Гийераг

Португальские письма

Издание подготовили:

А. Д. МИХАЙЛОВ, А. А. ЭНГЕЛЬКЕ

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

«Португальские письма», эта небольшая книжечка, увидевшая свет в Париже в первые дни 1669 г., вот уже три столетия привлекает к себе внимание исследователей, любителей литературных загадок и, конечно, читателей. Значение «Писем» очень верно определил акад. В. М. Жирмунский в своей давней рецензии на первый их русский перевод: «В эпоху, когда в светском обществе и при дворе Людовика XIV господствовали преходящие и неглубокие любовные связи, желание брать от жизни только мгновенное преходящее наслаждение, не теряя себя в любви, не отдавая жизни за любовь, и когда галантный роман в блестящих и фантастических приключениях отражал красивую и веселую, поверхностную и мало взыскательную жизнь придворного круга, интимные признания наивной провинциалки-монахини, до конца потерявшей свою душу в любви, прозвучали чем-то новым и неожиданным и имели исключительный успех»[1]. Но вслед за этим успехом, за многочисленными переизданиями, подражаниями и переводами возникли сомнения и споры. Одни (Стендаль, Рильке) нерушимо верили в подлинность писем, другие (Руссо, Барбе д’Оревильи) считали их умелой подделкой. Имя Габриэля-Жозефа де Лаверня, виконта де Гийерага уже в XVII столетии связывалось с «Португальскими письмами», но лишь как их переводчика. В нашем веке, благодаря поискам и открытиям Ф. Грина[2] и особенно французского историка литературы и текстолога Фредерика Делоффра[3], было установлено, что Гийераг, друг Мольера, Буало и Расина, был автором «Португальских писем». Ф. Делоффр разыскал и другие произведения Гийерага — его стихи, статьи для газет и журналов, письма. Все это составило внушительный том сочинений открытого спустя три столетия писателя. В нашем издании мы ставим перед собой иную задачу. Мы публикуем «Португальские письма» Гийерага как значительный литературный памятник эпохи, поэтому их текст не сопровождается остальными сочинениями писателя (как это сделано у Ф. Делоффра и Ж. Ружо). В нашем издании публикуются анонимные продолжения и «ответы», появившиеся в том же 1669 г. и затем не один раз переизданные вместе с пятью первыми письмами в XVII, XVIII и XIX вв. Эти продолжения и «ответы» — яркое свидетельство исключительной популярности «Португальских писем». В дополнениях мы помещаем также стихотворное переложение «Писем» Клода-Жозефа Дора (1734–1780) в переводе Ю. А. Нелединского-Мелецкого (1792). Что касается стихотворений и переписки Гийерага, то в нашей книге помещена лишь небольшая их часть.

ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА,

переведенные на французский язык

К читателю

С великим трудом и усердием нашел я возможность достать точную копию перевода пяти Португальских писем, которые были написаны к одному знатному человеку, служившему в Португалии, Я увидел, что все лица, знающие толк в чувствах, либо восхваляют их, либо разыскивают их с таким рвением, что я подумал, что доставлю им особое удовольствие, напечатав эти письма. Я не знаю ни имени того, к кому они были написаны, ни того, кто перевел их, но мне представилось, что я не вызову их неудовольствия, сделав эти письма всеобщим достоянием. К тому же они, без сомнения, появились бы, наконец, но с опечатками, которые исказили бы их.

Письмо первое

Посуди, любовь моя, сколь чрезмерна была твоя непредусмотрительность. Ах, несчастный! Ты был обманут, и ты обманул меня предательскими надеждами. Страсть, в которой ты полагал обрести столько радостей, причиняет тебе ныне одно лишь смертельное отчаяние, которое можно уподобить лишь жестокости вызвавшей его разлуки. Возможно ли? Неужто эта разлука, для которой мое страдание не умеет — как бы ни было оно находчиво — отыскать достаточно горестного имени, лишит меня навсегда вида этих очей, в которых я встречала столько любви и которые вызывали во мне волнения, исполнявшие меня радости, заменявшие мне все на свете и, одним словом, владевшие мною всецело? Увы! мои глаза лишились единственного света, дававшего им жизнь, у них остались одни лишь слезы, и я пользовалась ими для той единой цели, чтобы плакать не переставая, с тех пор как я узнала, что вы решились, наконец, на разлуку, столь для меня непереносимую, что она в недолгий срок приведет меня к могиле. Тем не менее, мне кажется, что я чувствую как бы некоторую привязанность к несчастиям, имеющим единственной причиною вас: я предназначала вам свою жизнь, лишь только я увидела вас, и я ощущаю почти радость, принося ее вам в жертву; тысячу раз ежедневно шлю вам свои вздохи, они ищут вас всюду, и они приносят мне обратно, в награду за столько тревог, лишь слишком правдивое предупреждение, подаваемое мне злою судьбою: жестокая, она не позволяет мне обольщаться и твердит мне каждое мгновение: «Оставь, оставь, несчастная Мариана, тщетные терзания, не ищи более любовника, которого ты не увидишь никогда, который переплыл моря, чтобы бежать тебя, который находится во Франции среди наслаждений, ни мгновения не помышляет о твоих муках и охотно отказался бы от всех твоих любовных восторгов, за которые он тебе нимало не признателен!» Но нет, я не могу принудить себя к столь оскорбительному о вас суждению, и для меня слишком выгодно оправдывать вас: я не хочу воображать, что вы позабыли меня. Не достаточно ли я несчастна и без того, чтобы терзать себя ложными подозрениями? И неужели я стану принуждать себя не вспоминать более обо всех усилиях, которые вы совершили, чтобы доказать мне свою любовь? Я столь была очарована всеми этими поступками, что была бы неблагодарной, ежели не любила бы вас со всем пылом, который внушала мне моя страсть, когда вы еще разделяли ее. Как могло случиться, чтобы воспоминание о столь отрадных мгновениях стало столь жестоким? И зачем оно, вопреки своей природе, служит лишь к тому, чтобы самовластно терзать мое сердце? Увы! Ваше последнее письмо довело его до необычайного состояния: оно забилось столь внятно, будто силилось расстаться со мною и устремиться к вам; я была настолько потрясена всеми этими бурными волнениями, что лишилась всех чувств более чем на три часа: я противилась возвращению к жизни, которую должна потерять ради вас, раз я не могу сохранить ее для вас; я вновь увидела свет лишь вопреки своей воле; я тешила себя сознанием, что умираю от любви, и к тому же я рада была, что мне не придется более видеть своего сердца истерзанным болью разлуки с вами. После этого случая я перенесла еще множество различных недомоганий: но могу ли я быть когда-либо свободной от страданий, пока я не увижу вас? Между тем я несу их безропотно, потому что они исходят от вас. Что же? не это ли награда, которую вы даруете мне за то, что я любила вас так нежно? Но будь что будет, я решилась обожать вас всю жизнь и никогда ни с кем не видеться, и я заверяю вас, что и вы хорошо поступите, если никого не полюбите. Разве вы могли бы удовлетвориться страстью менее пылкой, чем моя? Вы найдете, быть может, возлюбленную более прекрасную (между тем, вы говорили мне когда-то, что я довольно красива), но вы никогда не найдете подобной любви, а ведь все прочее — ничто. Не заполняйте более ваших писем ненужными вещами и не пишите мне более, чтобы я помнила о вас. Я не могу позабыть вас, и я не забываю также и того, что вы позволили мне надеяться, что вы приедете провести со мною некоторое время. Увы! почему вы не хотите провести здесь всю свою жизнь? Если мне было бы возможно выйти из этого злополучного монастыря, я не стала бы дожидаться в Португалии исполнения ваших обещаний; я решилась бы без оглядки отыскать вас, последовать за вами, любить вас всюду на свете. Я не смею поверить, что это возможно, я не хочу питать надежды, которая, без сомнения, доставит мне некоторое удовлетворение, ведь я хочу быть отныне чувствительна только лишь к страданиям. Я признаюсь все же, что возможность писать вам, которую дал мне мой брат, внезапностью своею вызвала во мне радостное волнение и что оно прервало на мгновение владеющее мною отчаяние. Я заклинаю вас сказать мне, почему вы так упорно стремились околдовать меня, как вы это делали, раз вам было известно, что вы должны будете покинуть меня? И почему вы столь ожесточились в желании сделать меня несчастною? Почему вы не оставили меня в покое в моем монастыре? Разве я чем-либо оскорбила вас? Но я прошу у вас прощения; я не возвожу на вас никакой вины: я не в состоянии помышлять о мести, и я обвиняю лишь суровость своей судьбы. Мне думается, что, разлучив нас, она причинила нам все то зло, какого мы могли опасаться; она не в силах разлучить наши сердца; любовь, которая могущественнее ее, соединила их на всю нашу жизнь. Если эта моя любовь вам не вовсе безразлична, пишите мне часто. Я поистине заслужила, чтобы вы несколько заботились о том, чтобы оповещать меня о состоянии вашего сердца и ваших дел, но прежде всего приезжайте ко мне. Прощайте. Я не могу расстаться с этим листом, он попадет в ваши руки; как бы мне самой хотелось подобного счастья. Увы, безумная я! Я ведь сознаю, что это невозможно. Прощайте, у меня нет более сил. Прощайте, любите меня всегда и заставьте меня выстрадать еще больше мук.

Письмо второе

Мне кажется, что я совершаю величайшую в мире несправедливость по отношению к чувствам моего сердца, пытаясь изъяснить их вам в своих письмах: как счастлива была бы я, если бы вы могли судить о них по силе вашей собственной страсти! Но я не должна в этом полагаться на вас, и я не могу не высказать вам с живостью много меньшей, чем я это чувствую, что вы не должны были бы меня мучить, как вы это делаете, забвением, которое приводит меня в отчаяние и которое даже постыдно для вас; будет справедливо, чтобы вы потерпели по крайней мере мои жалобы на несчастия, которые я ведь предвидела, когда знала, что вы решились меня покинуть; я сознаю вполне, что весьма обманулась, полагая, что ваше поведение будет прямодушнее, чем это бывает обычно, потому что чрезмерность моей любви ставила меня, казалось бы, выше всяческих подозрений и потому что она была достойна большей верности, чем встречаешь обыкновенно; но ваша наклонность изменить мне превозмогает даже должную признательность за все то, что я сделала для вас; все же я не переставала бы быть столь же несчастной, если бы вы любили меня лишь за то, что я люблю вас, и я желала бы быть обязанной всем единственно лишь вашей склонности; но я настолько далека от подобного положения, что не получила от вас ни единого письма за шесть месяцев; я приписываю все это несчастие тому ослеплению, с которым я отдалась привязанности к вам: не должна ли я была предвидеть, что радости мои кончатся ранее, чем моя любовь? Могла ли я надеяться, что вы останетесь на всю жизнь в Португалии и что вы отречетесь от своего будущего и от своей страны, чтобы думать лишь обо мне? Для моих мук не может быть никакого облегчения, и память о моих радостях исполняет меня отчаяния: неужто все мои желания будут тщетными и я никогда не увижу вас вновь в своей келии со всем тем пылом, теми порывами, которые вы являли мне? Увы! я обольщаю себя, и я слишком хорошо уразумела, что все те чувства, которые владели моей мыслью, моим сердцем, были возбуждаемы в вас лишь желанием некоторых наслаждений и что они прекращались вместе с последними; мне следовало в эти слишком счастливые мгновения призвать на помощь свой разум, чтобы умерить гибельную чрезмерность моих утех и чтобы предупредить меня обо всем, чем я болею ныне; но я всецело отдалась вам, и я не была в состоянии размышлять о том, что могло бы отравить мою радость и помешать мне насладиться всею полнотою пылких проявлений вашей страсти; слишком отрадно было мне ощущать, что я с вами, чтобы я могла думать о том, что вы будете когда-либо далеки от меня; я вспоминаю все же, что говорила вам не раз, что вы сделаете меня несчастной; но эти страхи вскоре рассеивались, и мне доставляло удовольствие жертвовать ими ради вас и предаваться очарованию и лживости ваших уверений; я нашла хорошее средство против всех этих зол, и я быстро освободилась бы от них, если бы не любила вас более; но, увы! что за средство! Нет, я предпочитаю страдать еще более, чем забыть вас. Увы! от меня ли это зависит? Я не могу упрекнуть себя в том, чтобы я хоть на одно мгновение пожелала не любить вас более; вы более достойны сожаления, чем я, и лучше переносить все те страдания, на которые я обречена, нежели наслаждаться убогими радостями, которые даруют вам ваши французские любовницы; я не завидую вашему равнодушию, и вы жалки мне; попытайтесь разлюбить меня; я льщу себя мыслью, что привела вас в такое состояние, что без меня все ваши наслаждения будут несовершенны, и я счастливее вас, ибо душа моя более полна. С недавних пор меня сделали привратницей в этом монастыре; все те, что обращаются ко мне, думают, что я безумна, я не знаю, что отвечаю им. И нужно, чтобы монахини были бы столь же неразумны, как я, чтобы счесть меня способною на какие-либо заботы. Ах, я завидую счастью Эмануэля и Франсиско[4]: почему я не пребываю неотлучно при вас, как они? Я последовала бы за вами и, без сомнения, прислуживала бы вам с большой охотой, я ничего другого в мире не желаю более, чем видеть вас; по меньшей мере, вспоминайте обо мне. Я довольствуюсь вашей памятью обо мне; но я не смею быть в ней уверенной; я не ограничивала своих надежд вашими воспоминаниями обо мне, когда видела вас каждодневно; но вы научили меня покоряться всему, что вы захотите; между тем я не раскаиваюсь в том, что обожала вас, я радуюсь тому, что вы обольстили меня; ваше жестокое отсутствие, вечное, может быть, ничуть не умаляет горячности моей любви: я хочу, чтобы все знали о ней, я не делаю из нее тайны, и я в восторге от всего, что сделала ради вас вопреки всем правилам благопристойности; я полагаю отныне всю свою честь и всю свою веру в том, чтобы любить вас самозабвенно всю жизнь, раз я уже начала любить вас; я говорю вам все эти вещи не для того, чтобы заставить вас писать мне. Ах! не принуждайте себя, я желаю от вас лишь того, что исходит от вашего чувства непроизвольно, и я отвергаю всякое выражение вашей любви, которое могло бы затруднить вас; мне доставит удовольствие простить вас, потому что для вас будет, может быть, удовольствием не трудиться писать мне; и я испытываю глубокую наклонность отпустить вам все ваши вины. Один французский офицер имел милосердие пробеседовать со мною сегодня утром три часа сряду о вас, он сказал мне, что Франция заключила мир[5]; если это так, то не смогли бы вы навестить меня и увезти меня во Францию? Но я не заслуживаю этого, поступайте, как вам будет угодно, моя любовь не зависит более от вашего обращения со мною; с тех пор, как вы удалились, я ни одного мгновения не была здорова, и моим единственным удовольствием было произносить ваше имя тысячу раз в день; некоторые из монахинь, зная о плачевном состоянии, в которое я погружена вами, говорят мне о вас весьма часто; я стараюсь как можно реже выходить из своей кельи, где я виделась с вами так часто, и я непрестанно гляжу на ваш портрет, который мне в тысячу раз дороже жизни, он дает мне немного радости; но он дает мне также и много горя, когда я думаю о том, что вас никогда, быть может, не увижу; но почему же стало возможным, что я вас никогда, быть может, больше не увижу? Неужели вы покинули меня навсегда? Я в отчаянии, ваша бедная Мариана не имеет больше сил, она лишается чувств, заканчивая это письмо. Прощайте, прощайте, сжальтесь надо мною.

Письмо третье

Что станется со мною и что вы хотите, чтобы я сделала? Как далека я от всего того, что предвидела: я надеялась, что вы станете писать мне с каждой своей стоянки и что письма ваши будут весьма длинны; что вы укрепите мою страсть надеждой вновь увидеться с вами, что полное доверие к вашей верности даст мне некоторого рода спокойствие и что я буду тем временем пребывать в состоянии, которое еще можно переносить, не страдая чрезмерно. Я даже помышляла о неосуществимом, о том, чтобы сделать все усилия, на которые я могла бы быть способной, чтобы излечиться, если бы я безусловно удостоверилась в том, что вы меня вовсе забыли: ваше отсутствие, некоторые благочестивые побуждения, опасение окончательно разрушить остатки своего здоровья столькими бдениями и столькими тревогами, малая вероятность вашего возвращения, холодность вашей страсти и вашего последнего прощания, ваш отъезд, вызванный достаточно легковесными предлогами, и тысяча иных доводов, слишком основательных и слишком бесполезных, обещали мне, казалось бы, достаточно прочную поддержку, если бы оказалось, что она мне нужна. Вынужденная бороться лишь с самой собою, я никак не могла заподозрить себя в подобной слабости или предвидеть степень своих сегодняшних страданий. Увы! сколь достойна я сожаления за то, что не делю своих мук с вами и одна должна переносить свое несчастие. Эта мысль убивает меня, и я умираю от страха, что вы никогда не были чрезмерно чувствительны к радостям нашей любви. Да, я убедилась ныне в лживости всех ваших душевных движений: вы обманывали меня каждый раз, когда говорили, что вас восхищает возможность видеться со мной наедине; я обязана лишь собственной назойливости вашим порывам и вашим восторгам: вы хладнокровно приняли решение воспламенить меня, вы видели в моей страсти лишь свою победу, и ваше сердце никогда не было глубоко затронуто ею. Разве это не великое несчастие для вас и не свидетельство малой вашей чувствительности, что вы не умели иным образом воспользоваться моим увлечением? И как могло случиться, что столь великой любовью я не могла принести вам полного счастья? Я сожалею, единственно из любви к вам, о тех безмерных наслаждениях, которые вы утратили; но почему же вы не пожелали испытать их? Ах, если бы вы знали их, вы согласились бы, наверное, что они более живительны, чем удовольствие обмануть мое доверие, вы ощутили бы, что мы много счастливее, что мы чувствуем нечто во много раз более трогательное, когда сами любим, нежели когда мы любимы. Я не знаю, ни кто я, ни что я делаю, ни чего я желаю. Душа моя разрывается от тысячи противоположных движений. Можно ли вообразить положение столь плачевное? Я люблю вас без памяти, и я слишком дорожу вами, чтобы решиться даже пожелать, чтобы вы были охвачены подобными же волнениями; я убила бы себя или умерла бы от горя, даже не прибегая к самоубийству, если бы уверилась в том, что вы никогда не имеете покоя, что жизнь ваша полна смятения и волнения, что вы плачете непрестанно и что все вам постыло; я не в силах совладать с собственными горестями, как могла бы я перенести боль, которую причинили бы мне горести ваши, которые были бы для меня в тысячу раз чувствительнее? Между тем я не могу заставить себя желать, чтобы вы не думали обо мне; и если говорить вполне искренне, я исполнена неистовой ревности ко всему, что приносит вам радость, что трогает ваше сердце и ваши чувства во Франции. Я не знаю, почему я пишу вам, я отлично вижу, что вы будете питать ко мне одно лишь сострадание, и я не желаю вашего сострадания; я возмущаюсь сама собою, когда размышляю обо всем том, что я принесла вам в жертву: я утратила свое доброе имя и навлекла на себя гнев своих родственников, всю суровость законов этой страны против монахинь[6] и вашу неблагодарность, которая представляется мне величайшим из всех моих бедствий; в то же время я чувствую, что укоры моей совести не истинны, что я желала бы от всего сердца подвергнуться ради вас величайшим опасностям, что я испытываю сумрачную радость, подвергая опасности свою жизнь и свою честь. Разве мое драгоценнейшее достояние не должно было быть отдано в ваше распоряжение? И не должна ли я даже радоваться тому, что распорядилась им подобным образом? Мне кажется даже, что я не удовлетворена ни своими муками, ни чрезмерностью своей любви, хотя я не могу, увы, обманывать себя настолько, чтобы быть довольной вами. Ведь я живу, несчастная, и делаю столько же, чтобы сохранить свою жизнь, как для того, чтобы лишиться ее. Ах, я умираю от стыда: значит, отчаяние мое существует всего лишь в моих письмах! Если бы я любила вас так сильно, как тысячу раз говорила вам, разве я давно уже не умерла бы? Я обманула вас, это вы должны укорять меня. Увы, почему вы меня в этом не укоряете? Я видела, как вы уезжали, я не могу надеяться увидеть ваше возвращение, а между тем я еще дышу. Я изменила вам, я прошу у вас за это прощения; но не прощайте меня! Обращайтесь со мною сурово! Найдите мои чувства недостаточно страстными! Не удовлетворяйтесь немногим! Сообщите мне, что вам угодно, чтобы я умерла от любви к вам! И я заклинаю вас оказать мне эту поддержку, чтобы я превозмогла слабость своего пола, и моя нерешительность сменилась истинным отчаянием: трагическая кончина заставила бы вас, без сомнения, часто думать обо мне, и память обо мне стала бы вам дорога, и вы были бы, может быть, глубоко потрясены столь необычайной смертью; не лучше ли она, чем то состояние, в которое вы привели меня? Простите, мне хотелось бы, чтобы я никогда вас не видела. Ах! я живо чувствую лживость этого пожелания, и я сознаю, между тем как вам пишу, что я предпочитаю быть несчастной, любя вас, чем никогда не видеть вас. Вот видите, я безропотно соглашаюсь на свою печальную судьбу, раз вы не пожелали сделать ее более отрадной. Прощайте, обещайте нежно тосковать обо мне, если я умру от горя; и пусть сила моей страсти внушит вам отвращение и брезгливость ко всему прочему: этого утешения будет для меня достаточно; если необходимо, чтобы я навсегда покинула вас, я не хотела бы уступать вас другой женщине. Не было ли бы величайшей жестокостью с вашей стороны воспользоваться моим отчаянием для того, чтобы стать более желанным для других и чтобы доказать людям, что вы были предметом величайшей в мире страсти? Прощайте еще раз, я вам пишу слишком длинные письма, я недостаточно считаюсь с вами, я прошу вас простить меня за это, и я смею надеяться, что вы возымеете некоторое снисхождение к бедной безумной, которая не была таковой, как вам это известно, прежде чем полюбила вас. Прощайте, мне кажется, что я твержу вам слишком часто о невыносимом состоянии, в котором я нахожусь; в то же время я благодарю вас в глубине сердца за отчаяние, которому вы причина, и я ненавижу покой, в котором я жила, прежде чем узнала вас. Прощайте, страсть моя возрастает с каждым мгновением. Ах! Сколько вещей мне еще нужно высказать вам!

Письмо четвертое

Ваш лейтенант только что сказал мне, что буря принудила вас высадиться в королевстве Альгарвов[7]; я боюсь, не сильно ли вы страдали в море, и это опасение настолько завладело мною, что я не помышляла более о собственных горестях. Вполне ли вы уверены, что ваш лейтенант принимает более живое участие во всем, что с вами происходит, чем я? Почему же он лучше осведомлен об этом, и, наконец, почему вы не писали мне? Для меня великое несчастие, если со времени вашего отъезда вы не нашли для этого никакого случая! и величайшее, если вы подобным случаем не воспользовались; ваша несправедливость и ваша неблагодарность безмерны; но я была бы в отчаянии, если бы они навлекли на вас какое-либо злоключение, и я предпочитаю, чтобы они остались безнаказанными и не были отомщены. Я противлюсь всему, что должно было бы убедить меня в том, что вы не любите меня, и я чувствую гораздо большую склонность слепо предаться своей страсти, чем прислушиваться к причинам, по которым я могла бы жаловаться на ваше безразличие. От каких тревог вы избавили бы меня, если бы ваше отношение ко мне в первые дни нашей близости было бы столь же небрежным, каким оно представилось мне с некоторых пор! Но кто не был бы, подобно мне, введен в заблуждение столькими проявлениями страстной любви, и кому бы они не показались искренними? Как мучительно и трудно решиться на то, чтобы долгое время сомневаться в прямодушии тех, кого любишь! Я знаю, что для вас достаточно любого оправдания; вам даже не надо брать на себя заботу оправдывать себя: любовь, которую я питаю к вам, столь надежно вам служит, что я могу согласиться признать вас виновным лишь ради того, чтобы самой насладиться радостью найти вам оправдание. Вы покорили меня вашей настойчивостью, вы воспламенили меня своими восторгами, вы очаровали меня своей предупредительностью, вы дали мне уверенность своими клятвами; я поддалась своему страстному влечению, и следствием столь приятного и счастливого начала явились лишь слезы, лишь вздохи, лишь горестная смерть, и я ничем не могу этому помочь. Нет слов, любя вас, я испытала нежданные наслаждения, но я плачу за них неслыханными муками, и все те чувства, которые вы мне внушаете, проявляются с мучительной силой. Если бы я противилась вашей любви с упорством, если бы я подала вам повод к огорчению, к ревности, чтобы сильнее воспламенить вас, если бы вы заметили во мне какую-либо лицемерную сдержанность, если бы, наконец, я пыталась побороть рассудком свое естественное влечение к вам, которое вы сумели сразу сделать очевидным для меня, то (хотя мои усилия, без сомнения, оказались бы бесплодными) вы были бы вправе сурово наказать меня и воспользоваться своею властью. Но вы показались мне достойным любви еще до того, как вы сказали, что любите меня; вы поведали мне о своей великой страсти, я была восхищена этим признанием и отдалась во власть беззаветной любви. Вы не были ослеплены, как я, почему же вы допустили, чтобы я дошла до того состояния, в котором нахожусь ныне? Что вы рассчитывали делать со всеми моими порывами, которые могли всего лишь обременить вас? Вы отлично знали, что не всегда будете в Португалии, так почему же вы выбрали тут именно меня, чтобы ввергнуть меня в подобное несчастие? Вы нашли бы, без сомнения, в этой стране другую женщину, более красивую, чем я; она дала бы вам столько же наслаждений, раз уж вы жаждали лишь грубых утех, она была бы вам верной любовницей, пока виделась бы с вами, и со временем она бы утешилась в разлуке; вы могли бы покинуть ее без лукавства и без жестокости. Со мной же вы вели себя как тиран, думающий о том, как подавлять, а не как любовник, стремящийся лишь к тому, чтобы нравиться. Увы, почему вы так сурово обращаетесь с сердцем, которое принадлежит вам? Я знаю, что вы столь же легко поддаетесь убеждениям, направленным против меня, как я предубеждаюсь в вашу пользу. Я воспротивилась бы — и для этого мне не понадобилось бы всей моей любви, это не показалось бы мне чем-то необычайным — даже более убедительным доводам, чем могут быть те, что принудили вас покинуть меня; они показались бы мне весьма неубедительными, да и нет таких доводов, которые когда-либо могли бы заставить меня расстаться с вами. Вы же желали воспользоваться теми предлогами, которые вы отыскали, чтобы возвратиться во Францию. Отплывал корабль, что же вы дали ему отплыть? Вы получили письма от своей родни, но разве вам не ведомы все те гонения, которые я претерпела от своей? Ваша честь понуждала вас покинуть меня, но разве я сколько-нибудь щадила свою? Вы были обязаны явиться на службу к своему королю; если все, что говорят о нем, правда, он обошелся бы без вашей помощи и не взыскал бы с вас за отсутствие.

Для меня было бы слишком большим счастьем, если бы мы проводили нашу жизнь вместе; но раз необходимо было, чтобы жестокая разлука стала между нами, я должна, кажется мне, радоваться тому, что не погрешила против верности, и ни за какие блага в жизни я не хотела бы быть повинной в столь черном деле. Как! вы познали глубину моего сердца и моей нежности, и вы могли решиться оставить меня навсегда и отдать меня на произвол страшных мыслей о том, что вы вспомните обо мне лишь для того, чтобы принести меня в жертву новой страсти? Пусть я сознаю, что люблю вас как безумная; все же я не жалуюсь на смятение своего сердца, я привыкаю к его треволнениям, и я не могла бы жить без той единственной радости, которую я обретаю и которой наслаждаюсь, продолжая любить вас среди тысячи терзаний; но меня неотступно преследует до болезненной крайности ненависть и отвращение решительно ко всему на свете; моя родня, мои друзья и этот монастырь невыносимы для меня; все, что я вынуждена видеть, все, что мне приходится делать поневоле, постыло мне: я столь поглощена своей страстью, что мне кажется, будто все мои поступки и все мои обязанности должны относиться только к вам. Да, я даже словно испытываю нечто вроде укоров совести, если не все мгновения моей жизни посвящаются вам. Что сталось бы со мною, увы, без той ненависти, без той любви, которые переполняют мое сердце? Сумела ли бы я пережить то, что волнует меня непрестанно, чтобы вести жизнь спокойную и бесстрастную? Эта пустота и эта нечувствительность не могут удовлетворить меня. Все окружающие заметили полнейшую перемену в моем нраве, в моем поведении, во всей моей личности; мать моя говорила со мною об этом с досадою, а затем с некоторой добротою; я не знаю, что отвечала ей, мне кажется, что я призналась ей во всем. Самые суровые из монахинь соболезнуют тому состоянию, в котором я нахожусь, оно вызывает в них даже некоторое почтительное и бережное отношение ко мне; все тронуты моей любовью, вы же сохраняете полнейшее безразличие ко мне, вы пишете мне лишь холодные письма; они полны повторений, бумага заполнена в них лишь наполовину, и в них грубо обнаруживается, что вы умираете от нетерпения их поскорее закончить. Дона Бритеш[8] настоятельно побуждала меня в последние дни выйти из моей кельи и, желая развлечь меня, повела меня прогуляться на тот балкон, откуда открывается вид на Мертолу[9]. Я последовала за ней и тотчас же была настигнута жестоким воспоминанием, которое заставило меня проплакать весь остаток дня. Она привела меня обратно, и я бросилась на свою постель, где я без конца размышляла о маловероятной для меня возможности когда-либо излечиться. Все то, что предпринимается, чтобы доставить мне облегчение, делает мою муку горше, и я нахожу в самих лекарствах повод к вящей скорби. Я часто видела, как вы проезжали мимо этого места с осанкою, очаровавшей меня; и я была на этом балконе в тот роковой день, когда я впервые ощутила действие своей несчастной страсти; мне представилось, что вы желали понравиться мне, меж тем как вы меня и не знали; я убеждала себя в том, что вы заметили меня среди всех, бывших со мною вместе; я воображала, что вы задерживались, потому что вам было приятно, чтобы я лучше видела вас, и я восхищалась вашей ловкостью, когда вы гарцевали на коне, я ощущала внезапный страх, когда вы принуждали его взять какое-либо препятствие: одним словом — я тайно интересовалась всеми вашими поступками, я ясно чувствовала, что вы мне не безразличны, и я относила к себе все, что бы вы ни сделали. Вам слишком хорошо известно продолжение подобного начала, и, хоть у меня и нет причин о нем умалчивать, я все же не должна вам писать об этом из опасения усугубить, если это еще возможно, вашу вину передо мною; к тому же я не хотела бы иметь основания упрекать себя в стольких бесплодных усилиях, сделанных для того, чтобы вынудить вас оставаться мне верным. Все равно вы не станете верным. Возможно ли для меня ожидать от своих писем, от своих укоров воздействия на вашу неблагодарность, коль скоро на нее не подействовали ни моя любовь, ни моя безмерная доверчивость? Я слишком уверена в своем несчастии, ваш несправедливый поступок не оставляет ни малейшего повода сомневаться в нем, и я должна опасаться всего, раз вы меня покинули. Как знать, очаровали ли вы лишь меня одну, или вы покажетесь привлекательным и для взора других? Мне представляется, что мне не было бы неприятно, если бы чувства других послужили бы в некотором роде оправданием для меня, и я желала бы, чтобы все женщины Франции признали бы вас достойным любви, но чтобы ни одна не полюбила бы вас и ни одна не понравилась бы вам. Пусть это пожелание будет смешным и неосуществимым; между тем мне пришлось испытать в полной мере, что вы не способны на большое постоянство и что вам не трудно будет позабыть меня без всякой помощи со стороны; быть может, для меня было бы желательнее, чтобы вам представился для этого достаточный предлог; правда, это сделало бы меня еще несчастнее, но зато вы не были бы столь виновны: я ясно вижу, что вы остаетесь во Франции ничем не связанным, без поводов для особенного удовлетворения своим пребыванием; утомительность долгого пути, какие-либо внешние условности и боязнь не быть в состоянии отвечать на мои любовные восторги единственно удерживают вас. Ах, не сторонитесь меня, я удовлетворюсь тем, чтобы видеться с вами от времени до времени и сознавать, что мы находимся в одном и том же месте. Но не обольщаюсь ли я? Вы были, быть может, глубже поражены суровостью и недоступностью другой, чем моей благосклонностью? Возможно ли, что чье-либо крутое обращение воспламенило вас? Но прежде чем отдаться большой страсти, подумайте о моих великих страданиях, о шаткости моих решений, о противоречивости моих чувствований, об отсутствии меры в моих письмах, о моем доверии, о моем отчаянии, о моих желаниях, о моей ревности! Ах! вы сами ввергаете себя в несчастье; я вас заклинаю извлечь предостережение из положения, в котором я нахожусь, и пусть то, что я переношу ради вас, послужит вам по меньшей мере на пользу. Вы сделали мне, тому уже пять или шесть месяцев, тягостное признание, с чрезмерной откровенностью посвятив меня в то, что любили в своей стране одну даму; если это она препятствует вашему возвращению, известите меня об этом, чтобы я не томилась более ожиданием. Какой-то остаток надежды еще поддерживает меня, и я предпочитаю (если она не может осуществиться) утратить ее совершенно и погибнуть сама; пошлите мне ее портрет с каким-либо из ее писем. И напишите мне обо всем, что она говорит вам; быть может, я найду в этом какие-либо причины для того, чтобы утешиться или скорбеть еще более; я не могу оставаться в настоящем своем состоянии, и нет перемены, которая не показалась бы мне желанной. Я хотела бы также иметь портреты вашего брата и вашей невестки: все, что сколько-нибудь прикосновенно к вам, мне бесконечно дорого, и я безгранично предана всему, что вам мило: я отреклась от всякой власти над собою, есть мгновения, когда мне кажется, что я могла бы покориться настолько, чтобы стать служанкою той, которую вы любите; я столь подавлена вашей суровостью и вашим пренебрежением, что я иногда не смею даже думать о своей любви, что я боюсь вызвать ваше неудовольствие всяким упоминанием о своей ревности, что мне представляется величайшей виной, если я обращаюсь к вам с упреками: я часто убеждаю себя, что не должна показывать с тем неистовством, с которым я это делаю, чувства, которых вы не одобряете. Офицер уже давно дожидается письма; я решилась было написать его так, чтобы вы приняли его без неприязни; но оно слишком безрассудно, надо кончать его. Увы! не в моей власти решиться на это, мне мнится, что я говорю с вами, когда пишу вам, и что вы как будто несколько приближаетесь ко мне. Следующее письмо не будет ни столь длинным, ни столь назойливым, с этой уверенностью вы сможете вскрыть его и прочесть: я сознаю, что не должна более говорить вам о страсти, которая тягостна для вас, и я не стану более говорить о ней. Через немного дней исполнится год с тех пор, как я беззаветно отдалась вам; ваша страсть казалась мне весьма пылкой и искренней, и — я никогда бы не помыслила, что, отвечая на нее, я настолько оттолкну вас, что вынужу совершить плавание в пятьсот миль и подвергнуться опасности кораблекрушений, лишь бы только удалиться от меня. Я ни от кого не заслужила подобного обхождения; вы могли бы вспомнить о моей стыдливости, о моем смущении, о моем душевном волнении, но вы не вспоминаете о вещах, которые могли бы заставить вас любить меня против воли. Офицер, который должен доставить вам это письмо, в четвертый раз просит напомнить мне, что спешит отправляться. Как он тороплив! Он, без сомнения, покидает какую-нибудь несчастную в этом крае. Прощайте, мне труднее окончить свое письмо, чем вам было покинуть меня, быть может, навсегда. Прощайте, я не смею ни назвать вас тысячей нежных имен, ни отдаться без принуждения всем движениям своей души: я люблю вас в тысячу раз более своей жизни, в тысячу раз более, чем мысль моя способна вместить. Как вы суровы ко мне, как жестоки! Вы не пишете ко мне, я не могла удержаться, чтобы вам еще раз не сказать этого; я опять начинаю сначала, офицер уедет; ну так что же! пусть уезжает, я пишу более для себя, чем для вас: я стремлюсь лишь найти облегчение; в то же время я знаю, что размеры письма испугают вас, что вы не станете его читать; что я сделала, чтобы быть столь несчастной? И почему вы отравили мою жизнь? Почему я не родилась в другой стране? Прощайте, простите меня. Я не осмеливаюсь более просить вас любить меня; смотрите, до чего довела меня моя судьба. Прощайте.

Письмо пятое

Я пишу вам в последний раз и надеюсь дать вам почувствовать разницей в выражениях и самим духом настоящего письма, что вы наконец убедили меня в том, что разлюбили меня и что, следовательно, мне не надлежит более любить вас. Итак, я отошлю вам при первой возможности все, что у меня еще остается от вас. Не бойтесь, что я буду писать вам; я не надпишу даже вашего имени на посылке, я возложила все эти мелкие заботы на дону Бритеш, которую я приучила к признаниям, весьма несхожим с теми, что поверяю ей ныне; ее хлопоты будут менее подозрительны: она примет все необходимые предосторожности, чтобы дать мне возможность удостовериться в получении вами портрета и браслетов, которые вы подарили мне; я хочу все-таки, чтобы вы знали, что я вот уже несколько дней как чувствую себя способной сжечь, разорвать эти залоги вашей любви, которые были мне так дороги; впрочем, я успела уже проявить столько слабости, что вы никогда не поверите, что я смогу дойти до подобной крайности; я хочу поэтому насладиться всей той мукой, которую причинило мне расставание с ними, и к тому же хоть сколько-нибудь затронуть ваше тщеславие. Признаюсь вам, к своему стыду и к вашему, что я оказалась более привязанной к этим пустякам, чем хотела бы сказать вам, и что я чувствовала, что мне надо снова и снова повторять себе все свои доводы, прежде чем расстаться с каждой из этих вещей в отдельности, между тем как я уже уверилась в том, что связь между нами порвана. Но ведь можно совладать со всем, что угодно, имея на то столько причин. Я отдала эти предметы в руки доны Бритеш; сколько слез стоила мне эта решимость! После тысячи колебаний и тысячи сомнений, которые неведомы вам и в которых я, разумеется, не стану давать вам отчета, я взяла с нее обещание никогда более не говорить мне о них, никогда не возвращать мне их, даже если я потребую их, чтобы еще раз на них наглядеться, — и отослать их вам, наконец, не предупреждая меня.

Я узнала до конца безграничность своей страсти лишь с тех пор, как я решилась сделать все усилия, чтобы излечиться от нее, и я боюсь, что не посмела бы предпринять этого, если бы предвидела столько затруднений и мучительных волнений. Я уверена, что страдала бы меньше, любя вас, несмотря на всю вашу неблагодарность, чем порывая с вами навсегда. Я почувствовала, что вы были мне менее дороги, чем моя страсть, и мне было мучительно трудно побороть ее, даже после того, как ваше недостойное поведение сделало вас самих ненавистным мне.

Не гордость, свойственная моему полу, помогла мне в решении отречься от вас. Увы! я претерпела ваше пренебрежение; я перенесла бы вашу ненависть и всю ту ревность, которую возбудило бы во мне ваше увлечение другой женщиной; мне пришлось бы, по меньшей мере, бороться против какой-либо страсти, по безразличие ваше для меня невыносимо; ваши неуместные уверения в дружбе и смехотворные любезности вашего последнего письма показали мне, что до вас дошли все письма, написанные мною, что они не вызвали в вашем сердце никакого волнения и что, между тем, вы прочли их. Неблагодарный, я еще достаточно безумна, чтобы приходить в отчаяние от невозможности впредь обманывать себя мыслью, будто они не дошли до вас или не были вам переданы! Я ненавижу вас за вашу искренность, разве я просила вас сообщать мне правду с подобной откровенностью? Почему вы не оставили мне моей страсти? Вам следовало всего лишь не писать мне; я не добивалась того, чтобы мне открыли глаза; разве не большее для меня зло, что я не могла вас принудить хотя бы к некоторому усилию обмануть меня и что я лишилась возможности отыскивать для вас оправдание? Так знайте, что я убедилась в том, что вы были недостойны всех моих чувств и что все ваши недостатки для меня ясны. Тем не менее, если все, что я сделала для вас, дает мне право ожидать, что вы пожелаете хоть сколько-нибудь оказать мне милость, о которой я вас прошу, то я умоляю вас не писать мне более и помочь мне совершенно забыть вас; если вы так или иначе выразите, что вам было хоть немного больно при чтении этого письма, я, быть может, поверю; а быть может, ваша готовность согласиться на мою просьбу возбудит во мне гнев и досаду и все это вновь воспламенит меня. Поэтому не вмешиваясь вовсе в мое поведение, вы, без сомнения, помешали бы исполнению моих намерений, какое бы участие вы в них ни приняли; я не хочу знать действия этого письма; не смущайте того душевного покоя, который я стараюсь себе создать, мне кажется, что вы можете вполне довольствоваться тем злом, что вы мне причинили, даже если вы предполагали сделать меня очень несчастной. Не отнимайте у меня моей неуверенности, я надеюсь, что со временем она обратится в некоторое спокойствие. Я обещаю вам не ненавидеть вас. Я слишком мало доверяю бурным чувствам, чтобы решиться на это. Я не сомневаюсь, что могла бы найти в этой стране любовника более верного и хорошего собой, но, увы! кто может вызвать во мне любовь? Разве страсть другого захватит меня? Разве моя страсть имела какую-либо власть над вами? Разве я не испытала, что однажды смягчившееся сердце никогда не забывает того, кто первый заставил его пережить восторги, которых оно дотоле не ведало и на которые было способно, что все движения его связаны с идолом, которого оно себе сотворило, что его первые впечатления и его первые раны не могут быть ни стерты, ни излечены, что все страсти, вызывающиеся помочь ему и пытающиеся заполнить и удовлетворить его, тщетно сулят ему возвращение чувствительности, которую оно более не находит в себе, что все радости, которых оно ищет без всякого желания их встретить, служат единственно лишь к тому, чтобы убедить его, что ничто на свете ему так не дорого, как память о своих страданиях. Почему вы открыли для меня все несовершенство и все превратности привязанности, которой не дано длиться вечно, и те несчастия, которые следуют за страстной любовью, если она не взаимна? И почему слепое влечение и жестокая судьба стремятся как бы намеренно заставить нас избирать тех, которые были бы способны полюбить лишь другую?

Если бы даже я могла надеяться найти некоторое развлечение в новой связи и если бы я встретила человека искренно любящего, моя жалость к себе самой так сильна, что я посовестилась бы привести последнего человека в мире в такое состояние, до какого вы довели меня; и хотя я и не обязана считаться с вами, я не могла бы решиться так жестоко отмстить вам, если бы даже это зависело от меня и во мне свершилась перемена, которой я ныне не предвижу.

Я отыскиваю в настоящее время причины для вашего оправдания, и мне вполне понятно, что монахини обычно малопривлекательны. Тем не менее мне кажется, что, если люди были бы вообще способны рассуждать о своем выборе, им следовало бы искать привязанности этих женщин предпочтительно перед прочими: ничто не мешает им непрестанно думать о своей страсти, и их не отвлекает тысяча вещей, которые развлекают и занимают мирянок. Мне представляется не особенно приятным видеть тех, кого любишь, неизменно поглощенными тысячею пустяков, и нужно быть почти вовсе лишенным тонкости чувств, чтобы переносить не впадая в отчаяние непрерывные их разговоры об одних лишь хождениях в гости, о нарядах и прогулках; вы беспрестанно имеете новые поводы для ревности, их положение обязывает их к выражению внимания, любезности, к участию в беседах: кто может поручиться за то, что они не испытывают в подобных случаях никакого удовольствия и что они терпят общение со своими мужьями лишь с крайним отвращением и без всякого расположения? Ах! как мало должны они доверять любовнику, который не требует от них точнейшего отчета во всех этих вещах, который без затруднения и беспокойства верит в то, что они говорят ему, и который с великой невозмутимостью и беспечностью следит за выполнением всех этих взятых на себя обязательств! Но я отнюдь не притязаю на то, чтобы доказать вам вескими доводами, что вам следовало бы любить меня; это было бы слишком жалкое средство, а я применяла лучшие, и без всякой удачи; я слишком хорошо узнала свою судьбу, чтобы пытаться одолеть ее; я буду несчастна всю свою жизнь; разве я не была несчастна и тогда, когда видалась с вами каждый день? Я умирала от страха, что вы можете изменить мне, я хотела видеть вас каждое мгновение, и это не было возможным; я была смущена опасностью, которой вы подвергались, проникая в монастырь, я была ни жива ни мертва, когда вы находились при армии, я была в отчаянии, что не могу стать красивее и более достойной вас, я роптала на скромность своего положения, я нередко задумывалась над тем, что привязанность, которую вы, по-видимому, испытывали ко мне, может в чем-либо повредить вам; мне казалось, что я любила вас недостаточно сильно, я опасалась гнева своей родни против вас, и я была, в конце концов, в столь же жалостном состоянии, в каком нахожусь ныне; если бы вы дали мне малейшие доказательства вашей страсти, с тех пор как вы покинули Португалию, я приложила бы все усилия, чтобы вырваться отсюда, я прибегла бы к переодеванию, чтобы добраться до вас; увы, что сталось бы со мной, если бы вы пренебрегли мною, когда я находилась бы уже во Франции? Что за падение! Что за заблуждение! Что за несказанный позор для моей семьи, которая мне весьма дорога с тех пор, как я не люблю вас более! Вы видите, насколько для меня ясно при хладнокровном обсуждении, что мне угрожало положение еще более достойное сострадания, чем настоящее, и я хоть единый раз в жизни говорю с вами вполне благоразумно; о том же, что моя сдержанность понравится вам, что вы будете мною довольны, я и знать ничего не хочу; я уже просила вас не писать мне более, и я еще раз заклинаю вас в этом.

Неужто все ваше поведение по отношению ко мне ни разу не заставило вас призадуматься? Неужели вам никогда не приходит мысль, что вы в большем долгу предо мною, чем перед кем бы то ни было? Я любила вас как безумная; какое презрение послужило мне наградою! Благородный человек не поступил бы так, как вы; у вас должно было быть естественное отвращение ко мне, если вы не полюбили меня беззаветно; я поддалась очарованию достоинств слишком заурядных; что совершили вы, чтобы расположить меня к себе? Какую жертву вы принесли мне? Разве вы не предавались множеству иных удовольствий? Отказались ли вы от карт, от охоты? Не первым ли вы отправились, чтобы примкнуть к армии? Не возвратились ли вы оттуда позже всех остальных? Вы безумно рисковали жизнью, хотя я просила вас беречься из любви ко мне; вы не искали способов обосноваться в Португалии, где вы пользовались уважением. Письмо от вашего брата заставило вас удалиться без единого мгновения колебаний. И разве мне не стало известно, что во все время путешествия вы находились в превосходнейшем расположении духа? Нужно признаться, что я принуждена ненавидеть вас смертельно; ах! я сама навлекла на себя все свои несчастия; с первых же шагов я приучила вас к своей огромной страсти, и сделала это с открытой душой, нужны же лицемерные ухищрения, чтобы заставить полюбить себя, нужно с особою ловкостью изыскивать средства для того, чтобы воспламенять других, а любовь сама по себе еще не вызывает любви. Вы желали, чтобы я полюбила вас, и раз замыслив этот план, вы были готовы решительно на все, чтобы добиться его осуществления; вы даже решились бы сами полюбить меня, если это оказалось бы необходимым, но вы поняли, что можете завершить свое предприятие и без страсти и что вам нет никакой необходимости в ней. Что за низкое лукавство! Неужто вы полагаете, что смогли обмануть меня безнаказанно? Если бы какая-либо случайность вновь привела вас в эту страну, я заявляю, что я предала бы вас мщению своей родни. Я долго пребывала в полном самозабвении и идолопоклонстве, которое внушает мне ужас, и раскаяние преследует меня с невыносимой суровостью; я ощущаю живейший стыд от преступлений, которые вы заставили меня совершить, и страсть не мешает мне более, увы, постигнуть всю их чудовищность. Когда же, наконец, мое сердце перестанет разрываться? Когда же я обрету свободу от этих жестоких пут? Тем не менее, мне кажется, что я не желаю вам зла, и я согласилась бы даже на то, чтобы вы были счастливы; но как можете вы быть счастливы, если у вас благородное сердце? Я намереваюсь написать вам другое письмо, чтобы показать вам, что мне удастся, быть может, достигнуть через некоторое время большего спокойствия. Какой радостью будет для меня упрекать вас во всех ваших несправедливостях тогда, когда они будут уже менее глубоко волновать меня и когда я сумею сообщить вам, что презираю вас, что говорю с величайшим безразличием о вашей измене, что я позабыла обо всех своих радостях и всех своих страданиях и что я вспоминаю о вас лишь тогда, когда считаю нужным! Я готова согласиться, что вы имеете немало преимуществ передо мною и что вы внушили мне страсть, которая лишила меня разума, но вам не приходится тешить этим свое тщеславие; я была молода, я была доверчива, меня с детства заперли в этом монастыре, мне случалось видеть лишь людей непривлекательных, я никогда не слышала похвал, которыми вы меня осыпали непрестанно; мне казалось, что я обязана вам прелестями и красотою, которые вы во мне находили и на которые вы мне открыли глаза; я слышала много хорошего о вас, все вокруг меня высказывались в вашу пользу, вы делали все, что нужно было, чтобы пробудить во мне любовь; но я освободилась, наконец, от этих чар, вы не мало способствовали этому, и я должна признаться, что весьма в этом нуждалась. Возвращая вам ваши письма, я тщательно сохраню оба последних, которые вы написали мне, и я буду перечитывать их еще чаще, чем первые, дабы избегнуть новой слабости. Ах! чего стоит мне расстаться с этими слабостями и как я была бы счастлива, если бы вы согласились позволить мне любить вас! Я вполне сознаю, что я еще слишком поглощена своими укорами и вашей неверностью, но помните, что я обещала себе обрести внутренний мир и что я добьюсь этого или решусь на самый отчаянный поступок, о котором вы услышите без особого сожаления; но я ведь более ничего не хочу от вас, что за безумие так часто повторять одни и те же вещи; надо расстаться с вами и более не думать о вас; мне думается даже, что я не стану более писать вам; разве я обязана давать вам точный отчет во всех своих изменчивых чувствах?

ДОПОЛНЕНИЯ

ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА

Часть вторая

К читателю

Шумный успех, вызванный переводом пяти Португальских писем, внушил кое-кому из знатных людей желание увидеть перевод нескольких новых писем, случайно попавших им в руки. Первые стали столь хорошо известны публике, что следовало испытывать справедливое опасение, отдавая на ее суд эти новые письма; но коль скоро они написаны женщиной светской, стиль которой сильно разнится со стилем монахини, я подумал, что это различие может понравиться и что само сочинение не так уж неприятно, чтобы публикацией его я не снискал, пусть даже в малой степени, одобрения читателей.

Письмо первое

Итак, вы как будто рассердились на меня, пусть даже ненадолго, и я, питая к вам самую нежную, самую трепетную страсть, на какую только способно любящее сердце, доставила вам горькие минуты? О, как бы я себя терзала, если бы нарушила обещанную вам верность! Ведь повинна я лишь в избытке нежности и в том, что не могу простить себе вашего гнева. Но зачем же вам все-таки надобно меня терзать? Разве я не вправе сетовать, разве я не оскорбила бы вас в вашем чувстве, если б смогла безропотно допустить, что у вас хватает силы утаить от меня что бы то ни было? Ах, боже мой, я то и дело корю себя в душе за то, что неспособна до конца излить вам всю мою страсть, а вы хотите сокрыть от меня все, что делается в вашем сердце! Ежели во взгляде моем порою слишком явно читается любовное томление, мне кажется, что это лишь сильнее оттеняет мою нежность, но зато несколько умаляет мою пылкость. Когда же в глазах моих слишком явно проступает живость чувства, томление мое заставляет меня корить их с той же силою, и, как бы выразительны они ни были, мне представляется тогда, будто сказала я далеко не все, а вы меж тем скрываете от меня сущий пустяк. О, как ваш поступок задел меня и какую бы жалость я вам внушила, ежели бы вы могли понять все, о чем я тогда подумала. Но почему же я столь любопытна? Почему мне все хочется читать в вашей душе, где я нашла бы только безучастность, быть может, даже неверность? Ваша сдержанность говорит о присущей вам добропорядочности, и я вам признательна за то, что вы храните вашу тайну. Вы хотите избавить меня от горечи, с какою бы я узнала о вашем полном безразличии, и вы скрываете ваши чувства лишь из сострадания к моей слабости. Ах, почему вы мне показались иным в начале нашего знакомства? Кто знает, мое сердце сумело бы биться созвучно с вашим. Но вы решили любить меня не слишком пылко лишь после того, как убедились, что я от вас без ума. И все же сдержанны вы не по свойству вашего характера. Вы вспыльчивы, я почувствовала это вчера вечером, но, увы, ваша вспыльчивость неспособна довести вас до гнева, вас может задеть за живое лишь то, что вы почитаете оскорблением. Неблагодарный, чем досадила вам любовь, что вы так дурно ее разделяете? Почему на мою пылкую страсть вы не отвечаете тою же страстностью? Почему ваши стремления не направлены к тому, чтобы ускорить минуты нашего блаженства? И кто бы мог сказать, увидев, как вы быстро покидаете мою комнату, гонимый из нее досадою, что вы не спешите появиться в ней, когда вас призывает любовь? Но я вполне заслужила такое обращение: ведь я могла бы и приказывать вам, но под стать ли сердцу, беззаветно отданному вам, диктовать законы? Что и говорить, вы справедливо его за это наказали, и я, должно быть, умерла бы со стыда, если б поверила, будто могу управлять хоть одним своим поступком. О, вы отлично знали, как подобает карать такого рода возмущение! Помнится ли вам, с каким наружным спокойствием вы предложили вчера вечером помочь мне не видеться больше с вами? Как вы только смогли предложить мне это средство или, вернее сказать, как вы могли подумать, что я способна на него согласиться? Ибо любовь моя слишком уязвима, и мне было бы гораздо горестнее убедиться в том, что вы подозреваете меня в каком-либо преступлении, нежели увидеть, как вы его совершаете. Я гораздо ревнивее отношусь к собственной страсти, чем к вашей, и я скорее бы простила вам неверность, чем малейшее подозрение ваше в том, что я неверна: да, я несравненно больше хочу быть довольна собою, нежели вами. Моя нежность мне столь дорога и уважение, которое я к вам питаю, внушает мне такую гордость за мою любовь, что я не знаю большего преступления, чем позволить вам в ней усомниться. Да и как вы могли бы сомневаться? Все твердит вам о ней и в вашем сердце, и в моем. Нет такой мелочи, которая не доказала бы вам, что я более чем люблю, что я боготворю вас; и любовь столь искусно научила меня извлекать пользу из всего, что даже сдержанность моя в минуты ласки убеждает вас в том, что страсть моя чрезмерна. Неужто вы никогда не замечали, что и в этом я хочу угодить вам? Сколько раз я сдерживала при вашем приходе порывы радости, ибо заметила как будто по вашим глазам, что вы хотите меня видеть менее пылкой! Вы нанесли бы мне большую обиду, если б не заметили, как принуждаю я себя в подобных случаях: эти жертвы для меня наиболее мучительны из всех, какие я вам когда-либо приносила; но я не упрекаю вас за это. К чему мне быть вполне счастливой, ежели то, чего не хватает моему счастью, увеличивает ваше. Будь вы более внимательны ко мне, у меня была бы отрада считать себя более любимой; зато вы лишились бы радости быть столь любимым мною. Вы подумали бы тогда, что вы чем-то обязаны своей любви ко мне, а так я с гордостью вижу, что вы обязаны всем моей привязанности. Не злоупотребляйте, однако, этим любовным великодушием и не вздумайте дойти до того, чтобы лишить меня и малого внимания, которое у вас еще остается. Наоборот, будьте же и вы щедры и поспешите заверить меня в том, что моя бескорыстная нежность усиливает ваше чувство, что я не подвергаю себя никакой опасности, когда, как мне кажется, я отваживаюсь на все, и что вы столь же нежны и верны в своей любви ко мне, как я нежно и верно предана вам.

Письмо второе

Сказать по правде, известная вам дама, которая вчера была на вечере, очень нехороша собою; танцует она дурно, и граф де Кунья[10] был решительно неправ, говоря, что она писаная красавица. И как только вы могли так долго не отходить от нее? Судя по выражению ее лица, мне казалось, что говорит она вам не очень-то умные вещи. Тем не менее, вы беседовали с нею значительную часть вечера, и у вас хватило жестокости сказать мне, что беседа с ней не показалась вам неприятною. Чем же ее беседа так пленила вас? Быть может, она сообщила вам что-нибудь о некоей французской даме, которая вам дорога, или она сама начинает становиться для вас небезразличной? Ибо только любовь способна заставить нас выдержать столь долгий разговор. Я вовсе не нахожу, что ваши новые французы, приехавшие сюда, так уж привлекательны: они осаждали меня весь вечер и рассказывали много забавного, словом все, что могли придумать, и я отлично видела, как упорно они хотят привлечь мое внимание; но меня они отнюдь не развлекли, и я полагаю, что именно их пустословие довело меня до жестокой мигрени, которая мучила меня всю ночь. Не напиши я вам об этом, вы бы ничего и не узнали. Ваши слуги, должно быть, только и делают, что справляются о том, как чувствует себя эта счастливая француженка, так утомившаяся после вчерашнего вечера: вы ведь так много с нею танцевали, что ей было в пору занемочь. Но в чем же ее очарование? Вы полагаете, что она более нежна и более верна, чем другие? Уж не нашли ли вы, что опа готова проявить к вам большее расположение, нежели это сумела сделать я? Нет, это, конечно, невозможно: вы отлично знаете, что стоило вам только пройти однажды мимо, как я потеряла покой на всю жизнь, и что, невзирая на свой пол и на знатность происхождения, я первая начала искать случая увидеться с вами вновь. Ежели эта дама преуспела больше меня, она присутствует нынче при вашем утреннем туалете[11] и маленький Дурино[12], несомненно, застанет ее сидящей у вашего изголовья. От души желаю этого ради вашего счастья: мне так приятна ваша радость, что я согласна доставлять вам ее всю свою жизнь за счет моей собственной радости, и, если вы хотите усладить предмет вашего внимания чтением сего письма, вы можете это сделать безо всяких укоров совести. То, что я пишу вам, пригодится для успешного продвижения ваших сердечных дел; в Португалии имя мое достаточно известно, мне всегда приходилось слышать лестные отзывы о моей внешности, и я считала себя красивой до той поры, пока ваше презрительное отношение меня в этом не разубедило. Приведите же меня в качестве примера той, что составляет вашу новую победу; скажите ей, что я безумно влюблена в вас; я охотно с этим соглашусь и скорее устремлюсь навстречу своей погибели, признавшись во всем, нежели стану отрицать любовь, которой так дорожу. Да, я люблю вас в тысячу раз больше, нежели самое себя. Сейчас, когда я вам пишу, я ревную, не стану этого скрывать; ваше вчерашнее поведение пробудило во мне ярость, и, коль надобно вам сказать все до конца, я полагаю, что вы неверны. Но, несмотря на все это, я люблю вас больше, чем кто-либо когда-нибудь любил. Я ненавижу маркизу де Фуртадо[13] за то, что она предоставила вам возможность видеться с этой вновь прибывшей дамой. Я хотела бы, чтобы маркизы де Кастро[14] никогда не было на свете, ибо именно на ее свадьбе вы причинили мне то огорчение, которое я чувствую и поныне. Я ненавижу того, кто придумал танцы, ненавижу самое себя и ненавижу эту француженку в тысячу раз больше, чем всех остальных вместе взятых, но при всем том, что моя ненависть коснулась в различной степени многих людей, она ни разу не посмела обратиться на вас. Вы мне кажетесь всегда привлекательным. Как бы и где бы я вас себе ни представляла, даже у ног этой жестокой соперницы, которая нарушила все мое счастье, я всегда нахожу в вас огромное обаяние, свойственное только вам. Я бывала даже настолько глупа, что не могла не восхищаться, когда другие, подобно мне, находили вас обаятельным, и хотя я убеждена, что именно это всеобщее мнение будет повинно в утрате мною вашего сердца, я скорее почту себя осужденной на бездну отчаяния, нежели пожелаю вам получить одной похвалою меньше. И как только любовь способна примирить столь противоположные ощущения? Ибо, несомненно, нельзя питать большей ревности, нежели моя, ко всем, кто вас окружает, и все же я готова отправиться на край света, дабы найти вам новых почитателей. Я ненавижу эту француженку столь яростно, что нет, казалось бы, такой жестокости, на которую я была бы неспособна, чтобы ее уничтожить, и вместе с тем я готова пожелать ей высокую радость быть любимой вами при мысли, что любовь эта сделает вас более счастливым, нежели вы счастливы сейчас. Да, разумеется, мне так дорога ваша радость; я чувствую себя столь счастливой, когда я вижу вас довольным, что, ежели бы потребовалось принести в жертву все наслаждения, испытанные мною в жизни, ради одного мгновения вашей радости, я бы сделала это не колеблясь. Почему же вы не относитесь ко мне столь же пылко, как я к вам? О, если б вы меня любили, как я вас люблю, какое счастье выпало бы на долю нам обоим! Ваше блаженство стало бы моим, и вы бы ощущали его еще полнее. Никто на земле не вмещает в своем сердце столько любви, как я; никто так не знает ваших достоинств; и вы бы заставили меня умереть от сострадания, если бы смогли привязаться к другой женщине, после того как привыкли быть любимым такою любовью, на какую способна только я. Верьте мне, дорогой мой, вы сможете быть счастливы только со мною. Я разгадываю других женщин, сопоставляя их чувство с моим, и отчетливо сознаю, что только я создана на свете для вашей любви. Что стало бы с вашей нежностью, если бы в ответ на нее не билось мое сердце? Неужто ваши столь красноречивые и столь понятные сердцу взгляды нашли бы такой же ответ в других глазах, какой они находят в моих? Нет, это невозможно; только мы умеем любить взаправду; и мы умерли бы с горя, и вы, и я, если бы наши души захотели выбрать себе под стать нечто другое, кроме их самих.

Письмо третье

Когда же кончится ваше отсутствие, неужто и сегодня вы не вернетесь в Лисабон и не вспомните о том, что вот уже два дня, как вы уехали? Что до меня, я полагаю, вам хочется увидеть меня мертвой к вашему приезду; и вы покинули столицу не столько затем, чтобы сопровождать короля[15] при осмотре эскадры, сколько затем, чтобы избавиться от докучливой любовницы. И верно, надобно признать, я докучлива до последней степени; я никогда не бываю довольна ни вами, ни собою. Стоит вам отлучиться на два дня, и я уже близка к смерти: что для иного было бы избытком радости, радует меня далеко не всегда; то мне кажется, что вы ее испытываете недостаточно, иной же раз я нахожу, что вы преисполнены ею настолько, что боюсь, как бы не я одна тому причиною. Даже мои тайные порывы приносят мне огорчения, когда, мнится мне, вы их недостаточно замечаете. Когда вы чем-либо отвлечены, мне бывает страшно; мне бы хотелось видеть вас погруженным в созерцание вашей души, когда я царю в ней полновластно; когда же вам неугодно отрешиться от этого состояния и разгадать причину моей вспыльчивости, вы приводите меня в отчаяние. Признаюсь, я неосмотрительна, но как тут быть осмотрительной и пылать такой любовью, как моя? Я отлично знаю, что было бы благоразумным сохранять спокойствие в те минуты, когда я вам пишу. Вы всего лишь в двух шагах от города, вас удерживает там ваш долг, да и болезнь моего брата помешала бы мне увидеться с вами в те дни, что вы отсутствуете; к тому же там, где вы находитесь сейчас, нет женщин, и для моего сердца одним треволнением меньше. Но, увы! остаются другие тревоги, и справедливо говорят, что влюбленная женщина способна терзаться из-за всего, если она любит, как я! Весь этот блеск оружия, эти корабли, эти воинские сборы быстро отучат вас от мирных радостей любви. Быть может, в этот самый час вы предугадываете минуту нашей разлуки как некое неотвратимое несчастье и приводите достаточные доводы вашему сердцу, дабы оно с этим свыклось. О, случись мне увидеть пред собою всех самых знаменитых красавиц Европы, это оказалось бы не столь роковым для меня, как зрелище наших пушек, которые, если верить людям, столь сильно воздействуют на ваше воображение. Нет, я не хотела бы отвлечь вас от вашего долга; я люблю вашу воинскую славу больше, нежели люблю самое себя, и мне отлично известно, вы рождены не для того, чтобы проводить всю свою жизнь подле меня; но мне бы хотелось, чтобы эта суровая необходимость внушала вам такой же ужас, какой она внушает мне, чтобы вы не могли не думать о ней без содрогания, и, как бы ни казалась вам неотвратимой предстоящая разлука, вы не могли полагать, что сможете перенести ее и не умереть с горя. Не обвиняйте меня, однако, в том, что мне отрадно видеть ваше отчаяние: я готова утереть каждую пролитую вами слезу. Я первая буду просить вас стойко перенести мою смерть, если б я лишилась жизни в избытке горя, и я никогда не примирилась бы с тем, что жила на свете, если бы знала, что, утратив меня, вы остались безутешны. Чего же я хочу? Не знаю. Я хочу любить, боготворить вас всю жизнь; я хочу, если только это возможно, чтобы вы любили меня точно так же; но невозможно желать всего этого, не желая в то же время быть самой безумной из женщин. Пусть же это безумство не отвратит вас от меня: я способна потерять голову только ради вас и никогда не променяла бы своего безрассудства на самое строгое благоразумие, ежели бы мне суждено было, став благоразумной, любить вас чуточку меньше, чем я вас люблю. У вас прелестный ум, вы мне не раз говорили, что вы такого же мнения о моем; но я отвергла бы и ваш, и свой собственный, если б он восстал против нашей страсти. Малейшим стремлением наших душ должна управлять только любовь. Все, что заложено в нас, создано для нее: по мне, пусть сетует рассудок, лишь бы торжествовала любовь. Разделяли ли вы это чувство с тех пор, как мы расстались? Я трепещу от страха при мысли, что вы утратили свободу суждений. Но неужто она у вас осталась, когда заговорили о войне[16], которая должна разлучить вас со мною? Нет, вы не способны на такую измену; каждый увиденный вами солдат вызывает у вас, должно быть, горестный вздох, и я с отрадой услышу от вас, когда вы вернетесь, что ум ваш зауряден и что вы его утратили, пока были в отъезде. Что до меня, я уверена, что любой, кто заговорит с вами обо мне, обвинит меня в том же недостатке. Я говорю сплошные нелепости на удивление всем, кто меня слышит, и если б не болезнь моего брата, которая оправдывает некоторое помутнение моего рассудка, мои слуги могли бы подумать, что я сошла с ума; да, в сущности, до этого не так уж далеко. Об умственном расстройстве моем вы можете судить по беспорядочности этого письма; как же вам на меня за это не сердиться! Следы скорби на моем изможденном лице, наложенные вашим отсутствием, должны вам казаться более привлекательными, нежели свежесть самого нежного румянца. Я сочла бы себя отвратительной, если бы те три дня, что я вас не видела, не заставили меня подурнеть. Что же бы стало со мною, если б я потеряла вас на полгода? Увы! никто не заметит, как я переменилась, ибо, расставшись с вами, я умру. Но чу! Мне кажется, я слышу шум на улице, и сердце мне подсказывает, что это возвращаетесь вы. О, боже мой, нет больше сил: если вы вернулись, а я не смогу вас увидеть, я умру от нетерпения и беспокойства; если вы не придете ко мне после той надежды, которая во мне сейчас воскресла, полное смятение чувств в душе моей заставит меня потерять сознание.

Письмо четвертое

Как! вы так и будете всегда холодны и ленивы? И ничто не сможет нарушить вашего спокойствия? Что же надобно сделать, чтобы поколебать его? Неужто я должна броситься на ваших глазах в объятия соперника? Ибо за вычетом этого крайнего проявления непостоянства, на которое моя любовь никогда не позволит мне пойти, я как будто испробовала все, что могло бы вас встревожить. На прогулке я согласилась опереться на руку герцога д’Алмейды[17]; я подчеркнуто согласилась сесть рядом с ним за ужином. Я бросала на него нежные взгляды всякий раз, как вы их могли заметить; я даже шептала ему на ухо разные глупости, которые вы могли принять за нечто более важное, и тем не менее так и не заставила вас измениться в лице. Неблагодарный! неужели вы столь бездушны, что так мало любите женщину, которая вас боготворит? Разве моя благосклонность к вам, знаки моего внимания, моя верность не заслужили хотя бы на минуту вашей ревности? Неужто я так недорога для того, кто мне дороже моего покоя и моей гордости, коль скоро он может бестрепетно взирать на мою гибель? Увы, даже тень грозящей вам опасности приводит меня в содрогание. Стоит вам бросить взгляд на другую женщину, как это вызывает у меня смертельную дрожь; внимание, которое вы оказываете в ответ на самый незначительный поступок, повергает меня в отчаяние на целые сутки; а я говорю целый вечер у вас на глазах с посторонним мужчиною, и это вас ничуть не волнует. О, вы никогда меня не любили, а я слишком хорошо знаю, как надобно любить, чтобы поверить в то, что чувства, столь непохожие на мои, имеют право называться любовью. О, на что бы я только не пошла, дабы наказать вас за эту холодность! Бывают минуты, когда меня одолевает такая досада, что я охотно полюбила бы другого. Но что поделать! Даже исполненная досадою, я не вижу никого, кто был бы милее вас! Не далее как вчера, когда ваша безучастность лишала вас в моих глазах значительной доли обаяния, я не могла не восторгаться вашим поведением. В вашем презрении заключалось нечто величественное, выражавшее силу вашей души, и это о вас я шептала на ухо герцогу — столь мало я способна воспользоваться случаем нанести вам обиду. Мне до смерти хотелось вызвать вас на нечто такое, что дало бы мне повод резко оборвать вас у всех на глазах; но как я могла на это решиться? Даже гнев мой — всего лишь избыток любви, и в ту минуту, когда я бываю вне себя от вашего спокойствия, я отлично сознаю, что с полным основанием стала бы на его защиту, не люби я вас до умопомрачения. Правда, мой брат наблюдал за нами; малейшее проявление вашего настойчивого желания поговорить со мною погубило бы меня. Но разве вы не могли испытывать ревность, не выказывая ее? Я научилась судить о себе по выражению ваших глаз, и в ваших взглядах я увидела бы много такого, чего никто из присутствующих, кроме меня, в них не прочел бы. Увы, я не увидела в них ничего из того, что искала; правда, я нашла в них любовь, но разве же любовь подобало выражать им в ту минуту? В них надобно было найти досаду и ярость. Следовало противоречить всему, что я говорила, находить меня некрасивой, расточать комплименты на моих глазах другой даме; наконец, надобно было ревновать, потому что у вас были все явные поводы к этому. Но, вместо всех этих естественных проявлений истинной любви, вы рассыпались передо мною в похвалах, вы взяли меня за ту же руку, которую я недавно подавала герцогу, словно это вовсе не привело вас в ужас! И я убедилась, что еще немного, и вы поздравите меня с тем, что самый почтенный человек при нашем дворе не отходит от меня! Какой же вы бесчувственный! Да разве так поступают, когда любят? Да разве так я вас люблю? О, если б я могла вас представить себе столь равнодушным еще до того, как полюбила вас с присущей мне страстностью! И что же? Когда бы я могла увидеть в ту пору все, что вижу сейчас, и даже больше, если только это возможно, я не смогла бы устоять и не полюбить вас. Это была какая-то насильственная склонность, с которою я не могла совладать; да к тому же, когда я припоминаю радостные мгновения, которые доставила мне эта страсть, я не могу раскаиваться в том, что испытала ее. Чего бы я не сделала, ежели была бы довольна вами, коль я преисполнена любви к вам в такую пору, когда более всего оснований сетовать на нее! Но вам знакомы все различия моего чувства, вы видели меня и радостной и недовольной, я выражала вам благодарность и изливала свои жалобы; и в минуты гнева, как и в минуты признательности, вы всегда видели во мне самую страстную из всех возлюбленных! Неужто столь возвышенный характер не способен подвигнуть вас на соперничество с ним? Любите же, дорогой мой бесчувственный друг, любите столь же сильно, как вы любимы. Для души нет иного подлинного наслаждения, кроме любви: избыток радости рождается от избытка страсти, а равнодушие несет больший вред людям, которым оно свойственно, нежели тем, в отношении кого оно проявляется. Если бы вы испытали, что значит истинный любовный порыв, как бы вы завидовали тем, кто его испытывает постоянно! Я бы не пожелала, чтобы в ваше сердце закралось присущее вам спокойствие; я дорожу своими порывами, как драгоценным благом, которым когда-либо обладала; и я бы согласилась быть обреченной не увидеть вас более ни разу в жизни, нежели увидеть вас сдержанным в изъявлении чувств.

Письмо пятое

Уж не для испытания ли моей покорности написали вы мне такое письмо? Или, быть может, вы в самом деле верите всему, о чем пишете, подозревая меня в любви к другому? Опомнитесь! Хотя ваши слова смертельно ранят мое нежное чувство, я часто слышала их от вас, я, любящая вас так, как никто никогда не любил! Но поверить в то, что я изменила вам, осыпать меня оскорблениями, стараясь уверить, что я вас больше не увижу, о! этого я перенести не могу. Я бывала ревнива: когда любишь по-настоящему, не ревновать невозможно; но я никогда не бывала слишком резка и никогда не утрачивала до конца своего выгодного представления о вас: и в минуты самого сильного раздражения я всегда думала о том, кого же я подозреваю. О, сколь непрочна ваша страсть! Как плохо вы умеете любить и как легко вообразить, что сердце ваше лишено привязанности, ибо все, что порою необдуманно слетает с ваших уст, столь мало достойно названия любви! Как! это сердце, которое я приобрела ценою всей моей души, сердце, которое я заслужила столь сильной страстью и столь безупречной верностью и которым я, как вы утверждали, обладаю по праву, способно столь неслыханно оскорблять меня! Его первые побуждения оборачиваются тяжкими обидами, а когда вы даете ему полную волю, оно способно лишь на жестокие поношения. Слушайте же, неблагодарный, я не хочу рассеивать ваши подозрения в наказание за то, что они у вас появились; вам, должно быть, слишком отрадно думать, что я нежна и верна вам, чтобы теперь терзаться сомнениями. Мне было бы нетрудно вас излечить, но нанести вам обиду я не могу, это слишком нарушило бы мое спокойствие. Все же в отместку я хочу вас оставить в некотором заблуждении: ежели вы полагаетесь на мое злопамятство, то все предположения ваши несправедливы, и я — самая непостоянная из всех женщин. Тем не менее я не виделась с человеком, к которому вы меня ревнуете: письмо, которое приписывают мне, я не писала, и нет такого испытания, коему я не могла бы безо всякого опасения подвергнуться, если бы мне было угодно доставить вам это удовлетворение. Но к чему вам доставлять его? Неужели вы можете его добиться, оскорбляя меня? И не дам ли я вам повод считать меня столь низкой особою, какою вы меня изображаете, если бы к оправданию моему меня понудили ваши угрозы? Вы пишете, что больше не увидите меня. Вы уезжаете из Лисабона, опасаясь на беду свою повстречаться со мною, и вы убили бы вашего лучшего друга, ежели бы он предательски привел вас ко мне. Жестокосердный! Чем повинна моя нежность, что стала для вас столь невыносимой? Встреча со мною всегда сулила вам только радость, в глазах моих вы читали лишь любовь и стремление доказать ее вам. Неужто же это понуждает вас покинуть Лисабон и никогда со мною больше не свидеться? Если вы движимы только этой причиною, не уезжайте! Я избавлю вас от тягостной необходимости избегать меня: бежать надобно мне, а вовсе не вам. Встретясь со мною, вы поплатились лишь тем, что снисходительно позволили себя полюбить, тогда как я, повстречавшись с вами, пожертвовав своею гордостью, поплатилась покоем всей своей жизни! Должна признаться, что встреча с вами нередко была моей единственной радостью. Стоит лишь припомнить не раз испытанное мною тайное волнение, когда казалось мне, я различаю ваши шаги во время прогулки; сладостное томление, которое охватывало меня, когда я встречалась с вами взглядом, и неописуемый восторг души моей, когда нам выпадал случай хоть немного побеседовать друг с другом: не знаю, как я могла жить до того, как повстречалась с вами, и как я буду жить, когда вас больше не увижу. Но вы, должно быть, чувствовали то же, что чувствовала я: вы были любимы и говорили мне, что любите; и тем не менее вы первый предлагаете мне больше не видеться! О, вы своего добьетесь, и я вас больше никогда не увижу! Мне, однако, очень хочется упрекнуть вас в неблагодарности, и мне кажется, что месть моя была бы полнее, если бы глаза мои и все мои поступки подтвердили вам мою невиновность. Она столь очевидна, и ложь, дошедшую до вас, столь нетрудно опровергнуть, что вам было бы достаточно поговорить со мною каких-нибудь четверть часа, дабы убедиться в собственной несправедливости и испытать смертельную муку за то, что вы ее допустили. Мысль об этом побуждала меня уже два-три раза прибежать к вам; но не знаю, быть может, она и приведет меня к вам сегодня, к концу дня, помимо моей воли, ибо я столь жестоко обижена, что способна лишиться рассудка. Но недаром я так долго предавалась милой привычке учиться понимать вас, что боюсь не угодить вам столь внезапным порывом. Я всегда замечала за вами необычайную скромность; вы куда больше заботились о моей репутации, нежели я сама, и иной раз ваша осмотрительность доходила до того, что понуждала меня на нее сетовать. Что бы вы сказали, ежели бы я совершила нечто такое, что раскрыло бы пашу связь и ославило бы меня среди порядочных людей? Вы испытали бы ко мне презрение, а я умерла бы, если б вы оказались на это способным: что бы ни случилось, я хочу, чтобы вы меня всегда уважали. Сетуйте на меня, осыпайте оскорблениями, обманывайте, ненавидьте, коль вы на это способны, но никогда не презирайте меня! Я могу жить без вашей любви, ежели эта любовь перестанет быть вашей радостью; но я не могу жить без вашего уважения и полагаю, что именно по этой причине мне так не терпится вас повидать. Ведь для меня это было бы не порывом нежности: я бы окончательно обезумела, продолжая любить человека, который обходится со мною так, как обходитесь вы! И все же, если вникнуть в причины вашего гнева, то происходит он от избытка страсти: вы никогда бы не вышли из себя, будь вы менее влюблены. О, почему я не могу до конца убедить себя в этом! Сколь отрадны были бы тогда для меня ваши оскорбления! Но нет, я не хочу тешить себя сим приятным заблуждением. Вы виноваты передо мною; даже если это не так, я хочу в это верить, дабы наказать вас за то, что вы внушили мне эту мысль. Нынче я не пойду никуда, где бы вы могли меня увидеть; днем я буду у маркизы де Кастро, которая хворает и которую вы не навещаете. Я хочу, наконец, решительно рассердиться, и это мое последнее письмо к вам.

Письмо шестое

Неужто это письмо пишу вам я? Неужто вы такой, каким были прежде? Каким чудом вы сумели проявить свою любовь, не доставив мне привычной радости? Я заметила в вас нетерпеливое желание поправиться и поскорее излить свою досаду; в ваших глазах я прочла ту самую пылкость, на которую всегда так живо откликалась. Ваши взгляды были столь же пламенны, как в ту пору, когда они составляли все мое счастье. Я нежна и неизменна в своем чувстве к вам более, чем когда-либо; и вместе с тем я ощущаю в себе какую-то безучастность, какое-то равнодушие. Мне кажется, будто в выражении ваших чувств было нечто обманчивое, что так и не дошло до моего сердца. О, как дорого плачу я за те упреки, которые вы навлекли на себя! Скольких отрадных порывов лишилась я в тот день, когда вы были ко мне столь равнодушны! Не знаю, какой тайный демон непрестанно внушает мне, что вашей нежностью я обязана своему гневу и что в проявленных вами чувствах больше осмотрительности, нежели искренности. По правде сказать, трепетная нежность в любви — это такой дар который далеко не всегда столь драгоценен, как его себе представляешь. Признаюсь, она придает остроту наслаждению, зато жестоко усиливает страдания. В воображении моем вы всегда предстаете мне озабоченным чем-то посторонним, и это доставляло мне всегда немало огорчений. Не поймите меня превратно, друг мой; пылкое проявление вашего чувства доставляет мне несказанную радость; но оно привело бы меня в бешенство, будь я уверена, что оно вызвано не естественным стремлением вашего сердца, а чем-то иным. Я боюсь обдуманных поступков более, нежели природной холодности; внешний вид поступка — это ловушка для грубых душ, куда тонко чувствующие души завлечь нельзя. Угодно ли вам знать, чему я крайне привержена в подобных вещах? Все мои подозрения породила вчера ваша необычайная вспыльчивость. Мне казалось, что вы вышли из себя, и я пыталась постичь вашу истинную натуру сквозь все то, что вы на себя напустили. Боже мой! Что сталось бы со мною, ежели бы я уличила вас в притворстве? Ваша страсть мне дороже моего благополучия, моей гордости и самой жизни; но я скорее бы перенесла явные проявления вашей ненависти, нежели притворные знаки вашей любви. Меня привлекает не внешность, а то чувство, что таится в вашей душе: будьте холодны, пренебрежительны, будьте даже легкомысленны, коли вам это под силу, но никогда не притворяйтесь! Самое большое преступление, какое только можно совершить против любви, — это предательство, и я бы охотнее простила вам неверность, нежели тщательное стремление скрыть ее от меня. Вчера вечером вы сказали мне нечто весьма значительное, и я бы желала, чтобы вы смогли увидеть себя в эту минуту так, как видела вас я. Вы нашли бы себя совершенно иным по сравнению с тем, каким вы бываете обычно. В вашем облике была какая-то еще большая значительность, нежели та, что свойственна вам от природы; в глазах ваших сияла страсть, делая взгляд их нежнее и проникновеннее. Я заметила, что ваши слова шли от сердца. О, как я счастлива, они были не ложны! Ибо я слишком сильно ощущаю вас душою, и не в моей власти ослабить это чувство. Наслаждение любить всем сердцем — это благо, которым я обязана вам, но вам уже не дано его у меня похитить. Я знаю, что буду любить вас всегда, помимо моей воли, и уверена, что буду любить, даже невзирая на вас. Опасные заверения, не правда ли? Но не таково ваше сердце, чтобы его надобно было удерживать страхом, и я отнюдь не считала бы вашу победу окончательной, если бы плоды ее приходилось оберегать одними опасениями. Честность и признательность немало ценятся в дружбе, однако в любви они значат не так уж много. Надобно следовать голосу сердца, не взывая за советом к рассудку. При виде любимого чувствуешь, что душа твоя в плену, и забываешь обо всем: я по меньшей мере знаю, что такова моя любовь к вам. Не привычка видеть вас, не боязнь вас рассердить, когда я с вами не вижусь, заставляет меня искать с вами встречи. Это какая-то своеобразная жажда сердца, безыскусственная и ненадуманная. Я нередко разыскиваю вас в таких местах, где наверное вы мне не повстречаетесь. Если вы так же поступаете в отношении меня, то непроизвольное влечение наших сердец приведет, несомненно, к тому, что они повсюду будут находить друг друга. Я вынуждена проводить лучшее время дня там, где вы не можете меня отыскать. Но предоставим нашей страсти решать за нас: пусть нами движет любовное стремление, и вы увидите, что мы приятно проведем даже те часы, когда нам не суждено быть вместе.

Письмо седьмое

Друг мой, прошу вас, забудем о наших клятвах, уж слишком трудно их соблюдать: давайте свидимся и, коли это возможно, немедленно. Вы заподозрили меня в неверности, вы высказали мне ваши подозрения самым оскорбительным образом; но я люблю вас больше, чем самое себя, и жить, не видя вас, я не могу. К чему нам то и дело разлучаться по доброй воле, не хватит ли с нас тех испытаний, когда разлука бывает неизбежна? Верните всю радость душе моей минутной откровенной беседою. Вы пишете, что хотите видеть меня лишь затем, чтобы испросить прощения. О, приходите даже ради того, чтобы осыпать меня оскорблениями; приходите, умоляю вас: я предпочитаю видеть ваши глаза, горящие гневом, нежели не видеть их вовсе; но, предоставляя вам этот выбор, я уверена, что мне ничто не грозит. Я знаю, что ваши глаза будут полны нежности и пылкой любви. Именно такими я уже видела их нынче поутру в церкви. Я прочла в них смущение и стыд за вашу излишнюю доверчивость, а по моим глазам вы должны были понять, что я вас простила. Не будем же больше говорить об этой ссоре, или, уж если мы о ней заговорим, то лишь затем, чтобы избежать подобной размолвки в будущем. Да и как нам сомневаться в нашей любви? Мы живем на свете лишь ради нее. У меня никогда бы не было такого сердца, каким я обладаю, не будь оно заполнено только вами; и ваша душа была бы иною, не будь вам суждено меня любить; и небо наделило нас обоих таким даром любви лишь затем, чтобы любить вас так, как вы того достойны, и чтобы любить меня столь же сильно, как вы любимы мною. Но скажите мне, ради всего святого, испытали ли вы все то, что испытала я с той поры, как мы притворяемся, будто желаем друг другу зла? Ведь мы этого никогда не желали, нам это не под силу, и звезда нашего счастья способна затмить все паши обиды. Боже правый! Сколь тяжко было мне это притворство! Сколь невыносимо было глазам моим понуждать себя и утаивать от вас все то, что рвалось наружу, и каким врагом надобно быть себе самому, чтобы красть у другого минуту доброго согласия, когда любишь так, как мы любим друг друга! Ноги мои несли меня, помимо моей воли, туда, где я должна была вас встретить. Сердце мое, которое привыкло к сладостным излияниям при встрече с вами, пыталось передать моим глазам все то, что его переполняло, и, поскольку я старалась ему в этом отказать, оно так и рвалось наружу с каким-то тайным упорством, которое могут понять только те, кто все это испытал. Мне кажется, что вы пережили то же, что и я. Я заставала вас в таких местах, где вы не могли оказаться по воле случая; и коли уж признаваться до конца в своем тщеславии, я никогда не видела такой любви в вашем взгляде, какую замечала с той поры, как вы пытаетесь утаить ее, от меня. Как глупо создавать себе подобные мучения, зато как прекрасно обнажать таким образом перед собою свою душу! Я знала, на какую нежность способна ваша душа, и я бы без труда отличила ее порывы от душевных порывов других людей; но я не знала ни вашего гнева, ни вашей гордости. Я прекрасно понимала, что вы способны на ревность, на то вы и любите, но я отнюдь не представляла себе той силы, с какою эта страсть бушует в вашем сердце. Было бы предательством заставлять меня долее сомневаться в этом; я не могу не возблагодарить вашу несправедливость, коль она позволила мне сделать столь важное открытие. Мне хотелось, чтобы вы были ревнивым, таким вы и оказались; но отрекитесь от вашей ревности, точно так же, как я отрекусь от своего любопытства. В каком бы облике ни представал любовник, наиболее выигрышный для него тот, когда он счастлив. Утверждать, что счастливый любовник глуп, — величайшее заблуждение. Кто непривлекателен в подобном состоянии, оказался бы еще менее приятен в другом; и когда нам недостает душевной топкости, чтобы впитать в себя всю полноту чувств счастливого любовника, то в этом повинно наше сердце, а отнюдь не само счастье. Поспешите подтвердить мне эту истину, друг мой, молю вас. Я не была бы столь нечувствительна и не отдаляла бы этой минуты таким долгим письмом, ежели бы не знала, что вы не можете прийти ко мне сейчас, когда я пишу. Какую бы отраду я ни испытывала, беседуя с вами таким образом, я всегда предпочту ей радость иной беседы. Правда, я испытываю наслаждение и когда пишу вам, а вы испытываете счастье, только когда меня видите, но что тут поделаешь? Я могу почувствовать радость свидания, лишь соблюдая правила приличия, а наслаждение писать вам я доставляю себе, когда мне вздумается. Теперь, когда все слуги в нашем доме спокойно спят и почитают себя, быть может, счастливыми в этом спокойном сне, я наслаждаюсь таким счастьем, какое не могло бы мне доставить самое глубокое спокойствие. Я вам пишу, мое сердце беседует с вами, словно ждет от вас ответа; оно приносит вам в жертву свою бессонницу и свое нетерпение. О, как бываешь счастлив, когда беззаветно любишь, и как мне жалко тех, кто томится от праздности, порожденной свободою! С добрым утром, друг мой, уже брезжит утро; оно забрезжило бы раньше обычного, будь ему известно мое нетерпение, но ведь оно не влюблено, подобно нам; придется простить заре ее медлительность и попытаться обмануть ее несколькими часами сна, чтобы она не казалась такой несносною.

ОТВЕТЫ НА ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА

К читателю

Интерес, которым отмечен выход в свет пяти Португальских писем, отправленных некоему дворянину по возвращении его из Португалии во Францию, внушил мне уверенность, что для вас будет не менее любопытно прочесть ответы на них; они попали мне в руки от одного из друзей этого дворянина, мне незнакомого; он уверил меня, что, находясь в Португалии, получил копии писем, написанных на языке этой страны, от настоятельницы монастыря, которая задерживала и оставляла у себя эти письма, вместо того, чтобы отдавать их монахине, коей они предназначались. Мне неизвестны ни имя того, кто их написал, ни имя того, кто их перевел, но я решил, что не вызову их неудовольствия, предав эти письма гласности, ибо первые уже опубликованы. Люди, сведущие в этом жанре изящной словесности, не отозвались о них нелестно. Как бы то ни было, если они и не столь изысканны, как первые, они столь же трогательны. Меня уверили, что дворянин, написавший их, вернулся в Португалию.

Письмо первое

Признаюсь, что любовь, которую вы испытываете ко мне, выражена в таких нежных словах, что я был бы бесчувственным, ежели бы это меня глубоко не трогало: доказательства, которые вы мне дали в первый раз, когда я имел честь встретиться с вами, были слишком явным проявлением ваших чувств, чтобы я мог в них сомневаться. Не надобно было мне их повторять столь настоятельными заверениями в вашей нежности; это способно лишь глубоко удручить злосчастного любовника, который думает только о вас и ради вас только дышит и живет. В любую минуту, днем и ночью, вы — самая сладостная мечта, когда-либо рожденная моим воображением, лелеющая мне чувства и душу. Я не сплю ни ночью, ни днем; ежели сон ненадолго смежает мне глаза, то лишь для того, чтобы еще более смущать меня отрадными сновидениями, в которых вы предстаете передо мною. О, дай-то боже, чтобы эти любовные грезы никогда не тревожили моих дум пли же чтобы они не покидали меня и после моего пробуждения. Но что я говорю, несчастный? О, я преступно сетую на свою страсть. Я обмолвился: мне отрадны мои мучения, и мне сладостно испытывать их ради самой привлекательной, самой очаровательной женщины на свете. Для души моей это самые святые чувства. Вы мне всегда казались достойной их с той минуты, как мне дано было счастье увидеть вас, и я испытываю с той поры такую пылкую любовь к вам, что мне остается лишь сладостно томиться в ее оковах. Судите же сами, была ли ваша любовь неосмотрительной, коли вы обратили ее на меня. Нет, нет, вы не обманулись в ваших чувствах; вы вверили свои надежды человеку, который не изменит вам до конца своих дней. Я знаю, что ваша страсть безгранична и что вы жестоко страдаете в разлуке со мною; но разлука не может причинить вам больших мук, нежели те печали и огорчения, которые доставляет мне ваша любовь, и я надеюсь, что мое возвращение принесет вам не большее удовольствие, чем та отрада, которую я испытываю при виде вас. Мужайтесь, сударыня, умерьте вашу скорбь; пусть она не обрекает вас более на жестокие мучения из-за человека, который целиком в вашей власти и предан вам до конца. Я надеюсь увидеть вновь чудесный блеск ваших прекрасных глаз, который заменяет мне все, что способно меня услаждать, и составляет все мое счастье. Пусть же эти прекрасные глаза обретут свою прежнюю живость и прежнюю ясность, пусть они перестанут проливать слезы! Будьте уверены, что они вновь увидят того, кто был для вас столь желанным. Ежели мое отсутствие причиняет вам тоску, ваше отсутствие доставляет мне еще большую, ибо из-за него я бываю близок к смерти тысячу раз на дню. Отрадно сознавать, что вы вручили мне такую прекрасную жизнь, как ваша, и, сознавая это, наслаждаться счастьем; но не говорите, что вы мне ее пожертвовали; во мне нет ничего, что заслуживало бы столь прекрасной жертвы, разве лишь то, что я примерный возлюбленный, и только по этому отрадному для меня праву я осмеливаюсь принять ее и пожертвовать вам свою жизнь без остатка. Я знаю, что вы непрестанно шлете мне ваши нежные жалобы, а я поминутно шлю вам в ответ свои; в ваших сетованиях долетает до меня ваша тревога, мои же доносят к вам мою любовь, которая будет длиться вечно и должна вдохнуть в вас надежду, что настанет желанный день и печали ваши исчезнут. Не печальтесь же более, сударыня, и знайте, что самые нежные услады, даруемые Францией, оборачиваются для меня жестокими пытками при одной мысли, что, на свое несчастье, я столь далек от вас. Я знаю, что вы вполне уверены в моей нежности, как это явствует из ваших слов, коли вы все еще помните о том внимании, которое я вам проявлял, и об услугах, которые я вам оказывал: все это незначительно по сравнению с моею любовью, она бесконечно выше всего того, что сумела для вас сделать. Ваша малейшая признательность в тысячу раз дороже всего того усердия, какое способен проявить самый примерный любовник, желающий вам услужить. Пусть вас не тревожит мысль о тех мелких услугах, которые я вам оказывал; подумайте скорее о новых услугах, которые ныне я готов оказать вам. Позабудьте о моем последнем письме и помните лишь о том, что я пишу вам сейчас; оно должно принести вам столько же радости, сколько горести причинили вам мои прежние. Что до меня, позвольте заверить вас в одном: я еще ни разу не был так глубоко тронут, как в тот день, когда ко мне пришла весть от вас и когда я более трех часов кряду замирал от радости и любви, находясь в кругу самых прекрасных женщин Франции. Но все это никак не сравнимо с той досадою, какую я испытываю сейчас по поводу горестей, терзающих вас в разлуке со мною, и уверяю вас, что я всей душою сострадаю вашим любым невзгодам и недомоганиям, одолевающим вас. Они подобны стрелам, пронзающим поминутно мне сердце, и чем сладостнее для меня воспоминание о вашей любви и ваших совершенствах, тем горестнее я подавлен терзающей вас печалью. Но к чему вам долее сетовать на горе, которое вы испытываете из-за любви ко мне? Что еще в моих силах? Разве только обожать вас все сильнее день ото дня и принести вам в жертву всю свою жизнь? Слова, в которых вы изъясняете мне вашу любовь, так сладостны, и я глубоко удручен, что не могу найти более сильных, дабы выразить вам мою нежность. Я готов отозваться всей душою на проявления вашей любви и посвятить вам все мои чувства, не разделяя их ни с одной другой женщиною. Все они отданы вам, устремлены к вам одной, и, Верьте мне, душа моя будет тосковать только по вас. Я не могу полюбить женщину и более совершенной, более законченной красоты. Одна лишь сила вашей любви и вашего обаяния должна бесспорно предвещать вам, что я никогда не смогу испытывать влечения ни к кому, кроме вас. Поверьте, сударыня, что ежели я покинул Португалию, то сделал это лишь потому, что, к досаде моей, не мог с достаточной непринужденностью беседовать с вами в вашем злополучном монастыре. Я внушил вам надежду, что приеду и пробуду с вами некоторое время, но я прекрасно сознаю, что этого недостаточно; и, ежели таково ваше желание, я проведу подле вас всю свою жизнь; я постараюсь сделать все, чтобы выполнять вашу волю и выказывать должное почтение и преклонение вам, самой прекрасной и безупречной возлюбленной. Я подтверждаю вам это правдивое намерение, дабы положить предел всему, что приносит нам обоим досаду и горести. Мне было крайне отрадно узнать, что письмо, полученное мною от вашего брата, прервало на время ваши огорчения: меня оно тоже весьма утешило. Знаю, что в вашем увлечении и вашей нежной страсти повинен я, но вам небезызвестно, что я увлечен вамм не в меньшей степени; и ежели я сделал вас несчастной, я сделал несчастным и самого себя, расставшись с вами. Но это ненадолго: ни дальнее расстояние, ни ваш монастырь не помешают мне вас любить и стремиться быть к вам поближе. Ваша обитель храпит сокровище, принадлежащее только мне; вам это докажет мое возвращение, и порукою тому мои письма. Злополучный рок разлучил нас на некоторое время, но любовь связала наши сердца навсегда. Я буду вам часто писать, дабы уверить вас, насколько мне дорого все в вашей жизни, и сказать, что я страдаю вашими горестями, дабы вы знали, что любовь моя дошла до высшего предела. Прощайте, продолжать я не в силах; я храню ваше письмо более бережно, нежели собственную жизнь, я целую его без счета; дай-то бог, чтобы мне привелось целовать вас так же без устали. Надеюсь, что такой день настанет и что судьба соединит нас так же, как она нас разлучила. Прощайте! Перо выпадает у меня из рук, с нетерпением жду вашего ответа. Сохраните вашу дружбу ко мне и верьте, что я вернусь в Португалию лишь затем, чтобы избавить вас от невзгод, которые вы испытываете из-за меня, искренне преданного вам и принадлежащего вам в тысячу раз больше, нежели самому себе.

Письмо второе

Напрасно вы вините меня в том, будто я поступаю с вами дурно и вас позабыл; по правде говоря, я не верю, что вы так думаете обо мне, или, ежели я ошибаюсь, значит, вы еще не получили моего письма. Я уверен, что, получив его, вы окончательно перемените свое мнение. Теперь я не в силах что-либо сделать, разве только разуверить вас в этом заблуждении и выказать по-прежнему сильное влечение, которое я испытываю к вам: я был бы самым вероломным любовником на свете, ежели бы после столь нежных заверений в моей дружбе к вам и той взаимности, которою вы мне на них отвечали, я оказался бы непостоянным в любви. Да, сударыня, верьте, что я все тот же и не изменюсь никогда. Разлука лишь сильнее распаляет мою страсть, она причиняет мне столь жестокие муки, что, испытывая их, я легко представляю себе, сколь нестерпимы ваши терзания. Перестаньте же печалиться, не предавайтесь отчаянию, коли вы не хотите лишить жизни несчастного, который ежечасно думает лишь о вас и чьи пытки вы безмерно усиливаете непрестанными сетованиями на ваши печали и горести. О, зачем я вас только увидел! И почему в ту пору, когда я вас увидел, вы были ничуть не менее прекрасной и любящей? Но что я говорю, несчастный! Я никогда не пожелал бы, располагай я тысячью жизней, подобно моей, лишиться выпавшего мне счастья встретить вас, ибо эта первая встреча была для меня верхом блаженства. Я доволен своей судьбою, и, если я стражду вдали от вас, страдания эти столь сладостны, что было бы несправедливым жаловаться на них; если все же я жалуюсь, то только потому, что мне известны ваши терзания и ваши сетования на того, кто в любую минуту жизни принадлежит вам. Не стыдите же меня за то, будто я злоупотребил вашим доверием: такой поступок недостоин порядочного человека и безупречного любовника; моя нежность должна убедить вас в том, что я поступил так, исходя из лучших побуждений. Моя безмерная любовь должна внушить вам, что она выше всех этих подозрений; поскольку вы самая прелестная и самая верная возлюбленная, вы достойны большей преданности и любви, нежели те, что можно найти в сердцах всех любовников на свете. Но к чему твердить, будто я вам изменяю? Это ли справедливое воздаяние за мою любовь? Неужто вам угодно, чтобы я расстался с жизнью, услышав ваш столь суровый приговор? Что я такое совершил, чтобы вы так судили обо мне? Нарушил ли я верность вам? Ощутили ли вы с моей стороны какую-либо холодность? Доставил ли я вам какое-нибудь неудовольствие? Я предпочел бы тысячу раз умереть, нежели не угодить вам чем бы то ни было. Вы пишете, что не получали от меня вестей вот уже полгода, но вините в этом ненадежность гонца — ибо я вам писал за это время дважды, — а не ослепление, которое будто бы нашло на вас, когда вы меня полюбили. Наши услады не кончились, или ежели они и прервались, то ненадолго. Вы еще увидите меня в Португалии, и вам суждено убедиться в том, что я готов полностью отречься от моих родителей, моего состояния и моего отечества, чтобы принадлежать вам целиком. Ежели ваша любовь истинна, желания ваши не будут напрасными. Я надеюсь усладиться вашей нежностью и прелестью у вас в обители еще скорее, чем вы полагаете, со всем пылом и страстью, которых вы ждете от меня, и усладам нашим суждено окончиться лишь с концом наших дней. Предайтесь же этой отрадной надежде вкусить более чем когда-либо самые нежные радости нашей любви. Мне памятны ваши слова, что я вас сделаю несчастной, но это лишь на время, ибо, как только мое пребывание во Франции окончится, наша встреча принесет нам обоим безграничную радость; не будем же искать иного исцеления от наших бед, кроме надежды на наше скорое свидание. Если нам суждено страдать, будем страдать без горести; вы мне говорите, что я достоин большего сожаления, нежели вы, но я достоин меньшего, ибо ваша любовь беспредельна; или, ежели я несчастнее вас, то несчастным меня делают отнюдь не мои любовницы француженки, ибо вы единственная, кому я предан до конца: от всей души прошу вас этому верить. Ежели я вам внушаю жалость, пусть то будет из-за любви, которую я испытываю к вам, а вовсе не из-за безучастия, в котором вы меня корите: это означало бы, что вы несправедливо судите о моей страсти. Но вы с полным правом гордитесь тем, что вдали от вас я могу вкушать лишь весьма несовершенные услады, ибо истинная услада для меня одна: помышлять только о вас, как и вы помышляете только обо мне. Я с радостью узнал о том, что вы сестра-привратница в вашем монастыре: тем вернее мы можем осуществить наши намерения; по умоляю вас скрывать свои чувства тщательнее, чем вы это делали, дабы мы смогли впредь предаваться любви с меньшим опасением. Не завидуйте счастью Эммануэля и Франсиско: они у меня лишь на положении лакеев, и я считаюсь с ними только потому, что они поступили ко мне от вас, вы же — истинная владычица моего сердца. О, если бы богу было все же угодно, чтобы и вы находились здесь подле меня! Каким бы счастливым я себя почитал! Ибо все мое желание заключается в том, чтобы вам служить, чтобы жить и умереть вместе с вами. Каюсь, я пользуюсь лишь теми словами, какими пользуетесь вы для изъяснения вашей любви; но где мне найти более нежные и более искренние слова, чем те, которые исходят из вашего сердца? Если я их и повторяю, то лишь затем, чтобы заверить вас в своем желании не только помнить вас вечно, но и владеть вами всю свою жизнь, если бы вы того пожелали. Я предаюсь вам с тем же рвением, какое проявляете мне вы. Я вас люблю, я обожаю вас всей душою. Не думайте, что я обольститель ваш и что это будто бы подтверждается моим долгим отсутствием; оно скоро окончится, и вы станете думать обо мне иначе, нежели думали до сих пор. Пылкость моей любви по меньшей мере равна вашей. Не огорчайтесь тем, что вы слишком разгласили тайну своей любви, вопреки строгим светским и монастырским правилам; напротив того, поскольку любовь — это некое совершенство, вы обладаете этим преимуществом наряду со мною и можете утешать себя тем, что мы достигли его в самой высокой степени. Я заклинаю вас поверить, что моя страсть равна вашей и что я также клянусь моей верою в бога и моим счастьем любить вас без памяти. Вы огорчаете меня, когда говорите, что не желаете, чтобы я писал вам по принуждению. Скажите, умоляю, могу ли я не подавать о себе вестей и не уверять вас, что преклоняюсь перед вами как перед женщиной самой совершенной, самой законченной красоты? Почему вы мне пишете, что вам было бы отрадно извинить и простить меня? Ежели я так не поступаю, неужто вы думаете, что я могу вас забыть? У меня нет большей радости, чем та, когда я думаю о вас и когда беру в руки перо, чтобы вам написать, и я не испытываю большего огорчения, чем то, когда откладываю его. Я бесконечно благодарен тому любезному человеку, который так долго рассказывал вам обо мне. Будьте уверены, что, поскольку мир во Франции заключен,[18] я доставлю вам столь желанное удовольствие и постараюсь показать вам эту прекрасную страну как можно скорее. Прощайте, утешьтесь, пощадите мое здоровье, щадя свое. Пусть мой портрет заменит вам меня в натуре, подобно тому, как ваш заменяет мне все самое дорогое на свете до той поры, пока счастливая судьба не сведет нас опять вместе. Прощайте, я никогда вас не покину. Кончаю. Верьте, что я скорблю вашей скорбью; но умоляю вас не принимать близко к сердцу мои печали, дабы не усугублять ваших собственных.

Письмо третье

Я все еще нахожусь в отчаянии, узнав о том, что мои письма не были вам вручены. О, боже мой, что мне делать, что станет со мною, ежели мои последние послания до вас не дойдут? Чем объяснить, что я получаю ваши письма, а вы не получаете моих? Правда, расстояние оказалось более далеким, чем вы могли предполагать; но если бы по меньшей мере одно из моих писем могло быть передано вам, утешило ли бы оно вас в столь томительной разлуке? Не сомневайтесь, сударыня, в том, что я отвечал на все ваши письма, полученные мною в местах, по которым я проезжал, и верьте, что я буду вам писать и впредь, посылая письма через более надежных людей, дабы уверить вас в своем чувстве. Нет, вас я никогда не забуду, я слишком пламенно вас люблю. Не переставайте же меня любить так же, как я не перестаю любить вас; но пусть кончатся ваши томления и тревоги, и пусть у вас появится надежда на то, что, по моем возвращении, вы испытаете всю мою нежность, которой вы так ждете от меня. Не тоскуйте! Я прилагаю все старания лишь к тому, чтобы избавиться от самых неотложных дел и поспешить к вам на помощь. О, как я жалею вас, зная, что вы так беспокоитесь обо мне! И сколь крайнюю досаду испытываю я из-за того, что вам неведомы все горести, доставляющие мне смертельные терзания! Но какая пытка для меня сознавать, что на беду мою даже вести обо мне не могут дойти до вас! Я просто погибаю от тоски, это свыше моих сил, горе дошло до крайних пределов. Теперь я понимаю, что вы справедливо подозреваете меня в неверности. Обвиняйте меня в чем угодно, я примирюсь со всем, вы можете отнестись ко мне с, крайней суровостью, ибо оправдаться перед вами я не могу. И все же, бог мне свидетель, я вам не изменил ни разу, я испытывал отраду и наслаждение лишь в те мгновения, когда бывал с вами наедине. Не корите меня за то, будто я проявлял к вам заботу и усердное внимание лишь потому, что вы были докучливы: все мое рвение обязано только вашим достоинствам и тому истинному чувству, которое я питаю к вам. Я полюбил вас как самое совершенное и самое законченное создание, какое только знал мир, и когда, по вашим словам, я зажег в вас страсть, я лишь заставил вас разделить мои чувства. Ежели вы сделали меня счастливым, дав мне вкусить безграничные наслаждения, я надеюсь, что вы еще когда-нибудь подарите мне вновь это блаженство, доставив мне ту же отраду и те же восторги, которые вы мне однажды подарили. Потерпите немного, не тревожьтесь по любому поводу. Ежели вы меня любите безумно, я люблю вас превыше всего, что можно выразить словами. Вы одна лишь заполнили мне сердце и душу, и я не осмеливаюсь вам сказать, что изо дня в день меня обуревают все те же безумные порывы, опасаясь, как бы это не повергло вас в полное отчаяние. Я знаю, вам крайне горестно сознавать, что я нахожусь так далеко; но надежда на то, что я вернусь в Португалию и вновь увижу вас, разве не должна умерить ваши огорчения? Помните об этом обещании и о клятве любви и верности, которые я вам дал, и жизнь ваша потечет отраднее и веселее. Мне понятна, мне по душе ваша ревность, как несомненный знак ваших нежных чувств, хотя ревнуете вы меня и понапрасну, ибо я никогда не любил никого, кроме вас. Я не осмелюсь вам сказать, в какое смертельное отчаяние вы меня повергаете известием о вашем крайне угнетенном состоянии, коль вы ни во что не ставите мое стремление вам услужить; и все же я уверен, что вы измените свое суждение, узнав о причине моего поступка. Забудьте же о ваших горестях, не раскаивайтесь в том, что вы полюбили человека, который всецело вам предан. Ваше доброе имя не опорочено тем, что вы полюбили меня. Ни суровость ваших родителей, ни строгость законов вашей страны, коим вы подвластны, не смогут помешать мне доставить вам счастье, которым вы желали бы обладать всю свою жизнь. Я знаю, что мне надлежит сделать в ответ на вашу любовь, дабы не казаться вам впредь неблагодарным. Ежели вы решились на все ради меня, я также готов пожертвовать всем ради вас. Подождите еще немного и лелейте надежду, которую я вам подаю: вы узнаете в конце концов, что цель моих обещаний совпадает с вашими желаниями. Я убежден, вопреки вашим словам, что отчаяние, в котором вы пребываете из-за меня, еще более таится в вашем сердце, нежели в ваших письмах. Вы решили скрыть от меня свою любовь, лишь будучи уверенной в том, что я не выполнил своего долга и не писал вам; но я надеюсь, что это письмо разубедит вас и заставит изменить ваше дурное мнение обо мне. Любовь и почтение, которое я испытываю к вам, внушают мне непрестанно, что я всецело ваш и что небо создало нас друг для друга. Я испытываю к вам самые нежные чувства, какие только можно питать к истинно достойной возлюбленной. Берегите же себя из любви ко мне, дабы мы с вами могли предаться самым сладостным радостям, когда я обрету счастье обладать вами. Умерьте терзающие вас безумные порывы, не говорите мне более о том трагическом конце, которого вы ожидаете якобы по моей вине. Эта мысль для меня нестерпима и заставляет испытывать смертельное отвращение и ужас, я неспособен на такую жестокость: страсть, которую я питаю к вам, столь сильна, что я не могу не любить вас без памяти. Не предавайтесь же убийственной тоске! Поберегите вашу чудесную жизнь, которая мне так дорога, дабы сберечь мою. Не огорчайте меня более, явите ко мне сострадание и пожалейте себя. Я так нежно грущу о вас, что, ежели бы вы погибли из-за меня, я не пережил бы вас ни на одну минуту. Ваша безумная страсть заставляет меня безучастно и даже неприязненно глядеть на все окружающее, — столь сильно опасаюсь я, как бы с вами не случилось злой беды. Не бойтесь, я никогда не брошу вас ради другой любовницы, на такое злодейство я не пойду. Ваша страсть может внушить мне лишь большую любовь к вам, а отнюдь не вящую похвальбу моей победою, которую якобы я одержал над вами, чтобы снискать себе лестное внимание другой женщины. Я люблю вас не из тщеславия, я не так уж мню о себе и не столь дурно воспитан, чтобы дойти до этого; на такой поступок способны только глупцы. Ваша кротость, ваши добродетели и ваши прочие совершенства заслуживают более нежного, более почтительного обхождения; вы знаете, что я всегда старался скрыть, насколько мог, нашу любовь из опасения доставить вам неприятности. Нет для меня большей радости, нежели читать ваши письма; я не знаю ничего прелестнее; для вас они кажутся длинными, а я нахожу их столь короткими, что умоляю об одном: пусть они будут подлиннее. Не обвиняйте себя в безрассудстве, вы слишком благоразумны в любви и слишком осмотрительны во всем прочем, чтобы приписывать себе столь несносное качество. Поскольку ваши письма благополучно до меня доходят, пишите мне почаще, дабы я мог сочувствовать вашим печалям, и забудьте об отчаянии, которое, по вашим словам, я вам причиняю, дабы жизнь ваша текла спокойно. Прощайте! Ежели ваша любовь возрастает с часу на час, моя любовь достигла бесконечной страстности. Прощайте! Я умру с горя, ежели не услышу от вас как можно скорее все, что вы хотите мне сказать. От всей души молю бога, чтобы это письмо непременно было вам вручено, дабы заверить вас в пылкости моей любви. Прощайте!

Письмо четвертое

Мне весьма радостно узнать, что мой субалтерн-офицер[19] передал вам мои приветы и рассказал обо мне. Я бесконечно признателен за ваши заботы и за нежность, которую вы ко мне питаете, и умоляю вас поверить в мои ответные чувства. Не тревожьтесь за меня: во время переезда по морю со мною ничего не случилось; путешествие было удачным и причинило мне мало неудобств. Я написал бы вам точно так же, как моему субалтерну, но, боясь, что мои письма не будут вам вручены, как то произошло с другими, я вынужден был на время отложить свое намерение. Я надеюсь, что вы непременно получите это мое письмо, ибо человек, который должен вам его вручить, мой добрый друг. Ежели ко мне придет еще одно ваше письмо и я узнаю, что вы так и не получили от меня известий, я тотчас же отправлюсь в путь и поспешу вас утешить. Я не упустил ни одного благоприятного случая, чтобы не написать вам и не ответить на ваши письма. Должно быть, я самый незадачливый из всех любовников, хотя и самый верный из них, коль вы не получаете ни одного из моих писем. Отныне мне ничего не остается, как только заверить вас по-прежнему в моей нежной любви к вам, как я это делал и раньше. Но зачем мне писать вам столь часто, коль скоро ответы мои до вас не доходят? Что из того? Я буду продолжать. Я испытываю небывалое удовольствие, и мне дышится так легко, когда перо в моей руке и я пишу вам; но я впадаю в полное изнеможение и совершенно погибаю, стоит мне отложить перо. Когда пишете мне вы, я умираю (но увы! умереть мне так и не дано) от досады и радости: от досады — ибо знаю, сколь вы огорчены, не получая от меня вестей; от радости же, когда я узнаю о вас из ваших писем. Я храню их более бережно, нежели отношусь к собственной особе, храню как некий драгоценный залог вашей любви, дабы в точности пересказать их, когда мне выпадет счастье вас увидеть. Признаюсь, вы вправе корить меня в неблагодарности, не получая от меня ни единого ответа, но я убежден, что отношение ваше ко мне изменится, когда я выведу вас из заблуждения. Я сохранил по-прежнему ту же нежность, которую питал к вам с первого дня и которую проявлял к вам в вашей обители. Моя жизнь, мое состояние и моя честь — все принадлежит вам, все зависит только от вас: я приношу их вам в жертву. Я вас люблю, я обожаю вас от всего сердца, от всей души; заклинаю вас, верьте мне. Не сетуйте впредь на мое малое внимание к вам и на отсутствие забот о вас; я полон ими по-прежнему. О, как я несчастен, что не могу передать вам свои помыслы из уст в уста, дабы засвидетельствовать вам свою любовь! Но этого и не потребовалось бы: по моим глазам, исполненным нежного томления, по всему моему облику влюбленного вам было бы нетрудно заключить о страсти, пылающей в моем сердце. Отбросьте все тревоги, которые вы испытываете касательно меня, и знайте, что поведение мое осталось таким же, каким вы знали его в первые дни наших свиданий. Я вас не обманываю; мои заботы о вас и моя готовность служить вам всегда были искренни и будут такими до конца моих дней. Не сомневайтесь в моей честности. Я вас нежно люблю. Я не могу просить у вас прощения за невнимание к вам, в коем вы меня обвиняете: я в нем ничуть не повинен; я слишком пылко вас люблю, и вы с полным основанием оправдываете меня сами в данном случае. Я готов признать, что мои повседневные знаки внимания, мои восторги, моя услужливость, мои клятвы, мое страстное влечение и мои первые признания, принесшие мне отраду и счастье, всецело очаровали вас и зажгли огонь в вашем сердце, но я вас отнюдь не совращал; напрасно вы обливаетесь слезами: я тверд в своих чувствах и остаюсь все тем же. Ежели вы испытали большую радость, полюбив меня, я надеюсь, что вы испытаете ее столь же сильно и даже еще сильнее в будущем. Покончите с вашими горестями и треволнениями, терзающими вашу душу. О, как мне жаль вас! Я чувствую, что умираю от отчаяния, когда вы твердите, будто страдаете из-за меня. Не говорите мне, что вы недостаточно противились моей любви: я это знаю! Вы никогда не подавали мне повода к огорчению и ревности, дабы разжечь мою страсть еще сильнее. Это верный признак вашей природной нежности, которую вы ко мне испытываете; и это как раз то, что побуждает меня вас любить и обожать до конца моих дней. Я восхищаюсь вами, я люблю вашу безыскусственную простоту, ваше бесхитростное чувство, которое вы проявили ко мне. О, какое счастье, что я встретил в своей возлюбленной столь великую кротость, столь трогательную и неподдельную привязанность, столь безупречную любовь и столь совершенную красоту! Чем только я вам не обязан за столь высокие совершенства, которые я в вас обрел! Коль вы их ежедневно приносите мне в жертву с присущей вам нежностью и пылом, я был бы самым неблагодарным и самым вероломным из всех любовников, если б не испытывал к вам истинной признательности. Я все еще преисполнен ею, и, ежели вы успели убедиться в ней за то короткое время, что я имел честь быть вашим собеседником, ваша уверенность станет со временем еще больше. Сколь отрадно звучит ваше нежное признание, когда вы пишете, что я вам показался привлекательным еще задолго до того, как объяснился вам в любви, и что вам приносит огромную радость ваше безграничное чувство ко мне. Какое пылкое, какое милое или, вернее, трогательное свидетельство беззаветной любви! Какое счастье для меня сознавать, что я так любим столь безупречною женщиной! О, как мне благодарить вас! И в каких словах высказать сейчас мою ответную страсть к вам? Вы обезоруживаете мне душу столь нежными признаниями, и любовь моя, при всей своей изобретательности, не может подыскать более выразительных слов для изъяснения всей пылкости моего чувства, нежели те слова, которые нашли вы, дабы выразить мне свое влечение. Мне остается лишь сказать вам, что мои страстные восторги не поддаются описанию и что я безгранично люблю вас. Хотя эти слова весьма значительны, я знаю, что для вас они говорят не так уж много; и все же вы можете быть уверены, что не были ослеплены, как вы полагаете, ибо я равно люблю пас от всего сердца. Ваши порывы были мне столь сладостны и столь отрадны, что всегда приводили меня в восхищение, я уверен, что, находясь в Португалии, я сделал достойный выбор, предпочтя вас всякой другой женщине за вашу верную любовь и все иные ваши совершенства, ибо в намерения мои входило по возвращении в вашу страну жить и умереть лишь с вами. Не вините же меня более в жестокости и не почитайте тираном: я отнюдь не проявляю к вам суровости, и вы лишь мне ее приписываете, не получая от меня писем. Правда, вы могли бы противостоять стремлениям моего сердца и лишь по какой-то особой доброте души вам было угодно привязаться ко мне. Но не сетуйте на то, что я вас покинул: у меня были на то весьма основательные причины; и все же, как бы побудительны они ни были, я никогда бы этого не сделал, не будь на то вашего согласия. Ни корабль, отплывавший во Францию, ни моя семья, ни моя честь, ни служба королю, которого я чту, никогда бы не заставили меня вас покинуть, ежели бы вы того не разрешили. Неужто вы не знали, что я всецело предан вам? Зачем же вы меня не удержали? Вам надобно было лишь согласиться на предложение мое не разлучаться с вами, я бы пошел на это со всей отрадою, какую только можно себе вообразить. Но вас, равно как и меня, должно утешать, что сроки моего отъезда из Франции приближаются и что ваши страхи и опасения никогда не увидеться со мною скоро рассеются. Пусть же эта пугливая мысль вас более не преследует! И коли вы любите так страстно, пусть ваша любовь не знает ни мук, ни огорчений! Забудьте о ненависти и об отвращении ко всему, что вас окружает, не терзайтесь более! Пусть ваша семья, ваши друзья и ваша обитель послужат вам утешением, и пусть все, что понуждало вас печалиться, способствует вашему развлечению, а не заставляет вас страдать. Верьте неизменно, что ежели каждую минуту вашей жизни вы отдаете мне, то вся моя жизнь принадлежит вам. Пусть же ваше сердце будет полно одной любви. Забудьте о ненависти, которую вы питаете ко всем и вся, живите в мире и спокойствии! Не проводите больше ваши дни в тоске и томлении! Сокройте вашу любовь до моего возвращения, дабы ваша матушка, ваши почтенные родственники и монахини разуверились в вашей страсти ко мне. Если всех трогает ваша любовь, заверяю вас, что меня она волнует более, чем кого бы то ни было. Мои письма не столь холодны, как вам это представляется, и все только потому, что мысли ваши заняты одной любовью. Ежели эти письма не столь длинны, как вам этого хотелось бы, то лишь оттого, что я пытался в кратких словах сказать о многом: ведь наибольшая отрада для меня — это писать вам. Вы не должны печалиться из-за того, что любите так беззаветно. Отвлеките ваш ум и перестаньте горевать! Пусть тот балкон, по которому вы прогуливаетесь порою с доной Бритеш, доставляет вам радость, ибо там родилась ваша пламенная страсть, на которую я всегда выказывал вам мою ответную любовь. Вы не ошиблись, когда предположили, что я возымел намерение вам понравиться; в сущности, так и возникла моя страсть. Я выделил вас из всех ваших подруг и стал внимательно приглядываться к вам; и я так увлекся вашей красотою и вашими прочими совершенствами, что легко поддался желанию полюбить вас. Я подметил тогда же по какому-то незаметному, по отрадному для влюбленного признаку, что вы испытываете ко мне склонность и что вам доставляет особое удовольствие все, чем я занимаюсь, словно моя любовь внушила вашему сердцу, что все мои поступки направлены к тому, чтобы заслужить ваше расположение. Но все эти воспоминания о сладостных днях зарождения нашей любви не должны приводить вас в отчаяние и внушать вам мысль, что я перед вами виновен, ибо все, что я ни делал, было преисполнено добрых намерений, и по сей день я люблю вас столь же преданно, как вы любите меня. Вы должны во всем полагаться на меня, я отнюдь не бесчувствен ко всем проявлениям нежности, которую вы питаете ко мне. Я предан вам душой и телом, моя жизнь, моя честь и мое состояние — все принадлежит вам. Я поступил по отношению к вам лучше, нежели вы предполагаете. Не бойтесь, я вас не покину: подобная низость и неблагодарность мне столь ненавистны, что я никогда не буду движим ими. Ежели вы убеждены, что я обладаю некоторым обаянием и наделен какими-то привлекательными чертами, — все это я жертвую вам. Я не хочу нравиться никому, кроме вас. Коль скоро вы находите во мне какие-то достоинства, мне больше ничего не надо. Самые красивые женщины не выдерживают, в моих глазах, никакого сравнения с вами, ни одна из них мне не мила, я люблю только вас. Ваше доброе мнение обо мне — предел моих стремлений. Не желайте же мне успехов в любви у самых прекрасных женщин Франции; вы должны в конце концов убедиться, что я не склонен к перемене и самые очаровательные дамы не смогут заставить меня забыть о чувстве к вам. Хотя вы и полагаете меня виновником вашего несчастья, я не ищу никаких благовидных предлогов: оставаться надолго во Франции не входит в мои намерения; я не могу пожертвовать своей свободою, ежели вы при этом не станете моею. Ни утомительность долгого пути, ни самые большие опасности, ни почтение к моим родителям, ни заботы о моем благосостоянии, ни все, что связано с моей честью или какими-либо светскими приличиями, — ничто не сможет помешать мне приехать и выразить вам свое восторженное преклонение. Я откликаюсь всем сердцем на ваши страстные порывы; пылкость моей любви не уступает вашей. Дай-то бог быть вечно повсюду с вами, глядеть на вас, служить вам, любить и обожать вас! Я отнюдь нс собираюсь вам льстить; я так очарован вашей прелестью и вашей благосклонностью ко мне, что день ото дня все сильнее тоскую от отчаяния, что не смог увидеть вас так скоро, как мне бы хотелось. Я вовсе не пленен суровой строгостью другой любовницы: самое трогательное отношение, самые упоительные ласки, самые лестные знаки любви, самые заманчивые обещания самой привлекательной из женщин не заслонят от меня ни на минуту вашего чувства. Заглушите эту напрасную тревогу в своем сердце, не думайте, что я вас покинул ради другой. Есть ли в вас хоть что-то, что не было бы отрадным? Есть ли что-либо пленительнее, нежели ваша красота, сладостнее, нежели беседа с вами, приятнее, нежели ваше общество, нежнее, нежели ваша любовь, более чарующее, нежели ваши забавы, более трогательное, нежели ваша грусть, более твердое, нежели ваши обещания, более пламенное, нежели ваша пылкость? Обладая такими прелестями и совершенствами, можете ли вы возыметь малейшее подозрение, что я могу вас покинуть и, на несчастье свое, стать рабом другой любовницы? Нет, сударыня, не думайте, что я столь ветреный; я слишком люблю и уважаю вас, чтобы поступать таким образом. Правда, я сообщил вам по секрету некоторое время тому назад, что я любил во Франции одну даму; но достоинства ее не идут в сравнение с вашими; прелести ее — жалкое подобие ваших, беседа с нею бесцветна, поддерживать с нею разговор — тягостно, и, в заключение, могу вам сказать лишь одно: я с нею больше не вижусь. Дабы укрепить вас в этой истине, я пошлю вам в одном из писем ее портрет. По нему вы сможете судить о ее красоте, уме и манере себя держать. Полагаю, что вы не воспылаете к ней ревностью, признав справедливым все, что я здесь говорю; а когда мне выпадет счастье увидеть вас, я расскажу вам, о чем она со мною беседует: вас это немало позабавит и утешит. И поскольку вы принимаете такое участие во всем, что мне дорого, я привезу вам портрет моего брата и моей невестки. Вы пишете, что бывают минуты, когда вам представляется, будто вы сможете найти в себе достаточную покорность, чтобы угодить той, кого я люблю: вы очень предупредительны, высказывая эту мысль, но, коль вы так добры ко мне, молю вас обратить это доброе намерение на самое себя. Вы — та единственная, которую я хочу боготворить и которой хочу служить всю свою жизнь. Не убеждайте себя в том, что я дурно с вами поступаю и пренебрегаю вами; я так бесконечно далек от этих мыслей; я слишком хорошо умею ценить ваши достоинства, чтобы не почитать вас и не быть вашим ревностным слугою. Напрасно вы ревнуете и попрекаете меня. Я пылко разделяю самые нежные чувства вашей души, и каждое биение моего сердца отдано вам одной. Умоляю вас писать ко мне почаще; ваши письма для меня столь драгоценны, что я храню их бережнее, нежели величайшие сокровища мира. Какими длинными они бы ни казались вам, для меня они всегда слишком коротки. Ваша страсть столь пленительна, что для меня нет большей радости, нежели те минуты, когда она вольно изливается передо мною на листе бумаги: это служит утешением и вам, и мне и умеряет досаду, что я не подле вас и не могу положить конец вашим мукам. Я сознаю, что прошел уже целый год с тех пор, как вы мне дали последние и самые сладостные доказательства вашей любви. Всю свою жизнь я буду хранить в памяти этот блаженный день. О, каких только отрадных волнений, каких нежных порывов, какого пыла, какой пламенности, какой любви ни проявили вы тогда! Какое непостижимое блаженство вы дали мне вкусить! Душа моя обрела, казалось, крылья, достигнув высшей радости и наслаждения. Прочие знаки вашей нежности ко мне и та искренность, с которой вы их с той поры проявляете, были так восхитительны, что я покинул вас с непомерным сожалением, дабы отправиться в долгий путь, причинивший мне безграничную досаду. Когда я думаю о блаженных минутах, проведенных с вами, я припоминаю восхитительный стыдливый румянец, который вспыхнул тогда на вашем чудесном лице. Если в ваших чертах и отразилось какое-то смущение, оно лишь воспламенило меня еще больше. О, если бы офицер, о котором вы говорите, не уехал так быстро, я испытал бы отраду более длительного упоения теми нежными словами, которые вы бы мне написали! Прощайте! Ежели вам трудно закончить ваше письмо, я с крайним сожалением ставлю последнюю точку в своем. Не бойтесь же, и я вас не покину, я испытываю к вам слишком большую нежность. Благодарю вас от всего сердца за вашу любовь ко мне; прошу мне верить, что я отвечаю на нее полной взаимностью. О, сколь отрадны мне были бы те нежные названия, которыми вы желаете меня наделить, ежели бы вы их выразили в вашем письме! Но что из того! Мне достаточно знать, что они у вас в душе, коль скоро у вас не хватило времени написать их мне. У меня их для вас не меньше. Я всецело ваш, я предан вам телом и душою; мое состояние, моя честь — все это принадлежит вам; я жертвую для вас всем самым дорогим. О, как я вас люблю! Как уважаю вас! Как боготворю! На какие только страстные порывы я не способен для вас! Как вы мне дороги! Как жестока судьба, разлучившая меня с вами! Как я сострадаю вам! Как я печалюсь о вас: состражду всей той нежности, которую вы выказываете мне, и печалюсь тому, но не могу засвидетельствовать вам лично свои чувства в ответ на вашу любовь ко мне. О, какое почтение, какую покорность, какую нежность готов я проявить к вам! Какую искреннюю душу, какое открытое сердце вы бы нашли во мне! Какую радость, какое наслаждение, какое удовлетворение, какое утешение вы обрели бы наравне со мною! Прощайте, пишите мне наперед более подробно; я испытываю безграничное удовольствие от той доброты, которую вы проявляете мне в ваших письмах. Прощайте, утешьтесь, я буду иметь счастье повидать вас в самое ближайшее время, дабы убедить вас в неизменности моей любви. Прощайте! О, как мне жаль вас!

Письмо пятое

Как сурово вы со мной обращаетесь! Боже! что понуждает вас отказывать мне в письмах? Чем я вам не угодил? Почему вы так уверены, что я вас больше не люблю? Ваша любовь разжигает во мне страсть сильнее, чем когда-либо; я почитаю и обожаю вас всем сердцем и готов отказаться от самого для меня дорогого, дабы всецело покориться вашей воле. Умоляю вас не лишать меня вашей дружбы и хранить наглядные знаки моей любви: не давайте, не показывайте их никому. Пусть мой портрет всегда стоит перед вами, приглядитесь к нему внимательно; носите подаренные мною браслеты из любви ко мне, не отсылайте их обратно и не поручайте доне Бритеш, наперснице наших самых сладостных тайн, доставить мне столь глубокое огорчение. Пусть отчаяние не ожесточает вас против меня, умерьте вашу ненависть: я неповинен во всем том, в чем вы способны меня упрекнуть. Не сжигайте тех драгоценных залогов любви, которые вы от меня получили, или, ежели вы их и сожжете, пусть это свершится в огне вашей любви. Не преследуйте меня с такою ненавистью, это признак жестокости и слабости, с которой никогда не могло примириться ваше великодушное сердце. Любовь — это добродетель, которая вам столь дорога! В вас слишком много благородства, чтобы вы могли стать непостоянной и начать дурно относиться ко мне. Откуда эта суровость? Разве я не предан вам до своего последнего вздоха? Зачем так ожесточаться против меня? Что я вам сделал? Какого удовлетворения требуете вы от человека, который вас ничем не обидел? Хотя я и чист перед вами, я готов оказаться виновным, раз вам это угодно; но в каком преступлении вы меня обвиняете? Неужто вы неумолимы ко мне, гордому тем, что принес вам в жертву всего себя? Но увы! что я говорю? Как мне вас успокоить? Вы так разгневаны на меня, что я не знаю, как мне быть. Что мне делать? К кому прибегнуть? Кто примирит вас со мною, коль я отсутствую? Кто заверит вас в моем постоянстве, коль вы убеждены в противном? Дабы вытеснить эту ненависть из вашего сердца, умоляю вас вспоминать почаще о любовных усладах, которые мы с вами вкушали, и о данных мною обещаниях никогда вас не покидать. Беседуйте иногда об этих сладостных днях с доной Бритеш; утешайте друг друга; вспомните, сколь непомерна ваша и моя страсть; подумайте заранее, как трудны и противоестественны будут для вас те усилия, о которых вы мне говорите, и сопоставьте их с теми, к которым вы прибегаете, дабы меня покинуть, и будьте уверены, что вы испытаете несравненно более отрадные чувства, продолжая меня любить, нежели расставшись со мною навсегда. Как! неужто вы хотите бросить столь постоянного, столь верного любовника, который был вам так дорог, которого вы так глубоко любили, который был нежнейшим предметом вашей страсти, которому вы дали бесспорные доказательства вашего чувства, которого вы обнимали так пылко, так страстно и который на ваши ласки отвечал вам столь же нежно. Любовь слишком неразрывно соединила наши сердца: что бы вы ни делали, я не думаю, чтобы вам удалось победить столь сильную и столь отрадную нам обоим страсть. Вы пишете мне в таких выражениях лишь для того, чтобы испытать меня, или ежели вы это делаете без умысла, ваша ненависть и суровость столь мало обоснованы, что не могут долго длиться. Не обвиняйте меня в пренебрежении и равнодушии. Я призываю небо в свидетели того уважения и той привязанности, какие я к вам всегда испытывал. Ежели в письмах моих я заверял вас в дружбе, то всегда почтительно и с искренней преданностью; ежели вы получили бы все мои письма, вы убедились бы в неправоте того, что мне написали. Я полагаю, что ваши уважаемые родственники и мать-настоятельница вашей обители, которым наша любовь внушала подозрения, сговорились между собою и вручили вам ложные письма вместо моих ответов на ваши, которые я получил с радостью и прочел с наслаждением. Это понуждает меня не писать вам более во избежание неприятных последствий, а выехать через две недели, дабы повстречаться с вами в Португалии. Даю это обещание увидеться с вами как можно скорее и умоляю вас обрести покой и дать волю вашему чувству любви, а не чувству ненависти. Ежели вы многое себе уяснили, вам должно стать понятно, что я питаю к вам почтение, уважение и любовь, а отнюдь не противоположные чувства. Я никогда не испытывал иного сильного влечения, кроме как любить вас, служить вам и восхищаться вами. Окажись я столь неблагодарным, что пожелал бы вас покинуть после всех доказательств вашей любви ко мне, я бы сумел это проявить до моего отъезда либо словами, либо охлаждением к вам, или же я прибег бы к услугам доны Бритеш или иной наперсницы, дабы побудить вас не писать ко мне, или я попытался бы разубедить вас в моем чувстве, не отвечая вам на письма, или же под каким-либо благовидным предлогом я притворился бы, что вынужден жить во Франции, дабы вас более не видеть. Прибегнул ли я ко всем этим уловкам? Обманул ли я вас своими речами? Ощутили ли вы во мне какую-то холодность? Обратился ли я к кому-либо за услугами, дабы заставить вас отвергнуть мою любовь? Разве вы ко мне не писали? Разве я не получал ваших писем и не отвечал вам на них? Разве я искал случая поселиться во Франции без вас? Разве я говорил вам, что не хочу возвращаться в Португалию? Давал ли я вам повод быть недовольной мною? Не раскрывал ли я перед вами истинных чувств моей души? Погрешил ли я против учтивости, любви и уважения к вам? На что же вы сетуете? в чем вините меня, и что же в конце концов я вам сделал, что вы стали столь жестокой ко мне? Отбросьте ваши заблуждения, сударыня, и не считайте меня способным на такую низость, как забыть вас. Не приписывайте мне все дурные качества, о которых вы упоминаете, и сочтите меня достойным всей той любви и нежности, которую вы питаете ко мне. Не ждите, что я дам вам повод меня забыть: эта милость, о которой вы меня просите, способна лишь огорчить меня и разжечь во мне еще большую страсть. Правда, мне тяжко было читать ваше письмо, но лишь по причине ваших упреков, угроз, вашего презрения, дурного отношения ко мне и того отчаяния, в которое вы меня повергаете. Не будь этих огорчений, какую радость, какое огромное удовлетворение я испытал бы, получая от вас вести! Нужды нет! Как бы сурово вы со мною ни обращались, я хочу утешить себя в надежде, что мне удастся смягчить ваш гнев. Я терзаюсь вашим презрением и негодованием, но со временем рассудок вернет покой вашей душе и заставит вас признать, когда я появлюсь перед вами, что вы жестоко обидели неповинного. Почему вы требуете, чтобы мне не было дела до ваших поступков? Кто может с большей справедливостью судить о них, кроме меня? Неужто вы сомневаетесь в моей скромности? Разве вам неизвестно, до какой степени я принимал близко к сердцу все, что касалось вас, не докучая вам своей назойливостью? Я отлично знаю, что вы весьма благоразумны, что вы прямодушны во всем, что предпринимаете, и что ваши поступки безупречны; ежели я осведомился о том, что вы делаете, то лишь затем, чтобы восхищаться мудростью ваших советов, осмотрительностью вашего поведения и искусностью всех ваших начинаний, с которыми вы управляетесь с такою чудесной легкостью, что этому можно лишь дивиться и поражаться. Однако, коль это вас задевает, я готов не проявлять к этому интереса лишь для того, чтобы вам повиноваться. Что я могу сделать еще, дабы вернуть себе ваше расположение, побудить вас благосклонно отнестись к моей страсти и продолжать быть со мною нежной? Приказывайте, я готов вам повиноваться скорее ради того, чтобы окончились претерпеваемые вами мучения, нежели ради того, чтобы прекратились мои горести. Я с радостью переношу все страдания, которые связаны с вами, ваше самое суровое обращение со мною способно лишь сильнее привлечь меня к вам. Я воздаю вам благодарность даже за ваше дурное отношение ко мне: оно только разжигает мою страсть и делает ее более пылкой; я рад терпеть подобные муки, лишь бы мое страдание принесло хоть какое-нибудь облегчение вашим горестям и хоть чем-то порадовало бы вас. Дай-то бог вам жить счастливо и спокойно с полной уверенностью в моей любви! Выказав мне столь великую неприязнь, вы обещаете, что не будете меня ненавидеть: это очень любезно с вашей стороны; но я возьму на себя смелость сказать вам, что вы проявили бы большую справедливость к моей любви, ежели бы вы любили меня по-прежнему, ибо я не сделал ничего неугодного для вас. Я убежден, что вы можете найти любовника, у которого будет больше достоинств, нежели у меня, но твердо уверен, что вы не найдете ни одного, который был бы вернее и постояннее меня. Ваша страсть для меня всесильна: она зажгла во мне любовь, она овладела вами и мною всецело и ни на минуту не покидала меня. Вы тому свидетельница, ибо признаете, что нельзя забыть первопричину безумных порывов, на которые мы способны; что влечение сердца всегда связано с предметом его первой любви; что первоначальные образы не могут стереться; что первые раны неизлечимы; что все страстные чувства и самые нежные услады, которые ищешь безо всякой охоты, бессильны отвратить нас от того, кто всего дороже, и способны лишь привести к убеждению, что нет ничего отраднее, чем те страдания, которые испытываешь. О, как сладостны эти слова в устах истинной возлюбленной! и сколько в них прелести и очарования для любовника, доведенного до отчаяния! О, как они меня утешают, как глубоко убеждают меня в том, что я все еще нахожусь в вашем сердце, ибо оно еще способно на такие нежные чувства. Но сколь же сильно должен я уповать на то, что вы еще будете судить обо мне лучше, когда узнаете, что моя привязанность к вам безупречна, что я отвечаю вам взаимностью, что ваше увлечение не было слепым и что вы привязались к человеку, который горд тем, что будет любить вас всю жизнь.

Мне хорошо известно, сударыня, что в вас так много чувствительности и милосердия, что вы не пожелаете ввергать ни меня, ни кого бы то ни было в то ужасное состояние, в котором вы ныне обретаетесь; это несомненный знак вашей природной доброты. Прошу мне верить, что такова и моя природная склонность и что ежели вы страдаете, то я этому никак не мог способствовать.

Не старайтесь оправдать меня в этом отношении: я не виноват в том, в чем вы меня обвиняете. Я убежден, что монахиня, подобно вам полная совершенств, бесконечно привлекательна. Доводы, которые вы приводите в пользу того, что к ней подобает питать какое-то особое чувство, по сравнению со светскими женщинами, весьма убедительны; но, оставляя в стороне все эти выдвигаемые вами веские доказательства, я скажу вам без лишних слов, что проникся к вам уважением только благодаря вашим собственным достоинствам. Манера светских женщин вести себя мне не по нраву; большинство из них изменчивы, им непривычно подолгу любить одного и того же человека, или, ежели они его и любят, то лишь для виду, из одолжения или из корысти. Суровость, к которой они прибегают, пренебрежение, желание помучить, кокетство, притворство причиняют любовникам во сто раз больше огорчений, нежели радостей. Я отлично понимаю, что вы ссылаетесь на эти доводы не для того, чтобы внушить к себе любовь: вы наделены слишком похвальными качествами, чтобы не привлекать к себе самые неприступные сердца; ваше обаяние столь властно, что противиться ему невозможно; красота, постоянство, верность, кротость вызывают восхищение, стремление служить и поклоняться вам у всех тех, кому выпало счастье знать вас. Другие красавицы мало что значат в сравнении с вами, и осмелюсь сказать, что заточать в монастырь женщину, полную стольких совершенств, как вы, — преступление. Ежели вы несчастны, то лишь потому, что вы пленница, от положения которой вы можете освободиться, когда пожелаете. Вы напрасно опасаетесь, что я мог изменить вам, ибо не видел вас каждый день. Неужто вы не знаете, что видеться с вами слишком часто не было ни в моей, ни в вашей власти, ибо вы находились взаперти, а также потому, что я подвергал себя опасности, входя к вам в монастырь? Ежели я расстался с вами и направился в армию, то это произошло лишь с вашего согласия: одни ваши достоинства способны были меня удержать. Ежели бы вы приказали мне остаться, я бы весьма охотно распростился со службой моему государю, дабы целиком принадлежать вам, не опасаясь ни гнева ваших родственников, ни строгости законов вашей страны. Я усердно доказывал вам мою страсть, будучи в Португалии. Ежели ныне знаки моей любви не дошли до вас, я в том неповинен, но мне было бы весьма огорчительно, если бы вы вышли из монастыря и приехали ко мне во Францию. Не потому что я не был бы бесконечно рад обнять вас в этой прекрасной стране, но по причине опасности, коей бы вы подвергались, и утомления, которое бы вы испытывали в дороге. Я отлично знаю, каким образом лучше всего осуществить ваше намерение, когда я буду иметь счастье вас увидеть, ежели вы все еще того желаете. Я беру на себя смелость говорить с вами так в своих письмах, поскольку вашей настоятельнице и вашим почтенным родственникам известно о нашем сговоре. В то же время ваша сдержанность в любви, ваша холодность, ваше презрение, ваша столь быстрая перемена так огорчают меня, что я нахожусь в полном отчаянии; но все равно я утешаю себя, ибо настолько уверен в вашей нежности и любви, что твердо убежден лишь в одном: как только вы получите мое письмо и увидите меня хотя бы ненадолго, вы измените свое решение. Я не могу не знать, сударыня, что я вам обязан большим, нежели кому бы то ни было на свете: вы беззаветно полюбили меня, отдали мне свое сердце, принесли мне в дар свою честь и свою жизнь, невзирая на противодействие ваших родных, суровость монастырского устава и строгость законов вашей страны. О, как мне только не благодарить вас за столь пылкую любовь! Неужто вы полагаете, что я могу вас забыть, что я покину вас после столь драгоценных доказательств вашей любви? Вы были бы вправе, сударыня, гневаться на меня, будь я неблагодарен до такой степени, что не писал бы вам и не проявлял бы ответного чувства на вашу любовь с той же пылкостью, с какою проявляете ее вы. Поступок мой не был бы достоин порядочного человека, я был бы изменником, злодеем и самым неблагодарным любовником на свете. Напротив того, бог мне свидетель, я всегда продолжал вас боготворить и любить более, чем самого себя. Я ни разу не погрешил в отношении вас отсутствием надлежащего почтения и должной любви: я отвечал на ваши письма со всем пылом и со всей возможной учтивостью; я выказал вам самую высокую и самую пылкую страсть, какую только может испытывать мужчина к самой прелестной и полной совершенства женщине. Я продолжаю нерушимо хранить это чувство. Что еще я могу сделать для вас? Чего вы желаете от меня? Я вам принес в дар всего себя и все, чем я владею. Я готов отрешиться от всего ради вас, совершить длительное путешествие, переплыть моря и подвергнуть свою жизнь прихотям водной стихии, дабы разыскать вас в вашей обители: после стольких доказательств моей страсти (ежели мне посчастливится преодолеть все эти опасности) мне останется лишь снова отдать себя во власть вашему гневу. Это я и сделаю, когда мне выпадет на долю великое счастье вас увидеть. Хотя я и неповинен во всем том, в чем вы меня обвиняете, я хочу отдать себя в жертву вашему пылкому негодованию, не противясь вашей малейшей воле. Все эти доказательства моей страсти к вам весьма далеки, сдается мне, от того подлинного отвращения, которое, как вы полагаете, движет мною, ибо я вас бесконечно люблю и всецело вам предан. Я прекрасно знаю, что у меня нет ни одного из тех достойных качеств, которые бы заслуживали вашей любви, кроме качества преданного любовника, хотя вы в этом уже разуверились. Вы меня спрашиваете, что я такого сделал, чтобы вам понравиться? Чем я пожертвовал для вас? Не искал ли я себе одних удовольствий? А я хочу спросить вас, не повиновался ли я вам во всем, что вам было угодно? Не принес ли я вам в дар всего себя и все свое состояние; и искал ли я иных услад помимо тех, которые вы мне подарили? Ежели я играл или бывал на охоте, разве вы не одобряли эти развлечения? Ежели я был в рядах армии, разве вы на это не соглашались? Ежели я вернулся оттуда в числе последних, то лишь потому, что меня удерживали силою. Ежели я подставлял себя под пули, то делал это со всем возможным для меня хладнокровием и благоразумием, но всегда с честью, дабы стать достойным вас. И ежели по моем возвращении я не остался в Португалии, то лишь потому, что тогдашние обстоятельства недостаточно благоприятствовали нашей любви. Правда, меня понудило уехать письмо моего брата, но по делу столь спешному, что оно не терпело отлагательств. Вы с этим согласились, но, ежели бы вы мне приказали отложить мое путешествие и даже остаться, я бы вам повиновался. В пути я едва не умер от тоски и печали и ежели немного рассеялся, то лишь для того, чтобы сохранить себя для вас. К какому же выводу после всего этого надобно прийти? По какой же причине вы меня, судя по вашим словам, смертельно ненавидите, ежели не по той, которую вы себе придумали? Какие беды вы навлекли на себя, ежели не те, которых вы сами пожелали? Ежели вы мне подарили большую истинную страсть, я не употребил ее во зло; напротив того, я сумел бережно отнестись к ней и ответить вам нерушимой взаимностью. Ежели вы не прибегали в отношении меня к уловкам, разве я не был в свой черед искренен с вами? Надобно, говорите вы, искусно подыскивать средства, дабы зажечь любовь: противился ли я вашей страсти? И почему вам неугодно, чтобы любовь рождала любовь, ибо истинная тайна стать любимым — это полюбить? Вы говорите, что я хотел, чтобы вы меня полюбили; признаюсь в этом. Но когда б я даже не имел этого намерения, вы все же меня полюбили бы, ибо признались, что любили меня до того, как я выказал вам свое чувство. И если б даже я попытался выказать вам свою любовь без вашего на то согласия, разве я не был бы прав, ибо все, что я увидел в вас, было достойно любви. Правда, мне показалось, будто по строю своей души вы влюбчивы, но от этого страсть моя к вам оказалась ничуть не меньше, и даже напротив того, она возросла до крайних пределов. И тут я не прибегнул к вероломству. Я не обманул вас: мне не страшны ваши угрозы. Я убежден, что, вникнув в мои доводы, вы окажетесь слишком благоразумной, чтобы предать ни в чем не повинного любовника мести со стороны ваших почтенных родственников. Ежели вы полагаете, что, полюбив меня, вы испытали судьбу тех, кто покинут и все же боготворит, разве я не испытал того же, что и вы? Мы разнимся друг от друга лишь по трем пунктам, а именно: вы изменились, а я остаюсь постоянным; вы терзаетесь тем, что полюбили меня, а я вовсе не терзаюсь тем, что полюбил вас, вы стыдитесь своей любви, которую полагаете преступлением, а я своей не стыжусь, ибо уверен, что любовь — это добродетель. Ваша страсть никак не могла навести вас на мысль, что она чудовищна, ибо ничего чудовищного в ней нет: что же раздирает ваше сердце? Какое жестокое смятение вас мучит? Я отнюдь не первопричина всех ваших огорчений; я всегда искренне любил вас и верно служил вам. А посему вы правы, коль не желаете мне зла и решаетесь примириться с тем, чтобы я жил счастливо; мне нетрудно обрести счастье, ежели вы того хотите, ибо я всегда был великодушным по отношению к вам. Я надеюсь, что вам не составит труда написать мне другое письмо, дабы убедить меня, что вы стали спокойнее; но еще до того я приеду в Португалию, и мое присутствие принесет вам желанный покой и разубедит вас в моих якобы неблаговидных поступках, в которых вы меня обвиняете и которыми вы желаете меня попрекнуть. И, вместо того чтобы презирать меня, вы станете осыпать меня похвалами; вместо того чтобы обвинять меня в измене, вы признаете мою верность; вместо того чтобы позабыть о своих усладах, вы будете думать о них каждый день, и я надолго останусь у вас в душе и памяти. Ежели вы полагаете, что у меня перед вами есть некоторые преимущества, ибо я сумел зажечь в вас любовь, то я этим отнюдь не кичусь; я знаю, что обязан своим счастьем не вашей юности, не вашей доверчивости, не похвалам, которые я вам расточал, не всем тем доводам, которые вы приводите, но одной только вашей доброте. Хотя в разговоре с вами все отзывались обо мне хорошо и старались замолвить слово в мою пользу, я никогда не отваживался приписать это моим достоинствам. Все, что я делал, было направлено не к тому, чтобы вскружить вам голову, но для того, чтобы подарить вам истинную любовь, ибо питаю к вам прежнюю страсть. Умоляю вас сохранять все мои письма и перечитывать их почаще, дабы укрепить свою любовь, а не отступиться от нее. Для меня большое счастье и ни с чем не сравнимое наслаждение быть всегда любимым столь безупречною женщиной, полной таких совершенств. Верьте мне, я буду вас неизменно любить и обожать всю свою жизнь. Забудьте об упреках, которые вы хотите мне бросить, и не называйте меня неверным: вы убедитесь в обратном, когда увидите меня в Португалии, а посему лучше почаще вспоминайте обо мне и не старайтесь меня позабыть; вы не придете ни к какому иному намерению, кроме решения вернуться к вашим прежним восторгам, как только мне удастся разубедить вас в вашем ложном мнении обо мне. Прощайте! Еще раз умоляю вас никогда не покидать меня и непрестанно думать о той бурной страсти, которую я испытываю к вам. Не пишите мне больше, быть может, ваши письма не дойдут до меня во время моего путешествия. Прощайте! Я дам вам подробный отчет о всех моих душевных волнениях, а вы мне расскажете об одном из своих по вашему выбору, когда я обрету великое счастье свидеться с вами. Прощайте!

НОВЫЕ ОТВЕТЫ НА ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Ради удовлетворения читателя и собственного оправдания я полагаю, что должен сказать несколько слов о том намерении, которое побудило меня взяться за настоящие Письма. Я не собираюсь разъяснять здесь читателю, достоверны или вымышлены пять Португальских писем и адресованы ли они, как утверждают, одному из самых знатных дворян нашего королевства[20]; я отнюдь не намерен выказывать свою осведомленность в этом вопросе: я хочу лишь сказать, что бесхитростность и непритворная страсть, которые проглянули в этих пяти Португальских письмах, мало кому позволят усомниться в том, что строки эти не придуманы. Что же до намерения, побудившего меня написать к ним ответы, я слишком откровенен, чтобы утаить мнение, высказанное мне по сему поводу тем, кого можно отнести к числу самых блестящих умов Франции. Мне прежде всего указали на обширность замысла, на трудность его успешного претворения и на дерзостность, в которой меня упрекнут, ежели успех окажется сомнительным. Мне было сказано, что первые пять Писем проникнуты пылкою страстью и что человек, не изведавший столь пламенного чувства, никогда не сможет ответить на них должным образом; что первые Письма написаны молодою девушкой и что в душе представительниц слабого пола страсть проявляется с большей силою и пылкостью, нежели в душе мужчины, где она всегда отличается большей сдержанностью; что, помимо всего, эта девушка — монахиня, более склонная к сильной привязанности и любовным порывам, нежели светская женщина; и что я, не будучи ни молодой девушкой, ни монахиней, а может быть, и вовсе не склонный к нежностям, не смогу в своих Ответах придать выразительности тем чувствам, которыми справедливо восхищаются в первых Письмах. Наконец, мне привели в пример замысел Авла Сабина[21], который написал ответы на некоторые из посланий Овидия, именуемых «Героидами», по столь неудачно, что его ответы лишь выгодно оттеняли вышеназванные послания, хотя те и были порождены одной игрою ума и начисто лишены всякого сердечного чувства. Одного этого было достаточно, чтобы охладить отвагу, менее пылкую, нежели моя; и все же я не сдался на эти доводы: я понял, что безыскусственная красота Португальских писем недосягаема и что они справедливо могут быть названы чудом любовного излияния; я подумал, однако, что, даже если мои ответы окажутся лишенными этого чудесного свойства, некоторый успех им обеспечен. Ежели они и не будут преисполнены пылкой и страстной любви, что из того? лишь бы им была присуща некая живость. Я предпочитаю прослыть человеком остроумным, нежели влюбчивым. Во всяком случае, ежели мои ответы так уж невыносимо плохи, пусть думают, будто я их сделал такими, дабы они лучше напоминали те, на которые сетует португальская дама в четвертом Письме (стр. 30), где она их называет «письмами холодными, полными повторений», и в Письме пятом (стр. 38), где она жалуется на «неуместные уверения в дружбе и смехотворные любезности», коими ее любовник заполнил свое последнее письмо. В этом, на мой взгляд, заключается та скромная признательность, на которую я вправе рассчитывать. Ежели все-таки принять во внимание обширность замысла, меня не так уже разбранят за то, что я в этом недостаточно преуспел; напротив того, меня, быть может, похвалят за то, что я вообще за это взялся. Доводы, которые я привел в начале этого предисловия и которые я нахожу неопровержимыми, послужат мне в худшем случае защитою от нападок критиков, чтобы не сказать завистников. Наконец, читатель, возможно, будет удивлен, увидев шесть Ответов на пять Писем; но я хочу уведомить его, что, коль скоро в первом из своих пяти Португальская монахиня упоминает о Письме, написанном ее любовником еще перед самым его отъездом, я счел себя не вправе уклониться и придумал еще одно письмо. Мне и в голову не пришло пренебречь таким прекрасным поводом к сочинительству и не воспользоваться им. Вот все, что я хотел сказать. Прощайте.

Письмо первое

Прощай, Мариана, прощай! Я покидаю тебя и, покидая, испытываю огорчение, что не смог убедить тебя в том отчаянии, в которое повергает меня неизбежность моего отъезда. Но я постараюсь тебя в этом убедить, дорогая Мариана, и мой уход из жизни, с которой я вскоре расстанусь, расставшись с тобою, не позволит тебе более сомневаться в моем непомерном горе. Знаешь ли ты, бесценная моя, что значат эти слова: «я расстаюсь с тобою»? И могу ли я, по-твоему, сказать яснее и понятнее, что я «умираю»? Да, я умираю, ибо оставляю тебя! Я ухожу из жизни, уйдя от тебя, и лягу в могилу, вернувшись к себе на родину. И все же я уезжаю, скажешь ты, и покидаю тебя. О, жестокая, как сильны эти слова, как они всевластны, как красноречивы и как твоя любовь, которая в них проглядывает, будоражит мое сердце и неумолимо колеблет мое решение! Как? неужто свидетельства твоей любви ко мне, в чем я никак не могу сомневаться, оказывают на меня воздействие, столь непохожее на то, к которому я до сей поры был привычен! От этого зависели моя радость и мой покой, то были источники моего счастья и блаженства. Эти знаки любви составляли всю мою отраду, они заглушали мои рыдания, осушали слезы, успокаивали треволнения, рассеивали страхи: теперь же они могут вызвать лишь новое смятение в душе моей и порождать в ней тревоги. Я понимаю причину этой перемены: я пользовался всеми благами, которые обещали первые знаки твоей любви, я жадно впивал все ее услады и был счастлив отвечать на нее бесчисленными словами и бесчисленными поступками, способными убедить людей, более недоверчивых нежели ты, в необъятности и пламенности моей страсти, тогда как ныне я взираю на эти предлагаемые мне блага, не имея возможности их принять, и в ответ на твою нежную привязанность я могу лишь отправиться в путь, который отдалит нас друг от друга на пятьсот лье. Судите же поэтому о моей недоле и о жестокости ко мне судьбы и подумайте, для кого из нас обоих отъезд мой должен быть более злосчастным. Зачем я только приехал в Португалию? К чему мне было приезжать издалека, дабы стать несчастным до конца своих дней? Зачем я повстречался с вами? Зачем я вас полюбил? Неужто мне было суждено испытать величайшее наслаждение при виде вас, ежели однажды мне уготовано вас более не увидеть, и неужто моей жизни надлежало зависеть от вас, ежели однажды я принужден был вас покинуть? О зачем только я не испытал тех нежных и страстных чувств, которые вы мне внушили, с какой-либо француженкою? Жестокость разлуки не нарушила бы всецело мою отраду, и надежда на быстрое возвращение, которую всегда можно питать с некоторым основанием в отношении человека, покидающего свою страну, оставила бы нам даже в нашем горе упоительное утешение. Но что я говорю, безумный! Смог ли бы я питать истинное влечение к кому-либо, помимо вас? Способна ли была бы другая женщина пробудить во мне столь сладостное волнение, дать мне пережить столь отрадные минуты, как те, что я провел под вашим кровом? Нет, это невозможно! Надобны были ваши глаза, дабы внушить мне такую любовь, которую я испытал при встрече с вами; надобно было ваше сердце, дабы стать достойным предметом моего внимания и преклонения; нужны были вы сами, вы вся, дабы доставить мне те непомерные радости, которые столь легко припоминаются, но которые невозможно выразить; нужна была вся моя и вся ваша любовь, дабы породить все эти любовные порывы и восторги. О, как сладостна эта мысль! Как она способна растрогать воображение! Как отрадно помышлять обо всем этом! Могу ли я предаваться таким помыслам и в то же время готовиться к отъезду? Могу ли я думать о предстоящем пути, который все это нарушит? Ваша любовь, ваши ласки, способные приковать к вам самых блистательных людей света, растрогать самых бесчувственных, смягчить самых жестоких и самых бесчеловечных, неужто они мне позволят уйти? Да разве моя любовь сама по себе способна смириться пред этой разлукою? Я отлично понимаю, что это я хотел бы уехать и что тот же я этого не хочу или, вернее говоря, не могу. Я и не хочу и не могу; но так нужно. Суровая необходимость! Непонятное принуждение! оно заставляет меня покинуть вас, когда я вас люблю со всем пылом. Я люблю вас, сокровище души моей, и должен признаться, что любил вас меньше в известных обстоятельствах, когда вы полагали, что я люблю вас больше всего. Я умираю от любви к вам и только теперь начинаю ощущать такие душевные волнения, которые до сей поры были мне неведомы. О, как эти пылкие чувства несвоевременны! Они лишь терзают меня: в иную пору они могли бы сделать меня счастливейшим из смертных. Вы мне нередко говорили, сколь велика ваша любовь; вы сделали больше, вы это подтвердили на деле, сказав мне, однако, что подтверждения эти, как бы значительны они ни были, недостаточно выражают ваши чувства. Тогда мне трудно было вам поверить, но ныне я прекрасно понимаю, насколько эти слова были правдивы, ибо сейчас, когда я вам пишу, я сознаю свою полную неспособность выразить вам даже малую толику беспрестанно волнующих, терзающих меня чувств, которые делают меня несчастным. Потерять жизнь, потерять рассудок было бы, кажется, недостаточным, дабы изобразить вам мрачное беспокойство, охватившее мне душу и повергшее мое сердце в самое жалкое состояние. О, почему вы этого не видите? Именно теперь вы перестали бы меня попрекать, не стали бы называть пустячной причину, побуждающую меня вернуться во Францию, и оплакивали бы вместе со мною мое злополучное положение, мою горькую участь и мою незадачливую любовь. И в самом деле, я вынужден вас покинуть, когда я вас люблю более всего, когда вы проявляете ко мне больше любви, нежели когда-либо, когда вы подозреваете меня в том, что я люблю вас меньше всего. Итак, мне предстоит опасность потерять вас, расставшись с вами. О, как было бы мне грустно, ежели бы я вас потерял в пору, когда я так страдаю из-за любви к вам! Вы были всецело моей, и когда мои радости, равно как и мое чувство, влекли меня к вам безраздельно; вы по-прежнему меня любили, и когда я не выходил из вашей обители; вы делали для меня все, а я тогда не делал для вас ничего и не испытывал из-за вас никаких терзаний: неужто теперь, когда я начинаю страдать, вы перестанете меня любить? Подумайте, ведь несравненно легче любить человека, с которым вкушаешь безграничные услады, и надобно гораздо сильнее любить тех, кто страдает из-за нас, нежели тех, кто благодаря нам веселится. Я вкусил с вами непомерные наслаждения: вы любили меня. Теперь я испытываю из-за вас неисчислимые муки: не умеряйте же своей любви ко мне; я умоляю вас об этом, моя отрада, и на сем кончаю свою просьбу. К тому же меня только что известили, что все готово и что ждут одного меня. О, почему меня ждут? Почему им так не терпится и почему не оставить меня в вашей стране? Этого не сделают: не стоит и надеяться. Прощайте же, Мариана, и вспоминайте обо мне! Сжальтесь над отсутствующим, не забывайте о тех усилиях, которые я делал, чтобы внушить вам мою любовь и убедить вас в ней; не забывайте моих обещаний, моих торжественных заверений, моих клятв. Тем более не забывайте ваших уверений, в которых вы тысячу раз клялись принадлежать мне всегда. Думайте порою о наших усладах; думайте также иногда и о моей недоле. Я отдаю себя во власть самой неверной из стихий: о, почему она и не самая жестокая! и ежели верно, что я вас более не увижу и что вы меня забудете по причине этой разлуки (чего я не могу себе представить), почему эта стихия не поглотит меня несметное число раз? Почему не заставит наскочить наш корабль на песчаную банку? Почему не разобьет его о подводный камень и почему не поступит со мною так, как поступало с сотнями людей, менее обездоленных, нежели я? Ежели меня постигнет это несчастье, моя скорбь и мое отчаяние не уступят волнам и ветрам мрачной заботы лишить меня жизни; и в смертельной тоске, которая меня охватит при мысли, что я покинут женщиной, любимой мною больше жизни, я испытаю последнюю отраду умереть ради вас и по вашей воле. Не берите же на себя этой вины, не наносите мне эту обиду: ежели бы вы вычеркнули меня из вашей памяти, вы были бы, я полагаю, столь же достойны осуждения, сколь я был бы достоин жалости.

Письмо второе

Неужто же мои невзгоды еще не кончились? Неужто же одного только отчаяния оттого, что я вынужден вас покинуть, оказалось недостаточно, дабы сделать меня несчастным, и надобно было к нему добавить еще и ваши огорчения, которые я ощущаю во сто крат острее, нежели свои собственные? Как! вы меня не забыли? Вы думаете еще об отверженном! вам еще радостна моя любовь! О, нет, довольно: достаточно того, что вы меня жалеете, не принимайте моих горестей столь близко к сердцу, как я сам. Не подобает вам сокрушаться, потеряв меня, так же глубоко, как я сокрушаюсь, потеряв вас. Вы еще не раз повстречаете в жизни порядочного человека, на которого ваши глаза произведут то же впечатление, какое они произвели на меня, и к которому вы, возможно, почувствуете нежность. Но, что я говорю! Разве я перенесу, чтобы у вас появились к кому-то другому те самые чувства, которые, как вы без конца клялись, вы можете испытывать лишь ко мне? Ежели бы я почел вас способной на такую перемену, не знаю, до каких крайностей я мог бы дойти; а этот счастливец, коего вы избрали бы взамен меня, не мог бы ручаться за свою жизнь до той поры, пока я был бы в состоянии подвергать опасности свою. Простите меня за эту вспышку: в подобном случае не очень-то легко сохранять хладнокровие. Умерьте все же хоть немного ваши душевные порывы и, ежели причиною ваших горестей вы почитаете мои развлечения во Франции, знайте, что горести эти малоосновательны. Образ Марианы, столь глубоко запечатленный в моем сердце, — вот что волновало меня во все время моего пути и продолжало волновать, когда я приехал на родину. Признаюсь ли вам? это ваш образ заглушил во мне некоторое чувство радости, столь естественное для всех, кто смог снова ступить на родную землю. Я прежде всего подумал о вас и, поняв, что здесь вас искать невозможно и что, больше того, здесь я вас никогда не найду, я впал было в то достойное жалости состояние, в котором, как я узнал из вашего письма, обретаетесь вы. Я свиделся с моими родными, меня посетили друзья, я, в свою очередь, навестил кое-кого из них, и наряду с таким множеством радостей, по меньшей мере ежели судить о них чисто внешне, я выказал столь явную печаль и столь глубокое горе, что даже самые бесчувственные, увидев мое состояние, сжалились надо мною. Они догадывались, разумеется, что я вывез это недомогание из Португалии, но причина им была неизвестна, и я один знал, в чем сущность моей болезни и какое лекарство следует здесь применить. Сколько раз желал я облегчить мои горести, поведав о них и разделив их с кем-либо другим! Я бесконечно сожалел об отсутствии доны Бритеш, к помощи которой я нередко прибегал, дабы выразить вам свою любовь. Не буду вам говорить, сколь страстно я жаждал общения с вами и сколь усиленно я его добивался: коли вы меня любите, вам легко это вообразить, и вы можете сопоставить эти усилия с вашим желанием увидеть меня; коли вы меня больше не любите, зачем мне их вам описывать и давать вам повод посмеяться над моими тревогами? Словом, мне не найти покоя: и ночь, и день мне равно докучны. Открывая поутру глаза, я открываю их, дабы лить слезы, уста мои размыкаются лишь для того, чтобы вздыхать и сетовать: мысль о нашей разлуке и, как мне кажется, скудные надежды на нашу встречу повергают меня в неодолимую тоску. Ежели я смыкаю глаза вечером, сны и видения мои полны только Марианой; порою — Марианой близкой, и тогда, проснувшись, я впадаю в отчаяние оттого, что сны эти ложны и радость обманчива; порою — Марианой далекой, и я опять-таки в отчаянии от того, что при пробуждении моем все самое обманчивое становится точным и несомненным, будто неоспоримые оракулы предсказывают мне неизбежные беды и изображают мне их ежечасно, не давая ни на минуту ни отдыха, ни покоя. Вот какова моя жизнь! Вот каковы мои отрады и развлечения! Судите сами, стоит ли мне завидовать и нет ли у меня повода сетовать, подобно вам, на жестокую судьбу, разлучившую нас? В таком вот состоянии я и находился, когда получил ваше письмо; прежде чем распечатать, я покрыл его бесчисленными поцелуями и ощутил в душе особую радость, не известную мне с тех пор, как я вас покинул. Я вскрыл письмо, увидел почерк, в котором глаза мои не могли обмануться, и был удивлен, что вы нашли возможность написать мне. Из письма вашего я узнал, что ваш брат сумел предоставить вам случай сообщить кое-что о себе. О, с каким легким сердцем я простил тогда всей вашей семье те помехи, которые она пыталась учинить на пути к нашему общему согласию, те препятствия, которые она на нем воздвигала, ту ненависть, которую она возымела ко мне, и весь тот урон, который она смогла нанести как вашему, так и моему доброму имени! О, какого добра я пожелал ей за этот последний поступок, который сторицей вознаграждает нас за все предыдущее! Я назвал ваших родных творцами моего счастья и воспылал к ним дружбой, не менее сильной, нежели любовь, в которой я так часто вам клялся. Но, душа моя, сколь сильно взволновали меня ваши беды, ваши горести, ваши приступы отчаяния, ваши опасения, ваши жалобы! Я дошел до того, что пожалел, зачем я вас полюбил и зачем вы полюбили меня, ибо именно моя и ваша любовь повергли вас в такое расстройство. Ухудшение вашего здоровья сказалось прежде всего на моем. Узнав о вашем обмороке, о потере вами сознания, я оказался на грани безумия и почти что смерти, ибо до сей поры полагал, что лишь при свидании со мною вы способны терять представление обо всем окружающем. О, поберегите же себя, не подвергайте наши жизни опасности, забудьте эти страдания, как бы дороги они ни были вам из-за меня; именно поэтому они для меня непереносимы, и я не могу допустить, чтобы вы их испытывали, особливо, ежели вы считаете меня их виновником и их единственным предметом. Увы, если бы муки, которые я переношу, или те, которые мне предстояло бы вытерпеть впредь, были достаточны, дабы умерить ваши, вы вскоре убедились бы, что у вас нет никакого повода сетовать и обвинять меня. Ежели понадобилась бы одна только моя жизнь, дабы избавить вас от всех ваших мук, вы увидели бы по моей готовности пожертвовать ее вам, что для меня нет ничего дороже и драгоценнее, нежели ваш покой. Меж тем вы упрекаете меня, что я сделал вас несчастной, словно я сам недоступен приступам той всепожирающей грусти, которые делают мне жизнь столь постылой и несносной и сеют на моем пути лишь шипы и тернии там, где другие находят только лилии и розы. О, молю вас, перестаньте меня обвинять, равно как и подозревать в том, что я способен полюбить здесь какую-либо женщину, кроме вас. Я знаю, что никогда не найду ни у одной тех прелестей, которыми я восхищался в вас. Но даже если было возможно найти их еще больше в ком-то другом, мое сердце оказалось бы неспособным ни к восприятию новых ощущений, ни к утрате тех, которые вы ему подарили. Я слишком вас люблю, чтобы возыметь когда-либо подобное намерение. Я никак не смогу его осуществить, ибо ни перемена мест, ни расстояние отнюдь не меняет мою любовь, напоминая мне лишь о былых радостях. Я вкушал больше услад, когда любил вас в Португалии; я испытываю больше горестей, продолжая любить вас во Франции. Вот, на мой взгляд, и вся разница, но люблю я вас всегда и везде. Где бы я ни находился, я испытываю отраду в том, что люблю вас, и отраду, которую дает надежда быть любимым. Я не могу жить ни без того, ни без другого; я ручаюсь за первое чувство, поручитесь же мне за второе. Прощайте, не предавайтесь более столь сильной скорби. Не подозревайте меня ни в равнодушии, ни в перемене моих чувств, ни в том, что я вас забыл. Сомневайтесь менее во мне, нежели в самой себе; но любите меня по-прежнему сильно и хоть немного пожалейте меня: каждый день я даю вам для этого повод, претерпевая муки, которые выпали мне на долю. Прощайте.

Письмо третье

До каких пор будут длиться ваши подозрения? Неужто эти оскорбительные для меня чувства не исчезнут никогда и в ваших глазах я по-прежнему останусь виновным, хотя я всего лишь несчастен? Увы, в каком жалком состоянии я нахожусь! Жестокая и роковая разлука, какое смятение вносишь ты в душу и сколь пагубны твои последствия! Неужто только потому, что я отсутствую, неизбежно следует, что я низок, что я неблагодарен, что я неверен, вероломен и клятвопреступник? О, Мариана, я в отчаянии и оттого, что вы столь несправедливо обвиняете меня, и оттого, что вы испытываете столь жестокие горести из-за любви ко мне. С тех пор как я уехал, у меня не было ни одной минуты, я словно заживо погребен под гнетом печали и огорчений. Вся моя жизнь здесь — сплошная пытка. Я надеялся почерпнуть из ваших писем какое-то утешение в моих непрерывных горестях, а письма эти только усиливают их и делают совершенно неизлечимыми. Все ваши буквы, все слова, все строки отравлены этой горечью. Ежели я узнаю из них, что вы живы, и тут же узнаю, что вы живете лишь для страданий и готовы умереть в любую минуту от непонятных, невообразимых мучений; ежели я убеждаюсь, что вы помните обо мне, то помните лишь для того, дабы обвинить меня и приписать мне все испытываемые вами невзгоды; ежели вы пишете, что любите меня, то либо для того, чтобы посетовать, что я не люблю вас, либо сказать, что вы умираете. Неужто вы не можете жить, не терзаясь? Что бы вы ни говорили о моих чувствах, вижу, что вы этого не можете: мне нетрудно судить об этом по собственному опыту. По меньшей мере думайте обо мне, не обвиняя меня, и любите, не предаваясь мыслям о смерти. Страдайте, Мариана: я не могу вам приказать, чтобы вы не страдали, ибо не намерен вам советовать не любить меня больше и знаю, что, когда любишь того, кто отсутствует, надобно либо страдать, либо умереть. Я не хочу вас избавить от необходимости, от которой сам отнюдь не намерен избавляться. О, жестокая неизбежность! она понуждает меня молить о том, чтобы страдала женщина, ради которой я охотно бы вытерпел любые вообразимые мучения, ради которой я подверг бы себя самым страшным опасностям, ради которой я готов бы был пожертвовать тысячу раз тысячью жизней, обладай я ими. И все же страдайте, пусть будет так! Но не воображайте, вопреки истине и вопреки очевидности, что вы страдаете из-за неверного. Вспомните только, как я вас любил и насколько сильно вы любили меня. Поймите, что я сделал и что мне надлежит сделать, и не сомневайтесь в том, что я люблю вас и что я человек долга. Воскресите в памяти все, что я когда-то говорил вам, дабы заверить, что обожаю вас. Подумайте о моих обещаниях, столь часто повторяемых мною, никогда не любить никого, кроме вас. Вспомните и о том, что вы мне говорили, и что это доверие было источником моего блаженства и побудило вас любить меня и подарить мне такое множество сладостных мгновений. Правда, что я расстался с этими радостями, покинув Португалию, но не расстался с моею страстью; не так-то легко от нее избавиться, она мне слишком дорога, чтобы не сберечь ее до конца моих дней. Это ваша единственная соперница в моем сердце, которая не была бы ею, не будь она порождена вами. Не ревнуйте же меня к ней, эта страсть постоянно твердит мне о любви к вам. «Боготвори, — говорит она мне поминутно, — боготвори твою дорогую Мариану, береги меня лишь ради любви к ней; она породила меня, тебе надлежит меня сохранить: ежели я не могу более появляться в твоих глазах и на твоих устах, сделай так, чтобы я появлялась в твоем сердце и твоих письмах». По правде говоря, у меня есть повод посетовать на вас; и ежели верно то, что я глубоко проник к вам в сердце, еще вернее то, что я не сумел завладеть вашим разумом. Ваши подозрения для меня невыносимо оскорбительны. Я никогда бы не подумал, что вы способны на подобные чувства в отношении меня. Что я такого сделал? Что случилось после моего отъезда, что могло побудить вас отказать мне в том доверии, которое вы испытывали прежде ко мне? Что я сделал с той поры, злая, если не считать, что оплакивал вас, любил вас и сетовал на свои невзгоды? Неужто поступок мой вам кажется поступком человека непостоянного и увлеченного какой-нибудь французской красавицей, чем вы меня и попрекаете? В то же время вы обвиняете и чуть ли не проклинаете меня за то, что я вам недостаточно часто пишу. Боже мой, разве меньше писать значит меньше любить? Прежде чем злой рок разлучил нас, полагаете ли вы, что я вас любил лишь в пору наших совместных бесед и что страсть моя исчезла вместе с ними? Я любил вас, расставаясь с вами, я любил вас, когда совершал прогулку, я любил вас, когда к вам снова возвращался, и все так же пылко, как любил, держа вас в своих объятиях. Когда я не мог вам этого сказать, вы говорили мне без конца, что твердите это самой себе и воскрешаете в памяти мои обещания и заверения. Почему же вы этого не делаете теперь? Ах! значит, вы меня больше не любите. Я это понимаю, и единственное, чего я боялся, наконец наступило. Это все, что я могу подумать о той, которая требует от меня лишь почтовой бумаги в доказательство моей любви. Судите же о разнице между вашими просьбами и моими. Я вас прошу по-прежнему любить меня, вы меня просите писать вам; я жду от вас исполнения бесчисленных обещаний, которые вы давали мне в том, что сбережете для меня ваше сердце, никогда не забудете меня и станете постоянно думать обо мне, а вы ждете от меня писем. Правда, вы ждете меня самого. О, я неблагодарен, вернее, безумен. Вы любите меня больше, нежели я того заслуживаю, хотя и не любите меня больше, нежели я вас люблю. О, сколь лестно для меня ваше последнее требование! И все же, оно мне кажется излишним. Разве я не ваш? Увы, я настолько же принадлежу вам, насколько не принадлежу самому себе. Я думаю только о вас, живу только ради вас, ваши горести — мои горести, ваша скорбь терзает меня, ваши несчастья убивают меня. Могу ли я в большей степени принадлежать вам? Дай-то бог, чтобы известие о мире[22], привезенное вам французским офицером, оказалось верным, и тогда у ваших ног я подтвердил бы вам, что люблю вас: я оросил бы их слезами и умер бы от радости, что вновь соединен с тою, чье отсутствие заставляет меня умирать от тоски. О, у вас не было бы более повода опасаться новой разлуки, ежели бы моя счастливая судьба могла привести меня вторично в вашу обитель. Я слишком хорошо знаю теперь, сколь жестоко расставание, чтобы вновь испытать его. Но увы, смогу ли я когда-нибудь оказаться в состоянии выполнить то, что вам обещаю? Мир, о котором вы мне пишете, обеспечен ли он? Я весьма того желаю и не смею в это поверить; я слишком несчастен для того, чтобы мне привалило такое счастье. Я страшно опасаюсь ваших слов: «Я, может быть, вас никогда не увижу». Душа моя! Это вовсе не значит, что я вас покинул; я расстался бы скорее с родными, со своими поместьями, со своим состоянием и самою жизнью, нежели с вами: от нас обоих попросту отвернулось счастье, а без него свидеться нелегко. О, как зловеща эта мысль! Сколь враждебна она нашему спокойствию! Увы, именно она приводит вас в отчаяние и способна довести вас до обморока. О, Мариана, я, стало быть, являюсь причиною и того и другого. И я лишь плачу и вздыхаю по вас, тогда как вы умираете из-за меня. О, злодей, сколь я жесток и неумолим! Ваши глаза теряют свою лучистость и присущий им блеск, а мои умеют только проливать слезы. Ваши прекрасные уста сомкнутся навеки, а мои разверзнутся лишь для стонов и рыданий! Вы лишаетесь чувств, а я еще достаточно владею собою, чтобы вас утешать! И после этого я смею заверять, что люблю вас! Прощайте, я умираю от стыда, что не умер от любви и отчаяния; и если судьба ко мне по-прежнему враждебна и я переживу свой позор и то неистовство, в которое ввергают меня ныне овладевшие мною чувства, нет таких войн и опасностей, кои помешали бы мне вернуться в Португалию и принести в жертву у ваших ног, а может быть, увы! на вашей могиле, жизнь самого презренного из всех любовников, того, кто меньше всего заслуживал вашей благосклонности. Я не могу вам более писать, я недостоин этого, я не смею позволить себе такую вольность: это отзывается на моих чувствах, и они восстают против меня; мой ум отказывает мне в мыслях, а моя рука не желает предавать их бумаге. Могу заверить вас лишь в одном: каков бы ни был мой поступок, право же, я люблю вас больше всего на свете. Прощайте! Прощайте!

Письмо четвертое

О, как много мне хотелось бы сказать вам, так же, как и вам мне, и как много бы я вам сказал, ежели бы думал, что вы поверите моим словам, и ежели бы не знал с некоторых пор, что у вас появились странные и неблагоприятные мнения касательно моей чести и любви. Тщетно я пытался разъяснить вам свои чувства: в своем последнем письме вы тем не менее почитаете меня неверным любовником и обманщиком. О, как отчетливо я предвидел несчастье, которому суждено было меня постичь, и как постоянно опасался, что вы позабудете о моей любви и верности, как только я удалюсь. Но возможно ли? вам мало подозревать меня с той поры, как я уехал, вы пишете, будто я не любил вас даже, когда был в Португалии. О, жестокая! сколь горек для меня этот упрек, сколь остро я его чувствую! Итак, я вечно притворялся? Неужто ваша страсть, ваша любовь была столь мало прозорлива, что не могла распознать мою наигранность и принужденность? И как она могла стать столь проницательна после моего приезда во Францию, чтобы дать вам почувствовать многое такое, чего вы не замечали в свое время? Верьте мне, дорогая Мариана, вы не обманулись, когда поверили, что я вас люблю, и вы по-прежнему не обманетесь, поверив мне, что я люблю вас более чем когда-либо и более всего на свете. Да, Мариана, я полюбил вас, не задумываясь ни о будущем, ни о тех последствиях, которые сможет повлечь за собою моя любовь; я предался вам всецело с той минуты, как увидел вас; напрасно мой разум твердил мне, что настанет день, когда придется уехать; любовь наперекор ему убеждала меня, что я никогда не уеду: сердце говорило мне, что оно не примирится с этим, и я уверял себя, что не смогу это сделать. Я признался вам в том, как сильно взволновали ваши глаза мою душу; вы, надо сказать, поверили мне и сжалились надо мною; вы даже полюбили меня, и мне это слишком лестно, чтобы я мог забыть о том или притвориться, будто ничего не заметил: да и как вам было не поверить мне, не пожалеть и, осмелюсь сказать, не полюбить меня? Во взгляде моем вы прочли такое чистосердечие, такую искренность, в речах моих услышали такую правдивость, а в обращении с вами увидели такую ненадуманность и безыскусственность, что не смогли мне не поверить. Когда я поведал вам о вспыхнувшей во мне страсти, о том, что испытываю к вам в душе, о пламени, которое пожирает меня и которое сумело из ваших глаз проникнуть мне в сердце; когда я вам открыл мои душевные волнения, мои надежды, мои опасения и подавленное состояние, в которое привели меня все эти чувства, разве то малое, что вы могли для меня сделать, не означало проявить отзывчивость и жалость к стольким бедам, коим вы были причиною? Впоследствии моя неотступность, мои мольбы, мои сетования, мои слезы, словом, моя страсть, пробудила в вас ответное чувство. О, как я был счастлив в ту пору! Вы это поняли по тем бесчисленным знакам любви, которые я вам проявлял и в которых вы не сомневались, как ныне; это вас побудило щедро одарить меня вашими ласками и позволить мне провести бесконечно сладостные часы наедине с вами, с той отрадою и теми восторгами, которые лишь вы одна способны доставить. Вам памятны эти восторги и услады; но вы, конечно, не хотите вспоминать о том, сколь самозабвенно я предавался и тем и другим. И вы упрекаете меня в том, будто я даже в эти минуты проявлял какую-то холодность. О, Мариана, как вы можете так говорить! Гранитный утес, и тот способен ли на такое? Неужто вы забыли, сколько радости доставляли вам те минуты, когда я бывал чрезмерно порывист? Не вы ли не раз этим восхищались? Вы даже как-то сказали мне, что я вас слишком люблю, а ныне вы твердите, что даже тогда я вас не любил. Увы! быть может, я буду прав, ежели скажу вам, что вы меня больше не любите. Вы недостаточно уважаете меня, чтобы глубоко любить. В ваших письмах я чувствую какую-то большую нежность и трогательность, и это дает мне отраду; но, невзирая на все ваши слова, я не могу представить себе, что вы можете меня любить, доколе будете верить в то, что я вас вовсе не люблю и никогда не любил. Перемените же ваше мнение, думайте обо мне хоть чуточку лучше: какие бы основания ни были у меня усомниться в вашей верности, я никогда не желал вам об этом говорить; я хочу быть уверен в том, что вы оступились, прежде чем вас обвинить. Эти ревнивые подозрения пробудились во мне лишь несколько дней назад; это не мешает мне, однако, любить вас от всей души и просить твердо верить в то, что ваши горести, о которых вы мне непрестанно пишете, становятся для меня совершенно непереносимы, и, хотя, быть может, для вас они не так уж велики, для меня они непомерны. Они убеждают меня в том, что вы любите; пусть же участие, которое я принимаю в ваших печалях, убедит вас столь же несомненно, что я всегда всецело ваш. Прощайте!

Письмо пятое

Только теперь я понимаю, что я потерял и какого высшего блаженства я лишился; я никогда не думал, что разлука — столь большая беда и что она причиняет такое множество огорчений, даже если она как будто способна доставлять и кое-какие радости. Я покинул ту единственную на свете, которая была и поныне остается для меня всего дороже; я, правда, предвидел, что эта разлука таит в себе нечто пагубное и жестокое, но я полагал, что ее суровость будет значительно смягчена той уверенностью, что вы будете любить меня, и тем убеждением, которое я сумею внушить вам, что продолжаю вас любить. Я полагал, когда виделся с вами каждый день, что в подобных условиях я смогу однажды не увидеться с вами и не стать от этого безмерно несчастным. И все же теперь я вижу, сколь неверно то, что я воображал. Разлука приносит одно лишь злосчастье, ничто не может облегчить ее муки, а средство от этих мук мало чем отличается от самих мучений; все в ней дает повод к тревогам и отчаянию. Мне весьма отрадно вас любить: увы! могу ли я это сказать, не оскорбляя вас? Сколь мала, сколь посредственна эта отрада и сколь неспособна она развеять тоску и опасения, которые беспрестанно досаждают мне. Мне дана отрада вас любить, но отрадно ли мне говорить вам об этом? Отрадно ли внушать вам это моими клятвами и поступками? Дана ли мне отрада вас видеть или же полагать, что я вас увижу, или же сомневаться в этом, чтобы поблагодарить или успокоить вас? Дана ли мне отрада провести несколько часов подле вас, побеседовать с вами или вас услышать? А безо всего этого, Мариана, отрадно ли любить? Итак, признаемся, что я лишен отрады любить, но мне дана отрада терзаться из-за вас, и это действительно утешает меня в моих самых больших горестях. Вы скажете, что мне по меньшей мере дана отрадная уверенность в том, что вы меня любите; простите же меня еще раз, ежели я скажу, что это утешение весьма незначительно и весьма малоосновательно. Я только сошлюсь на вас: ежели чувства, которые я уловил в ваших письмах, истинны, доставляет ли это вам большую радость? Испытываете ли вы большую отраду от всего того, что я вам сказал и тысячу раз клялся, что буду любить вас всегда и везде и что милости благосклонной судьбы и причуды неблагосклонной никак не могут повлиять на мою страсть? Провели ли вы, благодаря этому, более спокойные минуты? Подозревали ли вы от этого меня меньше в неверности? Меньше ли вы от этого страдали? И полагаете ли вы, что мне менее доступно чувство ревности, нежели вам, или же что я более уверен в ваших словах, нежели вы в моих? О, я любил бы вас меньше, чем вы любите меня, ежели бы я вам верил больше, чем вы верите мне. Знайте же, что у меня есть свои опасения и подозрения, такие же, как у вас, которые сокращают мне жизнь и не дают ни минуты покоя. Я трепещу при мысли, что могу потерять то, что с такою радостью приобрел и берег; я боюсь, как бы вы не предались другому и, пока я беспрестанно терзаюсь за пятьсот лье от вас, как бы вы не посмеялись с этим другим над тем безутешным положением, в коем я, по вашему убеждению, пребываю. Посудите сами, так ли уже неосновательны мои опасения. Я знаю, что вы любили, что вы даже нежно любили меня, что вы не требовали от меня ни больших, ни долгих усилий, дабы убедиться в моей страсти и отдать мне ваше сердце. Кто поручится мне, что я не теряю с равною легкостью все, что я приобрел, так мало себя утруждая; и что неделя разлуки с вами не отнимет у меня того, что дала мне неделя пребывания с вами? Вы подозреваете меня с гораздо меньшим основанием: ежели во Франции есть женщины, в Португалии есть мужчины, и множество людей может любить вас, тогда как я не могу любить никого. Как я опечалился, когда узнал, что вас сделали сестрой-привратницей в вашем монастыре! Какие только мысли не пронеслись тогда у меня в голове! «Увы! — подумал я, — каждый сможет увидеть эти прекрасные глаза, которые подарили тебе столько любви, а кто сможет их увидеть, ничего не требуя у них? Да, каждый сможет ее полюбить, и Мариана, любимая всеми, разве сможет не полюбить никого?» Офицер, вручивший мне ваше письмо, весьма укрепил меня в моих подозрениях: он сказал мне, что глаза ваши не всегда прикованы к моему портрету, как вы пытались меня в том уверить; что есть несколько людей, частые посещения которых вам не неприятны и которым вы бесконечно нравитесь. О, как странно поразило меня это известие! Порою как только я ни винил вас, а чаще всего, как только я ни винил самого себя! «Я покинул ее, — говорил я, — почему же ей не покинуть меня? Я тем не менее все еще люблю ее, — повторял я, — почему же ей не любить меня? И ежели я люблю только ее, зачем же ей любить другого, а не меня?» Это чувство ревности внесло такое смятение в мою душу, что я могу сравнить его только с тем, которое одновременно вызвали во мне ваши упреки. Я увидел в них подлинное доказательство любви, которую я не осмелился заподозрить в лживости и притворстве, но которую я обвинил в несправедливости. Зачем я уехал, спрашиваете вы. Бог мой! разве вы этого не знаете, и разве ваши стремления не совпали с моими, дабы понудить меня уехать? Огласка, которую приобрела наша любовь, побуждала нас к известной осторожности. Ни вы, ни я не оказались на это способны. Отходит корабль: я и решил воспользоваться этим случаем. Вы об этом знали, мы оба были равно огорчены. Хотя последствия этого отъезда не были вам до конца известны, вы сказали, что при расставании я проявил холодность. Да, Мариана, признаюсь, мои чувства словно покинули меня, мой пыл будто угас, и я оказался в состоянии, способном привести в отчаяние тех, кто меня тогда видел, и внушить им опасение не только за мое здоровье, но и за мою жизнь; холодность же, проявленная мною в минуту нашего расставания, напоминала ту, которая охватывает тело при расставании с душою. Побудили меня покинуть вас не сознание долга, не чувство чести и не мысль о моем состоянии. Я был привязан к вам более всего на свете, я должен был позаботиться о вас; честь пострадать за вас была единственной моею целью, и я не столько испытывал желание подумать о своем собственном благополучии, сколько желание поразмыслить о благополучном исходе моего влечения к вам; но ваши стремления совпадали с моими, ваше счастье и то, к чему вас призывал долг, зависело некоторым образом от моего отъезда, о чем вы мне нередко говорили, утверждая, что «я вас делаю несчастной»; разве всего этого не было достаточно, чтобы понудить меня удалиться, подвергнуть себя жестоким треволнениям, дабы избавить вас от них, подвергнуть себя страданиям, дабы вас они не коснулись? Наконец, я уехал, я исчез, мы разлучились. О, сколь жесток этот отъезд, сколь ужасно мое исчезновение, сколь убийственна наша разлука! Взор мой был постоянно обращен в сторону вашей обители, мое сердце посылало вам мои стоны, душа моя рвалась, желая улететь к вам. Увы! с этого дня я испытывал лишь недолю, горе и печаль; наш корабль потрепала буря, и, как вы знаете, мы вынуждены были зайти в один из портов королевства Альгарвов. Я никогда еще не проявлял такой стойкости, как во время этой бури; мне не страшны были ни волны, ни ветры; все, чего я только мог опасаться, настало: мы разлучились. Я не боялся, как другие, что-либо потерять: расставшись с вами, я потерял все. О как я был бы счастлив, ежели бы смог потерять самою жизнь, после того как покинул вас! Увы! мне были суждены большие огорчения; им не дано было окончиться столь быстро, и жизнь мне была продлена лишь для того, чтобы продлить мои печали. О, сколько мне пришлось с тех пор вынести! Словно мне не хватало своих собственных горестей, мне пришлось еще переносить и ваши; я плакал, и когда думал, что ваша любовь причиняет вам страдания из-за меня, и когда думал, что вы меня забыли; я томился вместе с вами, я терзался вместе с вами, я был близок к смерти вместе с вами; и больше всего меня ранило то, что даже, когда я подозревал вас в неверности, я томился один, я страдал один, я один был близок к смерти. Я все еще нахожусь в этом состоянии, я непрестанно перехожу от надежды быть любимым к опасению, что меня уже перестали любить. Ваше письмо как будто немного успокаивает меня; но увы! что это за письмо? В нем вы просите меня прислать портрет и письма моей новой возлюбленной. Нет, Мариана, я вам их не пришлю, я слишком дорожу ими, это слишком драгоценный для меня залог, чтобы с ним расстаться. Ваш портрет (ибо это и есть портрет моей новой возлюбленной) дарит мне слишком отрадные мгновения, я не могу от него отказаться, особливо с той поры, как я узнал, что мой портрет заставляет вас проводить перед ним добрую часть вашего времени. Перед вашим я провожу целые дни и все никак не могу наглядеться на ваше изображение, острее чувствуя свое несчастье, лишающее меня присутствия оригинала. Ваши письма, которые являют собою как бы второй портрет вашей души, слишком дороги для меня, и я никогда с ними не расстанусь. Вот как я отвечаю на вашу ревность, столь мало справедливую и столь дурно обоснованную. В самом деле, неужто вы верите, что я способен предаться новому увлечению, которое не сможет обещать мне стольких отрад, какие дала мне ваша любовь, и которое сможет принести мне такие же огорчения? Нет, Мариана, я умру, сохранив ту страсть, которую внушили мне вы. Я никогда не разлучусь с нею, никогда не предамся другой и постараюсь доказать вам своими пылкими поступками и такими действиями, которые вас, быть может, удивят, что вы более правы, нежели думаете, когда не просите меня больше вас любить. Прощайте.

Письмо шестое

Итак, Мариана, вы меня больше не любите, и с торжеством отмечаете в своем письме эту победу, которую вы одержали над своим сердцем. Вас не удовлетворяет даже желание не любить меня больше, вы хотите еще, чтобы и я вас не любил и не писал вам. Я нахожу, что вы правы: моя любовь стыдила бы вас, она укоряла бы вас поминутно в вашем вероломстве, и письма мои, наполненные острой горечью, которая им несвойственна, заставили бы вас раскаяться в вашем решении. Но как же я безумен! это решение слишком укрепилось в вас, чтобы его можно было поколебать, и вы приняли его задолго до вашего последнего письма. Ежели кто-то исчезает из поля вашего зрения, он уже не остается в вашей памяти, и вы начали меня забывать с той минуты, как начали мало-помалу терять из виду мой корабль. Теперь мне ясна причина этих попыток поссориться со мною, этих сетований, этих приступов ревности, коими были переполнены все ваши письма. Все это лишь служило подготовкой к тому большому замыслу, который теперь вы столь удачно осуществили; вам хотелось отыскать какой-либо законный предлог для оправдания вашего непостоянства; вы укоряли меня для того, чтобы с большим спокойствием изменить мне, и ложно обвиняли меня в неверности с тем, чтобы найти извинение вашей измене. Жестокая! так-то вы дарите свою любовь, не требуя ничего взамен, так-то вы отказываетесь от своей страсти, не лишая ее тех, кому вы ее внушили! Кто бы подумал, что вы способны на подобный поступок, который столь мало согласуется с вашими первыми порывами, с вашими первыми намерениями и даже с вашими первыми письмами? Что сталось с вашими столь великодушными и в то же время столь нежными чувствами? со столь трогательными сетованиями? со столь лестными для меня заверениями? Неверная! что сталось с вашей любовью? что вы хотите, чтобы сталось с моею? Разве я не могу обвинять вас в том, что вы легковеснее тех листков бумаги, на которых вы мне столько раз клялись в нерушимой верности? Прекрасные, но пустые клятвы! отрадные, но лживые обещания! Что я такого сделал, что ваши чувства переродились в презрение, в угрозы и в намерения отомстить? Вы угрожаете мне, Мариана! столь бесполезны ваши угрозы для меня в моем нынешнем состоянии! Вы не сможете угрожать мне ничем, что могло бы заставить меня бояться худших бед, нежели те, которые я испытываю. Нет, теперь мне нечего бояться, ибо мне нечего терять; и все потеряно, коли я потерял Мариану. Какую новую обиду можно мне нанести после этой? Меня можно лишить жизни, да что мне до нее! Я ее разлюбил с той поры, как вы разлюбили меня; я гляжу на жизнь лишь как на продолжение моих несчастий и моего отчаяния; мне хотелось жить лишь для того, чтобы любить вас; мне казалось даже, что я начал жить лишь с того дня, как полюбил вас; теперь, когда вы не хотите, чтобы я вас любил, что мне до жизни?

Лишая меня вашей любви, желая заставить меня отречься от моей, вы по меньшей мере должны были оставить мне мою невиновность. Неужто вы не могли нарушить верность, не обвиняя меня в том же, неужто надобно было вменять мне в вину воображаемые преступления, дабы совершить подлинное злодеяние в отношении меня? О, как же я несчастен! Словно то, что я с вами расстался, а вместе с вами и со всеми усладами, что я удалился на пятьсот лье от всего, что было мне мило, что я живу, опасаясь, что я вас больше не увижу, — словно все это не составляло еще достаточно большой беды, и вдобавок ко всем невзгодам вы лишили меня вашей любви, которую все же, позволю себе заметить, я вполне заслужил, которую приобрел такой верностью, таким прилежным вниманием, такой готовностью к услугам и которая стоила мне стольких слез, горестей и тревог! Вы, однако, не ограничиваетесь и этой крайностью: вам не надобно ни моей любви, ни моих писем. О, Мариана, не для исполнения подобных приказаний я дал обет повиноваться вам; вы можете меня не любить и делаете все, что в ваших силах; но со мною обстоит иначе: я не могу не любить вас и, невзирая на вашу несправедливость, я хочу умереть ради Марианы непостоянной, ибо, как я уже решил, я не могу долее жить ради Марианы, которая мне верна. Я буду вам писать и проявлять в своих письмах столько любви и преданности, что, быть может, то глубокое спокойствие, которого вы для себя ждете, будет слегка поколеблено. О, как я буду счастлив, ежели только это может произойти, когда узнаю, что мои тревоги способны волновать вас и что ваш покой отчасти нарушен сознанием того, что для меня покоя не существует! Тщетно мне тешить себя даже малой надеждою на то, что вы будете мстить; я вам слишком безразличен: вы меня больше не любите, и этим сказано все; вы совершенно безучастны к тому, что со мною может случиться; вы приписываете даже мне эту безучастность, потому что для вас она желательна. Что же, я приложу все силы к тому, чтобы ее добиться; я постараюсь обрести для моей души тот злосчастный покой, который придет ко мне, лишь когда я, вас потеряю. Но увы, буду ли я спокоен, ежели не будет вас? и под стать ли это спокойствие человеку, который потерял все, кроме жестокого воспоминания о своей утрате? Нет, я не обрету покоя до той поры, пока не заставлю вас изменить ваши чувства. И даже, если бы я не смог побудить вас вернуть мне вашу любовь, я ручаюсь, что сумею растрогать вас и внушить к себе жалость, коли мне не дано заставить вас меня полюбить.

Кто бы мог предвидеть, что столь прекрасному началу суждены столь печальные последствия и что столь пылкая любовь, как ваша, может закончиться таким холодным безучастием, какое вы теперь ко мне проявляете? И все же мне надо было этого ожидать; поразмысли я немного, и произошедшая в вас перемена не поразила бы меня. Ваша любовь была слишком стремительной и пылкой, чтобы оказаться продолжительной; и, будучи со мною, вы слишком бурно проявляли ее, чтобы не испытать охлаждения, оставшись одна! Впрочем, я должен был сознавать, что ваша любовь не будет столь длительна, как моя. Ваше чувство, как то вы сумели выразить в ваших упреках, было вызвано далеко не лучшими моими качествами, тогда как поддержкою моей любви служили многие высокие качества вашей натуры, способные привести в восхищение любого. Помимо всего, я полюбил монахиню, а разве множество пословиц вашего народа не предостерегает, что менее всего надобно верить любви монахинь? Напрасно вы их расхваливаете на все лады: опыт сильнее ваших слов, и я отнюдь не удивляюсь теперь, что они больше не вспоминают о человеке, которого не видят, и что тот, кто отсутствует, умер для них. Нет ничего более естественного, чем стремление к тому, что бывает редкостным или запретным; а коль скоро мужчина является для монахини и тем и другим, то неудивительно, что они всегда хотят видеть кого-то перед собою, что они любят лишь тех, кого видят, и что отсутствующих они почитают за нечто такое, что вовсе не существует и что никогда не существовало. Именно поэтому, потеряв вас из виду, я потерял вас навсегда; меж тем как женщина светская, находясь ежедневно среди мужчин, ведет себя более хладнокровно и избирает лишь одного, которому предается всецело и которого она любит, с нею ли он, или отсутствует, до конца жизни. Ваша душа казалась мне тем не менее слишком прекрасною и слишком возвышенною, чтобы дать повод заподозрить ее в низменных чувствах, свойственных женщинам заурядным; я полагал, что ваша страсть будет столь же продолжительна, сколь она была пламенна; но теперь я отчетливо вижу, что воображение мое было обманчиво. О, как трудно в любви не верить в то, чего желаешь!

Тем временем я получил письма, портрет и браслет, которые вы мне шлете обратно. К чему их возвращать? зачем вы не бросили их в огонь? тогда бы я мог вообразить, что несчастье мое не столь велико, каким оно является на деле, и польстить себя надеждою, что вы их сохранили. А почему в самом деле вы их не сохранили? Неужто вы боялись, что они вам напомнят о человеке, которого вы не желаете больше любить и при мысли о котором вы не хотите даже верить в то, что когда-то его любили? О, ручаюсь вам, что это ничего бы не изменило: портрет оказался бы бессильным там, где оказался бессильным оригинал; письма напрасны в том случае, где устные клятвы бесполезны, а браслеты — слишком слабые цепи, чтобы приковать женщину, которая так умело изменяет свои решения и нарушает свои обещания. Наконец, я не был бы вами более любим и вы все равно меня бы забыли, даже если бы все это сохранили! Что до меня, я храню ваш портрет и не намерен вам его отсылать; не потому, что он мне надобен, чтобы думать о вас: ваше последнее письмо и без того мне слишком напоминает о многом; я храню его только затем, чтобы оплакивать перед вашим изображением те горести, которые вы мне несправедливо причиняете. Не завидуйте же моей незначительной радости, ежели только я могу назвать этим именем то, что способно лишь усугубить мои страдания. В моем нынешнем несчастье он будет напоминать мне минувшие счастливые дни, а вам известно, что мысль об утраченном благе это одно из величайших бедствий, которые обрушиваются на обездоленных. И, глядя на этот портрет, я сумею оправдать себя во всех своих поступках и почерпну новые силы, дабы с большей стойкостью переносить те пытки, которые вы мне уготовили. Если я уже не вправе сказать вам, что люблю вас, я скажу это вашему портрету, я посетую ему на вашу перемену и на вашу жестокость и так вот проведу остаток жизни, любя вас помимо вашей воли и предаваясь жалобам, хотя весьма сдержанным и скромным, на то, что вы столь сурово и бессердечно поступаете с человеком, который вас обожает. Вскройте это письмо, Мариана, и не сжигайте его не прочтя; не бойтесь, это вас ни к чему не обяжет: ваше решение сильнее, нежели мои слова, вы его не измените ради такой мелочи, и я надеюсь вовсе не на это. Все, к чему я стремлюсь, это — доказать вам мою невиновность и нерушимость моей любви, которая устоит против всех ваших возможных нападок, как она уже устояла перед прихотями злой недоли и жестокостями столь долгой и томительной разлуки. Вы увидите, что я по-прежнему люблю то Мариану близкую, то Мариану далекую, порою Мариану страстную, порою Мариану равнодушную, Мариану нежную и Мариану жестокую, но всегда одну Мариану. Вот все, что я хочу вам внушить, дабы вы хоть немного сжалились над моими страданиями и пролили несколько слез по поводу моей кончины, когда отрадная весть о ней до вас дойдет. Прощайте!

КЛОД-ЖОЗЕФ ДОРА[23]

ПЕРВОЕ ПИСЬМО КАНОНИССЫ ЛИССАБОНСКОЙ[24]

Эвфразия к Мелкуру

Ты победил, Мелкур! Судьба моя свершилась!

Изгнав раскаянье, любви я покорилась.

Огнем ее горю, ей шествую во след;

Пред пламенем ее рассудка мрачен свет.

5 Душа теперь во мне покоем услажденна.

Могу ль виновна быть, столь будучи блаженна!

Мне ль сомневаться? Нет, любовница винна,

Коль слаб в ней жар любви, иль если неверна.

Люблю тебя на век; твоей предавшись воле,

10 Я в мире уж другой не зрю и славы боле.

Живущей в тягостной, в томящей тишине,

Бесчувствие души казалось честью мне:

Ты просветил мой ум, и луч мне драгоценный,

Блеснув от глаз твоих, спокоил дух смущенный.

15 Пролиты слезы мной к боязни ты причти;

Холодность ты моих объятий мне прости;

Прости мне вздохи те, которых не сдержала,

Которыми тебе и средь утех скучала.

В толь юных летах мне поставишь ты виной,

20 Быть робкой, вверяся любовнику впервой?

Непобедимые, толь милы побужденья,

Готовят ужас нам в минуту наслажденья.

Внушенны правила от самых детских лет,

Желанья новые, их смутность, их предмет;

25 Чрезмерность самая утех нам путь к боязни.

Чем боле радостей, тем боле ждем мы казни.

Но коль начав внимать в себе рассудка глас,

Возлюбим склонность мы влиянну небом в нас;

Как склонность в нас сия усилится, созреет,

30 Обманутой дотоль душою овладеет:

Тогда уж слабостью любуюся своей,

Лишь слезы нежности польем мы из очей,

И сетовать начнем, страшась, что любим мало

Того, кого любить в нас сердце трепетало.

35 Закон, святой закон! гонитель строгий злых!

Ужель проступок есть в неложных чувствах сих!

К тебе взываю я, к твоей прибегну власти:

Ты в трепет вводишь дух, а не отъемлешь страсти.

Душа, над коей власть тебе принадлежит,

40 Мелкуру отдалась: его боготворит.

Средь храма зрю его… Я внемлю, он вещает…

Зовет меня, своим мне правом упрекает;

Везде мной властвует… И прелести его

Сильней угроз твоих для сердца моего.

45 А если я когда и тщуся быть суровой,

Готовлю тем ему лишь путь к победе новой.

Почто ж в душе, где ты, божественный закон!

Где споришься ты с ним, почто ж всевластен он?

Дай сердцу, склонну лишь заняться им единым,

50 Иль силу победить, иль право дай быть винным!

За нежность бог не мстит: любовь внушенна им;

Могла ль повелевать я чувствием моим?

Свободна ль я, Мелкур? — В подвластной смертных доле,

Любя, покорствую творца я вышней воле;

55 Он мой устроил путь, на суд его иду;

Руководима им, я в бездну не впаду. —

И льзя ль, чтоб восхотев меня виновной видеть,

Велел он то любить, что должно ненавидеть?

Нет, нет; лишь в первый раз узрела я тебя,

60 Неведому дотоль познала радость я,

И свыше сил моих мной властвующа сила

Вдруг душу всю мою в тебя переселила.

В восторге, в чувстве сем, — не верю, — нет вины!

Пороку сладости такие не даны;

65 И тем скорей, Мелкур, любовь мной овладела,

Что непорочность в ней я наконец узрела.

Приятно мне твердить, сколь щастлив жребий мой.

Хвались, тебе то льзя, что властвуешь ты мной.

Любовник, изо всех щастливейших избранный!

70 Истощевай права, тебе любовью данны.

В каком ничтожестве не знав тебя была!

Томясь, я, может быть, порочну жизнь вела;

В дремоте, без утех, равно как без печали,

Младые дни мои напрасно протекали.

75 В заботы суетны вдавала я себя,

К святейшим должностям усердье погубя.

Творец казался мне лишь грозным властелином,

И весь закон мой был лишь в ужасе едином.

Люблю теперь, люблю — и мер отраде нет!

80 Мелкуром для меня стал весь украшен свет.

Восход зари во мне желанья пробуждает;

Забавы наши ночь под свой покров скрывает;

В весенни светлы дни я в рощах зрю густых

Убежищ тысячу для нас с тобой двоих.

85 Перерождаюсь вновь, и нову зрю вселенну,

Любовью красиму, любезным оживленну.

И обществ наших долг не столь уж мне суров.

Под игом не стеню, не стражду от оков;

Тирана злобного я в боге зреть престала,

90 И лишь любить начав, я благость в нем признала.

Сколь драгоценна быть должна душе моей

Начальница сих мест, препорученных ей!

Она монашества мне бремя облегчила,

И в страсти нам с тобой не знавши послужила.

95 Привязанностью быв моей убеждена,

Мне нежной матерью является она.

Ее старания обоим нам полезны;

Открыли мне тот свет, где мой живет любезный.

В учениях ее нет правил грубых тех,

100 По коим тот лишь добр, кто бегает утех[25].

Ах! сердце было, знать, ее любви подвластно![26]

Нельзя, столь нежно быв, чтоб не бывало страстно.

Все служит нам: моей безвинности то знак.

Эвфразью скрыл от всех благоприятный мрак.

105 Предавшихся любви бог некий охраняет,

И в тайны наших душ никто не проницает.

Друг в друге зрим весь мир; мы в пламени своем

Изобличенными не можем быть никем.

Чем скрытней наша страсть, тем в нас она сильнее;

110 От строгости сих мест свиданье нам милее.

По малом времени расстаться быв должны,

В забавах мы своих тем боле зрим цены. —

Нет, ты не знаешь, сколь я щастлива тобою,

И сколь любуюсь тем, что ты стал избран мною!

115 Не говорю о тех часах прелестных мне,

Толь кратких, но всегда присутственных в уме.

Минуты сладостны! вас ум не постигает!

Вы свыше слов тому, кто прямо вас вкушает!

Душа, в которой страсть неложна возжена,

120 И после сих минут утех не лишена;

Успокоенье чувств даст сердцу полну сладость;

Восторги их прошли, но в нем хранится радость.

Воспоминаньем все я услаждаю дни.

Любви дарам нет мер; бесчисленны они.

125 Когда Мелкура нет, я с жаром занимаюсь

Той сладкою мечтой, чрез кою с ним встречаюсь.

Его я имя вслух раз тысячу скажу;

Который любит он, тот голос я твержу[27];

И чувствий на него направя все волненье,

130 В бреду я часто зрю и правды совершенье…

Но что сказала я? — Мелкур, приди ко мне!

Дай в яве чувствовать, что чувствую во сне!

Я вся твоя: владей Эвфразией своею!

Любови взор есть свят; все непорочно с нею,

135 Ты жалоб не страшись, ни стона от меня;

А разве бойся лишь чрезмерности огня.

Клянуся небу в том! — ты, кем питаю Душу,

Престань меня любить, коль клятву я нарушу!

ИЗ СТИХОТВОРЕНИЙ ГИЙЕРАГА

Песня[28]

Я к вам на исповедь пришла,

Святой отец, чтоб с сокрушеньем

Покаяться, что я была

Тому, кто мне воздал презреньем,

Верна и телом, и душой…

Простится ль мне проступок мой?

Отец мой, я начну с того,

Что долго и с чрезмерной страстью

Любила друга своего

Себе на горе и несчастье.

Мир не видал любви такой.

Простится ль мне проступок мой?

Признаюсь честно, что сама

Я ветреника научила,

Как слабый пол сводить с ума,

И у меня досель нет силы

К нему проникнуться враждой.

Простится ль мне проступок мой?

В любой из женщин без труда

Мой друг взаимность пробуждает —

Столь смел и пылок он всегда,

Столь нежным сердцем обладает,

Столь юн, умен, хорош собой.

Простится ль мне проступок мой?

Святой отец, мой грех грехом

Вы не сочли б, будь вам известно,

Как много обаянья в том,

Кто обманул меня бесчестно

И все ж любим поныне мной.

Простится ль мне проступок мой?

Леса, где счастие не раз

Вкушали мы самозабвенно,

Могли б порассказать о нас,

Но нашей тайны сокровенной

Не отдадут на суд людской.

Простится ль мне проступок мой?

Коль на духу вину свою

Откроет вам обманщик милый,

Отец мой, вы епитимью

Ему назначьте — до могилы

Питать любовь ко мне одной.

Простится ль мне проступок мой?

— Идите с миром, дочь моя,

И впредь себя блюдите строже.

Грехи вам отпускаю я,

А другу за обман вы тоже

Обманом отплатить вольны.

Ступайте. Нет на вас вины.

Валентинки[29]

К читателю

Игра в Валентинки изобретена давно, однако в стихах они стали писаться сравнительно недавно; вот те из них, что попали мне в руки. Правила игры в Валентинки таковы: на шестидесяти листочках пишутся имена тридцати мужчин и тридцати женщин, затем на других шестидесяти листках записывается шестьдесят мадригалов. Вытягивают наугад листок с мужским именем и другой — с женским, а также два мадригала, тем самым узнают, что же они говорят друг другу. Будут ли эти мадригалы соответствовать истине или нет, — но в любом случае они произведут забавный эффект, и я надеюсь, что разнообразием своим это множество эпиграмм развлечет тебя, читатель.

5

Мои страданья в вас не встретили ответа.

Зачем вы холодны, к чему жестокость эта!

Я мучусь ревностью, я горем поражен.

Но пусть оно терзает душу,

Я постоянства не нарушу:

Я слишком счастлив тем, что в вас — увы! — влюблен.

8

Не бойтесь ничего, доверьтесь мне во всем.

Мне есть о чем молчать, и я партнер надежный.

Но коли вы в своих речах неосторожны,

Пеняйте на себя, я ни при чем.

18

Мне ваш суровый взгляд — увы! — стократ милей

Той страсти пылкой, что меня Аминта манит.

Рассудком понял я, что был бы счастлив с ней,

Но кто из нас, любя, рассудка слушать станет!

Нет, я не уступлю минутному влеченью.

Конечно, спору нет, Аминта хороша,

Но вами лишь живет, отринув наслажденье,

Влюбленная душа.

19

Я знаю, вы лукавите со мной.

Уж сколько раз давал себе я обещанье

Уйти, порвать с обманщицею злой.

Но лишь у нас доходит до прощанья —

Как мне уйти? Смогу ли быть с другой?

22

Вы чистую любовь мою легко презрели;

Ну что же, спору нет, для вас и в самом деле

Я, верно, нехорош.

Но гордостью одной не проживешь,

И ею не стяжать вам доброй славы,

В тщеславии пустом заслуги вовсе нет.

Я не молчал о том, — пусть знает свет, —

Как вы в своей жестокости не правы.

Но стоило ли речь вести о вас,

Когда никто не верит в мой рассказ?

25

Новой страстью полно

Ваше сердце. Верну ли потерю?

В вашу святость давно

Я, Аминта, не верю.

Пасха, исповедь — пусть!

На лице благочестья личина?

Я и с этим смирюсь.

Ах, когда бы лишь в этом причина,

Я б прогнал свою грусть!

26

О том, что вы мне даровали счастье,

Никто не знает, — я ведь не болтлив.

Огласку мы оставим для других,

А мне довольно тайных знаков страсти.

27

Вы держитесь святой, вы даже уверяли,

Что вам теперь любить захочется едва ли;

Что ж, Амаранта, вам поверю без труда:

Где прелести? где пыл? — исчезли без следа.

Вы скучны, вы бледны и вечно нездоровы,

Кто прежде вас любил — бежит вас как огня.

И это, как ни жаль, пожалуй, лучший довод,

Которым убедить вы сможете меня.

30

Со мною вы жестоки неизменно,

Любовью без надежд терзаюсь я давно,

Ах, мне бы возроптать, забыть вас, Селимена,

Но как вы хороши! На вас роптать грешно!

34

Ты нашу связь порвал до срока,

Ты поступил со мной жестоко, —

Мне без тебя не жить и дня!

Люби других, я не ревнива

И предпочту обман разрыву,

Но не бросай меня!

35

Коварный, полюбил ты Лизу, вижу ясно:

Не удержу тебя любовию моей!

Соперница моя и впрямь ли так прекрасна?

Моложе ли меня, иль, может быть, верней?

Иль страсть твоя слепа, коль ты стремишься к ней?

36

Едва начну роптать, бросая вам упрек,

Что разлюбили вы, что свой забыли долг, —

Я тотчас слышу речь про службу и про полк:

У вас на все готов предлог.

А королю ваш полк послужит так примерно,

Как вам в борьбе со мной, Клеант, он служит, верно?

44

Я разлюбила вас — и так огорчена!

Но я ль виновна в том, что вам я неверна?

Ведь удержать любовь — увы! — не в нашей власти!

Испробовала все, чтоб не оставить вас,

Боролась я с собой, но тщетно — и сдалась.

И кто бы устоял пред жаром новой страсти?

50

Изменник Альсидон, как мне любить тебя?

Ужель простить сумею

И снова буду ждать, как некогда скорбя

Дидона век ждала неверного Энея?

В легендах сил ищу, чтоб не порвать с тобой.

Увы! Так, видно, мне назначено судьбой.

59[30]

Вы низкий лицемер — теперь я разглядела.

Фальшива ваша страсть, притворна ваша боль.

Ликуете в душе, вздыхая то и дело:

«Ах, я б не уезжал, но так велел король,

Ах, разлучают нас, но так судьба велела!»

Куда как, сударь мой, вы королю нужны!

Без вас он сокрушит врагов своей страны.

Сказать ли вам по чести? —

Есть и умнее вас, и то сидят на месте.

62

Мне, что ни день, твердят напрасно,

Полны любовного огня,

Как чтут меня, как любят страстно;

Мне эти речи не опасны:

Не тронуть им вовек меня.

Но стоит вам шепнуть мне слово

(И что в нем — правда или ложь?),

О, что бы ни было, я все ж

Во всем поверить вам готова!

ИЗ ПЕРЕПИСКИ ГИЙЕРАГА

ГИЙЕРАГ — БУРДЕЛО[31]

Июль-август 1653

Господину аббату Бурдело,

лейб-медику королевы Шведской.

Милостивый государь,

Мне доводилось слышать, что законы молчат, когда говорят пушки; но я никогда не слышал, чтобы так высказывались о письмах, и вы первый до этого додумались. Не знаю, почему вы так опасаетесь своих писем и самого себя. Почему вы хотите отказаться от своих привилегий и быть менее доблестным, нежели ваши предшественники? Подалирий и Махаон[32] носили меч, и основатель вашей науки[33] носил его точно так же, хотя и принадлежал к противоположному лагерю:

Pro Troja stabat Apollo.[34]

Во все времена вы, медики, были людьми огня и железа. Пусть же гром наших пушек и поступь наших солдат не тревожат вас более и не препятствуют вам беседовать с друзьями. Что до меня, то даже если небо провалилось бы в тартарары (а слово «тартарары», как вам известно, никак не связано с татарами Великого Хана) и я оказался бы в самой гуще этого страшного переполоха, не зная к тому же, как себя при этом держать, даже тогда ваши письма доставляли бы мне большое удовольствие. То, что вы мне пишете, будет радушно встречено повсюду, по меньшей мере повсюду там, где царят остроумие и разум, и уверяю вас, что здесь очень много людей, обладающих и тем и другим. Итак, вы можете мне писать, откуда вам заблагорассудится: ни одного лакомого блюда не ждали так нетерпеливо, как будут ждать ваших писем. Пусть же они смело приходят из Индии, из Спа[35], словом, из всех тех мест, которые вы упоминаете, хотя, по правде сказать, я бы предпочел Спа, нежели какие-либо другие края. Сцена, судя по вашим описаниям, будет там столь хороша и в ней будут участвовать столько знатных особ, что мне будет весьма отрадно узнать, какие слова вложит им в уста объединившая их Фортуна. Особливо прошу вас прислать мне рукопись роли королевы Шведской. Поскольку исполняемая ею роль самая трудная и самая необычная, было бы приятно узнать, действительно ли ее величество выступает в ней не так хорошо, как вы мне это обещали и как я того ожидал. Умоляю вас сказать мне всю правду; мне до смерти хочется рукоплескать, но только на основании вашего отзыва, а отнюдь не на основании похвал членов Академии, ибо, в сущности, в такого рода вещах я не очень-то доверяю экспансивности. В конце концов, вы увидите, что сможете убедить меня в чем угодно, и даже если бы вы мне послали панегирик, я принял бы его за достоверное свидетельство. Вот что значит обладать остроумием.

ГИЙЕРАГ — МАРКИЗЕ ДЕ САБЛЕ[36]

[1654?]

Госпоже маркизе де Сабле.

Милостивая государыня,

Я прекрасно знаю, что не заслуживаю ваших писем, но при всем том я хочу их получать. Вот начало явно неосторожное и вас оно, наверно, удивит. В самом деле, подобало бы просить о столь драгоценном одолжении с меньшей дерзостью, особливо у такой женщины, как вы, наделенной всеми достоинствами, какие только можно себе вообразить, и не только достоинствами, а в равной мере и тонкостью вкуса. Но, милостивая государыня, вам известно, что запальчиво говорят в том случае, когда желают чего-либо безудержно, и что слова: я хочу не всегда предназначены для уст любовниц и королей. Эти два вида особ, которые смешивают разум и волю, не всегда хотят чего-то разумного, и зачастую им не следовало бы говорить: я хочу. Что до меня, поскольку я желаю чего-то весьма высокого и желаю его так страстно, то даже если бы и было нечто сильнее слов: я хочу, меня полагалось бы за это простить. Позвольте же мне, милостивая государыня, закончить мое письмо еще безрассуднее, если это только возможно, нежели я его начал, и сказать вам, как король сержанту и королева инфанту, а это равнозначно самым категорическим приказам, о которых вы когда-либо слышали, что я хочу, чтобы вы оказали мне честь вступить со мною в переписку и считать меня преисполненным глубокого уважения к вам…

ГИЙЕРАГ — ГЕРЦОГУ ДЕ КАНДАЛЮ[37]

Монкальв, 9 сентября 1657

Монсеньер,

Я просил Лашапеля[38] заверить вас в моем нижайшем почтении. Я не надеюсь, сказать по правде, что он справится с этим поручением так, как мне бы этого хотелось, и ему наверно будет невозможно изъяснить вашей светлости все мои чувства, которые и мне самому недостаточно хорошо известны и которым, ежели вы позволите это сказать, моя искренняя привязанность к вам придает каждый день нечто новое. Я буду очень счастлив, монсеньер, ежели для вас это не совсем безразлично и ежели вы относитесь с некоторой благосклонностью ко мне, почитающему и уважающему вас более, нежели кого бы то ни было: вы обладаете достоинствами, благодаря которым вам нетрудно снискать себе такого рода похвалу, но, помимо того, что весьма немногие выражают ее вашей светлости так неподдельно и так искренне, я полагаю, что вы не осудите меня, ежели я позволю себе время от времени напоминать вам о своем существовании и о том, что я всегда с крайним усердием готов смиренно служить вам. Как вы понимаете, монсеньер, все это означает лишь мое самое горячее желание быть всегда в добрых отношениях с вами в надежде, что и вы питаете самые добрые чувства ко мне.

С врагами нашими мы находимся не в столь добрых отношениях, но ведь и Фуенсалданья[39] и Энкенфор[40] не обладают такими приятными качествами, как вы; за вычетом сего мы живем с ними довольно мирно. Они, в свою очередь, отвечают нам таким же добрым согласием, все совершается как с той, так и с другой стороны крайне учтиво, и золотой век, о котором вашей светлости довелось слышать, по малому пролитию крови ничуть не уступил бы нынешней кампании, за исключением осады Алессандрии,[41] которую мы, несомненно, взяли бы, ежели бы одной весьма почтенной и известной вам особе[42] было угодно послать нам обещанное подкрепление. Я желаю вам, монсеньер, большей удачи и более значительных успехов; я твердо убежден, что, ежели фортуне вздумается хоть раз в жизни оказаться дальновидною, вы никак не сможете не преуспеть. Будь вы столь же набожны, как мы здесь, я бы вознес за вашу светлость горячие молитвы, но по природе своей вы, насколько я знаю, больше полагаетесь на присущую вам доблесть, нежели на молитвы добрых душ. Я не имею чести принадлежать к ним, но, по правде говоря, думаю, что я стал бы добродетельным, ежели бы мог тем самым вам в какой-то мере послужить, ибо твердо намерен засвидетельствовать вам любой ценою, что я пребываю с большим почтением, монсеньер, нижайшим, покорнейшим и признательнейшим слугою вашей светлости.

Гийераг.

Адресовано: Его светлости монсеньеру герцогу де Кандалю, главнокомандующему королевской армией в Каталонии. [Гербовая печать].

ГИЙЕРАГ — АББАТУ ДЮ ПИЛЕ

[1667?]

Господину аббату дю Пиле[43].

Милостивый государь,

Письмо ваше весьма красноречиво и было бы достойно всяческих похвал, не наткнись я на ваше злосчастное прийду; надеюсь, что на это прийду я отыщу у вас рязъяснения и что вы не ускользнете от ответа на вопрос, куда это вы столь быстро ийдете. Клянусь честью, вы не в ладах с грамматикой, а стало быть, и с господином Менажем[44], который, как вам известно, глава

Magnorum Grammaticorum[45].

Остается только вопрошать:

Куда прийдет этот несчастный?

Может быть, здесь ваше прийдет и сойдет, но если это прийдет еще хоть раз слетит у вас с языка, то я подам жалобу в Академию, а к человеку, говорящему прийдет, ни господин Мепаж, ни кто-либо другой и близко не подступит. Я сильно опасаюсь, что вы решили руководствоваться дурными примерами, — смотрите, не ссылайтесь на песенку, которая даже для господина Вержюса[46], как вы с ним ни дружны, послужила бы весьма слабым оправданием:

Вкус найду я в этих штуках тра-та-та,

Раз в Компанью я иду и в Акаста.

Так вот, сударь, если это «вкус найду» смехотворно, то ваше прийду просто плачевно. И, однако, хоть вы не идете, а ийдете, вы, оказывается, нет-нет да и зайдете к госпоже Л. Б., не помышляя о том, что я ведь могу и приревновать; ибо, хоть вы и уверяете, что навещаете ее раз в три недели, но у любовников свой счет времени, и на деле эти три недели обращаются в шесть часов, — конечно, если часы правильно ийдут, — а четверть часа, проведенныя с ней, растягиваются самое малое на сутки, — вот и выходит, что вы вовсе от нее не выходите.

Тогда как я в тот самый миг

В слезах зачах, увял, поник,

вы проводите время, укоряя ее тем, что имела дело со мною, а она — уверяет вас, что это было не делом, а безделкой, — стало быть, вы не погрешили против истины, сообщив, что свидания ваши заполнены разговорами обо мне. Уверяю вас, что, ежели этой зимой я прийеду в Париж, то, с вашего позволения, прийду к ней и, в свою очередь, найду такой же вкус в разговорах о вас, как я найшел в переписке с вами.

БУАЛО — ГИЙЕРАГУ

[Конец 1674]

ПОСЛАНИЕ V[47]

г-ну кабинет-секретарю де Гийерагу

о познании самого себя

Ты взыскан, Гийераг, способностью счастливой

Как говорить красно, так и молчать учтиво,

И должен ты меня советом умудрить:

Что делать мне — молчать иль вновь заговорить

И за писание сатир опять приняться[48],

Чтоб знали рифмачи — им есть кого бояться.

Лукавый этот жанр излюблен мною был

В те дни, когда еще не охладел мой пыл,

И рассудительным прослыть я не пытался,

И первый снег седин мне в кудри не вплетался.

Увы, совсем иным я стал теперь, когда

Мою запальчивость умерили года,

И доживаю я четвертый свой десяток[49],

И мне покой милей литературных схваток.

Пусть мечут на меня писаки тучи стрел,

Пускай Пеншен[50] — и тот настолько осмелел,

Что угрожает мне пером своим корявым, —

Состарившийся лев, я ныне кроток нравом.

На недругов вострить не стану когти я —

Прошла моя весна, а с ней и злость моя.

Не отравляет кровь мне больше желчь былая,

И виршеплетов я в покое оставляю.

Я стал философом и с разумом в ладу,

Лишь против слабостей своих войну веду,

И добродетели одной служу покорно,

И самого себя познать стремлюсь упорно.

Вот помыслов моих единственный предмет.

Пусть думает другой, вращается иль нет

Светило дня, пусть ход Сатурна исчисляет;

Пусть ловко из частиц первичных составляет

Бернье[51] и жидкости и твердые тела;

Пусть силится Рого[52] постичь, как создала

Природа мудрая такое положенье,

Что в мире нет пустот, а все же есть движенье.

Я не возвышенным материям учусь,

А компас обрести в житейском море тщусь,

Чтоб ураган страстей мою ладью до срока

О рифы безрассудств не раздробил жестоко.

Для нас душевный мир желаннее всего,

Но лишь в самих себе стяжаем мы его.

Кто день и ночь томим уныньем и тревогой,

Кто скучным мнит Париж, провинцию — убогой,

Тот не излечится прогулкой верховой:

Он и садясь в седло хандру берет с собой.

Зачем, втоптав во прах несчетные народы,

Рать Александр водил в кровавые походы?

Затем что тосковал и заглушить в бою

Надеялся тоску несносную свою.

Вот так и покорил он Персию, где чтимо

Светило, чьим огнем земля ее палима.

Первопричина бед и горестей своих,

Пытаемся бежать мы от себя самих

И в Куско[53], в Новый Свет, за счастьем уплываем,

Но в копях Потоси[54] его не добываем:

Кому во Франции оно не суждено,

Тот счастлив и в Перу не будет все равно.

Не даст нам золото довольства и отрады —

Лишь у того все есть, кому немного надо.

Однако этого мы не поймем никак

И просим у небес для нас ненужных благ.

«Сколь на похоронах в расходах щедр я буду,

Коль благодетельная зимняя простуда

Мне тестя исцелит навек от всех хвороб!

Я скряге закажу наипышнейший гроб

И в траур радостный с унынием пристойным

Одену всех, кто был, как я, в родстве с покойным», —

Так в прошлом месяце бубнил исподтишка

Всегда голодный зять скупца откупщика,

Чьи бесконечные упреки в дармоедстве

Лет тридцать пять терпел, мечтая о наследстве.

Вот, наконец, старик недугом унесен,

И зять его богат. Но разве счастлив он?

Хоть отпрыск мельника, он весь в муке поныне,

Вчерашний приживал исполнился гордыни,

Себя вельможей мнит не в шутку, а всерьез

И купленным гербом соседям тычет в нос.

Но неумеренным тщеславием отравлен,

То дерзок и шумлив, то мрачен и подавлен,

Он так себе постыл, что в петлю лезть готов

И жил бы веселей, избрав удел отцов,

Ходя в положенной крестьянину одежде

И мулам на спину помол грузя, как прежде.

Увы, его пример глупцов не вразумит —

Для них счастлив лишь тот, чей кошелек набит.

По мненью их, в деньгах всему и вся начало;

От добродетели без денег проку мало,

А при деньгах сойдет за праведника плут;

Места в суде — и те за деньги раздают.

«Не страшно вором мне считаться повсеместно, —

Твердит иной делец, бездушный и бесчестный, —

Коль исчисляются достоинства мои

В сто тысяч золотых, веселеньких луи».

Но хоть и кажется такому толстосуму,

Что в нем любой талант найдут за эту сумму,

Я, ум и знанье чтя, открыто говорю,

Что мне и в рубище стократ милей Патрю[55],

Чем жирный финансист в роскошном одеянье,

На бедах родины наживший состоянье.

Конечно, здравый смысл не следует терять,

И в море золото не стану я швырять,

Чтоб крикнуть, как Кратес[56]: «Я стал свободен снова!»

Я только не терплю тщеславия пустого

И проповедую воздержность потому,

Что добродетели богатство ни к чему.

Какой же нам расчет искать успеха в свете?

Ты знаешь, старый друг, не фраза речи эти:

Я с детства, Гийераг, пошел путем иным.

Все шесть десятков лет, в труде прожитых им,

Столь твердо мой отец[57] держался строгих правил,

Что сыну лишь гроши да свой пример оставил.

Хоть мне судейские со всех сторон родня[58],

Другое ремесло к себе влекло меня,

И я, устав носить бумаг казенных связки,

Дворец юстиции сменил на склон парнасский.

Моя семья, дрожа, смотрела, как на свет

В пыли архивных дел рождается поэт,

Как с музой по ночам он учиняет блудни,

А после нежится в постели до полудня.

Поняв, что в бедности мне жить придется впредь,

Я приучил себя богатств не вожделеть

И посвятил, чтоб быть свободным до могилы,

Исканью истины все помыслы и силы.

Могло ли в голову прийти кому-нибудь,

Сколь легок для меня столь трудный будет путь?

Но тот, чьей доброте нет меры и границы,

Великий наш король, умеющий сторицей

Вознаграждать своих наискромнейших слуг,

За искренность мою меня осыпал вдруг

Благодеяньями[59], которых я не стою,

Упрочив мой доход со щедростью такою,

Что зависть и нужда не страшны больше мне.

Своею участью доволен я вполне,

И пусть капризница Фортуна козни строит —

Стук колеса ее меня не беспокоит.

Питаю я теперь желание одно —

Превозносить того, кем столько мне дано.

Охвачен этими высокими мечтами,

В постели по ночам я думаю часами,

Каких божественных, хвалебных, звучных од

Достоин государь, чьих я вкусил щедрот.

Лишь эта мысль мой сон пока еще тревожит.

Но если пламенное рвенье мне поможет

И, безупречный труд создав монарху в честь,

Я уплачу ему свой долг, хоть и не весь,

Ты друга, Гийераг, считать бахвалом вправе.

Коль соблазнят меня корысть или тщеславье

Опять искать того, что счастьем мы зовем,

В утехах суетных, а не в себе самом.

ГИЕРАГ — ГЮМПОННУ[60]

Экс, 8 августа 1679

Милостивый государь,

Я полагаю, что должен отдать вам отчет о том, как меня принял г-н вице-легат Авиньонский. Я прибыл вечером с твердым намерением не допускать никаких торжественных речей и просить соблюдать мое инкогнито, ежели бы узнали, что я нахожусь в городе, где мне надобно было отдать кое-какие распоряжения насчет тюков, позаботиться о которых, но моему мнению, было вовсе не грешно для посла[61], не имеющего возможности обзаводиться своей экипировкой дважды. Я остановился у г-на Мартинона, от которого несчастье так и не отступило. Г-н вице-легат не преминул направить ко мне вскоре своего секретаря. Я ему сказал, что мне нездоровится, что завтра, в четыре часа утра, я отправлюсь в Кабриер, что со мною лишь двое слуг и что я прошу его избавить меня от церемоний, подготовленных им с тою же торжественностью, которой почтил меня король. Через некоторое время я направил к г-ну вице-легату одного из дворян в знак моей признательности и ответной любезности. Я поехал с визитом к кабриерскому приору и возвратился в тот же день поздно вечером к г-ну де Монтарегу с намерением не появляться более в Авиньоне. У г-на де Монтарега я застал трех посланцев, коим было решительно наказано пояснить мне, что папа и король никогда не простили бы г-ну вице-легату его огромной оплошности, ежели бы он не оказал мне всевозможных почестей, а посему он особо просил г-на Мартинона добиться от меня милостивого согласия посетить Авиньон. Я встретил г-на вице-легата на борту, где он ожидал, чтобы я сошел с корабля, заполненного, по указанию г-на де Монтарега, гвардейцами, лангедокскими дворянами и представителями вильневского консульства. Я сел в церемониальную карету, коей предшествовал отряд конной гвардии, одетой наподобие королевских шеволежеров[62], и, как мне кажется, на этом все сходство и кончается. Все население Авиньона вышло на набережную порта; дамы, которые, по-видимому, находят меня очень толстым, присутствовали там тоже, и я полагаю, что все кареты Комитата[63] получили распоряжение занять свое место в кортеже, тем более, что их насчитывалось сорок две. Мы проехали по самой длинной дороге, направляясь во дворец, где стреляли изо всех пушек. Г-н вице-легат провел меня в свои апартаменты; он заверил меня, что я хозяин всех здешних владений; я же ему ответил, что не собираюсь злоупотреблять своею властью. Он дал в мою честь роскошный ужин, а на следующий день — еще более роскошный обед и сопроводил меня, все с тем же кортежем, до границ своих владений. Я передал ему, что, поскольку он желает принять меня как королевского посла, я хочу, чтобы меня встречали, как г-на герцога д’Эстре[64], и это было исполнено.

Дабы выказать в какой-то мере признательность г-ну вице-легату, я не могу не сообщить вам, милостивый государь, что он отличается весьма строгою нравственностью, что он любит правосудие и что высшие должностные лица Комитата чистосердечно заявили мне, что здешние владения никогда так хорошо не управлялись. За ужином г-н вице-легат сказал мне, что надобно быть безумным, чтобы не бояться короля, совершенно не понимая, сколь далеко простирается его слава и могущество, и быть весьма негодным человеком, чтобы не испытывать особое, нежное почтение к его величеству. Он показал мне свой труд, начатый им по истории Франции, и своего рода хронологическую таблицу. Я сообщил ему о составе палат, учрежденных согласно Эдикту[65], и он, со слезами на глазах, воскликнул, что король, несомненно, заслужит рая, он, покоривший Фландрию и Франш-Конте[66]; в порыве своем он произнес еще несколько слов, более лестных для короля, нежели для Людовика Святого[67]. Мне сказали, что он испытывает большое желание стать нунцием[68]; в обыденной беседе речь его отличается изрядным благоразумием и большой размеренностью; он раздает милостыню и ведет примерный образ жизни, он многое изучает и собрал вокруг себя кое-кого из ученых. Поверьте мне, милостивый государь, я не рассчитываю на то, чтобы посол в Константинополе был в какой-то мере причастен к назначению нунциев во Франции…

Архиепископ Авиньонский прислал спросить у меня, подам ли я ему руку у себя в доме, ежели бы он посетил меня во дворце; я ему ответил, что не подам; на сем переговоры закончились, и я его так и не видел.

Здесь я пробуду три-четыре дня, дабы поработать с представителями коммерции, а затем направлюсь в Тулон. Остаюсь со всем возможным почтением, милостивый государь, вашим нижайшим и покорнейшим слугою.

Гийераг.

КОЛЬБЕР — ГИЙЕРАГУ[69]

Сен-Жермен, 4 апреля 1680

Господину Гийерагу,

послу в Константинополе.

Вы знаете, что я интересуюсь редкими рукописями, которые могли бы украсить мою библиотеку. Уверенный в вашей дружбе, я прошу вас, пока вы будете в Константинополе, поискать их для меня и мне их переслать. Я прошу вас также время от времени давать мне знать о произведенных вами расходах, чтобы я мог их возместить.

К тому же я очень рад уведомить вас, что господин Сован, консул на Кипре, написал мне, что у архиепископа Кипра, который сейчас находится в Константинополе, есть хорошие рукописи, и их можно было бы у него купить. Я думаю, что вы сами увидите, что тут можно сделать, не идя на излишний риск и не поступая опрометчиво.

Остаюсь вашим покорнейшим слугой.

ГИЙЕРАГ — ГОСПОЖЕ ДЕ ЛА САБЛИЕР[70]

Пера[71], Палэ-де-Франс

14 мая [1680]

Я необычайно изумлен, милостивая государыня, той честью, которую вы уготовили моим письмам. Quae excidunt esse non insulsa sufficit[72], вам не следовало предавать их гласности и распространять небрежности, допускаемые в доверительной и дружеской беседе: вот я и писателем стал, вопреки моему намерению. Дело не в том, что я не смог бы им быть, примерно как тот, кто непрестанно сочиняет вам хвалебные стихи[73]; и, поскольку вы рассылаете сочинения повсюду, даже на родину Гомера, я должен быть умеренно польщен, узнав, что благодаря вашим заботам письма мои читаются в обителях Фельянов и Неизлечимых[74]. Нелепыми делает эти стихи отнюдь не то, что вы — бабушка: разве Венера не была бабушкой?

Я знаю, милостивая государыня, что вы хотите, чтобы я вам написал все, что я говорил по сему поводу. Итак, уверяю вас, что, si corpore quaestum fecisses[75], вы смогли бы и прежде и теперь еще отстроить парижские стены, подобно тому как Фрина[76] могла отстроить фиванские; такого рода слова никогда не оскорбляли женщин самой строгой нравственности. Правда, ежели бы вам захотелось оградить таким образом все предместья, расходы, пожалуй, оказались бы несколько чрезмерными.

Я собираюсь раскрыть перед вами сердце и простодушно признаться в важной тайне, которую я от вас тщательно скрывал и о которой даже сейчас не смею вам заявить, не подготовив вас к этому надлежащим образом. Надобно вам сказать, милостивая государыня, что суда, идущие из Константинополя, порою захватываются; я очень болезненно переношу такие злоключения, как и подобает доброму посланнику, который не может равнодушно относиться к потерям негоциантов, и мне, в частности, очень досадно, что письма, написанные мною, попадают в руки корсаров, друзей г-на де Нантуйе[77], который никогда не подавал своему лакею повода к отчаянию. Я могу не подвергать себя более подобным случайностям, но средство противодействия им столь сурово, что я до сей поры не отваживался к нему прибегать. Такого рода осмотрительность заставит вас признать, что я не так уж недостоин тех похвал, которыми вам было угодно меня почтить по поводу известного знания мною света и даже учтивости, ежели мне позволено так выразиться вслед за вами, милостивая государыня, способной все понять и оправдать. Признаюсь вам, нет ничего более верного, нежели венецианский путь: ни одно письмо, отправленное таким образом, не теряется; все они обычно надежно и даже очень надежно вручаются, ибо стоимость провоза весьма велика. Мне отлично известно, что письма — это необходимые или приятные беседы с отсутствующими друзьями. Я ничуть не сомневаюсь в том, что вам угодно всегда празднично отмечать получение моих писем: по мог ли я в порыве легкомысленной доверчивости пойти на то, чтобы умерить вашу пылкую радость горестным размышлением над непредвиденными расходами, и разве не похвальна моя осмотрительность, ибо, горя желанием вам писать и огорчаясь в то же время, что письма мои могут потеряться, я не захотел в таких крайних обстоятельствах нарушать финансовые расчеты, раз навсегда заведенные у вас в доме, и стать причиною того, чтобы вашей служанке Мадлен вздумалось вписать вам в счета какую-то неизвестную сумму? Неужто же я мог забыть, что статьи, составляющие вашу приходо-расходную книгу, которую я сотни раз видел у вас на столе в неуместном соседстве с Горацием, содержат перечень су и денье, истраченных с неизменной пользою на репу, яйца, молоко и мясную вырезку? Мог ли я полагать, что г-н Галише[78] не будет доблестно сражаться у входа в ваш дом с разносчиком почты, упорно отказываясь принять посылку, обложенную сбором в сорок су, и подвергая себя опасности ранения, которое в его или вашем расстроенном воображении могло бы доставить ему заслуженное место в Доме инвалидов? Не случайно, милостивая государыня, умолял я вас сообщить мне, разбогатели ли вы после того, как уладили дела с вашими детьми[79]; но вы этого мне не разъяснили, и ничто не могло поколебать моего первоначального представления о вашей пристойной бедности, переносимой с философским терпением. Ведь совсем недавно вы взяли на себя обязательство уплачивать за наем довольно скромного помещения; в письмах, присылаемых мне из Парижа, ничего не говорится о том, что вы стали жить значительно лучше. Г-н де Лафонтен, спустившись с чердака, попадает на антресоли[80], где он, должно быть, жестоко мерз минувшей зимою, не отважившись, по всей видимости, протопить хворостом свое новое жилище, точно так же, как он не предложил вам, из скромности, привести в порядок на своей прежней квартире старую раму, совершенно не заклеенную бумагой, где свободно гулял и снег и ветер. Не могу не заметить вам по сему поводу, милостивая государыня, что вы следуете тем же правилам гостеприимства, которые действуют в знаменитом монастыре Калогеров[81], построенном, по преданию, святым Павлом[82] близ Ангоры, в Галатии[83]. Они обязаны давать приют и кормить всех путников, к какому бы званию и к какой бы религии те ни принадлежали. Эти добрые и милосердные иноки предлагают утомленным и умирающим с голоду путешественникам немного молока, немного воды и старую, разрушенную со всех сторон обитель для ночлега: они поистине держат открытый стол, и во всем обширном монастыре нет помещения, отведенного под кухню. Но вернемся к г-ну де Лафонтену. Он проводит жизнь у Фельянов[84] или у Неизлечимых, среди вечно молящихся монахов и отшельников; он не будет вдаваться в подробности или изучать обычаи, существующие на сей счет.

Lambere tactuque innoxia molli (s) comas

et circum tempora pasci.[85]

Он следует за вами повсюду: я не хочу никого обижать, но ему одному подходит девиз подсолнечника: usque sequor[86]. Не подумайте только, будто я полагаю, что вы уже клонитесь к закату, и даже если бы я это думал, право, не стоило бы обижаться: из моей комнаты видны чудесные закаты; вы хорошо делаете, что по-прежнему любите г-на де Лафонтена и г-на Бернье[87], они покладисты, естественны и никогда не бывают назойливы, их чудачества приятны; можно не считаться ни с ними, ни с их достоинством; их не возмутишь ни хорошим, ни дурным поступком, ежели сами они не склонны к нему. Г-н де Лафонтен никогда не расстанется с антресолями и не поселится во дворце, но г-ну Бернье подобало бы меня навестить, ежели я пробуду здесь несколько лет, в чем я не очень-то уверен. Тысяча лье ничего не значат для завзятого путешественника. Я принял бы его со всеми изъявлениями радости и удовольствия, кои доступны мне в этой стране; я нашел бы способ не то чтобы его обогатить, но подыскать для него какую-нибудь скромно оплачиваемую должность: в то же время он бы ничего не тратил, и так как его доходы возрастали бы, потому что прекратились бы его ежедневные излишние расходы, на которые он идет, живя у своего вечно лазящего хозяина[88], то он стал бы богатым, вопреки своему намерению. Я был удивлен не более этих обоих философов тем, что вы избрали обитель Неизлечимых в качестве вашего загородного дома: все повсюду примерно одинаково, и только обычаи, взгляды и некоторые склонности приводят порою к большим различиям.

Я давно уже знаю, что мой покровитель[89] всю свою жизнь упорно стремился к продолжению своего рода. Он не искал чего-то величественного, подобно Лонгину[90] или г-ну Депрео. Слова crestite et miltiplicamini из книги Бытия[91] пришлись ему, видимо, больше всего по вкусу, ежели только он эту книгу читал, что далеко не бесспорно. В конце концов, он преуспел; я этим весьма доволен и ничуть не удивлен, ибо всегда надеялся, что его упорная настойчивость принесет свои плоды; по возможно ли, что мой покровитель, в котором не могли пробудить кичливость ни знатное имя, ни глубокое почитание, ни всеобщая любовь, возгордился, как вы мне пишете, по поводу события, довольно заурядного повсюду, особливо в Париже? Этот наследник вновь подарит герцога де Фуа двору, порядочным людям, армии и благовоспитанному обществу, подарив еще в свои молодые годы маркиза де Бофремона[92] другим, правда, менее почтенным кругам, но которые молодой сеньор посещал также довольно часто: таким образом, никто не будет в убытке. Надо признаться, что, ежели герцог пожелает обращаться со своим сыном с суровой отеческой строгостью, он, читая нравоучения, несмотря на присущую ему мудрость, вызовет мало почтительные для себя вопросы; что он сможет возразить, ежели его наследник, следуя дурным примерам отца, упрекнет его историей с мадемуазель де Буаарди[93], переодеваниями Монплезира[94], пустотою тщетных укоров графини де Флэ[95], напрасными наказаниями мадемуазель де Вьепон[96], его неприкрытым желанием иметь детей, не будучи женатым, его бурным увлечением женщинами, которые были неблагодарны только к нему, его обедом у Дюпона[97] в тот самый день[98], когда он впервые занял кресло пэра в парламенте, тем видом, с каким он выступал в защиту своего друга[99], совершенно пренебрегая правосудием, состоянием, в котором он находился, когда при свете свечи ломтик колбасы показался ему восходом солнца, его частыми грехопадениями, которые всегда следовали за благородными решениями, принимавшимися каждый раз во время болезни[100], а также многими другими событиями, о которых должное почтение к знатным родам повелевает мне умалчивать, но которые молва уже слишком разгласила и которые должны помешать г-ну герцогу сказать своему знатному сыну:

Disce puer virtutem ex me.[101]

Я без сожаления взираю на то, как угасает моя надежда на пенсию, тысячу раз обещанную мне, и на законную уплату некоторых сумм, которые я был рад ссудить моему покровителю, за отказом господ интендантов и господ казначеев его семьи, в ту пору, когда ставили превосходные трагедии г-на Расина, благодаря той небольшой помощи, которую я оказывал герцогу, не навлекая на себя ревности или зависти со стороны его прочих слуг. Он хитроумно ставил соломенный стул на сцену, откуда он мог почтительно восторгаться какой-нибудь дамою, мало привыкшею к учтивым позам и не желавшею ничего понимать ни в жестоких угрызениях Федры, ни в супружеской любви Андромахи, ни в преданной покорности Ифигении, ни в обманутой верности Монимы, ни в притворной нежности Аталиды[102]; г-н герцог, однако, неизменно полагал себя в тысячу раз несчастнее Ореста и в глубине души сравнивал себя со всеми любовниками, известными своею трагической судьбою и той жестокостью, которую проявляли к ним их дамы сердца. Если же у нас будет девочка[103], я-таки окажусь в том же неудобном положении, что и мнимая бабушка Папы, обещанного братом Люцием[104], и часть этого длинного рассуждения будет столь же бесполезна, как все эти монашеские чепчики.

Г-н Эссен[105] взял себе жену с острова[106]; жена его[107] хорошо сложена, добродетельна, из порядочной семьи; я этому очень рад. Я отлично понимаю, что на острове можно обзавестись всем, как в лавке старьевщика, где можно найти и новое платье. Ваш уважаемый брат весьма приятен и ведет размеренный образ жизни; ваша уважаемая сноха будет любить его, она терпеливо свыкнется с горькими истинами, преподносимыми ей мужем, и с его предложениями, которые он будет упорно отстаивать, хотя отстаивать их и невозможно; опа поймет на третий день после свадьбы, а может быть, и в первый, что ему надобно уступать в споре, иначе можно умереть от чахотки. Истина отрадна, нет ничего прекраснее истины, но какую истину, ежели только она не евангельская, надобно отстаивать, упрямо вгоняя жену в чахотку? Итак, дома ему будут уступать во всем, ни в чем перечить не будут, но это слепое потакание, к которому он мало привык, приведет его в отчаяние. Мне бы очень хотелось, чтобы он не ссорился с г-ном де Пюимореном[108], который, несомненно, является другом очень верным, очень пылким, очень полезным и очень приятным. Надобно признать, милостивая государыня, что дружба, подвергнутая длительному испытанию, — нечто весьма важное в нашей жизни. Мне кажется, когда расстаешься, приходится прибегать к защитительным речам; к речам же в собственную защиту относятся обычно с меньшим доверием, нежели к ошибкам, которые редко удается оправдать; ежели себя не обелить, публика, падкая на зрелища и на осуждения, чувствует, что ею пренебрегают и полагает виновным самого скромного наравне с тем, кто жалуется и неистовствует; в конце концов, чью бы сторону ни принять, всегда запутаешься, и тебя сурово осудят. Большие перемены вынуждают порою и мужчин и женщин полагать себя безумными или верить в то, что они ими были: кто может знать, сейчас ли ты безумец или ты им был раньше? Я нахожу, что весьма досадно, когда ты вынужден испытывать к себе презрение или ненависть: то, что я вам сейчас сказал, может быть, слишком вымученно; я и сам чувствую какую-то неясность, но пишу вам то, что в эту минуту приходит мне в голову: да разве можно рассматривать письмо как некое сочинение и прилагать к нему наставления Горация и Квинтилиана[109]? Я не могу писать вам, не упомянув о г-не де Барильоне[110], который, однако, не написал мне ни слова с той поры, как я нахожусь в Константинополе, хотя я не раз отправлял ему письма разными путями. Я отнюдь не мстителен и не перестаю его любить и уважать, питая к нему совершенно особые чувства, которые никогда не исчезнут; не подумайте, бога ради, что он казуист, жаждущий значительных перемен. Вы, должно быть, не так уж часто видитесь с г-жой де Куланж[111]; уверяю вас, что вы найдете в ней незаурядную долю ума, вкуса и дружеского расположения; я, естественно, питаю к ней должные чувства почтения, нежности и признательности; то, что вы мне сообщаете о недомогании г-на аббата да Марсильяка[112], глубоко меня опечаливает: ему-то не следовало бы страдать, он никогда никого страдать не заставлял; я с удовольствием вспоминаю о справедливости, благородстве и доброте его сердца и ума. Не знаю, получил ли он и его уважаемый брат[113] письма, которые я имел честь им написать, узнав горестную весть о кончине герцога де Ларошфуко[114], чье имя никогда не подобало бы упоминать, не присоединяя к нему множества теплых, прочувствованных похвал.

Умоляю вас, милостивая государыня, воспрепятствовать тому, чтобы друзья мои окончательно меня забыли. Я предлагаю вам занятие, весьма деятельное и нелегкое для одинокой женщины-философа, которая, по-видимому, выезжает в свет разве только для того, чтобы переменить место своего уединения. Напоминайте им иногда обо мне и поддерживайте в них остатки прежней дружбы, которая будет мне всегда дорога. Забвение для меня подобно смерти. Я никогда не оказывал услуг моим друзьям; они же доставляли мне много радости; умоляю их вспомнить и об этом: все они делали для меня как будто и нечто более трудное. Я хотел бы с ними свидеться, ежели богу будет угодно. Я никогда не мог поверить в то, что в чрезмерной признательности кроется некая простота.

Не буду вам подробно описывать свои занятия и жизнь, которую здесь веду, опасаясь впасть в меланхолию, от коей удовольствие писать вам меня, на мой взгляд, избавляет, reddarque tenebris[115].

Надобно все же сказать вам, что обязанности мои изрядно меня занимают и что ни один человек, не нашедший себе достойного собеседника, где бы он ни подвизался, не мог бы проявить большего прилежания. Я не могу поверить, что небольшая склонность к прекрасному и большое стремление к дружбе могут сделать человека совершенно непригодным ко всякого рода серьезным делам, особливо в таких местах, где он не может найти себе никакого развлечения, которое можно было бы оправдать ignoscenda quidem[116]. Дела здесь более трудны и менее важны, нежели где бы то ни было; это большая беда для скромного посла, преисполненного служебным рвением к своему властелину, глубоко убежденного в его величии, искренне признательного за его милости, но весьма мало способного. Дом, где я живу, удобен и приятен; не знаю, писал ли я вам об этом. Дрова так же дороги, как и в Париже, местное вино отвратительно, дичь безвкусна, мясная вырезка дешева, с турком не вступишь в переговоры, не поднеся ему подарка; из всего того, что я вам здесь описываю, следует, что мясники в Константинополе не столь жадны, как люди, занимающие ту или иную высокую должность.

Перейдем к более существенному. Королю было угодно сообщить мне, что его величество не слишком не одобряет моего поведения; прочитав это собственными глазами, я пришел в восторг. Г-н де Сеньеле[117] настоятельно уверяет меня, что он сердечно тронут искренней и почтительной дружбою, которую я всегда к нему питал. Те, кто меня любит, весьма ему за это признательны; его семья относится ко мне так, словно я проявляю к ней подлинную заботливость, не будучи навязчивым. М-ль де Летранж[118] так добра, что часто пишет мне о всех новостях и побуждает моих друзей при дворе упоминать при случае мое имя. Она вспоминает обо мне в тысячу раз чаще, нежели я того заслуживаю. Семья г-на герцога де Ноай[119] проявляет столь живой интерес к моим делам, что повергает меня в смущение и пробуждает во мне признательность в ответ на эту неоценимую дружбу. Г-жа де Тианж[120] постоянно вызывает во мне чувство весьма глубокой и почтительной благодарности. Писали мне также г-жа де Ментенон[121] и г-жа де Ришелье[122]. Я получаю восхитительные письма от г-жи де Куланж. Супруга маршала де Шомберга[123] проявила недавно живой интерес к некоему делу, которое близко меня касалось. Г-жа де Вилар[124] выказала мне в Мадриде знаки своей высокой, по-прежнему неизменной, давнишней дружбы. Г-жа де Сен-Жеран[125] помнит обо мне так, как если бы видела меня каждый вечер у себя. Г-н де Бонрепо[126], которого вы видите, которого вы, несомненно, уважаете и который говорит мне о вас в своих письмах, г-н де Пюиморен, которого вы больше не видите, хотя его и стоило бы повидать, г-н де Ланьи[127], которого вы, должно быть, знаете, оказывают мне бесчисленные услуги, коих я никогда не забуду. Я часто встречаюсь с неким иезуитом, другом отца Буура[128], которого зовут отец Бенье[129]; он меня очень любит: с вашей точки зрения, это самое важное; ум его весьма разносторонен и поражает обширностью знаний., Г-н де Данжо[130] выказывает себя во всех обстоятельствах моим верным другом. Я бы замучил вас, ежели бы стал распространяться и превратил свое письмо в некий перечень, который, мне первому это известно, смахивает на литанию, повествуя о всевозможных знаках дружбы, получаемых мною от всех приятелей и приятельниц. Я стараюсь в какой-то степени быть порядочным человеком; у меня остается достаточно времени на истинно серьезные размышления; я читаю превосходные вещи; я уверен, что не совершаю ничего недостойного в глазах здешних французских подданных; я оказал более или менее успешные услуги местной христианской общине; негоцианты почитают меня важной персоною; послы весьма склонны думать, что король направил сюда весь цвет французского королевства. У самого Константина[131] не было в Константинополе столь отрадных утешений; возможно, однако, он в них не так уж сильно и нуждался.

Прощайте, милостивая государыня, — вот уж, воистину, длинное письмо; написал вам как будто обо всем; не бойтесь: таких пространных посланий больше не будет. Мне кажется также, что я прибег в нем к некоей мере предосторожности, которая помешает предать его гласности: я могу не опасаться, что у вас возникнет желание, чтобы все прочли в «Галантном Меркурии»[132] далеко не героический пассаж, где я упоминаю о вашей чрезмерной бережливости. Прощайте, милостивая государыня, пора кончать, приходится расставаться с вами.

Ессе iterum condit natantia lumina somnus,

Invalidasque manus tendens, heu! non tuns, ambas.[133]

Этот последний стих, как вы видите, довольно восторжен; у Вергилия он гораздо лучше: там ничего не изменишь, не испортив всего. Перечел на днях в сотый раз четвертую книгу «Георгии»; никогда еще не находил таким прекрасным миф об Орфее и Эвридике; перечитайте его из любви ко мне. Я припоминаю, что гг. Расин и Депрео хотели создать из этого сюжет для оперы[134]. Все, что можно найти в «Сатирах» и «Посланиях» г-на Депрео, не столь сатирично, на мой взгляд, как сама по себе мысль поручить Вигарани[135] изображать Протея, олицетворяя почти в одно и то же время и любовное пламя и тигрицу:

Fiet enim subito sus horridus, atraque tigris,

Squamosusque draco, et fulva cervice leaena;

Aut acrem flammae sonitum dabit, atque ita vinclis

Excidet, aut in aquas tenues dilapsus abibit.[136]

Сдается мне, что Мольер заимствовал из этого пассажа сюжет для «Лекаря поневоле»[137]:

Nam sine vi non ulla dabit praecepta, neque illum

Orando feotes: vim duram.[138]

Он мог, по-видимому, также воспользоваться небольшим рассказом в том же духе, который можно найти в «Путешествии Олеария в Персию и Московию»[139].

Г-н герцог де Кадрус[140], который справедливо утверждал, что я часто прибегаю к отступлениям и скобкам, окончательно укрепился бы в своем мнении, ежели бы он когда-нибудь прочел это письмо.

Позвольте просить вас, милостивая государыня, передать г-ну герцогу де Ледигьеру[141] уверения в моем совершенном почтении. То, что я здесь пишу о делах и поступках моего покровителя, может, несомненно, сойти за похвалу. Настоятельно прошу вас передать мой сердечный поклон г-ну де Лафару[142] в какой-нибудь день, когда он не проиграет всех своих денег, и г-ну де Бриолю[143], который сочтет, быть может, что послу подобает больше говорить в своих письмах о политике. Заверьте же его, пожалуйста, что нам известны многие стихи, что мы пользуемся при случае шифром, столь же непостижимым, какими, пожалуй, бывают порою его собственные рассуждения, и что мы читаем трактаты, даже Макиавелли, депеши кардинала д’Осса[144] и многое другое. Ежели случайно вы встретите г-на д’Адемара[145], прошу вас сказать ему, что, когда я прочел в «Газете», что он состоит при дворе монсеньера дофина, я тотчас же подумал об упадке империй, и он, в частности, представился мне Ганнибалом у царя Вифинии[146] или, ежели сравнить точнее, человеком, ведущим свой род от Палеологов[147], который живет в дрянном домишке неподалеку от меня, которого я никак не могу заставить покрыть голову и сесть и которого, наконец, я как-то на днях с величайшими трудностями вытянул к себе пообедать. Правда, при всей своей почтительности, он был страшно голоден и целый час жадно ел, не говоря ни слова.

Мне не хотелось бы, чтобы г-н аббат де Монморо[148] подумал, что я его забыл. Будь у меня всегда в руках весы, я мог бы помнить лишь о немногих людях; но ни памятливость моя, ни забывчивость никак не могут стать наградою или наказанием. Я пишу, повинуясь естественной склонности, и, находясь в Турции, вполне могу любить тех, кто в Париже обо мне почти не вспоминает. Надобно заполнить весь этот листок бумаги и, прежде чем расстаться с вами, сказать два слова об опере. Мне пишут, что г-н Люлли[149] создает каждый год превосходные оперные партитуры, и вам выпало счастье их слышать. Спокойной ночи, милостивая государыня, письмо это придет к вам с венецианскою почтою, коли вам угодно получить его у себя дома. Ежели почтовые расходы будут вами безропотно оплачены, буду вам премного обязан. Умоляю вас пребывать в убеждении, что до конца дней моих я с глубоким почтением остаюсь вашим смиреннейшим и покорнейшим слугою.

Быть может, я сообщил вам нечто такое, о чем уже прежде писал. Это вполне возможно, ибо, по правде говоря, я не храню копий своих писем. У меня острые боли в селезенке и нередко бывает сильное сердцебиение. За посольским столом я не ем и половины того, что съел бы за вашим: nitimur in vetitum[150]. Слова эти целиком справедливы. Поразмыслите над ними. Письмо мое слишком длинно, плохо написано; я слишком много говорил о себе: ошибка, весьма обычная для всех гасконцев и неразрывно связанная с человеческой сущностью; все хотят творить свою историю.

БУАЛО — ГИЙЕРАГУ[151]

[Париж, 9 апреля 1683]

Господину Гийерагу,

послу его величества в Константинополе.

Монсеньер,

Вот новое издание моих сочинений; оно пересечет моря, чтобы достичь Константинополя и оказаться под вашим покровительством. Ведь вы — подлинное солнце французов, и ии одно творение не может выйти в свет, не будучи озарено вашим сиянием. Известно также, что изящная словесность возродилась благодаря вам, подобно тому, как Феникс возрождается из пепла. Мое издание знает все это по тем же причинам, по каким «Астрат» г-на Кино[152] знал о болезни королевы-матери[153], во здравие которой он возносил молитвы в церкви Святой Женевьевы. Но, что мое издание знает лучше всего, это, отбросив посвящение, что нет никого во Франции, кто более чем я желал бы вашего возвращения, ибо я более чем кто-либо разделяю то уважение, которым вы постоянно окружены в вашем посольстве, и нет никого, кто уважал бы вас более нежели я.

Остаюсь, монсеньер вашим покорнейшим слугой.

Депрео.

В Париже, 9 апреля 1683.

Я писал вам уже два раза, но даже не знаю, получили ли вы мои письма. Даст бог, книжка моя окажется счастливее.

ГИЙЕРАГ — РАСИНУ[154]

Палэ-де-Франс Пера, 9 июня 1684

Я был глубоко тронут и польщен, милостивый государь, письмом, написав которое, вы оказали мне честь и великое удовольствие. Перечитывая не раз ваши сочинения, я по-прежнему восхищаюсь ими. Здесь, в опостылевших мне хваленых краях, вдали от вас, милостивый государь, и весьма впечатляющих театральных представлений, ваши трагедии показались мне еще более прекрасными и долговечными. В них чудесно соблюдено правдоподобие, сочетающееся с глубоким знанием человеческого сердца, обуреваемого различными страстями. Вослед античным авторам вы провозглашали и почти всегда обогащали великие идеи, которые они пожелали нам передать, не ставя себе целью объяснить, в чем же их суть. Боже меня упаси трактовать почтенную античность подобно тому, как Сент-Аман[155] трактует древний Рим; но вам лучше меня известно, что во всем написанном поэтами и историками они скорее поддавались прелести своего блестящего воображения, нежели точно придерживались истины. Что же до вас и г-на Депрео, историков самого великого короля[156] на свете, истина дает вам столь обширный материал, что, будучи в состоянии вас подавить и сделать вас мало убедительными в глазах потомства, она внушает мне сомнение, являетесь ли вы в этом отношении счастливее или несчастнее древних авторов.

Скамандр и Симоис высыхают на десять месяцев в году: ложе их всего лишь ров. Кидар и Барбиз несут в Константинопольский порт очень мало воды. Гебр — речушка третьестепенная. Двадцать два Анатолийских царства[157], Понтийское царство[158], Никомидия[159], отданная римлянам, Итака — ныне остров Кефалония, Македония, округи Лариосы и Афин никогда не могли дать и пятнадцатой доли людей, о которых упоминают историки. Невозможно предположить, чтобы все эти земли, возделанные со всей возможною тщательностью, были густо населены. Почва почти всюду камениста, бесплодна и безводна: там можно увидеть горы и потрескавшиеся берега, несомненно более древние, нежели самые древние писатели. Порт Авлиды[160], совершенно запущенный, был, вероятно, когда-то очень хорошим; но он никогда не мог вмещать до двух тысяч кораблей или даже малых судов. Сдила или Делос — невзрачный утес; Чериго[161] и Пафос, что на острове Кипр, ужасные места. Чериго — это островок, принадлежащий венецианцам, самый неприглядный и самый неплодородный на свете. Нигде не сыщешь такого дурного воздуха, как на Пафосе, местности совершенно необитаемой. Никсия ничуть не лучше. Богам, надо сознаться, не повезло в смысле размещения. Я склонен думать, что историки почли за лучшее заставить сражаться триста тысяч человек вместо двадцати тысяч и двадцать царей, нежели двадцать мелких вассалов. У поэтов были любовницы в тех местах, где они поселили Венеру, но поистине восхитительная прелесть их сочинений оправдывает все. Линьер[162] и многие другие не могли бы столь безнаказанно делать священными Санлис или улицу Юшет, даже если бы там жили их возлюбленные. В сущности, великие писатели одною красотою своего гения сумели придать нетленную прелесть и даже само бытие государствам, добрую славу народам, численность армиям и прочность обычным стенам. Они оставили по себе великие образцы добродетели, равно как и стиля, наделив, таким образом, своих потомков всем, что им было потребно; и ежели потомки не всегда умели извлечь из этого пользу, то повинны в этом не предки. Несущественно, из какой страны вышли герои; несущественно также, на мой взгляд, родились ли историки и великие поэты в Риме, или во дворе Дворца правосудия[163], в Афинах или в Ферте-Милоне[164]. Позволю себе заметить, милостивый государь, прежде чем покончить с этой темою, что в одной только Греции насчитывается две тысячи епархий, упоминаемых в истории церкви, в каждой из которых не было, должно быть, и двух приходов.

С глубоким прискорбием узнал я о смерти г-на де Пюиморена[165]. Я искренне по нем сокрушался; от всего сердца благодарю господа бога за то, что, по великой милости своей, он внушил покойному мысль позаботиться о спасении души своей перед кончиною.

Непреложные знаки вашей памяти обо мне, милостивый государь, были и будут для меня всегда дороги: мне бы хотелось, чтобы, вспомнив также о моем большом участии ко всему, что связано с вами, вы написали мне несколько строк о вашей семье и ваших делах. Маленький Расин[166], полагаю, отличается большой живостью, и не лишено вероятия, что по возвращении моем я его допрошу и помучаю по поводу знания им латыни: быть может, он смутит меня по части литературного греческого языка; но я, пожалуй, не оплошаю все же в разговорном греческом, наречии столь же исковерканном и столь же жалком, как и нынешний удел древней Греции.

Прощайте, дорогой и милостивый государь мой. Умоляю вас вспоминать порою о нашей давнишней дружбе, все так же писать мне, даже если бы вам пришлось по-прежнему величать меня монсеньером, и пребывать твердо убежденным в горячей любви и глубоком, искреннем уважении к вам, с коим я остаюсь всегда вашим смиреннейшим и покорнейшим слугою.

Я вас никогда ничему не поучал, а вы меня поучали множеству вещей: тем не менее вам придется (вам, щедро уделяющему мне известную долю причастности к вашим трагедиям, хотя вся моя причастность всегда сводилась лишь к первому восхищению ими) согласиться с тем, что и я вам кое-что открыл: главный казначей Франции[167] принимает титул «шевалье» и удостаивается чести быть погребенным с золотыми шпорами; таким образом, ему не подобает легкомысленно расточать титул монсеньер.

Вы не сообщили мне, часто ли вы видите маркиза де Сеньеле[168]. Прощайте, милостивый государь.

Адресовано: господину Расину, главному казначею Франции, Париж.

ПРИЛОЖЕНИЯ

«ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА» И ИХ АВТОР

1

В этих письмах, точно в старых кружевах, тянутся нити боли и одиночества, чтобы сплестись в цветы.

Райнер Мариа Рильке

Направление и смысл литературной эволюции, то новое, что возникает в ее движении, иногда яснее всего проявляется не в теоретических манифестах и трактатах, не в многотомных повествованиях и эпопеях, а в небольшой, казалось бы, случайной книжечке, возникшей где-то на литературной периферии и неожиданно не только оказавшейся в центре литературных споров, но и как бы предсказывающей дальнейшее движение литературы.

Так случилось и с «Португальскими письмами», поразившими современников бесхитростными признаниями и неподдельной силой чувства скромной монахини Марианы. Книжка была издана известнейшим парижским печатником Клодом Барбеном в первые дни 1669 г. Во многом она подводила итоги предшествующему десятилетию, его ведущим тенденциям, его вкусам и пристрастиям, и — открывала новые перспективы.

Шестидесятые годы XVII в. были в истории французской прозы этого столетия, в истории вообще французской прозы, в известной мере переломными: стремительно агонизировал прециозный галантно-авантюрный роман (наиболее значительные его памятники были созданы в предшествующие десятилетия), книга Фюретьера (1666) открыла новую страницу в развитии романа социально-бытового, с произведениями г-жи де Вилльдьё, Бюсси-Рабютена, затем г-жи де Лафайет обозначился интерес к разработке характера «частного» человека, охваченного одной всепоглощающей страстью.[169] Проза менялась самым существенным образом, менялась жанрово и стилистически. На смену многотомным романам Скюдери и Ла Кальнренеда пришла полуисторическая повесть и новелла, где нескончаемые героические авантюры уступили место одному эпизоду, кульминационному моменту в жизни героев, их острым переживаниям.[170] Это требовало не только большей бытовой и психологической достоверности, но и некоторого правдоподобия характеров, их исторической детерминированности. Старый барочный роман был поэмой в прозе; новый роман, обратившись к описанию событий, имевших место в действительности, сознательно противостоял барочному роману как вымыслу. Он был не «романом», а «историей». Но новый роман и повесть не ставили перед собой задачу занять место историографии: они не описывали уже описанное в анналах и хрониках, не рисовали многофигурных батальных сцен, не создавали хронологических реестров событий мировой истории; они концентрировали внимание как раз на том, чего в писаниях историков не было, — на внутренних побуждениях персонажей, их переживаниях, их характерах. Тем самым утверждалась самоценность внутренней жизни частного человека, человека вообще. «Историчность», вообще-то весьма относительная, новых романа, повести, новеллы была данью традиции — считалось, что героями не комического, серьезного повествования могут быть только представители самого высшего света, — традиции, поколебленной уже в последние десятилетия XVII века, но до конца изжитой лишь в XVIII столетии.

Следующим этапом, который не замедлил наступить, было создание произведений на современном материале. Логичность и быстрота этого перехода понятны: ведь история в новой прозе, как и в современной ей трагедии, была лишь перифразой современности. В новых повести и новелле в жизни современников обнаруживались уже не грубый фарс, как в плутовском романе, а высокий трагизм, не низменные побуждения, а возвышенные устремления, но не оторванные от действительности, как в романе прециозном, а продиктованные ею. Возникали далекие предпосылки романа психологического.

Это не значит, конечно, что барочный роман отделен он нового непроходимой гранью; поэтика прециозного романа не была изжита до конца. Происходило в известной мере сближение прециозной прозы и классицизма (который и сам вступил в новую фазу своего развития, не без основания названную «классицизмом трагическим»[171]): последний, наследуя у барочного романа галантные сюжеты, не только привязывал их к реальной действительности, но и привносил в них некоторую рассудочность, чувство меры и хороший вкус, в какой-то степени стремление к единству места, времени и действия, композиционную четкость и логичность, декартовский принцип «расчленения трудностей», выделение в описываемом статичном характере одной ведущей черты, одной страсти.

Следует заметить, что интерес к характерам и страстям, к портрету, внешнему и внутреннему, психологическому, свидетельствуя о постепенном распадении галантно-прециозного сознания, весьма типичен вообще для французской литературы 60-х годов: портрет, характер, увиденные «извне», насыщают произведения писателей-моралистов, прежде всего Ларошфуко, — которого вряд ли следует выводить за рамки классицизма (как это иногда делают[172]), увиденные «изнутри», переполняют бурно развивающуюся в эти годы эпистолографию (г-жа де Севинье, Бюсси-Рабютен и др.).

Титульный лист первого издания «Португальских писем»

Париж, Клод Барбен, 1669

Как и в барочном романе, в новой прозе центральное место уделялось любовным переживаниям. Но нельзя не констатировать коренного изменения трактовки любви. Дело не только в том, что, перестав быть изящной пасторалью, любовь стала реальной и серьезной. Теперь она рисуется в трагических тонах, как чувство незаконное и преступное, которым не наслаждаются, а которое стремятся побороть. Отныне любовь приносит не радость, а мучения. Трагические метания между мужем и любовником с особой силой запечатлены в «Принцессе Клевской»; в «Португальских письмах» мотив запретности, греховности любви сгущен до предела и как бы вынесен за скобки. Причины этого — композиционные, а не мировоззренческие, как иногда пытаются доказать, настаивая на «особости» года появления «Писем»[173].

К. Авлин полагает, что это якобы был момент исключительной гармонии государственной власти и общественных интересов, момент небывалого равновесия и стабильности. Страна получила, наконец, желанный мир[174], были прекращены церковные споры[175]. ослаблена цензура (в этот год Мольер поставил «Тартюфа»). Однако эти стабильность и гармония оказались мнимыми; французские полки вскоре снова двинулись в новые походы, народные бунты вновь сотрясли страну, а недолгое прекращение споров с янсенистами не устранило глубокого церковного раскола.

1669 год лишен исключительности и с точки зрения литературы. Этот, по словам Сент-Бева, «неповторимый год» мало чем отличался от предыдущего, когда были созданы «Жорж Данден» и «Скупой» Мольера, «Сутяги» Расина, когда Лафонтен начал печатать свои басни. В 1669 г. значительны и симптоматичны лишь его начало и его конец: в январе появляются «Португальские письма», в декабре Расин ставит «Британника»[176]. Все остальное менее важно: Лафонтен выпускает галантный роман «Любовь Психеи и Купидона», Мольер представляет «Господина де Пурсоньяка», Боссюэ произносит первое надгробное слово, г-жа де Вилльдьё печатает «Любовный дневник». Далее идут уже совсем одни посредственности — Донно де Визе, Демаре де Сен-Сорлен, Буайе, Бурсо…

Причины ошеломляющего успеха «Португальских писем» и их историко-литературное значение — не в новости их содержания: скорбные жалобы покинутой возлюбленной звучат и в гениальных «Героидах» Овидия, и в печальной «Элегии мадонны Фьямметты» Боккаччо, и в маленьком, но весьма примечательном романе Элизены де Крен «Тяжелые страдания, проистекающие от любви» (1538). Все эти произведения не без основания считаются предшественниками нашей книги[177]. Значение «Португальских писем» — в их форме, точнее, в ее разработке.

Маленькая книжечка, изданная в январе 1669 г. Клодом Барбеном, включала пять страстных любовных писем, искренних и наивных. XVII столетие во Франции было классическим веком эпистолографии; именно тогда сложились ее устойчивые традиции. К 60-м годам уже были изданы сборники писем Геза де Бальзака (1624) и Вуатюра (1647); письма входили в моду, их не только писали и читали, в одиночку и публично, в салонах, их разыскивали, переписывали, собирали в сборники. Этот повышенный интерес к письмам отражал, конечно, не «почти полное отсутствие периодической печати»[178], а осознание жесткой условности существующих литературных жанров и попытку ее преодоления. Письма становились литературой; не теряя характера документа, они приобретали эстетическую ценность. Частные письма расшатывали ритуальность и этикетность характерообразующих принципов в литературе. Но очень скоро начался обратный процесс — начал вырабатываться классический эпистолярный канон. У него были свои теоретики и последовательные практики. «Португальские письма» созданы с учетом предшествующего эпистолярного опыта, но вне его традиций.

В «Португальских письмах» нет непринужденной светской болтовни, пересказа салонных сплетен, изящного остроумия. Все в них сконцентрировано на одном — на несчастной любви бедной Марианы. Эпистолография здесь тяготеет к беллетристике, ибо маленькая книжка — всего пять не очень длинных писем — имела внутреннюю завязку, развитие, кульминацию и развязку, но вне сюжетных мотивировок. Такое построение книги решительно противопоставляло ее обычным сборникам писем. Это — как бы первая ступень «остранения».

Но «Португальские письма» были написаны не светской дамой или салонным острословом, а искренней в своей страсти и наивной в своей откровенности монахиней; ее горькие стоны раздавались из-за стен монастыря. В этом — вторая ступень «остранения»: признания скромной монахини, кажущаяся хаотичность которых иногда даже расценивалась как «барочная», сообщали книге достоверность документа, а любовной драме Марианы — небывалую остроту.

Ко всему прочему Мариана — португалка[179], т. е., по понятиям французов XVII в., представительница южной, достаточно экзотической страны, где страсти более пылки, более естественны, менее стеснены жесткими рамками общественных приличий, менее этикетны. Эта третья ступень «остранения» была одной из первых во французской литературе попыток введения «местного колорита» как мотивирующего характеры приема (что стало более широко применяться во времена Вольтера и сделалось едва ли не основным принципом романтизма).

Все в «Португальских письмах», и прежде всего отсутствие запутанной интриги, событий, вообще связного рассказа, призвано было создать впечатление подлинности, достоверности этих человеческих документов. При всем многообразии оттенков переживаний, героиней владеет одна страсть; мастерство автора «Писем» и состояло в раскрытии побуждений и стремлений этой страсти в ее противоречивости, непоследовательности и одновременно необоримой цельности. «Эмоциональная взволнованность сестры Марианы, — писал В. М. Жирмунский, — ее душевная противоречивость, соединение в одном переживании всех радостей и всех страданий, потеря себя в переживании — вот черты нового чувства жизни, которые делают португальскую монахиню первой в длинном ряде страстных и страдающих любовниц»[180].

В первом письме Мариана восклицает: «Я хочу быть отныне чувствительна только лишь к страданиям». Отныне… Все, что было раньше, — его появление, знакомство, ухаживание, ее увлечение, скоро переросшее в страсть, затем дни, казалось бы, полного счастья, — все это устранено из рассказа как мешающая событийность. Внешних событий в «Португальских письмах» почти нет. Есть жизнь сердца в момент напряженный и трагический. И начинается книга не с «начала», о котором читатель узнает постепенно, из мелких деталей, проскальзывающих среди жалоб покинутой, а, скорее, с «конца». Ощущение ушедшего счастья, любви, жизни пронизывает все пять писем Марианы. Тем не менее любовное чувство героини претерпевает — от письма к письму — известное развитие. Пять писем, пять оттенков, пять тональностей при основной доминанте — любви, осветившей душу героини, ее изменившей и в конечном итоге ставшей единственным лейтмотивом существования.

Лео Шпитцер[181] остроумно сравнил «Португальские письма» с классицистической трагедией. И хотя это сопоставление вызвало возражения[182], думается, во многом он прав. Опыт драматургии с ее умением сконцентрировать весь «интерес» вокруг одного события, происходящего в одном месте и в достаточно короткий срок, не прошел даром для автора «Писем». Действительно, в «Письмах» есть лишь одно «действие» — переживания Марианы, брошенной возлюбленным. Место тоже одно — ее монастырь, ее келья, еще точнее — ее сердце. Единство времени тоже соблюдено: временной соотнесенности в книге попросту нет, письма могли писаться и на протяжении нескольких месяцев и одного дня. Тем самым временное пространство в «Португальских письмах» сгущено до бесконечно малой величины, легко переходящей в свою противоположность.

Если «Письма» сродни трагическому жанру, то это лирическая трагедия. Переживания Марианы фиксируются непосредственно, сиюминутно и не предполагают новых поводов для своего развития. Как верно заметил Анри Куле, отсутствие ответов возлюбленного и составляет raison d’être книги[183]. Таким образом, «Письма» — это не диалог, а монолог. Монолог, обращенный не к возлюбленному, а к себе самой, к своей любви. Только так можно понимать начало первого письма («Посуди, любовь моя…»), что подтверждается специальными филологическими разысканиями[184].

Однако некоторое разнообразие в мотивировках настроений героини можно обнаружить, и мы видим, что для Марианы функция ее писем меняется от письма к письму. Во-первых, это средство воздействия на возлюбленного, но до тех пор, пока Мариана не уверилась в его вероломстве и своих беспомощности и слабости. Но эта функция как бы задана a priori. Во-вторых — удовлетворение непреодолимой потребности думать о своей любви, писать о ней, т. е. самовыражение. В-третьих — стремление осмыслить свою жизнь, разобраться в ней. Собственно, в самовыражении присутствуют все эти три функции: самовыражение как процесс и его двойная направленность — на другого и на себя.

Фронтиспис английского издания «Португальских писем»

Лондон, Сейферт, 1760

Когда Мариана выводит первые строки своего первого письма, ее возлюбленный уже далеко, он уехал уже очень давно и давно перестал писать. Да вообще это и не первое ее письмо к нему, были письма и раньше, были его ответы, уклончивые, обнадеживающие, лживые. Это ее первое письмо, где четко выступает тема книги, где надежда уступает место отчаянию. Но любовь осталась. Она лишь лишилась поддержки, новой пищи, отделилась от объекта и живет лишь в сердце девушки и из диалога взаимной любви, какой она могла бы стать, превратилась в монолог. Поэтому-то Мариана обвиняет не вероломного возлюбленного, а жестокую судьбу. И вместе с тем лейтмотивом первого письма звучит его заключительная фраза: «Любите меня всегда, и заставьте меня выстрадать еще больше мук». Тут и полная безнадежность, и самоутверждение в любви, которая теперь становится основой души.

Тема страданий, делающих жизнь Марианы столь напряженной, получает развитие во втором письме. Неверно, что оно отделено от первого долгими шестью месяцами. Шесть месяцев назад пришло его последнее письмо, и второе письмо книги — это не ответ на последнее послание возлюбленного, а очередное звено в цепи пятиактного эпистолярного монолога Марианы. Чувство отчаяния, постоянно звучащее на страницах «Писем», сочетается с попытками побороть неодолимую страсть.

Кульминация этой внутренней борьбы запечатлена в третьем письме. Здесь автор книги достигает необычайной для своего времени глубины, просветленности и даже изящества в воссоздании сложного и не поддающегося рационалистическому анализу любовного чувства. Мариана уличает своего возлюбленного во лжи и вероломстве и тут же радуется, что он не страдает от разлуки с нею. Укоряя его в обмане, она пишет, что сама его обманула, так как не выполнила своих посулов умереть от чрезмерности снизошедшей на нее любви. Прося возлюбленного вечно любить ее и обещая со своей стороны такую же неумирающую любовь, она призывает смерть, чтобы хоть как-то привлечь его внимание.

В четвертом письме голос страсти сменяется порой голосом рассудка. Мариана вспоминает. Вспоминает о его ухаживании, ее увлечении, их счастье, его внезапном отъезде. Здесь в рисунок внутреннего монолога Марианы входят, как заставки, детали окружающей действительности: внизу ждет французский офицер, который отвезет ее письмо возлюбленному, старая монахиня дона Бритеш беседует с Марианой, ведет ее на балкон, откуда открывается прекрасный вид на Мертолу и откуда девушка впервые увидела своего возлюбленного. Эта ретроспективность письма заставляла некоторых исследователей считать его первым в композиционной канве книги[185]. Однако четвертое письмо с его попытками рационализировать страсть, разобраться в горестях судьбы — это закономерное ослабление напряжения, не снимающее, тем не менее, предчувствия катастрофы.

Завершение драмы — в пятом письме. Письмо это — одно из самых страстных и безнадежных. Мариана прощается с возлюбленным, просит не писать ей, отсылает ему его подарки. Сделать это трудно, бесконечно трудно. Бедная девушка трепещет, заливаясь слезами, надежда окончательно покидает ее. Опа еще не знает, когда и как излечится она от своей безмерной страсти. Ей предстоит еще долгая и трудная борьба с собой. Бесконечной печалью пронизана последняя фраза письма и книги, фраза-укор, фраза-вопрос, фраза-решение: «разве я обязана давать вам точный отчет во всех своих изменчивых чувствах?»

Книга кончается безнадежной пессимистической нотой, но не имеет «конца» в духе галантно-авантюрных или плутовских романов, ибо писатель не ставил себе задачи собственно рассказа, но лишь погружал читателя во все оттенки уже определившегося чувства и тем более определившейся ситуации, его вызвавшей. Дальнейшая судьба «Писем» — это история попыток придать им тот или иной «конец», т. е. попыток ввести произведение в рамки привычных жанров или хотя бы приблизиться к ним — наметить границы событий и придать душевным движениям конкретную заданность и направленность, сделать в конечном счете из страстного монолога светский диалог.

Титульный лист второго тиража первого издания «Ответов на Португальские письма»

Париж, Ж.-Б. Луазон, 1670

Мы не знаем прямой реакции публики на появление книги, но один перечень переизданий красноречиво говорит о большом успехе: в том же 1669 г. Клод Барбен напечатал второй тираж, в Кельне все в течение того же года Пьер дю Марто выпустил подряд два издания, наконец, к концу года появляется еще одно, осуществленное в Амстердаме Изааком Ван Дейком. В начале 1670 г. Барбен снова печатает книгу. Затем «Португальские письма» регулярно переиздаются в последующие десятилетия[186]. Еще красноречивее появление продолжений и «ответов». Уже в августе 1669 г. Клод Барбен издает вторую часть «Писем», не имеющую ничего общего с первой. Он оправдывается: «Шумный успех, вызванный переводом пяти Португальских писем, внушил кое-кому из знатных людей желание увидеть перевод нескольких новых писем… Я думал, что само сочинение не так уже неприятно, чтобы публикацией его я не снискал одобрения читателей…» Однако, сравнение первой и второй частей обнаруживает в последней руку ремесленника, способного лишь на пустую светскую болтовню. Иногда автором второй части называют второстепенного литератора Адриена-Тома де Сюблиньи (1636–1696), немало писавшего для Барбена. Во второй части дама не разлучена со своим возлюбленным; она то назначает ему свидание, то видится с ним в свете; за размолвками легко может последовать примирение. Здесь перед нами не безудержная трагическая страсть, а скорее обычная светская игра в любовь, с совершенно микроскопическими поводами для ссор и примирений любовников. Но отныне плоские любовные упреки светской дамы будут печататься вместе с горячими, порывистыми письмами Марианы. В середине все того же 1669 г. появляются «Ответы на португальские письма»; их печатает парижский издатель Жан-Батист Луазон. Это действительно «ответы»: на каждое письмо Марианы, на каждый ее упрек, на каждую ее фразу следует ответ, часто дословно повторяющий текст первых «Писем». И здесь перед нами работа литературного поденщика. В ней видна торопливость: столь велик был успех «Португальских писем». Одно очень примечательно в этих «ответах», и это, очевидно, характеризует читательскую реакцию на письма Марианы, — это последняя фраза предисловия: «Меня уверили, что дворянин, написавший их, вернулся в Португалию». Автор «ответов» присочинил счастливый конец явно в угоду сентиментальности читательниц, убеждая их, что бедная Мариана вновь обрела счастье.

Приблизительно в то же время, т. е. где-то в середине или второй половине 1669 г., в Гренобле у Робера Филиппа вышли еще одни «Ответы на португальские письма», называемые обычно «Новыми ответами». Это были ответы опять на письма Марианы, а не дамы из второй части (которая так и не дождалась откликов на свою светскую болтовню). В «Новых ответах» чувствуется рука способного литератора. Стиль его, быть может, чрезмерно изыскан, но герой умно, твердо и мужественно отвечает Мариане, а порой даже переходит в наступление и обвиняет девушку в ветрености. Основной подтекст его ответов — чувство самолюбивой гордости; он видит в своих письмах лишь возможность соревнования в нежных упреках и страстных признаниях. Автор книги не ставит перед собой задачу раскрыть созревшее и сформировавшееся чувство героя, он дробит его переживания соответственно поводам, извлекаемым из писем Марианы. Это, конечно, никак не вяжется с первыми «Письмами», с их построением, но сами по себе эти письма довольно удачны. В предисловии была сделана первая попытка анализа «Португальских писем»; здесь отмечались их искренность и проглядывающая в них непритворная страсть, книга ставилась в ряд литературных шедевров («они справедливо могут быть названы чудом любовного излияния»). Вместе с тем откровенно говорилось о возможности прекрасного литературного упражнения («Мне и в голову не пришло упустить такой прекрасный повод к сочинительству»). Рождалась новая традиция. Излагать этапы ее эволюции здесь нет нужды; укажем лишь, что найденные в «Португальских письмах» приемы психологического анализа любовного чувства были плодотворно использованы во многих и многих памятниках французской прозы. Возник и специальный жанр любовной переписки[187], где заняли свое место и послания Лбеляра и Элоизы[188] и письма заброшенной во Францию черкешенки Айше (мадемуазель Аиссе; 1695–1733), два памятника эпистолографии, наиболее близкие «Португальским письмам» и часто печатавшиеся с ними под одной обложкой.

Иллюстрация к книге К.-Ж. Дора «Письма лиссабонской канониссы»

Париж, Ламбер, 1770. Гравюра Жана Массара по рисунку Шарля Эйзена

Лирический пафос «Португальских писем» был воспринят рядом французских поэтов. Наиболее интересна попытка Клода-Жозефа Дора (1734–1780), издавшего в 1770 г. «Письма лиссабонской канониссы к Мелькуру, французскому офицеру». В пространном предисловии Дора с восхищением пишет о «Португальских письмах», которые он противопоставляет литературе эпохи: «В этих самых Письмах нет ни любовной метафизики, введенной в моду нашими бабенками, ни спасительных ударов кинжалом, разрубающих интригу вместо того, чтобы ее распутать, ни медленно действующих ядов, дающих болтливым героиням время для затянувшейся агонии, одним словом, тех ситуаций, в которые автор судорожно стремится втиснуть придуманные им характеры, не имеющие ничего общего с жизненным водоворотом, что бурлит вокруг нас; напротив, все в них правда, естественность, та приятная простота, что составляет очарование книг, к которым не раз возвращаешься и которые никогда не наскучат»[189]. Но «подлинным языком любви»[190] Дора считает поэзию, поэтому перекладывает «Португальские письма» двенадцатисложными стихами, увеличив число писем до шестнадцати и усилив их чувствительность, что было вполне в духе все более распространявшегося сентиментализма (не случайно книжка Дора привлекла внимание русского поэта-карамзиниста Ю. А. Нелединского-Мелецкого). Дора так определял свою задачу: «Письма, которые я предлагаю вниманию публики, — не что иное, как глубокое раскрытие сердца любящей женщины. Эта страсть обрисована во всех своих проявлениях, это душа, то пьяная от счастья, то погруженная в бездну сожалений, то ускользающая, то всю себя обнажающая, выдающая свои порывы с наивностью подлинного чувства и жаром любви. Женщины, знающие, что такое любовь, найдут здесь то, что они сто раз писали своим возлюбленным, а любовники (под ними я разумею тех, кто умел внушить настоящее чувство) подумают, что читают письма своих любовниц»[191].

На первой странице предисловия Дора писал о том, что так и осталось неясным, подлинны ли «Португальские письма». Действительно, споры о природе книги имеют длинную историю и по существу продолжаются и в наши дни.

2

Готов биться об заклад, что «Португальские письма» написаны мужчиной.

Жан-Жак Руссо

Сразу же по выходе «Португальских писем» из печати вместе с их растущей популярностью стали возникать сомнения и споры. Они развертываются не одно столетие. По сути дела, эти споры сводятся к кардинальному вопросу о том, что существеннее — мастерство или вдохновение. Либо необычайная любовь одухотворила монахиню Мариану на создание литературного шедевра, либо большое мастерство наполнило подлинным жизненным теплом творение человеческого ума.

Кельнская контрафакция имела уже новое название: «Любовные письма португальской монахини, адресованные шевалье де Ш., французскому офицеру в Португалии». В этом же издании было уточнено: «Имя того, кому эти письма были написаны, — господин шевалье де Шамильи, а имя того, кто их перевел, — Кюйерак»[192]. Ноэль Бутон, граф де Сен-Леже, маркиз де Шамильи был человеком известным (правда, он никогда но носил титула шевалье). Он родился в знатной семье (1636), всю жизнь провел на поле брани и умер маршалом Франции в весьма преклонных годах (1715). Сен-Симон оставил его портрет, заметив, что «видя и слушая его, никогда нельзя было себе представить, что он мог внушить столь беспредельную любовь, которой пронизаны знаменитые „Португальские письма“, ни что он написал ответы этой монахине»[193]. В одной довольно курьезной книжке, вышедшей в Париже в 1672 г.[194], рассказывалось, как некий аббат Шавиньи бросил в море оригиналы этих нечестивых писем, осквернивших стены монастыря, и как все попытки шевалье де Шамильи спасти эту драгоценную для него реликвию оказались тщетными. Что касается переводчика Кюйерака — то это был без всякого сомнения Габриэль де Лавернь де Гийераг, дипломат и острослов, приятель Расина и Буало.

Указания на Шамильи кочевали из издания в издание, хотя уже в год появления «Писем» высказывались сомнения в их подлинности. Третьестепенный литератор Габриэль Гере в своих «Прогулках в Сен-Клу» (1669) назвал «Письма» «ловкой махинацией находчивого издателя»[195], но заметил, что главное в книге — ее литературные достоинства, а не вопрос о ее подлинности или поддельности. Впрочем, сомнения Гере выглядели довольно одинокими на фоне общего признания; Шамильи, который ничего не опровергал, прочно утвердился как адресат «Писем» (да у него, возможно, и действительно была какая-нибудь любовная авантюра в Португалии). Имя же автора никто и не старался узнать. Итак, более 140 лет был известен адресат — Шамильи — и почти вероятный переводчик — Гийераг. Правда, в качестве переводчика выдвигались иногда и иные кандидатуры, например уже упоминавшийся нами Сюблиньи[196], обычно тонко чувствовавший литературную конъюнктуру. Однако стиль его собственных сочинений, ходульный и плоский, разительным образом отличается от стиля «Писем».

До начала XIX в. почти никто не сомневался в подлинности писем и точка зрения Руссо в его «Письме к Даламберу о зрелищах» (1758) никем не разделялась. В 1810 г. известный эллинист Жан-Франсуа Буассонад (1774–1857) маленькой газетной заметкой возбудил новую волну интереса к «Португальским письмам» и открыл еще одну страницу в их изучении и истолковании. Буассонад писал: «Теперь все знают, что эти „Письма“, полные естественности и страсти, были написаны г-ну де Шамильи одной португальской монахиней и что переводчиком их был Гийераг или Сюблиньи. Но библиографы не открыли еще имени монахини. Я могу его назвать. На находящемся в моей библиотеке издании 1669 г. неизвестным мне почерком сделана следующая надпись: «Монахиня, написавшая эти письма, звалась Марианой Алькафорада, из монастыря в Бежа, между Эстремадурой и Андалузией. Офицер, которому написаны эти письма, был граф де Шамильи, тогда граф де Сен-Леже»[197].

Заметка Буассонада сильно укрепила позиции сторонников подлинности «Писем». В 1824 г. книга была переведена на португальский и прочно вошла в число значительных памятников литературы Португалии. В 1876 г. португальский литературовед К. Бланко установил, что в XVII в. в монастыре св. Зачатия города Бежа действительно находилась некая Мария-Анна Алькофорадо. В 1890 г. Л. Кардейро обнаружил свидетельство о крещении Марианы (22 апреля 1640) и запись о ее кончине (28 июля 1723). Были уточнены и некоторые другие факты ее биографии — дата вступления в монастырь, имя сестры, которую Мариана воспитывала, и т. д.

К началу нашего века сложились по меньшей мере четыре точки зрения на природу «Португальских писем». Одни (например, Руссо) считали, что «Письма» были сочинены, причем сразу по-французски, и мужчиной. Другие полагали, что в основу книги легла реальная история связи Марианы и Шамильи, но она лишь дала кому-то из французских литераторов идею создать это произведение. Третьи безоговорочно верили в подлинность писем, но считали, что они были написаны по-французски (быть может, действительно Марианой, а возможно, и кем-нибудь другим) и адресованы либо Шамильи, либо кому-нибудь еще. Наконец, четвертые отстаивали первоначальную версию, т. е. версию Клода Барбена (среди сторонников этой точки зрения одним из самых пылких был немецкий поэт Райнер Мариа Рильке, напечатавший в 1913 г. свой перевод «Писем»).

В 1926 г. Ф. К. Грин[198] опроверг подлинность «Писем», указав на явные несоответствия между биографиями Марианы Алькофорадо и Шамильи и текстом книги. Он разыскал в рукописном отделе парижской Национальной библиотеки полный текст королевской привилегии, выданной 28 октября 1668 г. Клоду Барбену на печатание «книги Гийерага, озаглавленной «Валентинки, португальские письма, Эпиграммы и Мадригалы». Таким образом, Гийераг оказывался автором, а не переводчиком «Писем». Однако находка Грина получила далеко не полное признание. Так, если португальский литературовед Г. Родригуэш[199] разделял точку зрения Грина, то французский писатель К. Авлин пришел к иному выводу: «Что касается меня, — писал он, — то я убежден, 1) что «Письма» вне всякого сомнения подлинны; они написаны женщиной, монахиней; 2) что они адресованы Шамильи; 3) что к тому же нет оснований сомневаться, что они написаны португальской монахиней, а содержащиеся в них приметы эпохи совершенно достоверны; 4) но что этой монахиней не могла быть Мариана Алькофорадо; имя ее остается неизвестным, надеюсь, что и останется таковым; 5) что переводчиком писем был Гийераг; что же касается „светской дамы“, то ею могла быть и г-жа Педегаш, и Сюблиньи, и любой другой связанный с Барбеном второстепенный писатель, какого угодно пола — это мне безразлично»[200].

В 1962 г. Ф. Делоффр и Ж. Ружо издали сочинения Гийерага[201] (куда вошли «Португальские письма», «Валентинки», стихотворения, статьи, переписка) и в обширном предисловии попытались доказать его авторство. В дальнейшем их аргументация была развита в серии статей[202]. Их работы были встречены позитивно, но появились и возражения, причем полемика принимала порой весьма резкие формы[203]. Система доказательств Ф. Делоффра и Ж. Ружо строилась по нескольким направлениям. В историко-литературном плане исследователи показали, что появление «Писем», их форма связаны со стремительно нараставшим в 60-е годы XVII в. интересом к документальности и достоверности, что отразило кризис прециозной прозы. Стилистический анализ «Португальских писем» продемонстрировал их родство с другими писаниями Гийерага и поставил их в связь с литературными вкусами, царившими в салонах Генриетты Английской, маркизы де Сабле, госпожи де Ла Саблиер, где Гийераг был постоянным гостем. Документальные данные (обнаруженные королевские привилегии, разысканный в провинциальной библиотеке сборник «Валентинки», в котором, помимо стихотворений, оказались напечатанными несколько писем Гийерага, его переписка с Расином, Буало, свидетельства мемуаристов и т. п.) также явились веским подтверждением их выводов.

Но, пожалуй, самым существенным в системе доказательств Ф. Делоффра и Ж. Ружо стала глубоко изученная ими биография писателя.

3

Ты взыскан, Гийераг, способностью счастливой

Как говорить красно, так и молчать учтиво.

Жан Расин

Биография Гийерага была впервые серьезно изучена лишь в наше время Ф. Делоффром и Ж. Ружо[204]. Многое еще, очевидно, будет уточнено и открыто: неизвестные факты, новые рукописи. Однако благодаря усилиям исследователей, их поискам в архивах Гийераг уже сейчас может считаться не только одним из остроумнейших людей своего времени, что было известно давно[205], не только другом Буало и Расина (о чем также знали[206]), но и способным стихотворцем, и незаурядным писателем-эпистолографом[207]. Это — оставляя пока в стороне вопрос о «Португальских письмах». Вот его curriculum vitae.

Предки Гийерага были выходцами из зажиточной бордосской буржуазии. Его прапрадед Пьер де Лавернь, президент местного парламента, купил в 1528 г. дворянское звание, замок Гийераг и присоединил его название к своей фамилии. Дед писателя Пьер-Шарль, также парламентарий, превратил свое маленькое поместье в виконтство. Отец Гийерага Жан-Жак (1599–1631) женился в 1625 г. на Оливе де Мюлле, также бордосске и также происходившей из местной буржуазной семьи. У них 28 ноября 1628 г. родился сын, названный Габриэлем-Жозефом. Воспитанием мальчика занималась мать (отец Гийерага умер от чумы, когда сыну еще не исполнилось и трех лет). Семья жила то в замке Гийераг, построенном в X в., то в просторном городском доме, где в комнате верхнего этажа была прекрасная для своего времени библиотека. Сохранившийся довольно суммарный ее перечень позволяет говорить о том, что в детстве Гийерага к его услугам были не только обычные в каждой зажиточной семье богослужебные книги, лечебники, словари и судебники, но также большое количество книг по истории и географии (Ксенофонт, Фукидид, Павсаний, Тит Ливий, Светоний, Страбон, Диодор Сицилийский, Плутарх в переводе Амио, средневековые хроники, атласы и т. п.), по философии (Платон, Аристотель, Сенека, Пико делла Мирандола, Марсилио Фичино), по ораторскому искусству (Демосфен, Цицерон, Квинтилиан); здесь хорошо была представлена классическая поэзия (Гомер, Гесиод, Катулл, Тибулл, Проперций, Овидий, Гораций, Персий, Лукан, Ювенал), драматургия (Еврипид, Аристофан, Плавт), были книги по естественным наукам, труды по алхимии и сельскому хозяйству, военному делу и архитектуре, математике и навигации и, конечно, целая груда трудов по юриспруденции. В перечне было кратко сказано: «пачки маленьких французских книжек, весьма потрепанных». Почти наверняка это были и рыцарские романы о Ланселоте и Тристане, Мелюзине и Фьерабрасе, и книги Рабле, Маро, Ронсара, д’Юрфе и других французских писателей XVI и XVII вв. Классическая образованность сочеталась у Гийерага с хорошим знанием отечественной литературы.

Фрагмент фасада главного входа замка Гийераг

Сен-Сюльпис-де-Монсегюр. Современное состояние

В 12 лет Габриэль-Жозеф приезжает в столицу, где окунулся в шумную жизнь парижских школяров (он учился в знаменитом Наваррском коллеже, славившемся уже во времена Вийона). В бурные годы Фронды Гийераг сближается с принцем де Конти, вскоре заняв пост его секретаря (вместо умершего поэта Сарразена). У Конти произошло знакомство Гийерага с молодым Мольером, труппа которого играла при этом маленьком дворе. Кочуя по Франции, часто посещая Париж, Гийераг вел в эти годы разгульную жизнь молодого вертопраха. Горячая кровь гасконца увлекала его во всевозможные рискованные авантюры. Об одной из них рассказывает в своих «Историйках» Тальман де Рео: «В 1652 году Гийераг, молодой человек из почтенной бордосской семьи (он состоял при принце де Конти, сменив Сарразена), попросил одного драчуна по имени Ришар принять участие в поединке с графом де Мареном, сыгравшим с Гийерагом злую шутку. „Дорогой мой, — ответил Ришар, — две недели назад я ввязался бы в драку и за два экю; но сейчас у меня в кошельке пятьсот кругленьких пистолей, так дай мне их прокутить, а там будем драться сколько душе угодно; а вот у моего приятеля Павийона нет за душой и четверти экю, обратись-ка к нему“. И дельце было обделано в лучшем виде»[208].

При принце де Конти Гийераг состоял больше десяти лет. В частности, он занимался увеселениями этого вельможи, и здесь он близко сошелся с Мольером, дав ему идею «Тартюфа». Прототипом героя комедии все современники не сговариваясь считали аббата Габриэля Рокетта[209], состоявшего одно время при принце де Конти. Гийераг хорошо знал этого святошу и, по свидетельству мемуаристов, даже составил о нем для Мольера специальную «памятную записку».

После 1656 г. Гийераг почти постоянно живет в Париже. Он женится в 1658 г. на Марии-Анне (т. е. Марианне!) Понтак, вскоре у них рождается дочь, также названная Марией-Анной. Не отсюда ли имя героини «Португальских писем»? Гийераг принят в свете, при дворе, разыгрывает пылкую влюбленность в г-жу де Ментенон, немало сделавшую для его карьеры, посещает светские салоны, где постоянно встречается с самыми яркими представителями литературы — с Мольером, Расином, Буало, Ларошфуко, г-жой де Лафайет. Писатели читают ему свои новые произведения (например, известно, что 14 декабря 1673 г. он слушает чтение «Поэтического искусства» Буало[210]), современники записывают его остроты. Но не только острое злословие, но и умение молчать, когда это надо, а также покровительство г-жи де Ментенон и несомненные литературные способности обращают на Гийерага внимание Людовика XIV, ценившего в своих секретарях не одну лишь исполнительность, но и писательское дарование. В год выхода «Португальских писем» и «Валентинок» Гийераг становится одним из четырех кабинет-секретарей короля. Французский дипломат маркиз де Боннак писал в начале XVIII в.: «Король, услышав о Гийераге, захотел узнать его поближе и был им очарован. Он даже предложил ему написать комедию, которая должна была бы стать скорее государственным делом, чем развлечением»[211]. Но тут проявился весь характер Гийерага: он набросал несколько забавных сцен, показал их королю, но Людовик был недоволен, так как политической комедии не получилось, и Гийераг бросил свои листки в корзину для бумаг. Государственная служба не мешала ему вести рассеянный образ жизни, заводить все новые знакомства (в том числе с Лафонтеном), острить в салонах, между делом редактировать «Газетт де Франс», печатая в ней свои статьи, помогать друзьям (он, например, способствовал приближению Буало ко двору), изредка навещать жену и дочь, живших в Бордо.

В декабре 1677 г. Гийерагу был предложен пост французского посла в Турции. Необходимая подготовка и сборы растянулись почти на два года. Лишь в октябре 1679 г. новый посол отплыл с семьей и свитой из Тулона. Знал ли он, что последний раз видит родную землю! Гийераг провел в Константинополе более пяти лет, проявив незаурядные дипломатические способности, полностью реорганизовав французскую миссию, способствуя торговле Франции с Турцией, умело улаживая сложные конфликты с султаном, помогая европейцам, заброшенным судьбою на Восток, изучая новогреческий язык, собирая для Кольбера старинные медали и рукописи, покровительствуя арабисту Антуану Галлану, будущему переводчику сказок «Тысяча и одной ночи» (Галлан, как известно, посвятил свой перевод дочери Гийерага), составляя краткие деловые депеши и длинные письма друзьям.

Скончался Гийераг 4 марта 1685 г. в Константинополе от апоплексического удара. Он похоронен в местной католической церкви Св. Бенедикта, которая много раз перестраивалась, поэтому могила его затерялась.

Такова была жизнь Гийерага.

Отметим прежде всего его близость к литературным кругам: Буало посвятил ему одно из своих наиболее значительных «Посланий», Расин читал ему свои Трагедии и внимательно выслушивал его замечания, газетные статьи Гийерага обращали на себя внимание[212], его стихотворные экспромты старательно переписывались[213], Лафонтен цитировал его в своих эпиграммах. Донно де Визе в 1669 г. так отозвался о Гийераге: «У него приятная наружность, живой ум, он очень обходителен в обществе. Он обладает уймой знаний, прекрасно пишет стихи, как и любовные письма»[214]. Знали ли его светские друзья, что Гийераг мог быть автором «Португальских писем»? Вряд ли. Среди аристократов не принято было рассказывать о серьезных литературных опытах (сколько неясного в творческом наследии г-жи де Лафайет или Ларошфуко!). Но литераторы-профессионалы (вроде Сюблиньи или Донно де Визе) могли об этом-то знать, хотя бы от издателя Барбена, который мог сболтнуть как-нибудь о подлинном авторе «Писем». Иначе как понять слова Донно де Визе, как понять упоминание некоего Кюйерака в кельнской контрафакции? Впрочем, Гийераг мог провести и Барбена, выдав себя за скромного переводчика.

Теперь можно считать доказанным, что «Португальские письма» не могли быть переводом с португальского: в них нет «португализмов», на которых настаивали некоторые литературоведы, а местные реалии своей неточностью сразу же выдают подделку. Это не значит, конечно, что основой сюжета книги не могла послужить любовная история, приключившаяся с кем-то из французских офицеров в Португалии. Им мог быть и Шамильи, но его возлюбленной почти наверняка была не Мариана Алькофорадо. Упоминания Гийерага уже в 1669 г. как переводчика «Писем», его писательский (прежде всего эпистолярный) талант, королевская привилегия, разысканная Ф. К. Грином, — все говорит за то, что Габриэль де Лавернь де Гийераг, светский острослов и талантливый дипломат, был почти несомненным автором маленького, но столь значительного литературного шедевра, «Португальских писем». По крайней мере, нет ни одного факта или довода, которые могли бы опровергнуть эту атрибуцию.

ПРИМЕЧАНИЯ

ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА, ПЕРЕВЕДЕННЫЕ НА ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК

Книга издана в начале января 1669 г. Клодом Барбеном (Париж). Цензурное разрешение — от 28 октября 1668 г. На русском языке книга впервые издана в 1916 г. (Петроград, изд. М. И. Семенова) в переводе и с предисловием Андрея Левинсона. Андрей Яковлевич Левинсон (1887–1933) был известным литературным и художественным критиком своего времени, видным историком балета, автором книг «Мастера балета» (1914), «Старый и новый балет» (1917) и др. В 1918 г. А. Левинсон эмигрировал во Францию. Для настоящего издания перевод проверен по публикации Д. Делоффра — Ж. Ружо (см. «От составителя»).

ДОПОЛНЕНИЯ

ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА

Часть вторая

Книга издана в августе 1669 г. К. Барбеном (Париж). Перевод сделан по изданию: «Lettres portugaises» avec les réponses, publiées par E. Asse. P., 1873.

ОТВЕТЫ НА ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА

Книга издана в 1669 г. Ж.-Б. Луазоном (Париж). Переиздана им же в 1670 г. Перевод сделан по изданию: «Lettres portugaises» avec les réponses, publiées par E. Asse. P., 1873.

НОВЫЕ ОТВЕТЫ НА ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА

Книга издана в 1669 г. Р. Филиппом (Гренобль). Переиздана в 1670 г. К. Барбеном. Перевод сделан по изданию: «Lettres portugaises» avec les réponses, publiées par E. Asse. P., 1873.

ИЗ ПЕРЕПИСКИ ГИЙЕРАГА

За исключением письма к г-же де Ла Саблиер (см. прим. 40) перевод осуществлен по изданию Ф. Делоффра — Ж. Ружо.

Примечания

1

«Русская мысль», 1916, кн. 8, стр. 2 (третьей паг.).

2

F. C. Green. Who was the author of the Lettres Portugaises? — «The Modern Language Review», t. XXI, 1926, p. 159–167.

3

«Lettres Portugaises, Valentins et autres oeuvres de Guilleragues». Introduction, notes, glossaire et tables, d’après de nouveaux documents par F. Del offre et J. Rougeot. Paris, Garnier Frères, 1962.

4

Двое маленьких португальских лакеев.

5

… Франция заключила мир. — Мирный договор между Францией и Испанией, подписанный в Экс-ла-Шапель (Ахен) 5 мая 1668 г. Он положил конец так называемой Деволюционной войне (1667–1668), вызванной тем, что Испания задерживала выплату огромного приданого Марии-Терезии, испанской инфанты, жены Людовика XIV. В результате войны Франция присоединила к себе Фландрию и вынудила Испанию наконец официально признать Португалию, ставшую независимой от Испании еще в 1640 г. Но еще до Деволюционной войны в 1663 г. в Португалию был послан французский экспедиционный корпус, участвовавший в операциях против испанской армии в ходе еще одного франкоиспанского конфликта.

6

… против монахинь… — Любовные связи монахинь стали в Португалии столь часты, что в 1653 г. король Жоан IV принял специальный эдикт, сурово наказывающий как провинившихся девушек, так и молодых людей, которые слишком усердно «посещают монастыри»; им грозило за это тюремное заключение и штраф в 80 тысяч реалов, «предназначавшихся для военных нужд».

7

Королевство Альгарвов — древнее королевство на юге Португалии. Существовало с XIII в. Ныне провинция Альгарвии.

8

Дона Бритеш. — Как установили исследователи, монастырь Св. Зачатия в городе Бежа был основан в первой половине XVII в. некой доной Бритеш.

9

Мертола (или Мертула) — город на реке Гвадиана при впадении в нее притока Уэйраш, в пятидесяти километрах южнее города Бежа. Из монастыря Марианы, конечно, нельзя было видеть Мертолу, но с возвышенности, на которой расположен город Бежа, в ясный день видны отроги далеких гор, у подножия которых и расположена Мертола.

10

Граф де Кунья — представитель старого португальского аристократического рода; в XVII в. был известен мореплаватель Бартоломеу да Кунья, церковный деятель Родриго да Кунья, видный придворный Тристао да Кунья и т. д. Очевидно, автор просто воспользовался известной фамилией, не имея в виду конкретного лица.

11

… утреннем туалете… — подобные визиты наносились представителям аристократии обоего пола. Иногда такие приемы обставлялись очень пышно.

12

Дурино — это имя образовано от названия мелкой испанской монеты, имевшей широкое хождение в XVII в.

13

Маркиза де Фуртадо. — Род Фуртадо также был очень древним (известен с XIII в.) и имел немало знаменитых представителей.

14

Маркиза де Кастро — представительница одного из старейших испанских родов. Члены семьи Кастро могли оказаться в XVII в. и при португальском дворе.

15

… короля… — т. е. португальского короля Альфонса VI, который продолжал считаться королем, хотя фактически правил в качестве регента его брат Педро, провозглашенный королем по смерти Альфонса в 1683 г.

16

… когда заговорили о войне… — т. е. о так называемой Деволюционной войне Франции с Испанией (см. прим. 1 к «Португальским письмам» Гийерага).

17

Герцог д’Алмейда, Мигуэль (ум. 1691) — видный португальский политический деятель; в 1669 г. он отправился в путешествие на Восток с целью посетить святые места; об этом сообщалось в газетах, откуда, очевидно, его имя и попало в книгу.

18

…мир во Франции заключен. — Речь идет о мире, заключенном в Экс-ла-Шапель 5 мая 1668 г.

19

Субалтерн-офицер — младший офицерский чин.

20

… одному из самых знатных дворян нашего королевства.. — т. е. Ноэлю Бутону де Шамильи, как было указано в кельнском издании «Португальских писем» (1669).

21

Авл Сабин (I в. до н. э.) — древнеримский поэт, приятель Овидия; он написал шесть ответных писем героиням «Посланий» (или «Героид») великого поэта.

22

… известие о мире… — т. е. о мире в Экс-ла-Шапель.

23

Дора, Клод-Жозеф (1734–1780) — французский поэт, драматург и романист. Вел жизнь, полную приключений и авантюр; был адвокатом, мушкетером, журналистом. Дора написал немало выдержанных в духе классицизма пьес и галантно-авантюрных романов, в том числе в эпистолярной форме («Жертвы любви или письма виконтессы Сенанж и шевалье Версене», 1771). Его поэзия, отличающаяся большой гибкостью и изяществом, сочетает в себе чувствительность с гедонизмом и поверхностностью рококо.

24

«Письма канониссы лиссабонской к Мелькуру, французскому офицеру» вышли в 1770 г. Всего в книге было 16 писем, в том числе два ответа Мелькура (письма 10 и 16). На русский язык первое письмо книги было переведено поэтом-карамзинистом Ю. А. Нелединским-Мелецким (1752–1829) и напечатано в «Московском журнале» Н. М. Карамзина (ч. VI, май 1792, стр. 156–166); одновременно этот перевод вышел отдельной брошюрой без указания места издания и издателя; эта брошюра крайне редка (в московских библиотеках отсутствует). Перевод эквилинеарен оригиналу и точен до буквализма. Печатается по тексту «Московского журнала».

25

У Дора сказано не так категорично: «Она не испещряла свои мудрые поучения продиктованными черствостью суровыми примерами».

26

Т. е. и она когда-то любила.

27

У Дора сказано: «Я распеваю те песни, которые он любит».

28

Песня. — Это стихотворение Гийерага относится к концу 1652 или началу 1653 г. Оно написано в Бордо. Поводом к написанию его явился разрыв г-жи де Лонгвиль, сестры принца де Конти, с герцогом де Ларошфуко. Стихотворение было разыскано Ф. Делоффром и Ж. Ружо и опубликовано ими в 1968 г. (см.: F. Deloffre et J. Rougeot, Les «Lettres Portugaises», miracle d’amour ou miracle de culture. — «Cahiers de l’association internationale des études françaises», n° 20, 1968, p. 33–34).

29

«Валентинки». — Этот сборник под названием «Валентинки, любовные вопросы и прочие галантные стихи» был издан К. Барбеном во второй половине августа 1669 г. (цензурное разрешение от 28 октября 1668 г.). В книгу входило 64 стихотворения, половина из которых была' вложена в уста дам, другая половина — их кавалеров. Критическое издание цикла осуществлено в 1962 г. Ф. Делоффром и Ж. Ружо (перевод осуществлен по этому изданию).

30

Это стихотворение, как и ряд других из этого цикла, по своему тону перекликается с «Португальскими письмами» Гийерага; ср. в Четвертом письме: «Вы же желали воспользоваться теми предлогами, которые вы отыскали, чтобы возвратиться во Францию… Ваша честь понуждала вас покинуть меня, но разве я сколько-нибудь щадила свою? Вы были обязаны явиться на службу к своему королю; если все, что говорят о нем, правда, он обошелся бы без вашей помощи и не взыскал бы с вас за отсутствие».

31

Бурдело, Пьер Мишон (1610–1685) — придворный врач принца Конде, затем королевы шведской; один из друзей Гийерага. Это письмо к Бурдело впервые напечатано в 1669 г. в сборнике Гийерага «Валентинки». Королева Шведская — Кристина (1626–1689); в 1654 г. отреклась от престола, часто жила во Франции.

32

Подалирий и Махаон — сыновья Асклепия (Эскулапа) и Эпионы, как и их отец, были врачами и участвовали в Троянской войне на стороне греков (греч. миф.).

33

… основатель вашей науки… — т. е. Аполлон, считавшийся у греков богом врачевания. В Троянской войне, согласно легендам, Аполлон был на стороне троянцев. Источник латинской цитаты — «Тристии» Овидия (1, 2, 5).

34

За Трою стоял Аполлон (лат.).

35

Спа — курорт в Бельгии, знаменитый своими минеральными источниками; туда собиралась отправиться королева Кристина. Бурдело находился при ее особе в 1651–1653 гг.

36

Маркиза де Сабле, Магдалена (1599–1678) — французская аристократка, хозяйка знаменитого салона, в котором собирались в основном сторонники прециозного направления в литературе. Это письмо Гийерага впервые напечатано в его сборнике «Валентинки» (1669).

37

Герцог де Кандаль, Луи-Шарль-Гастон де Ногаре (1627–1658) — французский полководец; в 1654 г. был под командованием принца де Конти в Каталонской армии; в 1656 г. принял командование этой армией, так как Конти возглавил французскую армию, воевавшую в Италии. Гийераг участвовал в итальянской кампании. Письмо к Кандалю впервые напечатано в 1962 г.

38

Лашапель — приближенный герцога де Кандаля; было бы рискованным предполагать, что речь идет об известном поэте Клоде-Эммануэле Шанеле (1626–1686), хотя он бывал при дворе принца де Конти, а в 1656 г. написал, совместно с Башомоном, знаменитое «Путешествие по Лангедоку», восхищавшее Вольтера.

39

Фуенсалданья, Луис Перес де Виверо — испанский военачальник, правитель Нидерландов.

40

Энкенфор — испанский военачальник; командовал испанскими частями, расположенными в Нидерландах.

41

… осады Алессандрии… — Неудачной осадой итальянской крепости Алессандрия (в Пьемонте) закончились в 1657 г. военные действия французской армии, которой командовал принц де Конти.

42

… известной вам особе… — намек на кардинала Мазарини.

43

Аббат дю Пиле (ум. 1690) — светский аббат, знакомый Гийерага, г-жи де Севинье и др. Письмо впервые напечатано в сборнике «Валентинки» (1669).

44

Менаж, Жилль (1613–1692) — поэт и грамматист, автор работы «Истоки французского языка». Был учителем г-жи де Севинье.

45

Великих Грамматиков (лат.).

46

Вержюс, Антуан (1632–1706) — французский богослов, автор большого числа работ по теологии.

47

«Послание» Буало написано, очевидно, в конце 1674 г. Тогда же оно и было напечатано. Гийерага и Буало связывали дружеские отношения, они оба были завсегдатаями салона г-жи де Севинье.

48

…И за писание сатир опять приняться… — Первые девять сатир Буало были написаны между 1660 и 1666 г. К писанию сатир поэт вернулся лишь в 90-е годы, когда создал еще три сатиры.

49

…И доживаю я четвертый свой десяток… — В это время Буало шел 39-й год.

50

Пеншен, Этьен-Мартен (1616–1703) — второстепенный поэт прециозного направления, племянник Вуатюра.

51

Бернье, Франсуа (ум. 1688) — французский врач и путешественник, мыслитель^вольнодумец. Он написал краткое изложение философии Гассенди.

52

Рого, Жак (1620–1675) — французский философ, последователь Декарта.

53

Куско — древняя столица Перу.

54

Потоси — гора в Боливии, где находятся богатейшие залежи серебряной руды, издавна разрабатывавшиеся.

55

Патрю, Оливье (1604–1681) — прославленный французский юрист. Когда Патрю обеднел, Буало купил у него его библиотеку и предоставил бывшему хозяину полную возможность ею пользоваться.

56

Кратес — древнегреческий философ-киник. Согласно некоторым источникам, деньги в море бросал философ Аристип, ученик Сократа, а Диоген посоветовал Кратесу последовать его примеру.

57

… мой отец… — Жилль Буало (1584–1657), секретарь парижской судебной палаты.

58

Хоть мне судейские со всех сторон родня… — Буало был не только сыном секретаря суда; его брат Жером занял место отца, три сестры жены Буало были замужем также за судебными секретарями т. д.

59

…меня осыпал вдруг благодеяньями… — Людовик XIV с 1672 г. стал оказывать поэту с каждым годом растущее внимание: дал ему большую пенсию, придворные должности и т. д.

60

Помпонн, Симон Арно де (1618–1699) — французский государственный деятель; в 1671–1679 гг. был государственным секретарем по иностранным делам. Письмо к Помпонну впервые опубликовано в 1962 г. В этом письме Гийераг описывает свои посещения авиньонских чиновников и членов местного самоуправления.

61

… для посла… — Назначенный послом в Турцию, Гийераг направлялся в Тулон, оттуда — в Константинополь.

62

Шеволежеры — так назывались отряды легкой кавалерии, они обычно входили в состав почетного эскорта.

63

Комитат (или Комта) — название старой французской области, центром которой был Авиньон.

64

Д'Эстре, Франсу а-Аннибаль (1623–1687) — французский дипломат, был послом в Риме.

65

… согласно Эдикту… — Имеется в виду Нантский эдикт (1598), согласно которому в провинциальных городах создавались органы самоуправления, так называемые палаты, состоящие из равного числа протестантов и католиков.

66

… покоривший Фландрию и Франш-Конте… — Речь идет о завоеваниях Людовика XIV; Фландрия была присоединена к Франции в 1668 г., провинция Франш-Конте — в 1678 г.

67

Людовик Святой — французский король Людовик IX, царствовавший в 1226–1270 гг. Его правление отмечено укреплением государства, упорядочением законов и т. д.

68

… стать нунцием… — Легаты управляли церковной провинцией (вице-легаты были их заместителями); нунций был более высоким званием, он представлял интересы папы при дворе какого-либо монарха.

69

Кольбер, Жан-Батист (1619–1683) — французский государственный деятель. Кольбер был в это время в зените своего могущества, он был государственным секретарем и генеральным контролером финансов. Гийераг старательно выполнял поручения Кольбера, разыскивая для него старинные монеты, медали и рукописи, используя советы находившегося тогда в Константинополе Антуана Галлана, будущего переводчика сказок «Тысячи и одной ночи». Письмо Кольбера впервые опубликовано в 1962 г.

70

Г-жа де Ла Саблиер, Маргарита Эссен, маркиза (1636–1693) — светская дама, славившаяся своим умом и красотой; приятельница Лафонтена. Письмо Гийерага впервые опубликовано Ф. Делоффром («Revue d’Histoire Littéraire de la France», 1965, № 4, p. 504–607).

71

Пера — пригород Константинополя.

72

«Достаточно, что исходящее от меня не лишено остроты» (лат.). — Это латинское выражение не является прямой цитатой, но, очевидно, восходит к Цицерону.

73

… тот, кто непрестанно сочиняет вам хвалебные стихи… — Гийераг имеет в виду Лафонтена, опубликовавшего в 1679 г. свое знаменитое стихотворное «Рассуждение к госпоже де Ла Саблиер».

74

… Неизлечимых… — Быть может, Гийераг имеет в виду свою старую приятельницу г-жу де Сабле, поселившуюся в парижском монастыре Неизлечимых в начале 1680 г.

75

«торгуя своим телом» (лат.). — Это выражение часто встречается у Плавта, Тита Ливия и Тацита.

76

Фрина — древнегреческая куртизанка, предлагавшая за свой счет вновь отстроить Фивы, разрушенные Александром Македонским (IV в. до н. э.).

77

Нантуйе, Франсуа Дюпра — французский офицер, известный своей военной удалью. Почему Гийераг называет корсаров его друзьями — не ясно.

78

Галише — привратник г-жи де Ла Саблиер.

79

… дела с вашими детьми… — Речь идет о разделе имущества мужа г-жи де Ла Саблиер, скончавшегося в мае 1679 г.

80

…Лафонтен… попадает на антресоли… — В это время Лафонтен перебрался в Париже с улицы Нёв-де-Пети-Шан на улицу Сент-Оноре, в соседний дом с домом г-жи де Ла Саблиер.

81

Калогеры — монахи из Афонских монастырей.

82

Павел Анахорет — христианский святой, прославившийся отшельнической жизнью (ум. ок. 341).

83

Галатия — область в Малой Азии.

84

Он проводит жизнь у Фельянов… — Парижский монастырь Фельянов (монашеский орден, устав которого не очень строг) находился рядом с домом Лафонтена.

85

«Лизать безвредным касанием легкие волосы и около висков собираться» (лат.). Неточная цитата из «Энеиды» Вергилия (кн. II, ст. 682–685):

Вдруг на глазах у печальных родителей, меж их руками,

Пламени легкий язык на головке является Пула,

Свет разливая кругом; совершенно при этом безвредно

Мягкие волосы лижет огонь, у висков собираясь.

(Пер. А. В. Артюшкова)

86

«следую вплотную» (лат.). Источник цитаты не установлен.

87

Бернье — см. прим. 21.

88

… лазящего хозяина… — Быть может, намек на Лафонтена.

89

… мой покровитель… — герцог Анри-Франсуа де Фуа (1640–1714). Взаимоотношения Гийерага с герцогом де Фуа неясны; возможно, они познакомились через герцога де Кандаля (см. прим. 7), родственником которого был герцог де Фуа.

90

Лонгин (213–273) — греческий ритор, предполагавшийся автор трактата «О возвышенном», который был переведен Буало.

91

… плодитесь и размножайтесь… — Эти слова повторяются в первой книге Библии несколько раз (1, 28; 8, 17; 9, 1, 7).

92

… маркиза де Бофремона.. — Члены семьи Фуа в молодости (т. е. при жизни отца или старшего брата) носили титул маркиза де Бефремопа — по одноименному небольшому владению в Бургундии.

93

… с мадемуазель де Буаарди… — Намек на какое-то любовное похождение герцога де Фуа.

94

… переодеваниями Монплезира… — Не вполне ясный намек; Гийом Сонье, маркиз де Монплезир служил в полку, которым командовал герцог де Фуа, и был принят в его доме.

95

… укоров графини де Флэ… — Мари-Клер де Бофремон, графиня де Флэ (ум. 1680) была матерью герцога де Фуа.

96

… наказаниями мадемуазель де Вьепон… — Не очень ясный намек; семейство Вьепон состояло в дальнем родстве с семьей Фуа.

97

Дюпон — модный парижский ресторатор.

98

… в тот самый день… — Герцог де Фуа получил звание пэра и впервые принял участие в заседании Палаты 25 февраля 1666 г.

99

…в защиту своего друга… — Намек не ясен.

100

… во время болезни… — Ходили слухи, что герцог де Фуа страдает каким-то венерическим заболеванием.

101

Учись, мальчик, добродетели у меня (лат.). — Цитата из «Энеиды» Вергилия (кн. XII, ст. 435).

102

… угрызениях Федры… нежности Аталиды… — Гийераг перечисляет героинь трагедий Расина «Федра» (1677), «Андромаха» (1667), «Ифигения» (1674), «Митридат» (1673), «Баязет» (1672).

103

Если у нас будет девочка… — Мечты герцога де Фуа иметь детей не осуществились: в феврале 1681 г. у его жены начались преждевременные роды и она разрешилась мертвым ребенком.

104

… мнимая бабушка Папы, обещанного братом Люцием… — Гийераг имеет в виду сказку Лафонтена «Отшельник» (1667), сюжет которой восходит к «Декамерону» Боккаччо (VI, 2) и к французскому анонимному сборнику XV века «Сто новых новелл» (новелла 14-я). В сказке рассказывается о монахе-отшельнике, соблазняющем молодую девушку, пообещав, что у нее родится будущий папа римский.

105

Эссен, Пьер — брат г-жи де Ла Саблиер.

106

…с острова… — имеется в виду парижский остров Сен-Луи.

107

… жена его… — некая Мадлена Лер.

108

Пюиморен — Пьер Буало, сьёр де Пюиморен (ум. 1683), единокровный брат Буало-Депрео, он занимал довольно значительный придворный пост.

109

… наставление Горация или Квинтилиана… — Речь идет о «Поэтическом искусстве» Горация и трактате «Об образовании оратора» древнеримского теоретика ораторского искусства Марка Фабия Квинтилиана (ок. 36—ок. 96).

110

Барильон, Поль (1630–1691) — французский дипломат, долгое время был французским послом в Лондоне.

111

Г-жа де Куланж, Мария-Анжелика (1641–1723) — французская аристократка, родственница г-жи де Севинье; оставила интересные письма.

112

Марсильяк, Анри-Ашиль (1642–1698) — младший сын известного писателя-моралиста герцога де Ларошфуко, близкий знакомый Гийерага, г-жи де Серинье, г-жи де Ла Саблиер и др.

113

… его уважаемый брат… — Франсуа де Ларошфуко, князь де Марсильяк (1634–1714), видный французский государственный деятель.

114

… о кончине герцога де Ларошфуко. — Ларошфуко скончался 17 марта 1680 г.

115

…и ухожу во мрак (лат.). — Цитата из «Энеиды» Вергилия (кн. VI, ст. 545).

116

… ибо заслуживает прощения (лат.). — Цитата из «Георгик» Вергилия (кн. IV, ст. 489).

117

Сеньеле, Жан-Батист Кольбер, маркиз де (1651–1690) — сын Кольбера, морской министр Франции; близкий друг Гийерага.

118

М-ль де Летранж, Анриэтта-Бибиона де Сентер (ум. 1694) — близкая приятельница г-жи де Куланж.

119

Ноай, Анн (ум. 1678) — французский аристократ; его сын Анн-Жюль (1650–1708), маршал Франции, поддерживал дружеские отношения с Гийерагом.

120

Г-жа де Тианж (ум. 1693) — светская дама, родственница г-жи де Монтеспан (одной из возлюбленных Людовика XIV). Оказывала покровительство Расину, Буало и Лафонтену.

121

Г-жа де Ментенон, Франсуаза (1635–1719) — возлюбленная, а затем тайная жена (с 1684 г.) Людовика XIV. Покровительствовала Гийерагу.

122

Г-жа де Ришелье — родственница кардинала Ришелье, придворная дама французской королевы Марии-Терезии; Гийераг в свою бытность в Париже часто посещал особняк Ришелье.

123

Супруга маршала Шомберга — Мария де Отефор (1616–1691), вдова французского военачальника маршала Шарля де Шомберг (ум. 1656). Она была в близких отношениях с Людовиком XIII; хозяйка популярного парижского салона.

124

Г-жа де Вилар — жена французского посла в Мадриде маркиза Пьера де Вилара; приятельница г-жи де Севинье.

125

Г-жа де Сен-Жеран, Франсуаза (род. 1655) — приятельница г-жи де Севинье; славилась умом и красотой.

126

Бонрепо, Франсуа д’Юссон (ум. 1719) — видный чиновник морского министерства.

127

Ланьи — поверенный Гийерага.

128

Буур, Доминик (1628–1702) — французский богослов и лингвист, видный литературный деятель эпохи.

129

Бенье (род. 1648) — французский миссионер, знаток арабского языка; находился в Константинополе одновременно с Гийерагом.

130

Данжо, Филипп де Курсийон (1638–1720) — французский писатель-мемуарист; посвятил несколько страниц своего «Дневника» кончине Гийерага.

131

Константин Великий (274–337) — римский император; он перенес свою столицу из Рима в Византию и основал Константинополь.

132

«Галантный Меркурий» — первый французский литературный журнал, основан, в 1672 г. литератором Жаном Донно де Визе (1638–1710).

133

«Вновь закрывает сон смутные очи; простираю обе слабые руки — увы — не твой!» (лат.). Вольное переложение следующих строк из «Георгик» Вергилия (кн. IV, ст. 495–498):

Жестокие судьбы обратно

Вновь призывают, и сон закрывает смутные очи.

Ныне прощай! уношусь, безмерной окутана ночью,

Слабые руки, увы! к тебе — не твоя — простирая.

(Пер. С. Шервинского)

134

… сюжет для оперы. — Действительно, в 1671 г. Людовик XIV поручил Расину, Кино, Мольеру и Корнелю использовать роскошные декорации, изображающие ад, для постановки какой-либо пьесы. Расин предложил тему Орфея и Эвридики, Кино — похищения Прозерпины, Мольер и Корнель — любви Амура и Психеи, на чем король и остановил свой выбор.

135

Вигарани, Карло (1622–1713) — итальянский театральный деятель, специализировавшийся на постановке всевозможных сценических эффектов. Как и его отец и брат, работал в Париже, где постоянно сотрудничал с драматургом Кино (1635–1688) и композитором Люлли, но также ставил пьесы Мольера, Расина и др.

136

Латинская цитата — из «Георгия» Вергилия (кн. IV, ст. 407–410):

Будет кабаном щетинистым он, и тигром свирепым,

Львицею с желтым хребтом, чешуей покрытым драконом;

Будет шипеть, как огонь, пронзительно и вырываться,

Этим путем из оков уходить, в струе растворившись.

(Пер. С. Шервинского)

137

… сюжет для «Лекаря поневоле». — Сюжетную схему своей комедии (пост, в 1666 г.) Мольер нашел, однако, не у Вергилия, а во французских средневековых фарсах, восходящих к фаблио начала XIII в. «Крестьянин-лекарь».

138

Латинская цитата — из «Георгик» Вергилия (кн. IV, ст. 398–399):

А без насилья не даст никаких наставлений; мольбою

Ты не преклонишь его…

(Пер. С. Шервинского)

139

Олеарий, Адам (ок. 1599–1671) — немецкий ученый и путешественник; его книга о путешествии в Московию вышла в 1647 г. и была переведена на французский в 1656 г. Олеарий рассказывает, как одна московская боярыня наказала нелюбимого мужа: она дала знать заболевшему Борису Годунову, что ее муж знает средство от болезни, но откроет его лишь под угрозой смерти. Боярин был призван, уверял, что не знает никакого исцеляющего средства, и был нещадно бит плетьми, после чего вынужден был, для спасения собственной жизни, придумать рецепт ванны из душистых трав, что неожиданно исцелило царя Бориса.

140

Кадрус, Жюст-Жозеф-Франсуа де Кадар — светский знакомый Гийерага.

141

Ледигьер, Франсуа де Креки (ок. 1624–1687) — племянник кардинала де Ретца, маршал Франции.

142

Лафар, Шарль-Огюст (1644–1712) — французский поэт, автор многочисленных стихотворений на случай, легких и изящных. Он был в длительной связи с г-жой де Ла Саблиер, но из-за его страсти к азартным играм в 1679 г. произошел разрыв, о чем, очевидно, Гийераг не знал.

143

Бриоль — приятель г-жи де Севинье, у которой, наверное, с ним и познакомился Гийераг.

144

Кардинал д'Осса, Арно (1537–1604) — французский дипломат, посол Генриха IV в Риме; оставил очень интересные письма к королю.

145

Адемар, Жозеф (1644–1713) — брат зятя г-жи де Севинье; в 1680 г. стал воспитателем сына Людовика XIV дофина Людовика Французского (1661–1711).

146

… Ганнибалом у царя Вифинии… — Эпизод из жизни Ганнибала (247–183 до н. э.), когда знаменитый карфагенский полководец оказался при дворе царя Вифинии Прусия, собиравшегося выдать его римлянам.

147

Палеологи — знаменитый род императоров Византии.

148

Монморо (ум. 1682) — французский церковный деятель. Состоял в отдаленном родстве с г-жой де Монтеспан и г-жой де Тианж.

149

Люлли, Жан-Батист (1633–1687) — французский композитор, итальянец по происхождению, создатель нового оперного стиля.

150

Латинская цитата — из «Любовных элегий» Овидия (кн. III, ст. 4, ст. 17).

Все, что запретно, влечет…

(Пер. С. Шервинского)

151

Письмо написано на форзаце издания Сочинений Буало (1682). Впервые опубликовано в 1909 г.

152

Кино, Филипп (1635–1688) — французский поэт и драматург; его трагедия «Астрат, царь Тирский» (1664) пользовалась большим успехом.

153

… королевы-матери… — Здесь Буало ошибается: «Астрат» Кино, изданный в 1665 г., был посвящен не Анне Австрийской, а жене Людовика XIV Марии-Терезии.

154

Впервые полностью опубликовано в 1807 г.

155

Сент-Аман, Марк-Антуан (1594–1661) — французский поэт, автор поэмы «Смешной Рим» (1643), где Рим классической Античности противостоит его современному упадку.

156

… историков самого великого короля… — Расин и Буало получили придворную должность историографов Людовика XIV в 1677 г.

157

Анатолийские царства — т. е. государства древней Передней Азии.

158

Понтийское царство — царство в Малой Азии, подчинившееся Риму в 62 г. н. э.

159

Никомидия — город в Вифинии, захваченный римлянами в период Империи.

160

Авлида — порт, где собрались греческие корабли перед походом на Трою. Далее Гийераг перечисляет местности, воспетые древнегреческими поэтами и упоминаемые в мифологии.

161

Чериго — современное название древнегреческого острова Цитеры.

162

Линьер, Франсуа Пайо (1628–1704) — французский поэт, литературный противник Буало; в Санлисе у него был загородный домик.

163

… во дворе Дворца правосудия… — Намек на место рождения Буало.

164

Ферте-Милон — место рождения Расина.

165

Пюиморен — см. прим. 78.

166

Маленький Расин — сын драматурга Жан-Батист, родившийся в июне 1678 г.

167

… главный казначей Франции… — Расин получил этот почетный пост в октябре 1674 г.

168

Сеньеле — см. прим. 87.

169

Подробную характеристику литературы этого времени см. в работе А. Адана: A. Adam. Histoire de la littérature française au XVII siècle, t. IV. P., 1954; см. также: Ю. Б. Виппер, P. M. Самарин. Курс лекций по истории зарубежных литератур XVII века. М., 1954, стр. 370–419.

170

См.: F. D е 1 о f f г е. La nouvelle en France à l’âge classique. P., 1967, p. 33–42.

171

См.: Д. Обломиевский. Французский классицизм. М., 1968, стр. 117–191.

172

См., например: Д. Обломиевский. Указ, соч., стр. 12, 16, 41, 121, 123 и др.

173

С. Aveline. Et tout le reste n’est rien. P., 1951, p. 112–113.

174

Закончился первый этап войны с испанцами во Фландрии.

175

Папа Клемент IX специальным постановлением запретил полемику с янсенистами.

176

Год мог кончиться еще эффектнее, не затянись издание «Мыслей» Паскаля, которые появились в начале января 1670 г.

177

См.: F. Deloffre. Analyse d’un chef-d’oeuvre. — in: «Lettres Portugaises, Valentins et autres oeuvres de Guilleragues». P., 1962, p. 4—11; D. Gras. «La Fiammetta» et les «Lettres Portugaises». — «Revue de littérature comparée», 1965, n° 4, p. 546–574; H. Coulet. Le roman jusqu’à la Révolution, t. I. Р., 1967, р. 105–106. К числу предшественников «Писем» следует отнести и переписку Абеляра и Элоизы (первый неполный французский перевод — 1642 г.).

178

10 См.: Ю. Б. Виппер, Р. М. Самарин. Указ. соч., стр. 388.

179

Но Португалия, как полагает К. Авлин (указ. соч., стр. 107–109), была выбрана также потому, что оттуда только что вернулись французские полки, возглавлявшиеся маршалом Шомбергом, и потому еще, что там только что разыгрался скандальный любовный фарс: французская принцесса Мария-Елизавета Савуа-Немурская после нескольких лет брака с португальским королем Альфонсом VI потребовала развода, обвинив супруга в бессилии, и, получив развод, через неделю вышла замуж за родного брата Альфонса, дона Педро, который к тому времени сам сел на португальский трон. Об этом говорили во всей Европе.

180

«Русская мысль», 1916, кн. 8, стр. 2–3 (третьей паг.).

181

L. Spitzer. Les «Lettres Portugaises». — «Romanische Forschungen», Bd. 65, 1954, p. 94—135.

182

См.: F. Deloffre. Analyse d’un chef-d’oeuvre. — «Lettres Portugaises, Valentins…», p. 20–21.

183

H. Coulet. La roman jusqu’à la Révolution, t. I, p. 231.

184

Cm.: W. Leiner. De nouvelles considérations sur l’apostrophe initiale des «Lettres Portugaises». — «Romanische Forschungen», Bd. 78, 1966, p. 548–566. См. также: J-M. Pelous. A propos des «Lettres portugaises»: comment interpréter l’apostrophe initiale «Considère, mon amour…»? — «Revue d’Histoire littéraire de la France», t. LXXII, 1972, n° 2, p. 202–208,

185

М. Paléologue. Les «Lettres Portugaises». — «Revue des Deux Mondes», 15 oct. 1889, p. 914–928.

186

До 1725 г. вышло 63 издания, до 1800 г. — уже 81.

187

См. В. Bray. L’art de la lettre amoureuse. Des manuels aux romans (1550–1700). La Haye-Paris, 1967.

188

Не без влияния «Португальских писем» растет интерес к этой переписке, несколько раз переиздан ной во Франции в конце XVII в.

189

Cl.-J. Dorât. Lettres d’une Chanoinesse de Lisbonne, à Melcour, officier français. P., 1775, p. II.

190

Там же, стр. VIL

191

Там же, стр. XXV.

192

«Lettres d’amour d’une religieuse. Escrites au Chevalier de Ch., officier François en Portugal». A Cologne, chez Pierre du Marteau. MDCLXIX, p. 4.

193

Saint-Simon. Mémoires, t. IL P., 1906, p. 430.

194

«La Médaille curieuse où sont gravés les deux principaux écueils de tous les jeunes coeurs. Nouvelle manière de roman, par L. C. D. V.» P., 1672 (приведено в уже упоминавшейся работе: A. Adam. Op. cit., p. 182).

195

Цит. по кн.: С. Aveline. Ор. cit., р. 140.

196

О Сюблиньи см. там же. стр. 121–123, 137,

197

Цит. по кн.: С. Aveline. Ор. cit., р. 200–201.

198

F. С. Green. Who was the author of the «Lettres Portugaises». — «The Modem Language Review», t. XXI, 1926, p. 159–167.

199

G. Rodrigues. Mariana Alcoforado. Historia e critica de uma fraude literaria. Coimbra, 1944.

200

C. Aveline. Op. cit., p. 219–220.

201

«Lettres Portugaises, Valentins…».

202

См.: F. Deloffre. L’Auteur des «Lettres Portugaises» juge de la tragédie racinienne. — «L’Esprit Créateur», t. IV, 1964, p. 183–192; idem. Guilleragues épistolier: une lettre inédite à Madame de La Sablière. — «Revue d’Histoire littéraire de la France», t. LXV, 1965, n° 4, p. 590–613; idem. «Guilleragues, rien qu’un gascon…» Remarques sur quelques particularités de la langue de Guillergaues et des Lettres Portugaises. — «Revue de linguistique romane», t. XXX, 1966, p. 267–278; F. Deloffre, J. Roujeot. Etat présent des études sur Guilleragues et les «Lettres Portugaises». — «L’Information littéraire», 1967, n° 4, p. 143–155; idem. Les «Lettres Portugaises», miracle d’amour ou miracle de culture. — «Cahiers de l’Association internationale des études françaises», n° 20, 1968, p. 19–37. Популярное изложение точки зрения Ф. Делоффра и Ж. Ружо и рассказ об этой многовековой литературной загадке см. в очерке Романа Белоусова «Португальская монахиня или гасконский дворянин?» (в его кн.: О чем умолчали книги. М., «Сов. Россия», 1971, стр. 234–243).

203

См., например: A. Lebois. La Portugaise s’appelait Clara Gazul? — «L’Age nouveau», t. IV, 1962, p. 95–99. Вопрос об авторстве «Португальских писем» явился даже причиной шумного судебного процесса, в котором Ф. Делоффр и Ж. Ружо выступали ответчиками, а истцом был К. Авлип (см.: «Mémoire de F. Deloffre et J. Rougeot appelants dans l’affaire Deloffre et Rougeot contre Aveline». P., 1967). По поводу споров, вызванных работами Ф. Делоффра и Ж. Ружо, см.: G. Mirandola. Guilleragues e le «Lettres Portugaises»: sviluppi europei di un problema critico. — «Studi francesi», n° 34, gennaio-aprile 1968, p. 80–89.

204

См.: «Lettres Portugaises, Valentins…», р. XXV–LXXXVL

205

Г-жа де Севинье, например, сообщает следующую фразу Гийерага, ставшую затем хрестоматийной: «Гийераг сказал вчера, что Пеллиссон злоупотребляет правом мужчины быть некрасивым» (см.: Madame de Sévigné, Lettres, t. I. P., Gallimard, 1953, p. 671).

206

См.: P. Bonnefon. Une lettre inédite de Boileau à Guilleragues — «Bevue d’Histoire littéraire de la France», 1909, n° 4, p. 479–490.

207

В настоящее время Ф. Делоффр готовит издание большого числа неизвестных писем Гийерага (см.: F. Deloffre. «Guilleragues, rien qu’un Gascon…» — «Revue de linguistique romane», t. XXX, 1966, p. 269, n. 1).

208

Tallemant des Réaux. Historiettes, t. VI. P., 1865, p. 208–209.

209

Madame de Sévigne. Lettres, t. IL P., Gallimard, 1955, p. 674.

210

Ibid., t. I, p. 652.

211

«Lettres Portugaises, Valentins…», р. 237.

212

См., напр., Madame de Sévigné. Lettres, t. I, p. 789–790.

213

Ibid., t. II, p. 296.

214

«Lettres Portugaises, Valentins…», p. XXIII.

Content

Гийераг
Португальские письма

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА,

К читателю

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвертое

Письмо пятое

ДОПОЛНЕНИЯ

ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА Часть вторая

К читателю

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвертое

Письмо пятое

Письмо шестое

Письмо седьмое

ОТВЕТЫ НА ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА

К читателю

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвертое

Письмо пятое

НОВЫЕ ОТВЕТЫ НА ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвертое

Письмо пятое

Письмо шестое

КЛОД-ЖОЗЕФ ДОРА

ПЕРВОЕ ПИСЬМО КАНОНИССЫ ЛИССАБОНСКОЙ

ИЗ СТИХОТВОРЕНИЙ ГИЙЕРАГА

Песня

Валентинки

ИЗ ПЕРЕПИСКИ ГИЙЕРАГА

ГИЙЕРАГ — БУРДЕЛО

ГИЙЕРАГ — МАРКИЗЕ ДЕ САБЛЕ

ГИЙЕРАГ — ГЕРЦОГУ ДЕ КАНДАЛЮ

ГИЙЕРАГ — АББАТУ ДЮ ПИЛЕ

БУАЛО — ГИЙЕРАГУ

ГИЕРАГ — ГЮМПОННУ

КОЛЬБЕР — ГИЙЕРАГУ

ГИЙЕРАГ — ГОСПОЖЕ ДЕ ЛА САБЛИЕР

БУАЛО — ГИЙЕРАГУ

ГИЙЕРАГ — РАСИНУ

ПРИЛОЖЕНИЯ

«ПОРТУГАЛЬСКИЕ ПИСЬМА» И ИХ АВТОР

1

2

3

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания