек, который никогда за всю жизнь не был дальше черты своего городка. Сидя в кабаке, он повествует о своих приключениях, которые настолько невозможны, что являются даже не фантазированием, а откровенным враньем. Шельмуфский даже не старается узнать немного больше того, что до него доносят слухи или рассказы таких же «бывалых» людей, как он сам[313]. Так, с важностью очевидца он сообщает доверчивым слушателям о том, что в Венеции нет воды, ибо город находится в горах, а вокруг него лежат пески. Герой Рейтера откровенно комичен. Его выдумки плоски, им не хватает точности, обоснованности, широты и конкретности шванков барона. А Мюнхгаузен фантазирует, учитывая реальную обстановку. Он всегда моделирует события, заботясь об их правдоподобии.

Мюнхгаузен и Шельмуфский (последний под другой фамилией) существовали в жизни. Но выделение барона из общей массы возможных героев отнюдь не случайно. Прототип Шельмуфского не был известен за пределами узкого региона. Мюнхгаузен же еще до появления книги о его удивительных приключениях пользовался широкой известностью в германских землях как бывалый человек и великолепный рассказчик. Появление образа дворянина-враля обусловлено и новыми социальными задачами, вставшими перед немецкими литераторами. В это время эпоха Просвещения в Германии уже приближалась к своему завершению, и «устремления немецких писателей сосредоточились на сокрушении устоев феодального общества… Поэтому хвастуном выступает теперь дворянин, и насмешка над его преувеличенным самомнением и тщеславием становится едкой»[314].

Неукротимое стремление к подвигам, непобедимость представляются чертами, роднящими барона с рыцарями ранних литературных эпох. Проходя или проезжая по различным местностям, странам и государствам, барон везде находит друзей и покровителей, которым он оказывает услуги, не заботясь, по его словам, ни о каком вознаграждении. Бескорыстность барона-рыцаря (рыцаря без дамы!) резко контрастирует с погоней за властью, деньгами, чинами, наградами, славой, которая, как можно сделать вывод из его рассказов, характерна для большинства окружающих людей. Мюнхгаузен превращается в пародийный образ, каким является дон Кихот. Герой Сервантеса путешествует в реальном мире, который он наделяет чертами, почерпнутыми из рыцарских романов. Он отправляется бороться со злом за справедливость и счастье человека. Барон Мюнхгаузен не может ответить на вопрос, что же заставляет его начать путешествовать; правда, однажды он утверждает, что путешествия с раннего детства были его единственной мечтой[315].

Герой рыцарского романа боролся и побеждал в реальном для него мире. Дон Кихот вступил в жизнь, существовавшую на самом деле. Барон Мюнхгаузен повествует о том, что якобы произошло с ним. Все его рассказы подкрепляются только постоянными уверениями в правдивости и достоверности происходящего. Даже появление спутника барона в седьмом морском приключении, служащее объективизации выдумок барона, направлено на уточнение, сатирическое «доказательство» правдоподобия событий из жизни барона.

Шванки, входящие в рассказы барона Мюнхгаузена, существенно отличаются от прозаических шванков, характерных для немецкой литературы. Если анекдоты Бебеля, Кирххоффа и прочих отделены друг от друга заглавиями и представляют собой замкнутое повествование, которое имеет обязательное морализаторское заключение или предложение, то для рассказов барона характерна непрерывность повествования. Мюнхгаузен рассуждает по ходу разговора, его отступления подтверждают ту или иную мысль. Они имеют подчас нравоучительный характер, но свободны от дидактики ранних немецких шванков. Поучительность здесь завуалирована. В своих рассказах Мюнхгаузен призывает слушателей понять, как необходимо бывает умение правильно выйти из затруднительного положения.

Для обоснования некоторых мыслей или доказательств правдивости барона поток повествования прерывается вопросами слушателей. Они принимают активное участие в создании рассказов, принуждая барона приводить дополнительные доказательства возможности происшедшего. Задавая Мюнхгаузену вопрос, слушатель как бы создает конфликтную ситуацию, выход из которой ведет к новому повороту мысли, к созданию нового шванка или к попытке теоретического обоснования Мюнхгаузеном необходимости искать и находить выход из любого создавшегося положения. В этом случае он использует все возможности, главная из которых заключается в предугадывании возможных вариантов решения задачи, а они, как окажется в дальнейшем, были единственно возможными. Мюнхгаузен сам старается доказать присутствующим, что его умение фантазировать, то есть моделировать возможное и невозможное, представляет собой крайне важное средство для достижения определенной цели.

В книге о бароне Мюнхгаузене имеет определенные особенности и развитие времени. Оно движется как бы в двух планах. Первый план — время рассказчика, второй пронизывает рассказываемые события. Оба эти плана связаны неразрывно, причем второй план совершенно немыслим без первого. Их соотнесенность создает иллюзию присутствия, соучастия слушателей-читателей. Время первого, «присутствующего» плана развивается в комнатах Мюнхгаузена. Оно ограничено и не выходит за эти рамки. Вся книга сохраняет этот «осовремененный» план, представляющий собой рамку для другого, более глубокого. Второй план, в котором происходят события, рассказанные бароном, имеет сложную структуру. Время не течет своим естественным путем из прошлого через настоящее в будущее. Оно совершает скачки. Эта прерывистость течения времени всецело зависит от рассказчика. Время второго плана распадается на части, которые охватывают самые различные этапы жизни Мюнхгаузена. «Раздробленность» времени связана и с тем, что барон как бы делится личным опытом со своими слушателями.

В этой прерывистости временного плана шванков проявляется устный характер историй барона Мюнхгаузена. Она бывает характерна, как правило, для устного сообщения, во время которого всплывают новые подробности или новые воспоминания. Эта особенность спонтанной речи позволяет оратору по своему произволу переходить от рассказа о событиях, случившихся позднее, к тем, что произошли ранее. Так, в шванке о необыкновенном коне барон, говоря о своих боевых делах, вспоминает о том, что конь был получен в Литве, чем вызывает в памяти слушателей эпизоды, связанные с этим чудесным животным. Повествовательное время целиком зависит от Мюнхгаузена. В своих рассказах барон переставляет события, сводит воедино несколько разных происшествий, чтобы вызвать в сознании читателя реакцию доверия. Практически из начальных эпизодов нельзя сделать однозначного вывода о том, что барон рассказывает о своих приключениях. Скорее можно понять его повествование как мемуарную запись, и лишь появление в тексте книги реплик типа «Вы мне не верите?», «На счастье?» разрушает это впечатление о произведении.

Созданный Мюнхгаузеном мир существует по законам фантазии барона. Для него погода — лишь источник дополнительных трудностей, которые надо преодолеть. Так, в начале книги барон Мюнхгаузен отправляется в путь в самом разгаре зимы. Передвигаясь по просторам Польши, барон замечает плохо одетого крестьянина, промерзшего насквозь. Мюнхгаузен снимает со своего плеча шубу и отдает ее бедняку[316]. Судя по всему, барон едет налегке, не имея больших запасов одежды. Тем не менее ему ни на минуту не приходит в голову мысль проехать мимо бедняги. Он оказывает человеку помощь. В другом случае зимняя дорога нужна Мюнхгаузену для показа собственной необыкновенной силы или находчивости (охота на белых медведей на Севере или перенос кареты и лошадей за пределы узкой колеи суровой зимой). Погода или природа вообще в книге о бароне Мюнхгаузене не выполняют тех функций, которых следовало бы ожидать в произведении представителя «Бури и натиска». В книге совершенно не показано, как она воздействует на внутренний мир героя. Мюнхгаузен вовсе не подвержен влиянию внешней среды. Он заставляет ее выступать на своей стороне, и природа послушно следует его желаниям. Любое стихийное бедствие только грозит смертельной опасностью. Сидя на дереве во время наводнения на Ниле, Мюнхгаузен легко проходит через опасные периоды затопления. Он практически нисколько не страдает от отсутствия привычной пищи, используя для еды все, что находит на дереве.

Следовательно, любые природные законы (тяготение, время) являются лишь подсобным материалом, подспорьем для выделения необыкновенных умений и достоинств барона. Все эти вспомогательные средства нужны Мюнхгаузену для более сильного влияния на окружающих его людей, для подтверждения собственных удивительных качеств. Они являются неотъемлемыми атрибутами повествовательной манеры барона — рассказчика и актера. Свое мастерство в выходе из неудобных положений барон демонстрирует с подлинным искусством. Он учитывает психологический настрой публики, заранее создает для себя возможность сделать отступление или отвлечь внимание окружения какой-нибудь реально возможной мелочью. Он опережает сомнение и подчас приводит совершенно необычайный рассказ другого человека с целью показать, насколько абсурдно откровенное вранье (конец первого морского приключения). Недоверие слушателя-читателя, проявляемое как вопросом в тексте, так и реакцией барона на выражение лица своего слушателя, придает широту аудитории и создает более благожелательное настроение, без которого невозможно было бы вовлечение слушателя в сферу создания рассказа, ибо шванки Мюнхгаузена следует рассматривать как книжное воплощение устного рассказа, как своего рода сценарий наоборот, так как книга о бароне Мюнхгаузене родилась из традиции устного рассказа, записанного и обработанного талантливыми писателями.

Книга об «Удивительных приключениях барона Мюнхгаузена» с блеском доказала возможности Бюргера-прозаика. Этому успеху способствовало в немалой степени и то, что немецкий автор использовал материал, отвечающий его взглядам на литературу. Если Ф. Блёмкер обвиняет Бюргера в том, что он не может вырваться за пределы своего языкового, духовного и т. п. окружения[317] (Бюргер по происхождению принадлежал к плебейским слоям населения), то можно полагать, что именно это окружение способствовало развитию Бюргера-художника, Бюргера — критика современных ему общественных отношений. В немецком литературоведении разных лет подчас отрицалась заслуга Бюргера — автора немецкого текста, а пальма первенства отдавалась Распе. Так, например, Ф. В. Эбелинг видит в Бюргере только «убийственно плохого переводчика части оригинального произведения»[318]. Однако такие резкие характеристики встречаются все же редко. В основном исследователи отдают должное Бюргеру, но подчеркивают значение Распе как первого автора «книжного» Мюнхгаузена.

На наш взгляд, проблему авторства следует решать следующим образом. Если речь идет о каноническом и немецком вариантах книги, то авторами следует считать Бюргера и Распе. Английское издание, без сомнения, детище Распе. Необходимо подчеркнуть, что за основу многих изданий был взят вариант-оригинал Бюргера (например, русский — в пересказе К. И. Чуковского). А. В. Блюм замечает по этому поводу: «На наш взгляд, авторские лавры следует поделить поровну между Раопе и Бюргером. Правильно поступают те переводчики и книгоиздатели, которые, предназначая книгу детям, в основном черпают материал из английского первого издания и выставляют на первом листе имя Рудольфа Эриха Распе. „Серьезные“ же, полные издания книги должны выходить под именем Готфрида Августа Бюргера»[319].

Однако будет точнее предложить следующее. Все издания должны выходить с именами Г. А. Бюргера и Р. Э. Распе на титульном листе. Э. Гризебах подсчитал, что из 4113 строк второго издания Бюргеру принадлежит 1371 строка[320], то есть треть книги. Эти строки — самые известные во всем издании. Одна треть эпизодов, предложений, реплик, введенная Бюргером, изменила композицию книги, все составные части произведения. Бюргер углубил и развил истории, имевшиеся в английских изданиях, раскрыл новые грани, благодаря чему образ барона был показан во всех его проявлениях, превратил «Мюнхгаузена» Распе в подлинно народную книгу.

Ведь «Мюнхгаузен» Бюргера, действительно, близок немецким народным книгам сатирико-комического содержания, о которых в свое время писал молодой Ф. Энгельс в статье «Немецкие народные книги» (1839)[321]. И Распе, и Бюргер в духе старинных народных книг использовали эпизоды, появлявшиеся в шванковой литературе XVI–XVII вв. («Фацетии» Бебеля, 1508–1512; «Общество в саду» Я. Фрая, 1556; и др.), в манере таких ранних книг, как «Тилль Эйленшпигель» (1515) и «Шильдбюргеры» (XVI в.)[322]. «Мюнхгаузен» Бюргера и Распе можно даже назвать «народной книгой» и поставить в один ряд с лучшими образцами немецкой народной литературы.

* * *

Книга об «Удивительных приключениях барона Мюнхгаузена» давно заняла прочное место в классическом наследии прошлого. До сих пор она продолжает интересовать читателей прежде всего детского возраста. Это понятно. За 200 лет, которые прошли с момента появления произведения на немецком языке, многие проблемы, бывшие острыми и актуальными, понятными для всех современников автора, постепенно меняли свой смысл и звучание, но и в более поздние времена в новых исторических условиях не ослабевал интерес читателя к этой книге. Мастерский показ различных сторон лжи, неназойливая назидательность, присущая именно варианту Бюргера, позволили произведению занять прочное место в литературе. В итоге Бюргер оказался прав, когда писал, что книга о бароне стоит многих толстых томов[323]. С другой стороны, ее живучесть связана с личностью героя, его удивительным даром фантазировать. Несмотря на целый ряд отрицательных качеств Мюнхгаузена, этот образ в целом вызывает большую симпатию вот уже многие десятилетия у самых различных читателей именно своей буйной фантазией, своим оптимизмом и верой в силу человеческого духа.

Образ барона Мюнхгаузена оказался на редкость популярным. В разные годы и в разных странах появлялся герой, в котором угадывались черты немецкого барона-фантазера (например, Тартарен из Тараскона). Правда, идейно-художественная наполненность образа меняется, но суть его остается в значительной степени прежней. Мюнхгаузеновское умение находить неожиданные решения в любой ситуации присуще героям такого типа.

Сложная простота книги придает ей специфические черты. Бюргер, автор канонического «Мюнхгаузена», сохранил в своем произведении дух бунтарства, стремления к действию, которое выходит за рамки простого непринятия действительности. Недаром М. Горький назвал эту книгу в ряду с произведениями, составляющими гордость мировой литературы[324]. Творчество Бюргера находилось на линии передовых исканий немецких литераторов. Его талант поэта-демократа нашел свое выражение в области поэзии, в разработке теории народного искусства, близкого и понятного простому человеку. Последовательное осуществление этих взглядов в художественной практике привело к созданию едва ли не самого значительного образца немецкой народной книги.

Бюргер в предисловии переводчика указывал, что он старался относиться к произведению так, как если бы оно было его собственностью, применяя книгу к стране, в которой она родилась[325]. Талант народного писателя помог Бюргеру создать настолько своеобразное произведение, что оно стало немецкой народной книгой и вошло в золотой фонд мировой литературы.

А. Н. Макаров

КНИГА О МЮНХГАУЗЕНЕ В РОССИИ

В России перевод «Мюнхгаузена» появился в 1790-х годах. Практически все крупные издательства постарались выпустить собственные переводы «Барона Мюнхгаузена»[326].

Основным, что отмечали ранние переводчики книги на русский язык, была морализаторская тенденция «Мюнхгаузена». Присоединяясь к высказанной в предисловии английского издателя идее назвать книгу «карателем лжи», один из них пишет: «В этой книжке представлено, будто такой хвастун, барон фон Мюнхгаузен, рассказывает свои похождения. Он лжет без всякого милосердия, так что решительно никто не поверит его рассказу…»[327]. В цитированном введении сразу отмечается этический аспект рассказов барона. Вопрос о соотношении вымысла и правды решается в пользу последней, и далее сразу же следует мораль: «Если бы кому-нибудь из вас вздумалось прихвастнуть, сказать неправду — вспомните барона фон Мюнхгаузена и постыдитесь походить на него»[328].

Влияние предисловия к английскому выпуску повлекло за собой усиление морализующего начала. Русскому издателю, видимо, было нужно показать детям, как нехорошо лгать. Он позволил себе вольно обойтись с книгой, переставив рассказы барона и объединив их в несколько групп: «1. Мои предки, детство и юность», «2. Барон на охоте», «3. Барон воюет», «4. Путешествия барона». Формально такое разделение вполне допустимо, но оно повлекло за собой дополнительные рассказы, которые отсутствуют в оригинале Бюргера[329]. Среди вставок подобного рода есть рассказ об одном предке барона, который командовал артиллерией Арминия в битве при Тевтобургском лесе, а другой перенес императора Карла V и его двух сыновей за 18 миль и т. д.

Лихой барон в интерпретации Вольфа становится совершенно удивительным человеком: его нельзя убить, потому что он носит нагрудник из рыбьей чешуи, который, как известно, «никакая, сталь не может разрубить»[330]. У него есть специальный эликсир, подаренный китайской принцессой, помогающий приращивать отрубленные части[331]. Получается, что этот Мюнхгаузен удачлив не из-за собственной силы и находчивости, а лишь благодаря владению различными волшебными приспособлениями. Перечисление и разбор изменений, внесенных в это издание, можно было бы продолжить и далее. Барон превратился в книге именно в того беззастенчивого враля, который никоим образом не вызывает к себе сочувствия.

Перевод О. И. Шмидт-Москвитиновой[332] отличается тем, что все рассказы барона расположены так, будто они рассказываются в течение 12 вечеров. Вечера первый и второй содержат шванки об охотничьих приключениях Мюнхгаузена; на третьем повествуется о поездке барона на коне через Польшу (конь на колокольне, укрощение коня в имении графа Пржобовского и высшая школа верховой езды посреди чайного сервиза, волк, вывернутый наизнанку, и лиса, надевающая свою шкуру, бешеный сюртук и волк в упряжке). Четвертый вечер посвящен боевым делам барона (взятие Очакова, половина коня, «воинственная» рука, плен).

В пятый вечер «дедушка» рассказывает «своим внукам» о пребывании барона Мюнхгаузена в плену (пчелиный пастух и путешествие на Луну в поисках топорика). Рассказывая о возвращении Мюнхгаузена на Землю, переводчица придерживается традиционного текста, но позволяет себе изменить способ, при помощи которого барон выбирается из ямы: он не роет ступеньки ногтями, а использует для этого найденный на Луне топорик.

Вечера шестой и седьмой посвящены приключениям на Цейлоне и в Египте, а восьмой — занимает рассказ о споре с султаном из-за вина. В этой книге барон посетил Сицилию, упал в Этну, побывал в гостях у Вулкана и вернулся обратно на сушу через остров, на котором идет паштетный дождь.

В 1894 г. издательство И. Д. Сытина выпустило своего «Мюнхгаузена»[333], книгу, которая представляла собой переложение историй для детей. Это издание базируется на немецком тексте, ибо содержит рассказы, включенные в свое время Бюргером[334]. В основном это издание придерживается оригинала Бюргера — Распе, но в сцену прыжка через карету внесены изменения: в карете сидел вельможа (у Сытина), а не дамы (у Бюргера); пролетая через нее, барон не извинился, тогда как в тексте немецкого поэта он не преминул снять шляпу и попросить прощения за причиненное неудобство[335].

Наиболее интересную работу по исследованию сущности книги в дореволюционный период сделала 3. Венгерова[336], хотя она ошибается, утверждая, что Бюргер перевел книгу с четвертого английского издания[337].

Несомненной заслугой Венгеровой можно признать то, что она первой поставила «Мюнхгаузена» рядом с «Гаргантюа и Пантагрюэлем», утверждая, что у Рабле «преобладает сатира, в «Мюнхгаузене» — грубовато-добродушный юмор и доходящая до фантастических размеров вера в силу человека»[338]. Правда, такое противопоставление не убеждает, — ведь в романе Рабле вера в безграничные возможности человека воплощается в образах гигантов-королей, совершающих не менее удивительные подвиги, чем деяния Мюнхгаузена. Большее отличие можно констатировать в случае обращения к главному герою произведения. Великаны Рабле совершенствуются, развиваются, тогда как герой Бюргера — Распе как бы застыл в развитии на одной ступени. На протяжении всей книги невозможно говорить об эволюции героя. Мы вправе применить термин «развитие», только учитывая все новые обстоятельства, в которые его ставят авторы книги.

Мир Мюнхгаузена — это мир невозможного, но ведь фантазия человека не знает преграды. Венгерова права, утверждая, что жизнь барона в книге проходит в условиях хотя и выдуманных, но созданных так, что «выдуманная в них действительность полна жизни и свидетельствует о творческой силе человеческого духа, способного создать из себя свой особый мир: он не похож на мир действительный, но существует всей полностью для фантазии, как всякое истинно художественное произведение»[339].

В своей статье Венгерова как бы подводит итог исследованиям ряда ученых (Эллисен, Гризебах), которые занимались установлением того нового, что внес Бюргер в книгу, но она пишет: «… теперь твердо установлено, что никакой мистификации со стороны Бюргера не было (речь идет об указании, что «Мюнхгаузен» — перевод с английского языка. — А. М.); он лишь постольку может считаться автором книги, поскольку он расширил и ввел новые подробности в свой перевод»[340]. Это «расширил и ввел новые подробности» в известной мере перечеркивает заслугу Бюргера в создании канонического текста «Мюнхгаузена», который известен во всем мире и тем более в странах с немецким языком. Поэт не просто ввел ряд новых эпизодов[341], он в уже существующие добавил предложения, которые развивали или усиливали заложенные в них идеи.

В этом же предисловии Венгерова рассматривает историю реального барона, обращается к литературным источникам книги (Лукиан, Бебель), отмечает наличие в книге фольклорных мотивов. Переводчица выделяет три категории рассказов: 1) утопии (Томас Мор, Уильям Моррис) с сатирическим изображением действительности и оптимизмом; 2) робинзонады с нравоучительным началом, где «рисуется лишь возможное, и цель их — укрепить в человеке веру в свои силы»; 3) «… рассказы, основанные на чистом вымысле, не преследующие никакой нравоучительной цели. Их задача чисто художественная. Они развлекают умы игрой фантазии, лишь изредка внося оттенок сатиры в свои измышления»[342]. (Сюда отнесены «Одиссея» и «Мюнхгаузен».)

Рассмотрим третью группу книг более подробно. Автор введения утверждает, что рассказы, включенные в «Удивительные приключения», не преследуют никакой нравоучительной цели, но этим Венгерова противоречит собственным словам: «… и Распе, и после него Бюргер старались отметить этическое значение рассказов Мюнхгаузена»[343]. Педагогическая направленность книги, подчеркиваемая обоими авторами, никогда и ни у кого не вызывала сомнения. В этом плане «Барон Мюнхгаузен» продолжает нравоучительные воспитательные традиции Просвещения, показывая, насколько может повредить человеку чересчур размашистая выдумка. Судьба исторического барона, попавшего в затруднительное положение в результате появления своего литературного портрета, доказывает это. Кроме того, переводчица преувеличивает развлекательную сторону книги, которая лишь изредка вносит «оттенок сатиры» в измышления (Венгерова). Каждое приключение барона является сатирой. Поэтому правильнее будет говорить о том, что сатира имеет различные оттенки.

Касаясь общечеловеческих качеств — храбрости, находчивости, изобретательности и т. п., — 3. Венгерова пишет, что «Мюнхгаузен» возводит их в идеал[344]. По ее мысли, эти качества помогают в борьбе со стихийными силами и со всем тем в природе, что «лишено разума и обладает лишь физической силой»[345]. В рассказах барона дух господствует над грубой силой. Для Венгеровой в этом смысле барон стоит по ту сторону добра и зла: «… Мюнхгаузен является защитником свободы духа, освободителем его от окав действительности. В этом назначение поэзии и искусства, создающих для человеческой души свой обособленный мир; там она может царить и творить, в противоположность миру действительному, в котором человек — подчиненное пассивное существо»[346]. Утверждение элитарности искусства, подчеркиваемое Венгеровой, пронизывается духом ницшеанской философии. Эстетство Мюнхгаузена поднимает его в мир поэзии, которая не соприкасается с миром действия, борьбы. Сфера деятельности поэта превращается в нечто, стоящее над действительностью, ибо в ней Венгерова усматривает «отражение и символ иной, открытой для духа сущности»[347].

Мир Мюнхгаузена невозможен в реальной жизни, но базируется на ней. И здесь Венгерова возвращается к мысли об отражении в книге наивности народного творчества: фантазия «вторгается в мир действительности и преобразовывает его своей властью»[348]. От этой мысли совершается переход к идее о том, что все блага для Мюнхгаузена только материальны, ибо он не может представить себе царство духа иначе, чем царство плоти, а это вызвано бесхитростной любовью барона к реальным благам жизни. Но ведь барон и не мог бы представить себе мир иначе. Как представитель определенного круга, он не собирается думать о чем-либо ином. По собственному признанию, его интересуют лишь лошади и собаки, к которым он относится с трогательной любовью и вниманием.

Мюнхгаузен силен в области фантазии, но он крайне далек от интеллектуальных проблем и не желает ими заниматься. В эпизодах, где ему приходится высказывать свои идеи, он исходит из вполне конкретных житейских представлений, а понятия «хорошо» и «плохо» рассматривает с позиций общечеловеческих норм своего времени: нехорошо продавать солдат, нехорошо терять надежду; хорошо быть находчивым, ловким, умелым, сильным. Усложнять подобные размышления Мюнхгаузена углублением в философские проблемы нецелесообразно, хотя в книге можно найти определенную полемику с представителями различных философских школ. Однако наиболее сильна здесь социальная сатира.

Л. Иванов в предисловии к изданию «Путешествий и приключений барона Мюнхгаузена»[349] начинает свою работу указанием на то, что под невероятностью авантюр барона «скрыт вается и кое-что посерьезнее. Прежде всего он сатирик и отражает, как в зеркале, пороки своего времени, которые, конечно, удобнее всего вывести на чистую воду в легкой, шутливой форме»[350]. Далее автор излагает биографию исторического Мюнхгаузена и биографию Р. Э. Распе. В качестве источника для книги Распе Иванов называет «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле и сказки «Тысяча и одна ночь»[351]. Бюргер же, по его мнению, уничтожил часть эпизодов, другие переработал, написал заново, для чего использовал «Фацетии» Бебеля, книгу Ланге «Deliciae academicae» и немецкие народные сказки[352].

Интересными представляются и работы С. Боброва[353]. Статья в «Северных записках» начинается утверждением, в котором «Приключения барона Мюнхгаузена» ставятся в один ряд с книгой Свифта и произведениями Гофмана. Автор рецензии указывает на то, что Распе был знаком с бароном Мюнхгаузеном и выпустил первую книжку о приключениях барона в России: «Первая часть отличается своей скромной и тонкой художественностью. Там мы не найдем ничего, что выходило бы за пределы индивидуальной сатиры. Склад языка монолитен сжатостью, отсутствием внешних украшений — простотой описательной»[354]. Вторая часть, написанная, по его мнению, второразрядным неизвестным писателем, анекдотична и подчиняет себе все остальные элементы.

«Зато третья часть с избытком вознаграждает терпеливого читателя. Бурная романтика соединилась здесь с высоким сарказмом: сарказм этот повествовал о примате искусства в мире. Так Мюнхгаузеном вдохновленный Бюргер изливает на посельников земли свое буйное негодование. И здесь Бюргеру удается одновременно достигнуть двух поставленных им целей. Сатира опровергает старый политический, жизненный и умственный строй, взывая к справедливости искусства, в это же время мы изумленно озираем превосходную архитектонику идей Бюргера, которая ведет нас к утверждению чистого и до последней степени выраженного фантазма. И Мюнхгаузен, лжец и хвастун, неожиданно нам предстает покоряющим мир поэтом. Эти пути Бюргера забыть невозможно»[355].

Во второй статье Бобров подчеркивает, что в редакции немецкого поэта «Мюнхгаузен» наконец предстает в своем наиболее полном виде. Исследователь доказывает правомерность деления всей книги на три части (Распе, неизвестный автор, Бюргер). Книжечка Распе повествует, как о том говорит ее название, о приключениях барона в России. К этим рассказам примыкают и эпизоды пребывания героя в турецком плену (первая — шестая главы). В рассказах седьмом — двадцатом Мюнхгаузен побывал в Северной Америке, на Средиземном море, в Каире, Венеции. Однако Бобров тут же пишет о запутанности вопроса об авторстве книги. «Несомненно лишь, что над „Приключениями“ работали Распе и Бюргер», — считает он[356].

В советское время попытку проинтерпретировать книгу о бароне Мюнхгаузене предпринял И. Ренц[357]. В этом издании рассказы барона распределены по вечерам. Не касаясь содержания книги, в котором присутствуют, как и в иных изданиях, вставки переводчика, упомянем, что и здесь имеются эпизоды Бюргера, и обратимся к предисловию. И. Ренц, пожалуй, впервые откровенно негативно высказывается о Распе, называя его «проходимцем»[358]. Попутно он отдает дань искусству барона рассказывать свои истории, которые привлекали в его дом самых различных слушателей. Ренц, не подкрепляя примерами свое заявление, пишет: «…целый ряд сочинителей, английских и немецких, дополнили основное произведение Распе своими „продолжениями“»[359]. Сразу же необходимо подчеркнуть, что среди немецких сочинителей не было «целого ряда». Если понимать Ренца буквально, то к ним можно отнести прежде всего Бюргера, а затем Шнорра, выпустившего «Дополнение» к «Удивительным приключениям»[360], но последний автор создал вполне самостоятельное произведение, достаточно интересное, чтобы остановиться на его исследовании. Книга Шнорра композиционно самостоятельна. Она содержит рассказ о новых похождениях барона и может рассматриваться как попытка показать Мюнхгаузена в других положениях.

В дальнейшем упоминание о «Бароне Мюнхгаузене» можно обнаружить в «Литературной энциклопедии» (1929)[361], где указывается, что в «Приключениях» сатирически изображается служилое дворянство Германии.

Первой в отечественном литературоведении статьей, непосредственно посвященной исследованию перевода «Мюнхгаузена» на русский язык, явилась статья Е. Книпович о социальности книги[362]. Автор впервые указывает, что Распе принадлежит к передовым просветителям, сплотившимся вокруг Лессинга, «которые в середине XVIII в. мужественно показывали зубы немецкому феодализму»[363]. Называя Распе «младшим сыном» просветителей, подчеркивая юмор, а не сатиричность книги, Е. Книпович рассматривает произведение как создание одного Распе, хотя тут же приводит фрагмент, который всецело принадлежит немецкому поэту-демократу Бюргеру (русский генерал с серебряной крышечкой на голове)[364].

Отдавая должное Бюргеру, автор статьи в журнале справедливо замечает, что интерес к образу барона Мюнхгаузена, воскресший в немецкой литературе XIX в., был вызван борьбой с «призраком феодализма, вернувшимся в Европу после Ватерлоо»[365]. Эта борьба подчеркивает крепкую связь жизнерадостности Мюнхгаузена с народным юмором, с традицией народного творчества, фантастических и сатирических приключений от Лукиана до Свифта. Книга «действительно является тем обличением лжи, которым считали его и сам Распэ и Бюргер»[366]. Барон Мюнхгаузен, полагает исследовательница, вызывает симпатию читателя, несмотря на свое беззастенчивое вранье, дворянское зазнайство и авантюрность. При переработке книги для детей возникает опасность выпячивания на первый план именно фантазирования, социальная сторона остается забытой. Издавая книгу для юного читателя, необходимо учитывать различные компоненты книги, так как забвение одного из них может повлечь за собой искажение идейно-художественного замысла автора.

В 1936 г. А. Горнфельд написал рецензию на очередное издание пересказа «Приключений» К. И. Чуковским[367]. Автор по традиции рассказывает биографию подлинного барона Мюнхгаузена, а затем делает попытку понять цели Бюргера и Распе. Он указывает, что задачи обоих писателей не вполне совпадают. Для англичан была вполне уместна пародия на экзотические путешествия и рассказы о заморских странах. Бюргер же имел в виду прежде всего «легкую забаву, обновляющую человеческую природу» (Горнфельд). В результате место слушателей барона — взрослых людей заняли дети и подростки. Над фантазиями Мюнхгаузена можно только смеяться, считает автор статьи, и волна насмешки над краснобайством захватывает детей. Здесь концепция Горнфельда становится неубедительной. Детям не свойственно издеваться над необычайным. Они как раз готовы поверить в фантастическое, чем и обусловлено влияние выдумок и сказок. Дело, видимо, в другом. Не насмешка над Мюнхгаузеном приковывает к его приключениям внимание детей, а именно игра фантазии, безудержный полет мысли, а затем и умение находить выход из любого положения, его находчивость, необычайная ловкость и сила. Эти его качества пленяют детей. С другой стороны, барон Мюнхгаузен превращается по воле авторов книги в обличителя социального зла, что справедливо. Проявление издевки над сильными мира сего содержится в «Удивительных приключениях барона Мюнхгаузена» (с давлением феодального мира пришлось столкнуться как Распе, так и Бюргеру).

В послевоенные годы наиболее интересной работой является предисловие А. В. Амстердама[368], который первым в сжатой форме выразил значение книги: «Эта книга является выдающимся памятником мировой сатирической литературы. Она вдохновлена передовыми демократическими идеями своего времени, в ней нашли воплощение лучшие национальные традиции немецкого народа»[369].

Распе воспринимал свою книгу как пародию на лживые выдумки хвастунов. Это было первым замыслом «Приключений», как полагает Амстердам. Заслугу Бюргера автор предисловия видит в изменении не только объема произведения, но и его замысла. «Под пером писателя-демократа рассказы Мюнхгаузена приобрели характер подлинно народной сатиры на немецкое юнкерство, на князей и служителей церкви»[370]. Эта демократическая сторона произведения Бюргера неотрывно связана с идеей народности и популярности, демократизма и общедоступности литературного продукта. Исследователь прав, показывая, что Бюргер был одним из немногих писателей 70—90-х годов XVIII в., «кто в своих произведениях выразил революционные настроения народа, непримиримо враждебное отношение крестьян к своим угнетателям-дворянам»[371]. Исследователь, как мы видим, первым попытался рассмотреть идеи книги в общем контексте творчества немецкого поэта-демократа. Для литературно-эстетических взглядов Бюргера характерны попытки наиболее полного приближения профессионального творчества к жизни простого народа. Его желание писать так, чтобы быть понятным как в высших, так и в низших слоях общества, нашло свое воплощение в «Удивительных приключениях барона Мюнхгаузена», которые читались всеми.

Наряду с этим «Приключения» следует рассматривать также и в плане богатых традиций сатирической и комической литературы Германии. Здесь А. В. Амстердам указывает на некоторые источники, из которых был почерпнут ряд рассказов барона («Фацетии» Бебеля, «Рыцарь-Зяблик», «Шельмуфский» Рейтера); при этом подчеркивается, что в немецком фольклоре тема «лжи» освещается по-разному. В некоторых рассказах о лжецах герой — не обманщик, скрывающий правду в личных целях, а выдумщик, забавляющий слушателей[372]. К ним можно отнести Мюнхгаузена.

Для народного рассказа о лжецах характерной является сатирическая фантастика, обличающая различные неприглядные события. Для «Мюнхгаузена» специфична смесь реально достоверных фактов с самыми невероятными выдумками, как справедливо замечает литературовед[373]. Ложь в произведении Бюргера подвергается осмеянию, ее задача — помочь разоблачению отрицательных явлений немецкой жизни[374]. Но это одна из сторон. Сложность же книги о бароне заключается в том, что она многопланова. Ложь в ней служит, с одной стороны, разоблачению беспочвенного фантазерства, а с другой — способствует в то же время развитию умения фантазировать.

Правомерны рассуждения Амстердама о пяти необыкновенных слугах барона, которые являются героями немецких народных сказок. Они совершают удивительные подвиги, причина которых — в их природных свойствах. Все вместе они огромная, никому не подвластная сила[375], но ведь эти герои не менее условны, чем литературный барон, поэтому они под стать ему. В бароне как бы собраны качества его необыкновенных слуг с добавлением другого, присущего только ему: находчивости, умения размышлять, а значит сам Мюнхгаузен является шестым членом этой удивительной группы умельцев[376]. Амстердам подметил, что слуги барона не принадлежат к его челяди[377]. Они добровольно приходят к нему на службу и так же уходят. Челядь бесполезна, она не приносит пользы, не может поддержать барона в его начинаниях, постоянно тормозит деятельность Мюнхгаузена. Поэтому автор книги нигде не говорит о дворне помещика.

Несколько слов об этой книге есть в статье Л. Лозинской[378], где еще раз подчеркивается преемственность Бюргера в традиции мировой сатирической литературы, внесение им актуальных политических намеков. Некоторое уточнение портрета исторического барона вносит Р. Белоусов[379], писавший о том, в какое неприятное положение попал К. Ф. И. фон Мюнхгаузен после выхода книги. К. Ауэрбах утверждает[380], что морские приключения «присочинены самим Распе». «В своей основе эти истории — сатира и пародия на нравы юнкерской Германии, на чванство и высокомерие дворян, их лживость и хвастовство… Повествование хвастливого барона представляет собой причудливую смесь вполне реальных, даже исторически достоверных фактов и самых невероятных выдумок»[381].

О возможностях для исследования книги о бароне в России пишет А. Блюм[382]. Б. Бегак приводит любопытные факты о переводах книги[383]. В 1798 г. появился вольный перевод «Барона Мюнхгаузена», автором которого был Николай Петрович Осипов; другое издание выпустил в Москве в 1798 г. Иван Гурьянов, где сочетал собственную фантазию с рассказами Мюнхгаузена[384]. Бегак ставит в один ряд Распе и Бюргера, подчеркивает особое значение необыкновенных слуг, «олицетворяющих народную сказочную мечту о силе, могуществе, власти над природой»[385].

Мысль о Мюнхгаузене-фантазере повторяет Р. Поспелов в статье о кинофильме чешского режиссера К. Земана: «Мюнхгаузен… уже не самодовольный, тупой враль и не хвастун — он фантазер»[386]. Насколько неверно такое утверждение (Мюнхгаузен — тупой враль и хвастун), показывают разобранные нами работы. Устоявшиеся взгляды на «Приключения барона Мюнхгаузена» мы находим и в «Истории немецкой литературы» (1975), где Бюргер прямо называется «автором всемирно известной книги…»[387], а Мюнхгаузен выводится как «невежественный, кичащийся своим титулом, чуждый каких-либо духовных интересов» человек[388].

В большинстве работ, появившихся в отечественном литературоведении в разные годы, на первое место выдвигались воспитательные, дидактические проблемы, которые поставлены в «Удивительных путешествиях и приключениях». По мере все более глубокого изучения книги начали выясняться вопросы, касающиеся специфики фантазирования. В книге начали видеть не выдумку ради пустой лжи, а гораздо более глубокие проблемы диалектики образа барона. В работах литературоведов появились идеи о социальной обусловленности, о социально-критической направленности образа Мюнхгаузена.

ИЗДАНИЯ «ПРИКЛЮЧЕНИЙ БАРОНА МЮНХГАУЗЕНА» НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ[389]

Не любо не слушай, а лгать не мешай. СПб.: Печ. у И. К. Шнорра, в нынешнем году (ок. 1791). 128 с.

Не любо не слушай, а лгать не мешай: Напечатано съизнова, с прибавками и в лицах; а теперь и с новым барышком / Иждивением И. Глазунова. СПб.: Им. тип. в нынешнем году (ценз. 1797). 166 с.; Бюргера — Распе, 51 с. С доп. по мотивам Шнорра; 123 с. С доп. неизвестного писателя. С илл.

Не любо не слушай, а лгать не мешай: Напечатано съизнова, с прибавками и в лицах. 4-е изд. Ч. 1. 145 с. / С доп. Шнорра. Ч. 2. Не любо не слушай; а лгать не мешай: Напечатано съизнова, с прибавками и в лицах; а теперь и с новым барышком. Обе части: СПб.: Тип. И. Глазунова, 1811. Ч. 2. 85 с. Доп. неизвестного автора.

Не любо не слушай, лгать не мешай: Напечатано съизнова, с прибавками и в лицах: Б 2-х ч. 5-е изд. Ч. 1, 2. Не любо не слушай, а лгать не мешай: Напечатано съизнова, с прибавками и в лицах, а теперь и с новым барышком. Обе части: СПб.: Тип. И. Глазунова, 1818. Ч. 1. 145 с.; Ч. 2. 76 с. Илл. По материалам Бюргера — Распе, Шнорра, неизвестного автора.

Не любо не слушай, лгать не мешай, или Чудная и любопытная история жизни Пустомелева, помещика Хвастуновской округи, села Вралихи, лежащего при реке Лживке / Вновь переведена и дополнена с нем. И. Гурьяновым. Ч. 1, 2. М.: Тип. Лазар. ин-та вост. яз., 1833. ИХ, 380, IV с. С доп. Шнорра и переводчика.

Не любо не слушай, лгать не мешай, или Чудная и любопытная история жизни Пустомелева, помещика Хвастуновской округи, села Вралихи, лежащего при реке Лживке. С 56 гр. авир. рис. / Вновь пер. и доп. с нем. И. Гурьяновым. Ч. 1, 2. М.: Тип. Н. Степанова, 1844. XII. 454 с. Печатано с изд. 1833 г. без перемен. С доб. Шнорра и переводчика.

Не любо не слушай, лгать не мешай: Пер. с нем. С картинами: В 2-х ч. М.: Тип. Н. Степанова, 1845. Ч. 1. 108 с.; Ч. 2. 125 с. С доп. Шнорра и переводчика.

Не любо не слушай, лгать не мешай. С картинами: В 2-х ч. М.: Тип. М. Смирновой, 1857. Ч. 1. 108 с.; Ч. 2. 125 с. Печатано с изд. 1843 г. без перемен. С доп. Шнорра и переводчика.

Приключения барона Мюнхгаузена. [СПб.]: М. О. Вольф, [1864]. 20 с.

Смешные приключения барона Мюнхгаузена, рассказанные им же. М.: Изд. Манухина, 1871. 36 с.

Путешествия и приключения Барона Мюнхаузена / С предисл. Ф. Гофмана; С 8 хромолитогр. рис.; Пер. С. Майковой. СПб.: Ф. А. Битепаж, [1872]. 122 с.

Не любо не слушай, а лгать не мешай: Рассказы Вральмана. В 2-х ч. М.: Изд. Е. Яковлева, 1873. Ч. 1. 35 с.; Ч. 2. 35 с. С мотивами из Шнорра.

Смешные приключения барона Мюнхгаузена, рассказанные им же. 2-е изд. М.: Изд. Манухина, 1874. 35 с.

Смешные приключения барона Мюнхгаузена, рассказанные им же, или Новое не любо не слушай. 3-е изд. М.: Изд. Манухина, 1879. 33 с.

Путешествия и приключения барона Мюнхаузена / С предисл. Ф. Гофмана; С 8 хромолитогр. рис.; Пер. С. Майковой. СПб.: Ф. А. Битепаж [ценз. 1881]. 121 с. -

Не любо не слушай, лгать не мешай. Ч. 1, 2. М.: Д. И. Преснов, 1883. (Утрачена во время войны. Хранилась в Государственной Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Л.).

Чудесные приключения барона Мюнхгаузена, рассказанные дедушкою своим внукам / Переделано для русского юношества О. И. Шмидт-Москвитиновою. С 6 хромолитогр. рис. СПб.: Изд. А. Ф. Девриена, 1883. 49 с.

Чудесные приключения барона Мюнхгаузена, рассказанные дедушкою своим внукам. С 6 хромолитогр. рис. / Переделано для русского юношества О. И. Шмидт-Москвитиновою. 2-е изд. СПб.: А. Ф. Девриен [ценз. 1886]. 48 с.

Смешные приключения барона Мюнхгаузена, рассказанные им же, или Новое не любо не слушай. 4-е изд. М.: Изд. Манухина, 1887. 36 с.

Приключения и путешествия барона Мюнхгаузена / Полный пер. на рус. яз. Е. Лесковской; С 118 ил. в тексте и 29 отдельными картинами Г. Дорэ. СПб, М.: Т-во М. О. Вольф, [1889]. IV. 274 с.

Путешествия и приключения барона Мюнхгазена: С хромолитогр. рис. М.: Тип. т-ва И. Д. Сытина, 1894. 18 с.

Не любо не слушай, лгать не мешай. Ч. 1, 2. М.: Изд. С. А. Живарева, 1893. 231 с. С доб. Шнорра.

Чудесные приключения барона Мюнхгаузена. 3-е изд. / Пер. с нем. О. И. Рогова; С 6 хромолитогр. рис. СПб.: А. Ф. Девриен, 1896. 50 с.

Чудесные приключения и путешествия барона Мюнхгаузена, обработанные для юношества. СПб.; Ф. А. Битепаж, [1896]. 99 с.

Барона Мюнхгаузена Рассказы об его удивительных приключениях и походах в России и других странах / Пер. и введ. 3. А. Венгеровой. СПб.: Изд. т-ва «XX век», 1901. 141 с.

Приключения и путешествия Барона Мюнхаузена: Пер. с послед, изд. А. Федорова-Давыдова; С 124 рис. Г. Доре. М.: Лидерт, 1901. 160 с.

Путешествия и приключения барона Мюнхгаузена / Пер. с нем. А. Н. Линдегрен; Под ред. С. С. Трубачева; Ил. Г. Дорэ. СПб.: Тип. бр. Пантелеевых, 1902. 122 с.

Приключения и путешествия барона Мюнхгаузена. 3-е изд. Пол. пер. на рус. яз. Е. Песковской; С 118 ил. в тексте и 29 отдельными картинами Г. Дорэ. СПб.: Т-во М. О. Вольф, 1902. IV. 274 с. (Утрачена во время войны. Хранилась в Государственной Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Л.).

Приключения и путешествия барона Мюнхгаузена. 4-е изд. / Пол. пер. на рус. яз. Е. Песковской; С 118 ил. в тексте и 29 отдельными картинами Г. Дорэ. СПб.; М.: Т-во М. О. Вольф, (1903?). 274 с.

Гофман Ф. Путешествия и приключения барона Мюнхгаузена / Пер. с нем. А. Н. Нееловой. СПб.: Изд. В. И, Губинского, 1903. 132 с. Эта книга была издана в СССР и на немецком языке в 1938 г. С 50 рисунками.

Похождения барона Мюнхгаузена: Рассказы об его удивительных приключениях и походах в России и других странах. СПб.: Изд. конфетной и шоколадной ф-ки С. Васильева, 1903. 48 с.

Приключения и путешествия барона Мюнхгаузена, как он рассказывал их сам в дружеском кругу / Пер. с нем. Ф. Немцева. СПб.: П. В. Луковников, 1905. 164 с. (Хранилась в Государственной Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Л. Местонахождение неизвестно).

Чудесные приключения барона Мюнхгаузена. 4-е изд. / Пер. с нем. О. И. Рогова. С 6 хромолитогр. рис. СПб.: А. Ф. Девриен. 11907]. 50 с.

Удивительные приключения на суше и на море Барона Мюнхгаузена, рассказанные им самим / Пер. с нем. под ред. Н. Жбанковой. М.: И. Кнебель, 1910. 128 с.

Удивительные путешествия, и приключения барона Мюнхгаузена: С 6 раскраш. карт. М.: Типолит. торг. дома Е. Коновалова и Ко, 1910. 24 с.

Путешествия и приключения Барона Мюнхгаузена / Пер. с нем. А. Н. Линдегрен; Ил. Г. Дорэ. СПб.: Акц. о-во тип. дела в СПб., 1912. 112 с.

Путешествия и приключения Барона Мюнхгаузена: Пер. с нем. С многочисленными иллюстрациями. Перераб. для юношества. Киев и др.: Южно-рус. кн. изд-во «Ф. А. Иогансон», владелец П. И. Бонадурер, [1913]. 315 с.

Удивительные путешествия и приключения барона Мюнхгаузена. 4-е изд. С 6 раскраш. карт. М.: Кн. изд-во торг. дома Е. Коновалова и Ко, 1913. 24 с.

Путешествия Барона Мюнхгаузена: С 12 гравюрами по рисункам самого барона / Полный пер. с англ. оригинала с предисл. и примеч. С. Г. Займовского. М.: Кн. изд-во «Польза». В. Антик и Ко, [1914]. 272 с. (Универсал, б-ка; 950–952).

Удивительные путешествия и приключения барона Мюнхгаузена. 5-е изд.: С 6 раскраш. карт. М.: Кн. изд-во торг. дома Е. Коновалова и Ко, 1915. 24 с.

Приключения и путешествия барона Мюнхгаузена. 5-е изд. / Пол. пер. Е. Песковской; С ил. Г. Дорэ. Пг.; М.: М. О. Вольф, 1915. 270 с.

Удивительные путешествия и приключения барона Мюнхгаузена. С 6 раскраш. карт. М.: Кн. изд-во Е. Коновалова и Ко, 1917. 24 с.

Удивительные приключения, путешествия и военные подвиги барона Мюнхгаузена: Сокр. изд. для детей сред, возраста / С рис. Густава Дорэ. Пер. с англ. под ред. К. Чуковского. Пб.; М.: Всемирная литература, 1923. 87 с.

Мунд-Похгаммер Э. Д. Путешествия и приключения барона Мюнхгаузена, рассказанные им в кругу своих друзей / Пер. с нем. С. Г. Займовского. [М.:] Новая Москва, 1923. 228 р., ил. (Переделка по мотивам Бюргера — Распе с дополнениями).

Мунд-Похгаммер Э. Д. Приключения Мюнхгаузена. М.; Л.: Земля и Фабрика, 1926. 32 с.

Распе Э. Вечера барона Мюнхаузена / Пер. и обраб. И. Ренца. М.: Акц. изд-во о-во «Огонек», 1927. 47 с.

Распе. Приключения Мюнхгаузена / В пересказе Корнея Чуковского. С 80 рис. Г. Дорэ. М.; Л.: Госиздат, 1928, 91 с.

Распэ Э. Приключения барона Мюнхаузена. 2-е изд. / Пересказал для детей К. Чуковский. С 80 рис. Гюстава Доре. М.; Л.: Госиздат, 1930. 104 с.

Распэ Э. Приключения Мюнхаузена / С ил. Густава Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. Л.; М.: Молодая гвардия, 1933. 107 с.

Распе Э. Приключения Мюнхаузена. 5-е изд. / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. Л.: Лендетгиз, 1934. 107 с.

Распе Э. Приключения Мюнхаузена. 6-е изд./ С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский… Л.: Лендетгиз, 1935. 107 с.

Распе Э. Приключения Мюнхаузена. 6-е изд. / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. М.; Л.: Детиздат, 1936. 127 с.

Распэ Э. Приключения Мюнхаузена / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. М.;. Л.: Детиздат, 1937. 104 с.

Приключения барона Мюнхгаузена. Л.: Красный бумажник, 1939. 1 л. сложен в 10 ненум. с ил.

Распэ Э. Приключения Мюнхаузена. 7-е изд. / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. М.; Л.: Детиздат, 1940. 111 с.

Приключения Мюнхгаузена / Пер. И. Баранникова. Под ред. С. Н. Стеблицкого. Рис. Г. Дорэ. Л.: Учпедгиз, 1940. 64 с. (Издание не найдено).

Распэ Э. Приключения Мюнхаузена. 8-е изд. / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. М.; Л.: Детгиз, 1941. 88 с.

Распе Э. Приключения Мюнхаузена. 10-е изд. / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. М.; Л.: Детгиз, 1945. 88 с.

Распе Р. Э. Приключения Мюнхаузена. 11-е изд./ С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. М.; Л.: Детгиз, 1950. 88 с.

Распе Э. Приключения Мюнхаузена / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. Куйбышев, 1954. 104 с.

Распе Э. Приключения Мюнхаузена. 12-е изд./ С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. Л.: Детгиз, 1955. 86 с.

Бюргер Г. Удивительные приключения барона Мюнхгаузена / Пер. с нем. В. С. Вальдман. Стихи в пер. П. М. Карпа. Ред., вст. ст. и примеч. А. В. Амстердама. Худож. Н. Е. Муратов. М.: Гослитиздат, 1956. 116 с.

Распе Э. Приключения Мюнхаузена / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. Куйбышев, 1957. 110 с.

Распе Р. Э. Приключения барона Мюнхаузена. 13-е изд. / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. Л.: Детгиз, 1958. 86 с.

Распэ Э. Приключения Мюнхаузена / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. Ташкент, 1958. 95 с.

Бюргер Г. Удивительные приключения барона Мюнхгаузена / Пер. с нем. В. С. Вальдман. Вст. ст. и примеч. А. В. Амстердама. Худож. Н. Е. Муратов. М.; Л.: Гослитиздат, 1961. 174 с.

Распе Э. Приключения барона Мюнхаузена / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. Л.: Дет. лит., 1965. 88 с.

Распэ Э. Приключения Мюнхаузена / Для детей пересказал К. Чуковский. Ил. М. Скобелева, А. Елисеева. М.: Малыш, 1971. 86 с.

Распе Р. Э. Приключения барона Мюнхаузена. 15-е изд. / С ил. Г. Дорэ. Для детей пересказал К. Чуковский. Л.: Дет. лит., 1973. 88 с.

Распе Э. Приключения барона Мюнхаузена / Для детей пересказал К. Чуковский. Худож. С. Можаева. Пермь, 1976. 72 с.

Распэ Э. Приключения барона Мюнхаузена / С ил. Г. Доре. Для детей пересказал К. Чуковский. Минск, 1977. 94 с.

Распе Э. Приключения барона Мюнхаузена / Для детей пересказал К. Чуковский. Худож. В. Н. Мягков. Магадан, 1978. 64 с.

Распэ Э. Приключения барона Мюнхаузена / Для детей пересказал К. Чуковский. Ил. Г. Дорэ. Л.: Дет. лит., 1978. 95 с.

Бюргер Г. А. Приключения барона Мюнхгаузена / Вст. ст. Т. Н. Беляевой, коммент. Н. И. Филичевой. Художн. В. И. Суриков. М.: Прогресс, 1979. 140 с. (на нем. яз.)

Распэ Э. Приключения барона Мюнхаузена / Пересказал для детей К. Чуковский. Ил. Г. Дорэ. Таллин, 1980. 80 с.

Распэ Э. Приключения барона Мюнхаузена / Пересказал К. Чуковский. Рис. М. Майофиса. Л.: Дет. лит., 1981. 111 с.

Распэ Э. Приключения барона Мюнхаузена / Для детей пересказал К. Чуковский. Худож. Ю. Лысогорский. Казань, 1982. 63 с.

Распе Э. Приключения барона Мюнхаузена / Для детей пересказал К. Чуковский. Худож. В. Черникин. Воронеж, 1982. 63 с.

Распе Э. Приключения Мюнхаузена / Для детей пересказал К. Чуковский. Ил. М. Скобелева, А. Елисеева. Новосибирск, 1983. 86 с.

Свифт Д. Путешествие Лемюэля Гулливера; Распэ Р. Э. Приключения барона Мюнхгаузена / Перев. и предисл. В. С. Муравьева; ил. Г. Доре, Ж. Гранвилля. М.: Дет. лит., 1984. 686 с., ил. — Библиотека мировой литературы для детей. Т. 35.

ВКЛЕЙКА

Портрет исторического барона К. Ф. И. фон Мюнхгаузена

Портрет барона-враля, выполненный Гюставом Доре

Портрет исторического барона в старости

Автографы К. Ф. И. фон Мюнхгаузена

Грамота Елизаветы I о присвоении историческому барону Мюнхгаузену воинского звания ротмистра

Г. А. Бюргер

Р. Э. Распе

Печати фамилии Мюнхгаузен

Запись, сделанная при зачислении барона К. Ф. И. фон Мюнхгаузена пажом герцога Брауншвейгского в 1735 г.

Письмо барона К. Ф. И. фон Мюнхгаузена матери 1741 г.

Экслибрис исторического барона

Пистолеты XVll — XIX вв.: нидерландский, ок. 1690 г.; итальянский, ок. 1650 г.; английский, 1710–1715 гг.; немецкий, мастерская Кухенройтеров, ок. 1760–1780 гг., подпись — И. А. Кухенройтер; английский, ок. 1810 г.

Портрет Хильмара фон Мюнхгаузена

Портрет Герлаха Адольфа фон Мюнхгаузена

Дом барона в Боденвердере

Примечания

1

Эпиграф книги взят Бюргером из произведения К. М. Виланда (1733–1813) «Титаномахия, или Новая книга о героях» (1775). Текст Виланда таков:

Ибо, поверьте мне, почтенные господа,

Умные люди любят дурачиться.

Вслед за этим у Виланда написано так:

Это от того, что в дурачествах они

Больше выиграют, чем потеряют.

Слово «почтенный» (в нашем тексте. — А. М.; по-немецки — gravitatisch) Виланд объясняет следующим образом: «… тяжесть ума (духа, мысли. — А. М.), называемая обыкновенно почтенностью». Дословно это двустишие приведено в письме Бюргера к Кристиане Элизабет Хан от 23 мая 1790 г. (Strodtmann, IV. 62).

2

… подарившему… достойнейших и прославленнейших мужей. — Например, Герлах Адольф фон Мюнхгаузен (1688–1770) был ганноверским министром в Лондоне, премьер-министром прусским, по поручению английского короля Георга II основал университет в Гёттингене. Кроме того, в Америке вместе с Зейме служил лейтенантом Карл Людвиг Гейно фон М.-Ольдендорф. Одного из Мюнхгаузенов, своего современника, упоминает Стендаль в «Жизни Анри Брюлара» (гл. XLII). С 1100 по 1900 г. было в общей сложности около 1300 носителей этой фамилии. Баронский титул семья имеет с XVIII в., но не все ее представители были баронами. Предок Мюнхгаузена, Хильмар фон Мюнхгаузен, был одним из известнейших кондотьеров XVI в. и служил Филиппу II Испанскому, Фердинанду Альваресу Толедскому и герцогу Альбе. Карл Ф. Г. Г. фон М. состоял в переписке с Бюргером: см. письмо от 1 июня 1790 г. (Strodtmann, IV, 66–67).

3

Не так давно некоторые из его рассказов были собраны и предложены вниманию публики… — Речь идет о предыдущих изданиях произведения на английском языке.

4

… значительные добавления… — Практически Распе создал новую книгу. В издании 1785 г. (по выходным данным 1786 г.) было около 62 мелких шванков, тогда как издание пятое 1787 г. близко по объему к изданию Бюргера и имеет более 200 мелких рассказов.

5

… рожденные на германской почве… — См. примеч. 2 предыдущего раздела и с. 251–257.

6

… ввезти собственную продукцию из-за рубежа. — Вернуть в Германию издание Распе, появившееся в Великобритании на английском языке и написанное под влиянием немецкого издания — «Путеводителя для веселых людей».

7

… выпустить эту книжку снова… — Речь идет об издании 1788 г., которое было вторым. Первое появилось в 1786 г.

8

… как свою собственность, которой можно с полным правом распоряжаться по своему усмотрению. — Бюргер полагал, что переводить нужно не дословно, но точно. Это, по его мнению, вовсе не предполагает буквализма. Ср. высказывания Бюргера по поводу новой обработки сказок «Тысячи и одной ночи», где он выступает за переводы, которые развивают и оживляют воображение (Wurzbach, III, 188).

9

… не Systema, не Tractatus, не Commentarius, не Synopsis и не Compendium… — Приведены названия различных видов научных трудов, например синопсис — обозрение, сравнительный обзор; компендий — краткий курс, руководство и т. д.

10

Один английский рецензент этой книжки надеется даже, что она способна заставить одуматься некоторых известных парламентских крикунов. — Речь идет о рецензии на издание книги, появившейся в приложении к журналу «Критическое обозрение» (The Critical Review) «Ежемесячный каталог» (Monthly Catalogue), где было написано об этом (Лондон, декабрь 1785 г.).

11

В парадном (папском) одеянии (лат.).

12

Как сказано в предисловии Бюргера, этот текст взят из ирои-комической поэмы Георга Ролленхагена (Rollenhagen, 1542–1609) «Война мышей и лягушек» (1566). Ролленхаген был последним выдающимся дидактическим поэтом Реформации в Германии. Лучшим его произведением считается пьеса «О богатом человеке и бедном Лазаре» (1590). В переписке Бюргера Ролленхаген упоминается (см., например, письмо Грамберга Бюргеру от 22 мая 1781 г., где говорится, что Г. Ролленхаген — лучший немецкий поэт, которого, к сожалению, плохо знают; Strodtmann, III, 38. Ср.: Ibid., 39, 40, 41, 42, 47, 48). Грамберг в письме от 31 июля 1781 г. пишет о попытке Бюргера обработать «Войну мышей и лягушек»: «Если Вы, мой дорогой, и далее будете так продвигаться, то Вы дадите публике… неожиданный новый феномен и шедевр» (Strodtmann, III, 48).

13

… направляясь в Россию… — Исторический барон Мюнхгаузен выехал в Россию в 1738 г.

14

Кур- и Лифляндии… — Курляндия — область, входившая в состав Ливонского ордена. Курляндская губерния была одной из трех Прибалтийских (Остзейских) губерний царской России. Лифляндия — средняя из трех прибалтийских губерний.

15

Дело чести, спор чести, ссора, здесь: дуэль (фр.).

16

…с «учтивым»… — Слово «учтивый» (hoflich) в первом издании Бюргера было напечатано в перевернутом виде. Здесь скорее имеет место опечатка. Бюргер ревниво относился к браку набора — см., например, письмо Бюргера к Гёкингку в начале 1784 г. (Strodtmann, III, 123) и письмо Бюргера к Глейму от 22 марта 1784 г. (Там же, с. 128). В пользу этого предположения говорит то, что во втором издании (1788) слово «учтивый» набрано правильно.

17

Весь этот шванк имеет давнюю историю и вошел в литературу из библейских сказаний. Здесь, например, нашла свое отражение легенда о св. Мартине Турском (336–401). Особенно известно предание о том, как Мартин разрезал свой плащ, пополам и отдал половину нагому нищему. Завершающий эпизод (реплику бога) см. у Бюргера, Распе, в «Вадемекуме». Ср. с текстом Евангелия от Марка, 9, 41, и Евангелия от Луки, 14, 14.

18

…в Эстляндии или в Ингерманландии… — Эстляндия — Эстляндская губерния, самая северная из трех губерний Прибалтийского края, граничила с Балтийским морем, Финским заливом, с Чудским озером, с Лифляндской губернией. Ингерманландия, или Ингрия, — историческое наименование для местности между Волховом, Нарвой и Финским заливом (Ижорская земля).

19

Ср. этот шванк с историей о половине коня в наст. изд., с. 38–40.

20

Благородные манеры, высшее общество (фр.).

21

…я был зачислен в ряды армии… — Исторический барон был на службе в русской армии с 1738 по 1750 г.

22

… в одном из боев с турками… — Россия вела несколько войн с Турцией.

23

… аррака… — Аррак (фр., из араб.) означает «сок пальмы»; здесь коньяк, приготовленный из пальмового вина, риса и сахарной патоки.

24

С начала (ит.).

25

… вместо дроби шомпол… — Эпизод непреднамеренного использования шомпола вместо пули можно встретить в романе Гёте «Страдания юного Вертера» (запись от 12 августа).

26

Господин Рейнеке… — Рейнеке (Reineke) — в германских языках (в немецком, голландском и др.) так называют лиса. Ср. в русском языке — Лиса Патрикеевна.

27

… о святом Губерте, покровителе охотников и стрелков… — Св. Губерт с X в. считается покровителем охотников, которые в его день (3 ноября) устраивали большие охотничьи праздники. Атрибуты — распятие, олень.

28

Здесь — сзади (лат.).

29

Здесь — спереди (лат.).

30

… a posteriori… а priori… — Философские понятия в учении Канта. Принято переводить «после опыта» и «до опыта». Здесь слова употреблены Бюргером в первоначальном значении — «сзади» и «спереди».

31

… в походе против турок… под предводительством графа Миниха. — Бурхард Кристоф Миних (Munnich, 1683–1767) во время русско-турецкой войны в 1735–1739 гг. командовал русскими войсками в Крыму и Бессарабии.

32

… Буцефал… — Буцефал — кличка любимого коня Александра Македонского.

33

… восстановить честь русского оружия, несколько пострадавшую при царе Петре в боях на реке Прут. — Прутский поход 1711–1713 гг. при Петре I закончился неудачей.

34

В беспорядке, как попало, вперемежку (фр.).

35

Распорядитель при увеселениях (фр.).

36

… русские заключили с турками мир… — Здесь речь может идти о войне 1735–1739 гг. (см. выше примеч. 14). Исторический барон в эти годы начинал свою службу в русской армии.

37

… император, еще покоившийся в колыбели, вместе со своей матерью и отцом, герцогом Брауншвейгским, фельдмаршалом фон Минихом и многими другими был сослан в Сибирь. — Б. К. Миних (см. примеч. 14) был сослан в Сибирь в 1742 г. (где провел 20 лет) вступившей на престол Елизаветой Петровной. При Петре III в 1762 г. был возвращен из ссылки, но былым влиянием уже не пользовался. Император — Иван VI Антонович (1740–1764); его мать — Анна Леопольдовна (1718–1746) в 1739 г. была выдана замуж за немецкого герцога Антона Ульриха Брауншвейгского. Это семейство было свергнуто с престола в результате дворцового переворота дочери Петра I и Екатерины I Елизаветы Петровны (1709–1761) в 1741 г. Иван VI Антонович вместе с родителями был отправлен сначала в ссылку, а затем переведен в одиночную тюрьму; в 1764 г. был убит стражей в Шлиссельбургской крепости во время попытки В. А. Мировича освободить его и провозгласить императором вместо Екатерины II. Возможно, что это было провокацией новой императрицы, опасавшейся претензий на престол с его стороны. Пришедшая к власти в результате переворота («великой революции», как говорит Мюнхгаузен) Елизавета I присвоила в 1750 г. барону фон Мюнхгаузену чин ротмистра русской службы.

38

В тот год по всей Европе свирепствовал такой мороз… — В 1740 г. в Европе была очень суровая зима. См. кн.: Крафт Г. В. Подлинное и обстоятельное описание построенного в Санкт-Петербурге в генваре месяце 1740 года Ледяного дома и всех находившихся в нем домовых вещей и уборов с приложенными при том гридорованными фигурами, а также и некоторыми примечаниями о бывшей в 1740 г. по всей Европе жестокой стуже, сочиненное для охотников до натуральной науки через Георга Вольфганга Крафта Санктпетербургской императорской Академии наук члена и физики профессора. СПб.: Печатано при императорской Академии наук, 1741. В русской литературе о Ледяном доме писал в одноименном романе И. И. Лажечников в 1834 г. Вполне вероятно, что исторический барон мог присутствовать на празднествах в этом Ледяном дворце, так как сохранился рассказ подлинного Мюнхгаузена, в котором повествуется о таких больших санях, что в них были устроены два зала, и кавалеры катали дам на санках. Ср. с «Дополнением» Шнорра (наст, изд., с. 211–212). События, о которых рассказывает здесь Мюнхгаузен, в действительности отделяет друг от друга год.

39

Дядя (фр.).

40

… как баран Бланшара. — Французский воздухоплаватель Франсуа Бланшар (1753–1809) в 1785 г. вместе с американцем Ф. Джеффри первым пересек Ла-Манш на воздушном шаре. В 1785 г. он использовал изобретенный Монгольфье парашют и уверял всех в авторстве этого открытия. Во время одного из полетов на воздушном шаре он брал в качестве подопытного животного барана. Монгольфье — французские изобретатели, братья: Жак Этьен (1745–1799) и Жозеф Мишель (1740–1810), изобрели воздушный шар, парашют и гидравлический таран, авторы книги «Воздушные путешественники» (1785), о которой много говорили. В 1785 г., во время испытания шара, наполненного водородом, погиб его изобретатель Пилатр де Розье.

41

… кацик… — Кацик — название вождя племени у американских индейцев, завезенное в Европу испанскими конкистадорами. В дальнейшем в Испании кациком стали называть богатого и влиятельного землевладельца. В переносном значении кацик — лицо, подчиняющее своему влиянию жителей своей округи; здесь: князь, правитель.

42

Весь абзац (рассказ о продаже солдат) имел самый актуальный политический смысл, так как в отдельных немецких государствах такая форма пополнения казны широко практиковалась. Эта тема неоднократно возникала в литературе Германии XVIII в., например, в «Коварстве и любви» Шиллера (д. 2, сц. 2) и у Шубарта в его «Немецкой хронике» (1776, 28 марта, № 26; 1776, 8 апр. — № 29), где говорится о продаже солдат герцогами Вюрттембергским и Брауншвейгским. К свите одного из герцогов Брауншвейгских принадлежал и барон Мюнхгаузен. См. также примеч. 18 к разделу «Барона фон Мюнхгаузена Собственное Повествование».

43

…сорок парижских футов и семь дюймов. — Парижский фут равен в среднем 0,32 м, а один дюйм — от 2,2 до 3 см.

44

Тема большой рыбы возникает в «Мюнхгаузене» еще раз в следующем, третьем морском приключении и в историях, повествующих о путешествиях вокруг света. Ср. с первым путешествием Синдбада-морехода, где говорится о большой рыбе, на которой отдыхали путешественники. Ср. также с библейским сюжетом об Ионе в чреве кита (Матф., 12, 39–40).

45

Король Георг (лат.).

46

Мотив о человеке, оказавшемся в желудке у рыбы, чрезвычайно распространен в литературе и фольклоре, ср., например, «Седьмое путешествие Синдбада-морехода в сказках „Тысячи и одной ночи"». См. примеч. ко «Второму морскому приключению».

47

За компанию, заодно (фр.).

48

Мраморное море (ит.).

49

… в Корнуолле… — Корнуолл — графство на крайнем юго-западе Англии, полуостров.

50

… в Эксетер… — Эксетер — город в графстве Девоншир на юго-западе Англии.

51

… как Магомет, до самого Страшного суда носился бы в воздухе между небом и землей. — Легенда гласит, что Магомет был похоронен в металлическом гробу, который поддерживали в воздухе два магнита. В этом гробе Магомет будет находиться до Страшного суда.

52

Это морское приключение в сатирическом виде показывает Бланшара. Ср. с первым морским приключением, примеч. 1.

53

Умеренность надежна (лат.).

54

Этот Асахаил… — Асахаил — по Библии, племянник Давида, отличавшийся необычайно быстрым бегом (Ветхий завет, 2 Царств, 2, 18).

55

… кухенройтеровское ружье. — Кухенройтеровское ружье, то есть ружье мастерской Кухенройтеров в Регенсбурге. Наиболее известным мастером-оружейником этого рода был Иоганн Андреас Кухенройтер (1716–1795). Пистолеты этой мастерской князей Тури-и-Таксисов есть в коллекции Государственного Эрмитажа в Ленинграде.

56

… по комплекции схожий с сэром Джоном Фальстафом. — Джон Фальстаф — герой произведений Шекспира «Генрих IV» и «Виндзорские проказницы», толстый, хвастливый, хитрый рыцарь.

57

Я только немножно подгоняю ветром… — В немецком тексте выражение «делать ветер (Wind machen), имеющее значение «хвастаться».

58

… шестидесяти футов. — В среднем один фут примерно равен 0,30 м. Здесь — около 16 м.

59

Твердая земля, суша (лат.).

60

… закон Магомета возбраняет верующим употребление вина. — См.: Коран, 5, 92; 16, 69.

61

В качестве части жалования (лат.).

62

… генеральный суперинтендант, то есть муфтий… — Муфтий — у мусульман высшее духовное лицо, которое имеет право выносить решения по религиозно-юридическим вопросам и давать разъяснения по применению шариата, то есть свода религиозных, этических и правовых уложений ислама. В протестантских странах (в частности, в Германии) Генеральный суперинтендант является верховным руководителем церкви определенного региона. Такой должности в Турции не было.

63

Благодарение (лат.).

64

… перед едой читал молитву «Очи всех…», а после еды — «Cratias»… — «Очи всех…» (псалом 144, 15) и «Gratias» — христианские молитвы.

65

… императора Карла Шестого… — Карл VI (1685–1740), император с 1711 г. и король Венгрии под именем Карла III.

66

… императрице-королеве Марии Терезии… — Мария Терезия (1717–1760), королева Венгрии и Богемии с 1740 г., эрцгерцогиня Австрийская. В качестве супруги с 1736 г. Франца Стефана Лотарингского, который в 1745 г. стал императором, Мария Терезия получила титул императрицы. Бюргер упоминает о Марии Терезии в своей балладе «Ленора» (1773).

67

Из моего клада мне все же досталось немного, ибо в Италии, несмотря на попытки спасти ее честь со стороны веймарского библиотекаря Ягеманна… — «См. „Немецкий музей" за 1786 год» (примеч. Бюргера). Кристиан Ягеманн (1735–1804) долгое время находился в Италии. В 1775 г. стал библиотекарем герцогини Анны Амалии Веймарской. В 1786 г. в майском и июньском номерах журнала «Немецкий музей» (Deutsches Museum), издававшегося в Лейпциге Г. X. Бойе, опубликовал работу «Спасение чести Италии против замечаний господина капитана фон Архенхольца». Речь идет о выступлении против книги И. В. фон Археихольца «Англия и Италия» (1785). В октябрьском номере «Немецкого музея» за 1786 г. Архенхольц выступил с ответом на обвинения Ягеманна, которые частично не соответствовали истине.

68

…на священной земле Лоретто. — Лоретто (правильнее: Лорето) — место паломничества в итальянской провинции Анкона. Согласно христианской легенде, сюда из Назарета был перенесен ангелами дом Марии, матери Иисуса Христа.

69

… даже из самых лучших рук в Риме. — То есть у папы римского. Здесь игра слов: можно перевести иначе — «из первых попавшихся рук» (aus der ersten und besten Hand). Подобная фраза есть в «Шельмуфском» Рейтера.

70

…барон Тотт в своих недавно опубликованных «Записках». — Барон Франсуа де Тотт (1733–1793), французский дипломат, консул в Крыму, был в Турции, написал «Воспоминания о турках и татарах», речь о которых идет здесь (в 4-х т. Амстердам, 1784). Консула Тотта упоминает Байрон в «Дон Жуане» (VI, 31).

71

Начало этого рассказа в варианте Распе звучит так: «Мюнхгаузен: Теперь, джентльмены. Вы все знаете меня и не сомневаетесь в моей правдивости. Я развлеку Вас происхождением этого самого самодовольного Тотта…» (перевод мой. — А. М.), то есть у Распе история спутника барона была отнесена к самому барону Тотту.

72

… родом из Савойских гор… — Жители Савойских гор, или савояры, часто странствовали по различным местностям с мелкими животными (например, сурками) и демонстрировали фокусы. Поэтому считалось, что это пустой, никчемный труд, а савояры рассматривались как бездельники.

73

… о папе Ганганелли, или Клименте XIV… — Кардинал Антонио Ганганелли (1705–1774) в 1769 г. стал римским папой под именем Климента XIV. В 1773 г. упразднил орден иезуитов; современники считали, что он был ими отравлен.

74

У Распе барон Тотт является сыном папы Климента XIV. См. выше примеч. 2 и 4 данного раздела.

75

Смолкнули все и глаза устремили, вниманием полны… — Вергилий (лат., пер. В. Брюсова, C. Соловьева).

76

Взято Бюргером из «Энеиды» Вергилия (кн. 2, строфа 1). В сноске немецкого текста «Мюнхгаузена», видимо, перевод Бюргера. Фосс перевел иначе.

77

Во время последней осады Гибралтара… — Речь идет об осаде 1779–1783 гг.

78

… лорд Родней. — Лорд Джордж Бриджес Родней (1718–1792), английский адмирал, в 1780 г. победил испанцев в битве у мыса св. Винсента на юго-западном побережье Португалии, что привело к облегчению тяжелого положения осажденного Гибралтара.

79

… генерала Эллиота… — Джордж Огастес Эллиот, лорд Хитфилд (1717–1790), английский генерал, с 1775 г. губернатор крепости Гибралтар.

80

… телескоп, купленный у Доллонда. — Джон Доллонд (1706–1761), знаменитый лондонский оптик, изобретатель ахроматической подзорной трубы.

81

… не долетев до Берберии… — Ядро не долетело до северного побережья Африки.

82

… графа фон Артуа… — Правильнее сказать: графа д'Артуа, брата короля Людовика XVI, правившего позднее Францией под именем короля Карла X (1824–1830), жил с 1757 по 1836 г. В 1782 г. непродолжительное время принимал участие в осаде Гибралтара.

83

… не ниже Гибралтарской скалы! — Высота Гибралтара до 426 м.

84

Господин Дринкуотер в своем описании этой знаменитой осады… — Джон Дринкуотер (1762–1844), английский офицер и военный историк, написавший «Историю осады Гибралтара» (Лондон, 1785).

85

…питаться, как хамелеоны, одним воздухом. — Во времена Мюнхгаузена считалось, что хамелеоны могут обходиться без пищи, используя вместо нее воздух. Ср.: Овидий. Метаморфозы. Кн. 15, ст. 411–412.

86

… праща, которую… Давид так удачно пустил в ход в борьбе с великаном Голиафом. — Давид и Голиаф — герои библейских сказаний (см.: 1 Царств, 17, 40–50).

87

Твердая земля, суша: почва (лат.).

88

Я происхожу… от жены Урии, с которой у Давида… были весьма близкие отношения. — Урия — офицер Давида, его жена — Вирсавия. История жены Урии и Давида известна из Библии (см.: 2 Царств, 11). Давид полюбил Вирсавию, но ему мешал Урия. Поэтому Урия был послан в бой и убит, так как по приказу Давида войско отступило и оставило Урию одного.

89

Плагиатор (лат.).

90

Имя его было Шекспир. — В этом абзаце упоминается легенда, согласно которой Шекспир в молодые годы занимался браконьерством в лесах сэра Томаса Люси (1532–1600).

91

… сэра Томаса Люси… — См. пред. примеч.

92

… королева Елизавета… — Елизавета I (1533–1603), королева Великобритании с 1558 г., считалась покровительницей Шекспира, отличалась бережливостью, переходящей в скупость.

93

Пожиратели говядины (англ.).

94

… beef-eaters… — «Пожиратели говядины. Название, данное королевской гвардии теми, кто охотно ел бы говядину, но из экономических соображений не мог» (примеч. Бюргера).

95

… как их по сей день принято называть. — Например, Г. Филдинг использовал выражение «пожиратели говядины» в «Пасквине». См.: Филдинг Г. Избр. произв.: В 2-х т. М., 1954, т. 1, с. 183. См. также пред. примеч.

96

Внезапно на меня накинулся разъяренный морской конь. — Имеется в виду морской конек (Seepferdchen-Hippocampus); его длина бывает от 4 до 20 см.

97

В Хельфутлейсе… — Хельфутлейс, точнее, Хеллефутслёйс — морская крепость в Южной Голландии, порт для переправы в английский порт Гарвич.

98

… у Бюффона. — Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон (1707–1788), французский естествоиспытатель и философ эпохи Просвещения, написавший 36-томную «Всеобщую и специальную естественную историю», в которой обобщил естественнонаучные знания своего времени.

99

Мой бедный Россинант… — Россинант — кличка коня дон Кихота. Иносказательно применяется для обозначения исхудавшей, полуживой лошади.

100

… двадцати саженей… — Сажень равнялась 7 английским футам, или 84 дюймам, т. е. 213,36 м.

101

… возвращать утопленников из царства теней на землю… — В 1773 г. доктор Уильям Гауе (Hawes, 1736–1808) начал кампанию по развитию мер спасения на водах и оказания первой помощи пострадавшим. В течение года он платил из своих средств за доставку к нему лиц, спасенных этими мерами. Возможно, что здесь авторы имели в виду различные попытки «разговоров с духами», колдовства, проявления суеверий, которыми умело пользовались шарлатаны типа Калиостро.

102

…в Уоппинг… — Уоппинг — район Лондона.

103

… по набережной Тауэра. — Набережная Тауэра (Tower Wharf) — так называется в Лондоне участок берега Темзы у Тауэра, снабженный устройствами для причаливания судов.

104

Происходило это как раз четвертого июня… — «День рождения царствующего короля» (примеч. Бюргера). Речь идет о Георге III (1738–1820), короле Великобритании с 1760 г., одновременно курфюрсте, а с 1814 г. короле Ганноверском. С 1811 г. находился под опекой в связи с психическим заболеванием. Регентом при Георге III был будущий король Георг IV (1762–1830).

105

… между Бермондсеем и Дептфордом. — Бермондсей и Дептфорд — районы Лондона.

106

… капитана Фиппса — ныне лорда Малгрэйва. — Капитан Константин Джон Фиппс, позднее лорд Малгрэйв (1744–1792), английский капитан н политик, в 1773 г. руководил экспедицией двух кораблей, которая должна была найти северный морской путь в Индию, достиг 80°48′ северной широты (севернее Шпицбергена), но, окруженный льдами, был вынужден вернуться. В 1774 г. Фнппс опубликовал книгу «Морское путешествие к Северному полюсу».

107

… показался Самсоном, сокрушившим тысячи врагов. — Самсон — библейский герой, ослиной челюстью убивший тысячу человек филистимлян (см.: Книга судей Израилевых, 13–16).

108

… лордам Адмиралтейства… — Адмиралтейство — морское министерство в Англии. Лордам Адмиралтейства — высшим чиновникам этого учреждения.

109

Посол (фр.).

110

…в беседе с князем Долгоруким… — В XVIII в. на государственной службе было несколько князей Долгоруких. В книге о бароне речь может идти о князьях Юрии Владимировиче (1740–1830) или Василии Михайловиче (1722–1782), хотя более вероятно предположить, что барон упоминает Василия Михайловича Долгорукого, ибо исторические события, о которых идет речь, происходили в царствование Екатерины II, придворным которой он был.

111

… капитаном Гамильтоном. — Капитан Гамильтон — прототип не установлен.

112

Фантастические путешествия на Луну имеют длительную историю. Уже Лукиан в «Правдивой истории», а позднее Френсис Гудвин («Человек на Луне», 1638) и Сирано де Бержерак («Государства Луны», 1747–1750) использовали этот прием.

113

… добрались до Южного моря… — Южное море (Siidsee, South Sea) — название, данное в 1513 г. Васко Нуньесом Бальбоа (1475–1517) Тихому океану, к которому он вышел в бухте Сан Мигель, когда пересек Панамский перешеек.

114

Ср. подобную сцену в романе Д. Свифта «Путешествия Гулливера» (ч. I, гл. III), в которой повествуется о том, как жители страны лилипутов, претендовавшие на высокие должности в государстве, должны были показать свою ловкость в прыжках на канате.

115

… остров Отахеити… — Отахеити, он же Таити, остров, расположенный в Тихом океане. В 1769 г. на острове побывал английский мореплаватель Джеймс Кук (1728–1779).

116

… уроженцев Собачьей звезды… — Собачья звезда — название Сириуса (альфы Большого Пса), отсюда собакообразная внешность этих инопланетян в иллюстрациях к книге. О жителях Сириуса говорит и Вольтер в повести «Микромегас» (1752). 5 Весь абзац — насмешка над узколобым рационализмом некоторой части просветителей.

117

Весь абзац — насмешка над узколобым рационализмом некоторой части просветителей.

118

Описание путешествия Брайдона на Сицилию… — Патрик Брайдон (1736 или 1741–1818), английский писатель, в 1770–1771 гг. предпринял путешествие на Сицилию и Мальту, о чем написал в книге «Путешествие по Сицилии и Мальте» (В 2-х т. Лондон, 1773). Книга имела огромный успех. При жизни автора она выдержала 8 изданий и была переведена на французский и немецкий языки. Однако Гёте писал: «Брайдон, своим описанием впервые пробудивший интерес к огненной вершине, сам никогда на нее не взбирался». См.: Гете И. В. Из «Итальянского путешествия». — В кн.: Гёте И. В. Собр. соч.: В 10-ти т. М., 1980, т. 9, с. 142.

119

… оказался в обществе Вулкана и его циклопов. — Вулкан (лат.; греч. — Гефест) — бог огня и кузнечного ремесла, сын царя богов Зевса и его супруги Геры. Циклопы — подручные Гефеста.

120

«В Южном море». — См. примеч. 1 к разделу «Десятое морское приключение».

121

Мы находились как раз на пути, по которому следовал капитан Кук… — Джеймс Кук (1728–1779) предпринял три значительных путешествия. В первом (1768–1771) он установил, что Новая Зеландия состоит из 2-х больших островов, и исследовал еще неизвестное побережье Австралии. В научном кругосветном путешествии Кук дважды пересек Южный Полярный круг. Во время третьего путешествия (1776–1779) он искал проходы из Тихого океана в Атлантический, открыв при этом Гавайские острова. Во время возвращения был убит туземцами. См. также примеч. 3 к «Десятому морскому приключению».

122

… прибыли в Ботани-Бей… — Ботани-Бей — болотистый залив, расположенный на восточном побережье Австралии к югу от Сиднея. Здесь был и Д. Кук в 1770 г. (см. пред. примеч.), а в 1788 г. капитан Филлип привез сюда первую большую партию каторжников, чем было положено начало британской колонизации Австралии.

123

… купол собора святого Павла в Лондоне. — Собор св. Павла (1675–1710) построен К. Реном (1632–1723).

124

… оксгофт. — Оксгофт — мера жидкости. Прусский оксгофт был равен 206 л. В других частях Германии— от 200 до 230 л. В Англии оксгофт был равен до 286 л.

125

… придерживаться строжайшей истины. — По сообщению Инки Гарсиласо де ла Вега в книге «История государства инков», которая была хорошо известна в Европе XVIII в., индейцы Америки были чрезвычайно честными и карали лжецов. См., например, кн. 2, гл. XII–XV,

126

… и Спитлфилдза. — Спитлфилдз — лондонский рынок. В XVIII и XIX вв. место, в котором преимущественно селились ткачи.

127

… у Виндзорского замка… — Виндзорский замок — летняя резиденция английских королей.

128

Когда часовой у Виндзорского замка слышал, что часы собора св. Павла отбивали тринадцать раз… — Слышать это было бы иначе невозможно, так как оба здания находятся далеко друг от друга. Впрочем, однажды ночью большой колокол Вестминстерского дворца действительно отбил 13 раз. См.: Ильин М. Избр. произв.: В 3-х т. Т. 1. Рассказы о вещах. М., 1962, с. 201.

129

… А сохранил бы воздушный шар и его свойства в тайне, если бы Монгольфье… — См. выше примеч. 1 к разделу «Первое морское приключение».

130

Мой старый друг, сэр Уильям Чемберс… — Уильям Чемберс (1726–1796), английский архитектор, был создателем модного в то время «китайского» стиля, автор работы «Рассуждения о садоводстве» (Лондон, 1757). Чемберс писал, что китайские садоводы творят сады, исходя из самой природы, создавая в них композиции с различным настроением. В дальнейшем этот тип садов преобразовался в парк «английского» типа.

131

… в новых вданиях Сомерсет Хауза… — Сомерсет Хауз — здание на берегу Темзы, в котором помещаются различные государственные учреждения. Оно построено в 1776–1786 гг. по проекту архитектора У. Чемберса (см. примеч. 5) и названо по имени герцога Сомерсета, который в 1547 г. начал строительство дворца на месте нынешнего здания Сомерсет Хауз.

132

… в середине большого четырехугольника. — Четырехугольником назывался четырехугольный двор в колледже (например, в Оксфордском университете), Который се всех сторон окружен зданиями. Как правило, в середине такого двора находится квадратная лужайка.

133

Эти истории барона Мюнхгаузена являются первыми опубликованными шванками. Все остальные издания Распе и Бюргера вобрали в себя эти рассказы, исключение составляет только шванк о певице Габриэли (см. наст, изд., с. 153–154, № 16).

134

… хогартовы карикатуры. — Уильям Хогарт (1697–1764), выдающийся английский живописец, график, художник-моралист.

135

См. примеч. 4 к разделу «Барона фон Мюнхгаузена Собственное Повествование». Шванк имеется у Распе и Бюргера.

136

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

137

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

138

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

139

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

140

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

141

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

142

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

143

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

144

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

145

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

146

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

147

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

148

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

149

Шванк имеется у Распе и Бюргера.

150

Шванк имеется только в «Путеводителе». Ни Распе, ни Бюргер его не использовали. Катарина Габриэль (точнее, Габриэли, 1730–1796) выступала в России в царствование Екатерины II. Барон Мюнхгаузен не мог слушать ее пение в России, так как покинул пределы Российской империи в 1750 г., во времена царствования Елизаветы I, получив от нее в том же году чин ротмистра русской службы.

151

В части девятой за 1783 г. в «Путеводителе» появились еще две истории, приписываемые барону Мюнхгаузену. Шванк есть у Распе и у Бюргера.

152

Шванк о замерзших звуках есть у Распе, Бюргера, ранее встречается в романе Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» и «Правдивой истории» Лукиана.

153

Генрих Теодор Людвиг Шнорр (Schnorr) родился в 1760 г., умер в 1835 г., проповедник («О бессмертии души», 1794). По данным Э. Гриэебаха, Шнорр издал три тома «Дополнений» к «Мюнхгаузену» (Копенгаген, 1789; Там же, 1795; Боденвердер, 1794). См.: Crisebach Е. Weltliteratur-Katalog. Mit literarischen und bibliographischen Anmerkungen. 2. verb, und verm. Aufl. Berlin, 1905, S. 385–386 (Nr. 1590–1592).

154

Судьбы, факты жизни, события жизни (искаж. лат.).

155

Полнота, дородность (фр.).

156

… майор Его Королевского Величества Кристиана VII Датского. — Кристиан VII (1749–1803) был королем Дании с 1766 г.

157

Трусость, малодушие (фр.).

158

В своей семье, среди своих (фр.).

159

… вместо головы отстрелили мне обе ноги. — Возможен намек на немецкую пословицу «у лжи короткие ноги» (Lugen haben kurze Beine).

160

Прошлый, прошлое (ит.).

161

Поведение, кондуит (нем.).

162

Судьбы, происшествия (лат.).

163

Свободный от налогов (ит.), здесь: отправитель оплачивает.

164

Я еще был в Константинополе… — См. четвертое, пятое, шестое морские приключения.

165

Медицинская корпорация, коллегия (лат.).

166

В страхе я отправился к одному имаму… — Имам у мусульман — духовный руководитель, наставник, толкователь религиозно-юридических уложений.

167

Хорошо, ладно (лат.).

168

Вы, конечно, еще помните историю с волком… — См. наст, изд., с. 14–15.

169

… Михаил не смог бы лучше справиться с драконом… — Михаил — архангел Михаил, предводитель небесного воинства, одним из подвигов которого является сражение с драконом-сатаной.

170

… василисков… — Василиски — в сказаниях это сказочные существа, убивающие взглядом, дыханием, ядом. В действительности василисками называют род пресмыкающихся из отряда ящериц.

171

Сад, рощица, куща (фр.).

172

… не более 25 анкеров… — Анкер — старонемецкая мера жидкости, 34–36 л.

173

… о нашем добром старом Линденберге… — Линденберг — по свидетельству краеведа из г. Боденвердера (ФРГ) Людвига Боде, старые городские хроники говорят о Генрихе Людвиге Линденберге — бургомистре в 1731–1754 гг. и о человеке по имени Линденберг, который был бургомистром в 1774–1790 гг., как раз во времена героя книги.

174

… называется обструкция… — Слово «обструкция» (Obstruktion) в немецком языке имеет два значения: «обструкция» и «запор».

175

… к королю Нубии в Сеннар. — Нубия — местность на юге современной Арабской Республики Египет и на севере Демократической Республики Судан, где на берегу Голубого Нила и находится город Сеннар.

176

В том же году их открыл в Англии Гершель, приняв за большие пятна наряду с другими. — Английский астроном Ф. В. Гершель (1738–1822), по происхождению немец, в 1781 г. открыл планету Уран, обнаружил и начал исследовать пятна и туманности.

177

Здесь я мог бы привести моим читателям ноты, чтобы они могли исполнить в точности эту самую мелодию. Однако, чтобы не быть в тягость своему издателю из-за получения нот и набора, хочу я вам только сказать, что музыка исполняется точно такая же, на которую в церкви поются коллекты. А так как ноты известны не каждому, то это, как я надеюсь, полностью компенсирует их незнание.

178

Тогда о другом. — Ср. наст, изд., с. 15.

179

… длиной более 30 футов. — Фут равен 0,3048 м.

180

Особый вид страусов с длинными крыльями (прим. Г. Т. Л. Шнорра).

181

Понятие о чести (фр.).

182

… вы, господа, уже знаете меня по истории с конем графа Пржобовского в Литве, на котором я продемонстрировал высшую школу верховой езды на кофейном столе. — См. наст, изд., с. 33–34.

183

… воздушным охотником был Хаккельнберг… — Хаккельнберг (Хаккельберг) — фамилия, принадлежавшая историческому лицу, егерю, который больше всего на свете любил охоту. Согласно легенде, призрак Хаккельнберга скачет осенью на коне в сопровождении своры собак по воздуху и пугает людей.

184

Если там у Мюнхгаузена нищие отнимают его деньги… — См. наст, изд., с. 82.

185

Ленивые толстяки, одетые в черные и серые рясы, от нечего делать болтали… — Шнорр имеет в виду монахов разных орденов, которые были признанными «мастерами» различного рода болтовни, на что указывает здесь глагол «болтать» (spekulieren, т. е. мыслить отвлеченно, философствовать).

186

… на крыльях гиппогрифа… — Гиппогриф — сказочное животное, крылатый конь. В литературу образ Гиппогрифа введен Ариосто («Неистовый Роланд», IV, 18), позднее возникает в «Обероне» Виланда, сливаясь с образом Пегаса.

187

… во главе со своим дожем… — Дож — с 697 г. титул главы Венецианского и с 1339 г. Генуэзского государства. Титул дожа был упразднен Наполеоном Бонапартом в 1797 г.

188

…со Св. Марком… — Св. Марк — евангелист, согласно христианской легенде, умер в Александрии мучеником, перенесен в Венецию, покровителем которой считается. Мюнхгаузен, видимо, прибыл в город 25 апреля — в День св. Марка.

189

… с известным Горгони… — Горгони — прототип не установлен.

190

… кусок египетского миндаля. — См. сцену наводнения на Ниле («Пятое морское приключение», наст, изд., с. 74).

191

Мой высокородный повелитель (искаж. фр. и ит.).

192

… приняв их за уголья… — Ср. со сценой охоты на уток при помощи искр из глаз (см. наст, изд., с. 18).

193

Солнце сидело в Козероге… — Козерог — одно из зодиакальных созвездий.

194

Они создавали чересчур много ветра… — Ср. с примеч. 4 к «Пятому морскому приключению».

195

Поэтому меня звали, как и его, чудаком… — Ср. наст, изд., с. 118.

196

… душа… должна сначала расстаться с бренным телом. — В этом абзаце нашла, видимо, отражение вера некоторых людей XVIII в. в то, что души умерших обитают на планетах. Так считали, например. Клопшток, Виланд, Гейнзе.

197

См. пред. примеч.

198

Текст очень близок к тексту повести Вольтера «Микромегас» (См.: Вольтер. Философские повести. М., 1978, особенно с. 129–138).

199

Тебе за это воздастся… — Ср. наст, изд., с. 12, 143.

200

Великий Гершель… — См. примеч. 12 данного раздела.

201

… превосходят всякие описания. — Сцена схожа со сценой из похождений Гулливера (ч. 2).

202

Я не могу упрекнуть Павла за то, что он восхитился третьим небом. — Павел — апостол Павел, о его вознесении до «третьего неба» см.: 2 Коринф 12, 2.

203

Они проживали свои эоны… — Эоны — персонификация времени, очень продолжительное, но принципиально конечное состояние всего мира во времени.

204

Среди них — великого Эйлера из Петербурга. — Леонард Эйлер (1707–1783), выдающийся швейцарский математик, физик и астроном, с 1726 г. работавший преимущественно в России.

205

… в земном мире… — В немецком оригинале «Unterwelt», что можно перевести и как «преисподняя», «ад».

206

… особенно собаку с об рубками ног, которую мои читатели, вероятно, еще хорошо помнят. — См. наст, изд., с. 32.

207

… превосходит страусов… — См. наст, изд., с. 186–190, и др.

208

… превосходит веревку из соломы… — См. наст, изд., с. 44–45. (Первое посещение Луны).

209

… от Кале. — Кале — город в северофранцузском департаменте Па-де-Кале.

210

… в руки воздухоплавателя Бланшара… — Бланшар — см. примеч. к «Первому морскому приключению» (с. 338 наст. изд.).

211

… фазы Луны при ее незначительной величине могли влиять на наши моря, вызывая приливы и отливы. — Сила прилива складывается из взаимодействия сил притяжения Луны и Солнца, при этом лунная сила определяющая. Обычно прилив и отлив бывают два раза в сутки.

212

Я собрал как можно больше соломы, продумал сейчас все лучше, чем в первый раз… — См. наст, изд., с. 44–45.

213

… лошади королевской конюшни в Ганновере… — Ганновер принадлежал Англии, благодаря тому что курфюрсты ганноверские были королями Англии, под именами Георгов. См. также примеч. 31 к «Седьмому морскому приключению».

214

…31 лота… — Лот — устаревшая мера веса, 1/30 или 1/32 фунта.

215

… и 3 квентхенов… — Квентхен — старая мера веса, 1/4 лота или примерно 1,62 г.

216

… до целого центнера не хватало лишь одного-единственного квентхена. — В прошлом в Германии 1 центнер был равен 46,7—57,8 кг. Здесь всего Мюнхгаузен сбил около 54,5 кг масла.

217

Сани ее величества имели совершенно особое устройство. — Этот рассказ о санях является единственным рассказом, который зафиксирован у исторического барона Мюнхгаузена. Вряд ли Шнорр знал об этом. Однако такая возможность не исключается, ибо автор текста был современником барона.

218

Нижний этаж (фр.).

219

Почтовая станция, пункт смены лошадей (фр.).

220

Императрица Екатерина (лат.).

221

Повторение сюжета, ср. наст, изд., с. 60.

222

На полном ходу (фр.).

223

Императорско-королевский… — Так обычно говорилось об учреждениях в Австро-Венгрии. В России такого наименования не существовало. См. примеч. 5 «Шестого морского приключения».

224

… в Новгород. — В оригинале Novogrod.

225

Собравшись убежать, он меня заметил. — В оригинале «убежать» — echappieren — от французского глагола echapper — избежать, убегать, избавляться и т. д.

226

… день св. Непомука. — Св. Непомук — хранитель Чехии. Согласно легенде, родился ок. 1300 г. День его памяти — 16 мая по ст. ст. Такого святого на Руси не было.

227

Нежность, ласковость, доброта (фр.).

228

… я отправился в Лифляндию. — См. примеч. 2 раздела «Барона фон Мюнхгаузена Собственное Повествование».

229

…был день Святой Анны. — Св. Анна, по преданию, мать девы Марии. В римско-католической церкви праздник св. Анны приходится на 26 июля, а в греко-православной — на 9 декабря по ст. ст.

230

… Рейнеке… — См. примеч. 11 к разделу «Барона фон Мюнхгаузена Собственное Повествование».

231

…подарок святому отцу. — Святой отец, т. е. папа римский.

232

Пол, родовой признак (лат.).

233

… у барона нет детей. — И у исторического барона также не было детей.

234

… из Ревеля… — Ревель — прежнее название г. Таллина.

235

… уже упомянутые мною итальянские шедевры ваяния. — См. наст, изд., с. 189. Шнорр здесь соблюдает историческую правду. В действительности так называемый грот, принадлежавший Мюнхгаузену в Боденвердере, имеет несколько скульптур. В целом Шнорр весьма близко описывает реальный городок.

236

…до Михайлова дня… — День св. Михаила. Михаил — один из семи архангелов, вождь небесного воинства в борьбе с темными силами ада. Его день празднуется 8 ноября по ст. ст.

237

…Приап… — Приап (греч.) — бог садов и полей, покровитель виноделия, садоводства, рыбной ловли, бог сладострастия и чувственного наслаждения, статуи которого обычно стояли в садах.

238

Два года назад барон Мюнхгаузен был опасно болен, и, как это часто бывает в подобных случаях, все думали, что он умрет. Эти слухи вызвали элегию к жизни. В мои руки она попала случайно. Из нее видны мысли его друзей. Я хотел ее изъять. Однако зачем? Пусть всегда стоит здесь в его честь, а он пусть радуется, что еще жив.

239

Элегия… — Элегия включена в книгу Шнорра.

240

«Выдуманные истории прежних лет» переведены по изданию: Des Freih. von Munchhausen wunderbare Reisen und Abenteuer zu Wasser und zu Lande, wie er dieselben bei einer Flasche im Zirkel seiner Freunde zu erzahlen pflegte. Deutsch von G. A. Burger. Nebst einem Anhang Lugengeschichten aus alterer Zeit. Leipzig: Reclam, 1944, S. 123–143. Из этих историй в данное издание включены те, которые имеют отношение к шванкам, подобным рассказам Мюнхгаузена. Содержание текстов, включенных в подборку, подверглось незначительным сокращениям. Шванки из «Фацетий» Г. Бебеля даны в переводе Ю. М. Каган по изданию: Бебель Г. Фацетии / Изд. подг. Ю. М. Каган. М., 1970.

Переводы с немецкого языка осуществлены В. С. Вальдман и А. Н. Макаровым, с английского — А. Н. Макаровым и В. Г. Решетовым. Все стихотворные тексты переведены П. М. Карпом.

241

Встречается у Я. Фрая и X. В. Кирххоффа («Средство от тоски», 1563–1603).

242

Шванк о слепой свинье есть у И. Паули в книге «Смех и дело» (1522), у Кирххоффа, в пьесе «Винцентий Ладислав» (1594, акт 5, сц. 2), в «Путеводителе», о Распе и Бюргера. У Паули речь идет не о свинье, а о медведе.

243

Шванк имеется у Кирххоффа, в «Винцентии Ладиславе» (акт 5, сц. 2), в «Путеводителе», у Распе и Бюргера.

244

Шванк о вывернутом наизнанку волке имеется у Кирххоффа, в «Винцентии Ладиславе» (акт 5, сц. 2), в «Путеводителе», у Распе и Бюргера.

245

Встречается у Кирххоффа. В книге Фрая «Общество в саду» значительно больше по объему. У Распе и Бюргера использован мотив подводного путешествия верхом.

246

Шванк имеется у Кирххоффа, сходно интерпретируется в пьесе «Винцентии Ладислав» (акт 5, сц. 2), есть у Распе и Бюргера. Сходный сюжет путешествия по внутренностям (во рту у великана) имеется в книге Рабле о Гаргантюа и Пантагрюэле.

247

Шванк встречается у Кирххоффа, в измененном виде в книге К. Рейтера «Шельмуфский», где герой говорит о том, что Венеция находится высоко в горах.

248

Шванк есть у Кирххоффа, в пьесе «Винцентии Ладислав» (акт 5, сц. 2). В целом это типично сказочный сюжет (ср., напр., цикл русских сказок о Кащее Бессмертном).

249

Шванк см. также в «Путеводителе», у Распе и Бюргера. Фрагмент есть у Г. Бебеля в «Фацетиях». (1508–1512, кн. III, 25).

250

…звали Мартин Брайт… — «В издании 1590 г. назван Мартином Флахом» (примеч. источника).

251

Шванк встречается в пьесе «Винцентий Ладислав» (акт 5, сц. 1), у Бебеля («Фацетии», III, 25), в «Путеводителе», у Распе и Бюргера. О «Винцентии Ладиславе» см. ниже примеч. 13.

252

… хотел вы нести хоругвь… — В оригинале слово fendlein, с которым и связано здесь слово Fahnrich (фенрик, фендрик).

253

«Винцентий Ладислав» — пьеса Генриха Юлиуса Брауншвейг-Вольфенбюттельского (1564–1613), написанная в 1594 г., лучшее сочинение этого автора.

254

Иоганн Банзер — «или Боузет, т. е. придворный шут герцога Сильвестра» (примеч. источника).

255

Позднее этот сюжет возникает в переработанном виде только во втором издании текста Бюргера. См. наст, изд., с. 20.

256

Ср. со шванком об олене с вишневым деревом во лбу в «Путеводителе», в изданиях Распе и Бюргера. См. наст, изд., с. 24, 146–147.

257

В тексте, видимо, опечатка, должно быть cursito (лат.) не останавливаясь (А. М.).

258

В общем, в целом (лат.).

259

См. примеч. 20 данного раздела. Ср. наст, изд., с. 42.

260

Сюжет использован в «Путеводителе», у Распе и Бюргера. См. подробнее примеч. 20.

261

… чему надо верить так же, как Овидию в metamorphosi. — «Метаморфозы» — произведение Овидия (43 д.н. э. — 18 н. э.), представляющее собой поэтическое переложение античных, прежде всего древнегреческих, мифов.

262

Шванк взят из «Циммернской хроники», позднее мотив использован только Бюргером в обоих изданиях его перевода-варианта. «Циммернская хроника» — история швабского графского рода фон Циммерн, угасшего в 1594 г. Авторами были граф Д. К. фон Циммерн (1519–1567) и его писарь Й. Мюллер (ум. ок. 1600). В хронику включено много шванков, которые и придали ей жизненность и известность, напечатана в 1869 г.

263

См. наст, изд., с. 143–156.

264

См.: Arbeiten zur Familiengeschichte der Freiherren von Munchhausen / Hrsg. von Borries, Freiherrn von Munchhausen. T. 1–4.— О. о: Im Selbstverlage des Geschlechtes, 1935–1939; Schaer F.-IV. Die von Munchhausen: Eine niedersachsische Adelsfamilie in Bildern und schriftlichen Zeugnissen. — Gottingen, 1965; Weiss A. Wer war Munchhausen wirklich? 5. Aufl. — Bodenwerder/Weser, 1977; Мыльников А. Тот самый Мюнхгаузен. — Сов. культура, 1983, 29 дек.

265

Мюнхгаузен — от немецкого слова «Monch» (монах) и «Hausen».

266

Ф. Цобельтитц указывает на участие барона в двух походах против турок. См.: Zobeltitz F. von. Munchhausen und die Munchhausiaden: Zur nachtraglichen Erinnerung an den hundertjahrigen Todestag des Freiherrn Hieronymus. — Zeitschrift fur Bucherfreunde, 1897, 1. Jg., H. 5, S. 248.

267

Э. Ваккерманн говорит о двух рассказах исторического барона (об огромных санях императрицы и об охоте с шомполом на куропаток), отмечая, что о них сообщали очевидцы. См.: Wackermann E. Nachwort. — In: Burger G. A. Munchhausens wunderbare Reisen: Die phantastischen Geschichten des Lugenbarons und seiner Nachfolger. Munchen, 1968, S. 362–363, 365.

268

Бобров С. Путешествия и удивительные приключения барона Мюнхгаузена: С 12 гравюрами по рисункам самого барона / Пер. с англ. С. Г. Займовского. М., 1914. 272 с — Сев. зап., 1915, № 2, с. 223; Ауэрбах К. Был ли Мюнхгаузен? — В мире книг, 1967, № 5, с. 45.

269

Little Wn. A. Gottfried August Burger. N. Y., 1974, p. 193.

270

О Распе см.: Тройская М. Л. Распе (Raspe) Рудольф Эрих. — В кн.: Краткая литературная энциклопедия: В 9-ти т. М., 1971, т. 6, с. 188–189; Распе (Raspe) Рудольф Эрих. — В кн.: Большая советская энциклопедия. 3-е изд. М., 1975, т. 21, с. 468 (стб. 1390); Hallo R. Rudolf Erich Raspe'. Ein Wegbereiter von deutscher Art und Kunst. Stuttgart; Berlin, 1934; Car swell J. The prospektor. Being the life and times of Rudolf Erich Raspe (1737–1794). L., 1950.

271

Бюргер знал Распе. См. переписку Бюргера (Strodtmann, I, 8, 9; IV, 276).

272

Распе издавал и сочинения Лейбница. Публичная библиотека им. M. E. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде имеет экземпляр книги с посвящением барону Герлаху Адольфу фон Мюнхгаузену, основателю университета в Гёттингене.

273

Lessing С. Е. Gesammelte Werke. 9. Bd. Qriefe. В., 1957, S. 305–306. Лессинг имеет в виду книгу Распе: «Anmerkungen uber die neueste Schrift des Herrn Geheimden Rath Klotz in Halle vom Nutzen und Gebrauch der geschnittenen Steine und ihrer Abdrucke» (Cassel, 1768).

274

Любопытно, что предисловия к первым семи изданиям «Путеводителя» написаны им.

275

Allgemeine Deutsche Bibliothek. Bd. 98. Цит. по кн.: Schoeller W. F. Nachwort. — In: Burger G. A. Wunderbare Reisen zu Wasser und zu Lande, Feldzuge und lustige Abenteuer des Freiherrn von Munchhausen, wie er dieselben bei der Flasche im Zirkel seiner Freunde selbst zu erzahlen pflegt. Zurich, 1972, S. 153.

276

Raspe R. Е. Baron Munchausen's Narrative of his marvellous Travels and Campaigns in Russia. Oxford; London, 1786, p. 1.

277

Ibid., p. ii — iii.

278

Многие из реплик были в сносках книги Распе. Часть их перенесена Бюргером в другое место, напр., сноска в гл. I (5-е изд. Распе): «Полагают, что барон рассказывает эти приключения своим друзьям за бутылкой» — вынесена Бюргером в заглавие книги в обоих изданиях. Таких примеров достаточно много.

279

Raspe R. Е. Op. cit., p. 6.

280

Ibid., р. 22.

281

Ibid., р. 27, 28

282

Ibid., р. 35–36.

283

Ibid., р. 36.

284

См.: Филдинг Г. Пасквин. — В кн.: Филдинг Г. Избр. произв.: В 2-х т. М, 1954, т. 1, с. 188.

285

Raspe R. Е. Gulliver Revived. L., 1787, р. VI.

286

Ibid., p. VIL

287

Ibid., p. Vlll-IX.

288

Использован русский перевод по кн.: Свифт Д. Сказка бочки: Путешествия Гулливера. М., 1976, с. 153. Видимо, название книги («Гулливер Оживленный»), цитирование Свифта и начало книги аналогичным образом призваны напомнить английскому читателю о произведении Свифта.

289

Неустроев В. П. Немецкая литература. — В кн.: История зарубежной литературы XVIII века. М., 1974, с. 335,

290

Raspe R. Е. Op. cit., p. 206–207, в наст, изд., с. 142.

291

Отметим, что имеется немецкий перевод первого английского издания, выполненный добросовестно, но без легкости варианта Бюргера. См.: Raspe R. Е. Karl Friedrich Hieronymus Freiherr von Munchhausen: Bericht seiner wunderbaren Abenteuer und Kriegszuge in Russland / Ubersetzt nach der alt-englischen Originalausgabe von Kurt Karl Doberer. Gottingen; Hamburg, 1949.

292

Ср.: «Удивительная история Петера Шлемиля» (1814) А. фон Шамиссо.

293

Курсив означает вставку Бюргера. Разрядка в следующем примере указывает на предложение, измененное Бюргером.

294

Burger С. А. Wunderbare Reisen zu Wasser und Lande… L., 1786 (Neudruck: 1925), S. 13.

295

Гёте И. В. Из моей жизни. Поэзия и правда. Кн. 6. — В кн.: Гёте И. В. Собр. соч.: В 10-ти т. М… 1976, т. 3, с. 212.

296

Исследовательница переводов Бюргера П. Скотт, к сожалению, рассматривала только нововведения поэта, не обращая внимания на вставки, отмеченные у нас разрядкой. См.: Scott Р. Е. A. L. Gottfried August Burgers Ubersetzungen aus dem Englischen. Winterthur, 1964, S. 90.

297

Kaim-Kloock L., Streuer S. Anmerkungen. — In: Burger G. A. Burgers Werke in einem Band.'4. Aufl. Berlin; Weimar, 1973, S. 387; Friedrich W. Wunderbare Reisen zu Wasser und zu Lande. — In: Burger. Werke und Briefe. Auswahl. Leipzig, 1958, S. 812.

298

Упоминание шомпола, забытого в дуле, см. в романе «Страдания юного Вертера» Гёте, созданном ранее (запись от 12 авг.).

299

См. наст, изд., с. 18.

300

См. там же.

301

Там же.

302

Там же, с. 15.

303

Там же.

304

Burger С. А. Zur Beherzigung an die Philosophunkulos. Wurzbach, III, 13–15.

305

См. наст, изд., с. 118.

306

См., например, работу. Бюргера «Республика Англия» в кн.: Burger С. А. Sammtliche Werke: In 4. Bde. Gottingen, 1844, Bd. 2, S. 1—105.

307

См. наст, изд., с. 53

308

Вспомним о «Немецкой хронике» Шубарта или о судьбе Зейме. Ср. также «Коварство и любовь» Шиллера (д. 2. сц. 2).

309

См. наст, изд., с. 54.

310

О борьбе К. И. Чуковского за сказку (и за «Барона Мюнхгаузена», в частности) см.: Чуковский К. И. Собр. соч.: В 6-ти т. Т. 1. От двух до пяти. Гл. 3. Борьба за сказку. М., 1965, с. 535–575.

311

Ср.: Виланд К. М. История абдеритов. М., 1978, С. 16, 40–41.

312

Г. С. Слободкин отмечал, что в библиотеке Бюргера имелся экземпляр этой книги. См.: Слободкин Г. С. Кристиан Рейтер и его «Шельмуфский». — В кн.: Рейтер К. Шельмуфский. М. 1972, с. 196.

313

См.: Пуришев Б. Очерки немецкой литературы XV–XVII вв. М., 1955, с 375.

314

Слободкин Г. С. Указ. соч., с. 196–197.

315

Первое морское приключение (см. наст, изд., с. 51).

316

Ср. с легендой о святом Мартине Турском. Здесь использован вариант, взятый из гл. 9, п. 42 Евангелия от Марка.

317

Blomker F. Das Verhaltnis von Burgers lyrischer und episch-lyrischer Dichtung zur englischen Literatur. Emsdetten i. Westf., 1930, S. 79.

318

Ebeling F. W. Geschichte der komischen Literatur in Deutschland seit der Mitte des 18. Jahrhunderts: In 3 Bde. Leipzig, 1869, Bd. 3t S. 601. Ср.: Schneider F. J. Die deutsche Dichtung der Geniezeit. Stuttgart, 1952, S. 153.

319

Блюм А. Каратель лжи, или Книжные приключения барона Мюнхгаузена. М., 1978, с. 22.

320

Grisebach E. Einleitung. — In: Burger G. A. Wunderbare Reisen zu Wasser und Lande, Feldzuge und lustige Abenteuer des Freiherrn von Munchhausen, wie er dieselben bei der Flasche im Cirkel seiner Freunde selbst zu erzahlen pflegt. Stuttgart, (1890), S. XXIV.

321

Энгельс Ф. Немецкие народные книги. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 41, с. 11–19.

322

См. наст, изд., с. 236–248.

323

См. наст, изд., с 10.

324

М. Горький о литературе. М., 1953, с. 703.

325

См. наст, изд., с. 9.

326

М. О Вольф (1864), А. Ф. Девриен (1883), И. Д. Сытин (1894) и др. См. библиографию изданий книги на русском языке в данном томе.

327

Введение в кн.: Приключения барона Мюнхгаузена. СПб.: М. О. Вольф, (1864), с. 1. Далее в сноске: Вольф, 1864, с указанием страницы.

328

Вольф, 1864, с 1.

329

Мы полагаем, что за основу был взят немецкий текст, так как русское издание включает в себя шванки, ранее введенные Бюргером (спасение из болота, полет на ядре).

330

Вольф, 1864, с. 9.

331

Вольф, 1864, с. 8. Мотив эликсира заимствован из фольклора (живая вода).

332

Чудесные приключения барона Мюнхгаузена, рассказанные дедушкою своим внукам/Переделано для русского юношества О. И. Шмидт-Москвитиновой. СПб.: А. Ф. Девриен, 1883. С этим изданием совпадает кн.: Чудесные приключения барона Мюнхгаузена / Пер. с нем. О. И. Рогова. 3-е изд. СПб.: А. Ф. Девриен, 1896. В обоих изданиях использованы рисунки Г. Франца. Это текстуально стереотипные издания. Разница только в фамилиях переводчиц.

333

Путешествия и приключения барона Мюнхгаузена. М., 1894.

334

Восьминогий заяц; утки, нанизанные на бечевку; охота на куропаток с шомполом; приключения половины коня изменены — конь был разрублен саблей неприятеля, а не упавшими воротами; полет на ядре; прыжок на коне через карету; спасение за волосы из канавы (в оригинале — из болота).

335

См. наст, изд., с. 42.

336

Венгерова З. Введение. — В кн.: Распе Р. Э. Барона Мюнхгаузена рассказы об его удивительных приключениях и походах в России и других странах. СПб., 1901, с. 3—15.

337

Там же, с. 3.

338

Там же, с. 4.

339

Там же, с. 9.

340

Там же, с. 5.

341

См. наст, изд., с. 269–270.

342

Венгерова 3. Указ. соч., с. 11.

343

Там же, с. 8.

344

Там же, с. 12.

345

Там же.

346

Там же, с. 13.

347

Там же, с. 14.

348

Там же.

349

Иванов Л. Предисловие. — В кн.: Путешествия и приключения барона Мюнхгаузена / Пер. с нем. А. Н. Линдегрен, под ред. С. С. Трубачева. Ил. Гюстава Дорэ. СПб., 1902, с. 3—12.

350

Там же, с. 3.

351

Там же, с. 9.

352

Там же, с. 10.

353

Бобров С. Путешествия и удивительные приключения барона Мюнхгаузена: С 12 гравюрами по рисункам самого барона / Пер. с англ. С. Г. Займовского. М., 1914. 272 с; Сев. зап. 1915, № 2, с. 223–224; Бобров С. Удивительные приключения барона Мюнхгаузена. — Рус. мысль. М., 1916, № 8. XII. с. 17–25.

354

Там же, с. 224.

355

Там же.

356

Там же, с. 19.

357

Ренц И. Предисловие. — В кн.: Распе Р. Э. Вечера барона Мюнхгаузена. М., 1927, с. 3–4.

358

Там же, с 3.

359

Там же, с. 4.

360

Издание Шнорра см. наст, изд., с. 158–232.

361

Пуришев Б. Готфрид Август Бюргер. — В кн.: Литературная энциклопедия. М., 1929, т. 2, с. 50; Державин К. Мюнхгаузен. — В кн.: Литературная энциклопедия. М., 1934, т. 7, с. 554–556.

362

Книпович Е. Социальное звучание «Мюнхгаузена» заглушено. — Дет. и юнош. лит., 1934, № 1, с. 5–7.

363

Там же, с. 5.

364

Там же.

365

Там же, с. 6.

366

Там же.

367

Горнфельд А. Мюнхгаузен. — Дет. лит., 1936, № 18, с. 2–5.

368

Амстердам А. В. «Приключения барона Мюнхгаузена». — В кн.: Бюргер Г. Удивительные приключения барона Мюнхгаузена. М., 1956, с. III–XIX; Он же. Удивительные приключения барона Мюнхгаузена. — В кн.: Бюргер Г. Удивительные приключения барона Мюнхгаузена. М.; Л., 1961, с. 5—24. В нашей статье использовано издание 1961 г.

369

Амстердам А. В. Указ. соч., с. 5.

370

Там же, с. 7.

371

Там же, с 9.

372

Там же, с. 13.

373

Там же, с. 15.

374

Там же.

375

Там же, с. 23.

376

Ср. с немецкой народной сказкой «Шестеро идут по свету».

377

Амстердам А. В. Указ. соч., с 23.

378

Лозинская Л. Я. Бюргер. — В кн.: История немецкой литературы: В 5-ти т. М., 1963, т. 2, с. 280–288.

379

Белоусов Р. Из родословной героев книг. (Р. Э. Распе). Слава и позор барона Мюнхгаузена. — Лит. Россия, 1965, 21 мая, с. 22–23.

380

Ауэрбах К. Был ли Мюнхгаузен? — В мире книг, 1967, № 5, с. 45.

381

Там же, с. 45.

382

Блюм А. Удивительный барон Мюнхгаузен. — Наука и жизнь, 1974, № 9, с. 126–128; Он же. Каратель лжи, или Книжные приключения барона Мюнхгаузена. М., 1978.

383

Бегак Б. Барон Мюнхгаузен и дети. — Дошкол. воспитание, 1975, № 2, с. 26–30.

384

См.: Там же, с. 26.

385

Там же, с. 28.

386

Поспелов Р. Барон Мюнхгаузен. — Сов. кино, 1963, № 10, с. 2. Ср.: Асенин С. Фантастический киномир Карела Земана. М., 1979, с. 76.

387

Гуляев Н. А. и др. История немецкой литературы. М., 1975, с. 126.

388

Там же, с. 127.

389

Составлено А. Н. Макаровым.

Content

Готфрид Август Бюргер
Удивительные путешествия на суше и на море, военные походы и веселые приключения Барона фон Мюнхгаузена, о которых он обычно рассказывает за бутылкой в кругу своих друзей
Рудольф Эрих Распе

Готфрид Август Бюргер УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ БАРОНА МЮНХГАУЗЕНА НА ВОДЕ И НА СУШЕ, ПОХОДЫ И ВЕСЕЛЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ, КАК ОН ОБЫЧНО РАССКАЗЫВАЛ О НИХ ЗА БУТЫЛКОЙ ВИНА В КРУГУ СВОИХ ДРУЗЕЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ АНГЛИЙСКОГО ИЗДАТЕЛЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ К НЕМЕЦКОМУ ПЕРЕВОДУ

БАРОНА ФОН МЮНХГАУЗЕНА СОБСТВЕННОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ

БАРОНА ФОН МЮНХГАУЗЕНА МОРСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Первое морское приключение

Второе морское приключение

Третье морское приключение

Четвертое морское приключение

Пятое морское приключение

Шестое морское приключение

Седьмое морское приключение

Восьмое морское приключение

Девятое морское приключение

Десятое морское приключение

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО СВЕТУ И ДРУГИЕ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

ДОПОЛНЕНИЯ

Рудольф Эрих Распе

ГЛАВА XII (изд. 5-е, 1787) ШАЛОСТЬ

ГЛАВА XVI (изд. 5-е, 1787)

ГЛАВА XX (завершающий фрагмент изд. 5-го, 1787)

ИСТОРИИ М-Г-З-НА

(«Путеводитель для веселых людей», ч. 8, 1781)

Еще две лжи М. (ч. 9, 1783)

Генрих Теодор Людвиг Шнорр

ДОПОЛНЕНИЕ К УДИВИТЕЛЬНЫМ ПУТЕШЕСТВИЯМ НА СУШЕ И НА МОРЕ И ВЕСЕЛЫМ ПРИКЛЮЧЕНИЯМ БАРОНА ФОН МЮНХГАУЗЕНА, О КОТОРЫХ ОН ИМЕЕТ ОБЫКНОВЕНИЕ РАССКАЗЫВАТЬ ЗА БУТЫЛКОЙ ВИНА В КРУГУ СВОИХ ДРУЗЕЙ

Предварительное замечание, в коем издатель дополнения представляет себя в этом качестве и приводит доказательства для подтверждения его достоверности

Барона фон Мюнхгаузена собственное повествование

ЭЛЕГИЯ на смерть барона фон Мюнхгаузена как памятник от его друзей и почитателей

ВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ ПРЕЖНИХ ЛЕТ

Россказни одного кузнеца из Каннштадта (Из «Фацетий» Г. Бебеля, II, 7; 1508–1512)

Еще об одной лжи (Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 26; 1508–1512)

Еще одна лживая история о кабане (Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 114; 1508–1512)

Еще одна лживая история о волке Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 115; 1508–1512)

О нем же (Из «Фацетий» Г. Бебеля, II, 8; 1508–1512)

Далее следует отъявленное вранье Кузнеца из Каннштадта (Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 113; 1508–1512)

Об ужасной лжи (Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 108; 1508–1512)

Священник-птицелов (Из «Фацетий» Г. Бебеля, III, 116; 1508–1512)

Мартин Брайт (Из книги Я. Фрая «Общество в саду», 1556)

Из пьесы Генриха Юлиуса Брауншвейг-Вольфенбюттельского «Винцентий Ладислав» (1594)

Франц Бернер (Из «Циммернской хроники», XVI в.)

Рейнграф Якоб (Из «Циммернской хроники», XVI в.)

Голова примерзла (Из книги X. В. Кирххоффа «Средство от тоски», 1563–1603)

ПРИЛОЖЕНИЯ

А. Н. Макаров «ПРИКЛЮЧЕНИЯ БАРОНА МЮНХГАУЗЕНА»

А. Н. Макаров КНИГА О МЮНХГАУЗЕНЕ В РОССИИ

ИЗДАНИЯ «ПРИКЛЮЧЕНИЙ БАРОНА МЮНХГАУЗЕНА» НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ

ВКЛЕЙКА

Примечания