Ульяна Черкасова

Дождись меня в нашем саду

© Ульяна Черкасова, текст, 2024

© ООО «РОСМЭН», 2024

Пролог

Рдзения, Твердов

Месяц червень

– Везде эта рыбёха.

Корчма «Пьяная русалка» стояла недалеко от причала в Твердове. Белый Ворон вместе с Вадзимом забрели в неё впервые, но воняло там ровно так же, как и в любой другой корчме, что в Старгороде, что в Златоборске, что в Совине, – по́том, пивом и рыбой.

– Ага. – Белый скривился, оглядываясь на стойку корчмы. – Рыба надоела, но я бы и ей сейчас был рад. А денег всё равно хватит только на репу! – прорычал он. – Чтобы нормально пожрать, нужно сначала убить королеву. Иначе хрен нам заплатит эта Буривой.

– Тише, – зашипел на него Вадзим. – Хочешь, чтобы Тихая стража нас прямо тут загребла?

– Да что забыла Тихая стража в такой дыре?

«Пьяная русалка» в Твердове была не хуже и не лучше того же «Кабанчика» в Старгороде. Она так же стояла вдали от людных улиц, так же притягивала небогатых посетителей и была такой же шумной, не очень чистой, не очень грязной и не очень дорогой. Тайной службе королевы в таком месте и вправду делать было нечего, впрочем, как и её врагам.

Настоящие опасности для правительницы Рдзении Венцеславы Белозерской таились где-то там, внутри стен её замка, стоявшего высоко на холме и потому заметного из любой точки города. Белый намеренно выбрал столик у окна, чтобы издалека рассмотреть замок. Он и прежде бывал в Твердове, брал пару заказов. Где-то на городском кладбище благодаря ему появились могилы судьи, отказавшегося брать взятку и отправившего чьего-то сынка на виселицу, и старого богатого купца, который всё никак не желал оставить свою молодую жёнушку счастливой вдовой.

Но ни в первый, ни во второй раз Белый даже близко не подходил к стенам королевского замка: незачем было.

– У Тихой стражи везде есть уши, – негромко произнёс Вадзим. – На то она и Тихая. Следит за врагами королевства отовсюду. А потом хоп – и ты в подземельях замка.

– В подземельях, говоришь. – Белый хмыкнул, не отводя глаз от древних тёмных каменных стен, возвышавшихся над городом. – Хоть так бы оказаться внутри замка.

Впрочем, туда каждый день входило столько слуг, что затеряться, пожалуй, было несложно.

– Тогда будет тебе и рыба, и мясо…

– Ох, богиня, ты всё про еду, – вздохнул Вадзим. – А я про рыб!

Оторвавшись от окна, Белый наконец посмотрел на гусляра. Тот с кислым выражением лица ткнул на полустёртое изображение на стене.

– Ну рыба, – приглядевшись, заключил Белый.

– Так это не съедобная рыба.

– А какая ещё?

– То есть съедобная, но не совсем… богиня, вот поэтому я и попёрся за тобой проследить, будет ли исполнен договор. У тебя вместо башки репа. – Он покачал головой, поджимая губы. – Это рыба с родового знака Белозерских. Не узнаёшь, что ли? В Старгороде они на каждом шагу.

Рыба действительно была нарисована так дурно, да ещё и стёрлась за годы существования корчмы, что принять её можно было как за щуку из ухи, которую здесь подавали, так и за ту самую «Пьяную русалку». Художник, которого наняли выполнить работу, явно был то ли не очень одарён, то ли не слишком старателен, то ли мертвецки пьян.

– И вправду… рыба Белозерских. И что с того?

– С того, что правят-то в Рдзении не Белозерские, а Вышеславичи. Венцеслава, считай, хоть и Белозерская от рождения, но вышла замуж и взяла имя мужа… она, считай, на престоле сидеть будет недолго ещё. Пока сынок не войдёт в право…

– А он, может, никогда и не войдёт, – вдруг прозвучало прямо над их головами.

Белый и Вадзим одновременно обернулись. К ним подошёл усатый хозяин корчмы. В утреннее время посетителей в «Русалке» было мало, и он заметно скучал.

– Как просили. Каша из репы. – Он поставил на стол две миски и без спросу присел за стол.

Обычно Белый предпочитал есть один. Он вообще не любил чужаков, а разговаривать с ними и вовсе казалось каждый раз испытанием похуже тех, что устраивала им в детстве матушка. Но, покосившись на Вадзима, он решил, что гнать хозяина не стоило. Мало ли что любопытного он мог рассказать.

– А почему ты, уважаемый, так говоришь про принца? – Белый подвинул к себе миску и опустил взгляд.

Люди не любили, когда он смотрел на них пристально. Глаза у него были бледные, холодные. Галка называла их рыбьими. Мёртвыми. Даже ей не нравилось, когда Белый слишком долго смотрел на неё. Впрочем, не то чтобы на Галку слишком хотелось смотреть. Теперь-то, пожалуй, на неё и вовсе противно взглянуть. Учитывая жару, тело сестры, наверное, уже опухло и начало разлагаться.

– Так все знают, – пожал плечами хозяин корчмы, – что принц проклят.

Его усы, кажется, от желания посплетничать готовы были уползти, так сильно он задёргал губами.

– Проклят? – переспросил Вадзим.

– Проклят! – радостно подтвердил усач.

– Прямо-таки проклят? – хмыкнул Белый.

– Прямо-таки проклят. Весь замок, но принц в особенности.

– Чародеями?

– Может, и ими. Вы же знаете…

– Что? – одновременно вырвалось у Белого и Вадзима.

Они переглянулись. Кажется, им повезло. Хозяин «Русалки» скучал и определённо любил посплетничать. Пусть даже он расскажет откровенную чушь, какой делятся на местном торге глупые бабы, а всё же лучше знать местные слухи. В работе Воронов порой может пригодиться любая мелочь.

– Ну так… королева наша… Белая Лебёдушка… в общем, много лет назад, когда была ещё девицей, ну, до Совинского пожара, вышла замуж за колдуна…

– Погоди, – проговорил, чавкая, Вадзим, – вроде как за Охотника. Кажись, даже за главу ордена.

– Да, но он оказался колдуном.

– Охотник оказался колдуном?

– Казнили его за колдовство, – развёл руками усач.

Но и на это Вадзиму было что возразить. Он нахмурился, плюхнул ложку в кашу и с сомнением посмотрел на хозяина. Белый усмехнулся. Пусть гусляр был пьяницей, но не дураком. Своё дело он знал хорошо, а дело его не только песни горланить да на гуслях бренчать. Вадзим находил заказчиков для Воронов, а вместе с заказчиками – и все важные и не очень слухи о них. Кто, с кем, кого и когда – всё может оказаться важным в ремесле наёмного убийцы.

– Насколько я помню, – Вадзим повёл пальцами, точно перебирая струны, – дело было так. Венцеславу Белозерскую выдали замуж за главу Охотников как раз перед Совинским пожаром, когда началась охота на ведьм. А потом Белозерские вроде как быстро подсуетились, запросили у короля позволение на развод для Венцеславы…

– Потому что муж оказался колдуном, – закивал усач, – он в ответе за пожар вместе с остальными колдунами…

– Пусть так, – неохотно согласился Вадзим. – Но при чём тут принц?

– Так Венцеслава тут же выскочила замуж за принца Карла, родила ему наследника…

– И?

– Первенец их умер при рождении. Говорят, повитухи от ужаса едва в окно не выбросились, когда увидели младенца.

– Почему?

– Он был какой-то… – Усач, видимо, наконец-то вспомнил, про кого говорил, потому что оглянулся через плечо.

Никто не обращал на них внимания, но хозяин «Русалки» всё равно понизил голос и продолжил:

– Первенец был проклят чародеями. Ну сами понимаете. Прадед Карла уничтожил Совиную башню и всех чародеев, а сама Венцеслава отправила мужа-колдуна на костёр. В общем, чародеи имели на них зуб. Вот и прокляли их первенца. Говорят, он родился с копытами, шерстью и горящими глазами. И сразу с зубами.

– Клыками, – буркнул Белый, едва сдерживая ухмылку, но усач тут же подхватил:

– Да! Тоже слышал об этом?

Пришлось дёрнуть плечами, чтобы не отвечать.

– Ну вот, ребёнок Карла и Венцеславы родился настоящим чудовищем и то ли сразу же умер, настолько его уродства были опасны для жизни, то ли был умерщвлён… Ну, сами понимаете, кто ж такое проклятое существо оставит на белом свете?

– Конечно, – закивал Белый, упорно глядя в кашу, – таких сразу надо… к Морене.

– Ох, Создатель. – Усач осенил себя священным знамением.

Белый жевал, не чувствуя вкуса. Таких, как он, сразу отправляли к Морене… на службу. Таких, как Галка. Как Ворона. И как Грач.

Забавно, так по-злому забавно получилось, что из всех Воронов выжили только братья, а сёстры покоились теперь под маками. И убили их свои же.

Зная Грача, стоило ожидать, что он однажды всё же придёт за Белым. Рано или поздно. По той или иной причине.

– Так при чём тут принц… какой там сейчас?

– Рогволод.

– Рогволод, ага. Так что с ним?

– Говорят, он тоже проклят. Как и все дети Венцеславы. После того первенца у неё ещё дети были. Двое. Тоже умерли, но слухи ходят, будто не до конца…

– Это как? – удивился Вадзим.

– В подземельях замка якобы есть ход прямо к реке. А у нас на реке, несмотря на Охотников, вечно утопленники водятся. Мы их русалками называем. Люди шепчутся, якобы это всё королевские отпрыски. Венцеслава рожает чудовищ, их сносят в подземелья замка, а оттуда они уже в реку…

Белый потерял всякое участие в беседе и сосредоточился на каше. Было невкусно, но в животе уже давно было пусто. Он потратил несколько дней, чтобы найти жильё для матушки. Порой старуха становилась настолько своенравной, что угодить ей казалось невозможным. Вот и в этот раз она то не желала жить в одной избе с многодетной матерью, то, наоборот, требовала поселить с кем-нибудь, чтобы не оставаться в одиночестве, то ещё чего. А денег у Белого не осталось ни на что, кроме старой хибары рыбака на самом отшибе в предместьях Твердова.

Воронам нужно было найти новый дом. Новое пристанище. И новых Воронят, если старых вернуть не получится. Братство с гибелью Галки и побегом Грача почти прекратило своё существование. Белый, как самый старший, теперь считал необходимым восстановить порядок.

К разговору Вадзима и хозяина «Русалки» он прислушивался вполуха. Пожалуй, подобные слухи ходили почти о любом короле и королеве: род проклят, все умрут, государство обречено. Матеуша Белозерского в Старгороде тоже считали про́клятым, потому что он был горбат и, как говорили, одноглаз.

Матеуш Белозерский…

– Вот я о чём и говорю, – прошептал Вадзим, когда они снова остались за столом вдвоём.

– О чём?

– Везде родовые знаки Белозерских, хотя принц-то из рода Вышеславичей. Даже зовут его в честь деда, князя Белозерского. Считай, всё родственники королевы захватили.

– А тебе какое дело?

– Да никакого. Просто бесит.

Эти рыбы Белозерских и вправду раздражали. Само имя их раздражало. А больше всех – горбатый, прокля́тый урод Матеуш Белозерский, который должен был, как говорили все в городе, скоро жениться на Велге Буривой.

– Выполним договор и можно вообще не возвращаться в Твердов и не видеть этих их рыб.

И Велгу Буривой тоже бы лучше никогда не видеть.

Вадзим печально вздохнул.

– Что? – Белый наконец поднял голову от пустой миски.

Вадзим, как ни странно, так и не притронулся к каше с тех пор, как ушёл хозяин корчмы.

– Да вспомнил, сколько денег мы должны «Весёлому кабанчику».

– Ты работаешь на братство убийц, но переживаешь, что не заплатил долг какой-то корчме?

– Во-первых, не какой-то корчме, а «Весёлому кабанчику»! – возмутился Вадзим. – Там… знаешь, душевно, по-свойски уже как-то. Почти как дома.

– Не очень-то похоже на наш дом. У нас дома череп на ветке, безумная старуха, закопанная на заднем дворе сестра…

– Я про свой дом, а не про твой, Белый. У меня-то есть настоящая семья: родители, сёстры. Однажды сам, может, женюсь. Так что по себе не суди.

– Это на ком ты женишься?

– Да хоть на Милке.

– На ком?

– На подавальщице из «Весёлого кабанчика». Она такая…

– Язвительная, злобная зараза, – кисло напомнил Белый.

– Ага. – Во взгляде гусляра неожиданно возникло нечто мечтательное, что сделало его и без того неумное лицо совсем глупым. – Хорошая баба…

– Ясно всё с тобой. – Белый поднялся, потирая запястье левой руки. Шрамы от договоров жгли, напоминая о невыполненной работе.

– Что со мной ясно?

– Зачем ты вдруг долг решил вернуть.

– Да это потому, что у меня в «Кабанчике» волынка осталась. Боюсь, как бы они её не продали в уплату. Хорошая волынка. Я её в кости выиграл у одного фарадала.

– Ага. – Белый перекинул суму через плечо. – Повторяй себе почаще… про волынку.

Вадзим хотел возразить, но вдруг запнулся:

– А это что за хер? – Он приподнялся, выглядывая в окно. – Ба-а! Какие люди!

– Кто там?

– Сам посмотри.

«Пьяная русалка» стояла на берегу так, что открывался неплохой вид на реку Тасму. По ней то и дело проплывали рыбацкие лодки и торговые суда. Но вот скренорские драккары сюда заходили редко, потому и привлекли внимание не только Вадзима, но и прохожих на берегу.

Белый пригляделся к проплывавшему судну. Вытянутый нос с завитком, яркие паруса. И знаки Ниенсканса.

– Это что… жених Велги? – прищурился Белый. – Который самый первый?

Морду этого ублюдка Белый надолго запомнил, особенно когда эту морду бил.

– Что он тут забыл?

– Приехал на свадьбу бывшей невесты? – предположил Вадзим. – Но нам же это на руку. Ха-ха. – Он вдруг хрюкнул. – На руку, понял, да? Потому что у тебя на руке шрам из-за договора на жизнь этого горе-жениха.

Невольно захотелось снова почесать перемотанное запястье.

– Да, – кивнул Белый. – На руку. В таком случае получится выполнить сразу оба договора.

Удачно всё сложилось. Искать скренорцев обычно – что пытаться найти иголку в стоге сена. Они никогда не остаются надолго на одном месте, вечно в пути.

Теперь же Белый мог сделать всё сразу.

– Главное не забывай, какого именно жениха Велги тебе нужно убить, – с издёвкой проговорил Вадзим. – Нового не тронь.

– Думаешь, я перепутаю горбатого князя со скренорским воякой? Только если буду вусмерть пьян.

– Думаю, ты хочешь убить того, кто скоро насладится брачным ложем Велги.

Белый скривился и промолчал. Обращать внимание на глупые шутки не имело никакого смысла.

Скренорцы скрылись из виду, и Белый снова присел, но глаз от окна не отвёл. И снова всё его внимание привлёк замок на холме и серые, издалека походившие на рыбью чешую камни высоких крепких стен.

Рыбы. Где Белозерские, там повсюду их родовые знаки – рыба и озеро.

Пальцы по старой привычке коснулись рукояти ножа, пробежались по чешуе. Это всегда помогало привести мысли в порядок. Но теперь что-то изменилось. Внутри ворочалось нечто ледяное, разъярённое. Оно сжималось в узел, рычало.

Это было нечто новое, незнакомое. Желание убить казалось ясным, очень понятным. Но никогда прежде оно не отдавало таким… отчаянием.

От берега несло сыростью, тиной, гнилью.

В рассказы про утопцев легко было поверить. В воде впрямь будто что-то сгнило. И вряд ли это что-то было похоже на пьяную, заигрывающую с посетителями корчмы русалку, нарисованную над входной дверью.

– Надо поискать этот проход от реки в замок, – задумчиво произнёс Белый.

– А чудищ не боишься? Если в подземельях и вправду водится нечисть…

– А меч мне на что?

– Ты наёмный убийца, а не охотник на чудищ, Белый. Если надеешься, что утопцы побрезгуют твоей плотью, завидев твою паскудную морду, то это ты зря.

– Справлюсь, – пожал плечами Белый. – Так ты со мной?

– Не-е, я не дурак, – отмахнулся Вадзим.

Они одновременно снова посмотрели на замок.

– Я тут прикинул хер к носу. – Вадзим скривил лицо, явно старательно размышляя. – Думаю, надо сначала разобраться с этим скренорским гостем. Потому что, когда разберёмся с королевой, надо будет драпать из города.

– Значит, сначала разберусь с… лендр… ландр…

– Лендрманом, – подсказал Вадзим. – Ты чё, налакался уже?

– Ни капли в рот не брал.

– Значит, просто головой сильно бился?

– Тебя тоже, может, ударить?

Вадзим с сиплым эх махнул на него рукой:

– В общем, сначала разберись с лендрманом Инглайвом. А потом, как говорится, плоть – земле…

– Душу – зиме.

Глава 1

Встану я, благословясь,

лягу я, перекрестясь.

Заговор от поруба

Рдзения, правый берег Модры

Грач сел на окно.

Он не успел издать ни звука, только приземлился, как Мишка залаял, а Велга завизжала. Она сорвалась с места, кинулась к двери. Та распахнулась – и в клеть влетел побледневший Хотьжер:

– Господица!

Велга нырнула ему за спину, выглянула из-за плеча. Птица пропала.

– Господица…

Дружинник выглядел удивлённым, даже испуганным. Но поспешил взять себя в руки:

– Тебя что-то напугало?

– Там был грач. – Велге стало ужасно стыдно, она поняла, что со всей силы вцепилась в руку Хотьжера, поэтому поспешно отпустила его и отошла в сторону, тревожно оглаживая подол платья.

Мишка всё тявкал на опустевший подоконник, пока она не взяла его на руки. Щенок уже стал тяжёлым, но прижимать его к себе было приятно – это успокаивало и прогоняло дурные мысли. Пожалуй, теперь только рядом с Мишкой и Хотьжером Велга ощущала себя в безопасности.

Она уселась обратно в кресло, стараясь не смотреть ни на Хотьжера, ни на распахнутое окно. Невозможно было жить, опасаясь даже открытых окон в спальне, что располагалась под самой крышей.

– Ты, господица, испугалась… птицы?

– Во́роны – чародеи, – напомнила она, уставившись куда-то между ушами Мишки.

Щенок довольно тряс задней лапой, пока она чесала его пузо.

– Я помню, – осторожно произнёс Хотьжер.

Он прошёл к окну, выглянул на улицу. Стоял жаркий день, во дворе постоялого двора шумели, готовились к отъезду.

Дружинник в задумчивости оглянулся на Велгу и потянулся к ставням, плотно их закрыл.

В клети стало серо, только тусклый свет проникал сквозь щели. Велга наконец подняла взгляд на Хотьжера. Он был немногим старше неё. Очень спокойный, сдержанный. Никогда не получалось понять, о чём он думал. Впрочем, не то чтобы Велга задавалась этим вопросом.

– Спасибо, – произнесла она тихо.

– Тебе не стоит бояться Воронов, пока я с тобой… господица.

– Что ты сделаешь против чародеев? Грач спалил заживо скренорцев прямо у меня на глазах. Наш дворец сгорел из-за Воронов. А Белый убил моих родителей. Да он…

– Мне не сравниться с Воронами, господица. – Хотьжер потупил взгляд. – Но я сделаю всё возможное, отдам жизнь, если потребуется, чтобы защитить тебя.

– Одной твоей жизни не хватит… – Велга запнулась, прикусив губу. – Прости.

Она опустила Мишку на пол, отчего тот недовольно запищал, и поднялась из кресла.

Хотьжер слегка опустил голову в поклоне:

– Не стоит извиняться передо мной. Я всего лишь…

– Нет, – перебила его Велга.

Теребя кисточку пояса, она пыталась подобрать слова, которые могли всё исправить. Прежде ей не приходилось просить прощения у тех, кто ниже её по происхождению. У матери и отца, у старших братьев, пару раз у нянюшки, которая всё же была роднёй – да, но никогда у тех, кто не являлся ей ровней.

Да и сейчас извиняться не было нужды. Велга сказала правду. Во́роны – опасные убийцы, чародеи. Один дружинник не смог бы с ними справиться. Вся стража Буривоев не смогла совладать с Белым Вороном и Грачом, когда те пришли за Велгой и Кастусем.

– Ты права, господица. Я всего лишь человек, не чародей. Это опасно – надеяться только на мою помощь. Я попрошу князя выделить ещё одного человека для твоей охраны.

Велга так и не нашлась, что возразить, Хотьжер поклонился и вышел из клети.

Она снова осталась одна.

Из-за закрытых ставень раздавались приглушённые голоса конюхов и слуг.

На постоялом дворе они потеряли уже несколько дней. После каждого перехода Матеуш проводил много времени в постели. Он просил Велгу отправиться по реке, но она наотрез отказалась. Там, в водах рек, связанных со Старгородом и болотами вокруг Щижа, мог снова оказаться Щур. Велга несколько дней изучала карты, пытаясь понять, как далеко от Старгорода мог добраться хозяин рек. Тасма, на берегу которой стоял Твердов, протекала вдали от болот и не имела никаких связей с Калиной или Вышней, но страх оказался сильнее. И Велга настояла на том, чтобы отправиться по суше.

Матеуш же ненавидел перемещаться в повозках. После целого дня в пути у него ныло всё тело. Он запирался в клети, оставляя с собой только котов и холопа, который делал ему перевязки. Пожалуй, окажись вместе с ними чародей, способный унять боли, всё прошло бы куда быстрее.

Но попробуй найди чародея так близко к левому берегу Модры.

В самом начале пути Велге удалось подслушать разговор Матеуша с его писцом:

– Мельцу Тёмную видели в Щиже. Но это было давно. Пока отправим людей…

– Значит, найдите других чародеев.

– Князь, мы едем в Твердов…

– Знахарку, ведунью, шамана, волхва…

– Никто не осмелится отправиться в столицу. Там Тихая стража и…

– Они будут под моей защитой. Никто не посмеет тронуть моего чародея.

– Тихая стража…

– Королева всё знает.

Королева Венцеслава. С тех пор как Велга согласилась выйти замуж за её младшего брата, каждый день так или иначе ей приходилось слышать о Белой Лебёдушке, правительнице Рдзении.

Отец ненавидел Венцеславу. Впрочем, он не любил никого из рода Белозерских. Узнай Кажимеж Буривой, что единственная дочь собирается взять имя врагов, пришёл бы в бешенство. С родной сестрой, вышедшей несколько лет назад за того же Матеуша Белозерского, он почти не разговаривал.

Велга, подпитываемая ненавистью родителей, презирала тётку Далибору. Но теперь она была бы счастлива увидеть даже её. Но все, кроме младшего брата, отныне лежали в земле. И только Велга могла позаботиться о роде Буривоев.

Мишка положил лапу Велге на ногу, требуя внимания. Она наклонилась и рассеянно погладила его за ухом.

Под крышей что-то зашуршало. Велга вздрогнула.

«Голуби… это просто голуби», – успокаивала она себя.

Звук повторился. Он стал громче, настойчивее.

«Голуби».

Велга облизнула губы, взглянув наверх.

Голос разума был слаб перед ужасом. Глаза бегали по потолку. Кто там? Грач? Он ещё птица или уже человек? Зачем он пришёл? Чтобы убить её? Украсть? Предупредить? Он друг или враг?

Велга не хотела проверять. Она хотела оказаться в безопасности.

Она мечтала перестать бояться. Она желала увидеть врагов своей семьи в могилах.

Шорох повторился. Что-то острое царапнуло по потолку.

Велга резко опустила Мишку на пол, встала и торопливо проследовала к выходу. Рука её дрожала, когда она толкнула дверь.

Хотьжер стоял за порогом.

– Господица…

– Я к князю, – бросила через плечо Велга.

Разговаривать с дружинником всегда было как-то неловко. Наверное, потому что она уже однажды обманула его, сбежав к Воронам. Теперь Хотьжер глаз с неё не спускал, ни на шаг не отходил. Это было ещё мучительнее, чем в детстве, когда за маленькой господицей Буривой присматривала строгая нянюшка и не разрешала бегать по лужам с остальными ребятишками, кидаться яблоками и камнями, плеваться, кричать, громко говорить и лазить по крышам. Всё это было не положено знатной господице. Единственной дочери Буривоев пристало ходить чинно, говорить тихо и вести себя скромно.

Вот и теперь, когда князь приставил Хотьжера гриднем к своей невесте, Велга ощущала себя не господицей с собственным телохранителем, а маленькой провинившейся девочкой, которой никто не доверял принимать собственные решения и которая обязана была следить за каждым своим шагом, за каждым словом.

Даже в пределах постоялого двора, где-то на тракте в Твердов, Велгу не оставляли одну за пределами спальни.

У двери в покои князя Хотьжер всё же остановился, кивнул гридню, сторожившему Матеуша.

Велга постучала. Ей открыл холоп, имени которого она никак не могла запомнить.

Из темноты вынырнула Пчёлка. Мишка, следовавший до этого за хозяйкой, с радостным визгом погнался за кошкой.

– Велга? – послышался слабый голос из полумрака клети.

Она оглянулась на лестницу, по которой, нелепо перебирая непослушными, резко вытянувшимися лапами, убегал следом за Пчёлкой Мишка, но остановилась. Коты князя обычно не трогали щенка, только порой, чтобы не приставал, могли ударить мягкой лапой по голове.

– Я здесь, князь, – рассеянно откликнулась Велга. – Да озарит Создатель твой путь.

– Да не опалит он тебя.

Решимость и раздражение в Велге немного поутихли.

Но стоило окунуться в тягучие тени, витавшие в покоях князя, как стало душно, а сердце начало бешено биться. Они теряли время. Каждую лучину, проведённую не в дороге, они всё дальше оказывались от Белого Ворона и его цели.

– Нам нужно ехать дальше. – Она остановилась у изножья постели, скрестив руки на груди. – Солнце уже высоко.

Матеуш лежал под одеялом, облокотившись на груду пышных подушек, на груди у него, свернувшись клубочком, лежал Пушок, в ногах – Мурзик. Лицо князя было не различить в полумраке, но голос прозвучал жалобно:

– Может, останемся до завтра?

– Время идёт, – повторила, сдвинув брови, Велга. Она с трудом сдержалась, чтобы не топнуть ногой.

Это всегда работало с отцом, когда он временами пытался бывать строгим с единственной дочерью. Наслушавшись проповедей Пресветлых Братьев, он пытался приучить Велгу то к смирению, то к скромности, и порой новые ленты и бусины приходилось добывать слезами и мольбами.

– Милая девочка, мне нездоровится…

– Потому что ты лежишь в духоте. А на улице прекрасная погода, светит солнце, ветерок. Даже не жарко. Прокатишься, и тебе станет лучше.

Стоило сделать голос помягче, а выражение лица помилее, но Велга прожигала жениха взглядом. Верно, только темнота и скрывала всю силу её раздражения.

– Но…

– Мы теряем время.

– А зачем вообще спешить? – плаксиво протянул Матеуш и своей длинной, худой, какой-то по-птичьи хрупкой рукой коснулся лица, потёр лоб.

Пушок у него на коленях беспокойно заворочался, оглядываясь на хозяина.

Велга прикусила губу, подбирая слова.

– Ты как будто не хочешь ехать в столицу. Разве ты не ждёшь нашей свадьбы?

– Ох… да, конечно, дорогая, конечно…

Если бы понадобилось, так Велга бы ещё и пустила слезу. Она научилась этому искусству, уговаривая батюшку то купить дорогой шёлк, то принять её сторону в споре с матерью.

Но Матеуш сдался.

– Прости, я понимаю, как скажешь, – проговорил он. – Велю всем готовиться к отъезду. Ты…

Велга недослушала, вылетела из клети.

– Полепа! – позвала она. – Полепа, собирайся.

Холопка, приставленная князем, и так старалась не разбирать сундуки. Велга то и дело торопила её, дёргала. Ей не терпелось скорее отправиться в дорогу.

Вот и в этот раз она собралась едва ли не быстрее всех остальных.

Во дворе и на дороге, где выстроился обоз, стоял шум. Звенели бубенцы, шумелки – все возможные обереги от духов. Сегодня они должны были наконец пересечь Модру и оказаться на её левом берегу. Там, где создания Нави были беспощадны к простым людям.

Приближение их обоза теперь можно было заслышать издалека: лошадей и все повозки обвешали бубенцами. Десятник Мистак лично проследил, чтобы никто не остался без оберега.

Для Велги принесли целый ларец с подвесками на выбор. Перебирая украшения, она оглянулась на свой скромный сундук с вещами. Князь хоть и подарил ей новые платья, сапоги и плащ, но пошить много нарядов просто не успели. В полупустом сундуке лежала мошна, в которой уже давно хранились височные кольца Буривоев.

Теперь Велга могла не бояться их надевать.

– Полепа, достань мою мошну из сундука.

Полепа выполнила приказ, высыпала из мошны височные кольца и, разглядев на них волны и ветви, подняла на госпожу удивлённый взгляд.

– Помоги надеть, – велела Велга, скривив губы, предчувствуя неприятные вопросы. – Да, это знаки моего рода, Буривоев. И что?

– Не в этом дело, господица, – растерянно шлёпая губами, словно рыба, выброшенная на берег, пролепетала холопка. – Тут… вот.

И она протянула скрученную бересту:

– Клянусь, этого не было, когда я собирала вещи. Кто-то подложил.

С недоверием Велга развернула бересту.

«Останусь пока здесь. Если нужна, спроси у хозяина двора Оксану. Мельця».

Пальцы скомкали бересту раньше, чем Велга успела подумать. Она забегала глазами по окнам постоялого двора, ожидая увидеть знакомые лица. Чародейка была здесь. И Змай, скорее всего, где-то рядом. Зачем они её преследовали? Что задумали?

– Всё хорошо? – Полепа вытаращила глаза. – Господица, там дурные новости, да?

– Нет! – резко перебила её Велга. – Всё хорошо. Помоги надеть височные кольца.

Она смяла бересту ещё сильнее, надеясь, что разобрать написанное больше ни у кого не получится, и спрятала в мошну.

– Ты так побледнела…

– Глупости. Так, ерунда, – пробормотала Велга и взяла себя в руки. Нельзя показывать свои чувства. Давно пора выучить этот урок. – Помоги, наконец.

Раздался знакомый весёлый звон – и висков коснулся холодный металл.

– Их носила моя бабушка, когда вышла замуж, – зачем-то рассказала Велга Полепе. – Чтобы не забывать, какого она рода.

Тем более что Буривоев было всего два человека: Велга и Кастусь. Младшего брата пришлось оставить в усадьбе Матеуша, и Велга могла лишь молиться за его жизнь. Венцеслава потеряла Воронов с их договорами, но что ей стоило подослать других убийц? Нет, королева должна была умереть, чтобы Кастусь и Велга остались жить.

К повозке подошёл десятник по имени Мистак. Он был бородатый, взъерошенный, с сухим, точно выжженным на солнце, лицом. Пожалуй, сороки могли бы случайно принять его за соломенное чучело. Обвешанный оберегами, гремел он почти так же.

– Господица Велга, – он быстро оглядел её, – вижу, вы тоже готовы… Полепа…

Он приметил обереги на холопке, хотел уже пройти дальше, но Велга его окликнула:

– Что, без оберегов дальше совсем никак?

– Сегодня перейдём мост на Твердовском тракте. – Мистак глядел неизменно хмуро, точно всегда готовился к нападению. – А дальше вокруг Совина уже небезопасно. Да и в Твердове немногим лучше.

– Я думала, Охотники обосновались в столице. Разве там небезопасно?

– На левом берегу нигде и никогда не бывает безопасно, – помотал головой Мистак. – Духи Нави повсюду. Охотников на них не хватит.

Люди вокруг повозки вдруг расступились, и с постоялого двора показался князь. Матеуш шёл понурив голову, не глядя по сторонам. Гридни помогли ему забраться в повозку, Хотьжер подставил руку Велге. Рядом села Полепа. Она лучше всех, как оказалось, ладила с княжескими котами, а Матеуш настаивал, чтобы они всегда ездили с ним. На дно повозки, придавив всем трём ноги, лёг Мишка. Для щенка он стал уже тяжёлый и, судя по всему, должен был вырасти крупным.

Наконец они тронулись. Велга оглянулась напоследок, опасаясь заметить Мельцу и Змая. Зачем они сюда приехали? На левом берегу для чародеев было слишком опасно, они туда всё равно не пойдут. Так зачем им Велга на этот раз? Выкупа за неё не получишь.

Постоялый двор, название которого она даже не пыталась запомнить, скрылся за другими домами. Впереди их ждал Карлов мост, а дальше и столица. Их ждала Белая Лебёдушка.

Велга от нетерпения ёрзала на месте, вытягивая шею. Повозку трясло на неровной дороге, но лучше уж было мучиться в пути, чем оставаться на постоялом дворе.

Каждую лучину Велга теряла… что? Возможность увидеть смерть королевы своими глазами? Увидеть ещё раз Войчеха? А если да, если она желала увидеть его, то зачем? Чтобы велеть Хотьжеру отрубить ему голову? Или чтобы расплатиться за заказ? Чтобы кинуть ему в лицо обвинения? Сказать, как омерзительно, как противно ей даже вспоминать его прикосновения и поцелуи? Что собственная кожа теперь словно пахнет кровью? Там, где его пальцы касались шеи, плеч, груди, бёдер, – повсюду словно остались кровавые разводы, которые никак не оттереть и не смыть.

– Ты в порядке, моя девочка? – озабоченно спросил Матеуш, заглядывая ей в лицо.

Рассеянно, не до конца понимая вопроса, Велга закивала. Внутри неё всё бурлило от волнения. Наконец-то они покидали спорные земли Старгородского княжества. Дальше, за рекой, начиналась настоящая Рдзения.

– Там же не говорят по-ратиславски? – спросила Полепа, заглядывая в корзинку, в которой сидел Пушок.

– Где? – отозвался Матеуш.

Велга поймала на себе внимательный взгляд Хотьжера, который ехал верхом рядом с их повозкой. Она поспешно отвернулась. Дружинник и вправду был немногим лучше нянюшки. Разве что поговорить с ним было не о чем.

– В Рдзении.

Князь поджал губы.

– Мы и сейчас в Рдзении, – проговорил он, но так тихо, что за топотом копыт и скрипом колёс трудно было различить его мягкий голос.

Велга бросила обеспокоенный взгляд на Полепу. Впрочем, холопка тут же стала нравиться ей чуть больше прежнего.

– Старгород это Старгород, – поспешила сказать она. – Не обижайся, князь, но мы никогда не были ни ратиславцами, ни рдзенцами.

– Старгород это Старгород, – отвернувшись в сторону, повторил Матеуш. – А между тем город поклялся в верности рдзенской короне.

– Но между тем, – передразнила его Велга, придвигаясь ближе к его лицу, – Старгород древнее Совина, Твердова и уж тем более Златоборска. Его основа раньше всех.

Матеуш бросил на неё мрачный взгляд, но не выдержал, заметив её хитрую улыбку, и тоже улыбнулся в ответ:

– Ты настоящая дочь Старгорода…

– Это какая же? – всё так же игриво его задевая, спросила Велга.

– Спесивая, заносчивая, упрямая, корыстная…

– Как ты можешь обвинять меня в корысти?! – возмутилась Велга. – У меня в сундуке вещей меньше, чем у любого твоего дружинника.

– Ладно, ладно. – Матеуш прыснул и поднял руки, точно сдаваясь на её милость. – Не корыстная…

Впрочем, и бескорыстной назвать Велгу было нельзя. Она едва удержала на лице улыбку. Матеуш искренне ждал их свадьбу. Все чувства его, все слова – всё было искренним. Она же выходила за него ради спасения собственной жизни. Ради власти. Ради княжеского имени.

В Старгороде все звали Матеуша чудовищем и проклятым уродцем.

Но кто из них был чудовищем после этого?

– Так что насчёт рдзенского языка? – напомнила Полепа. – Там, наверное, по-ратиславски никто и словечка не знает?

– Рдзенский и ратиславский мало чем отличаются, – успокоил их Матеуш. – Разберётесь.

– Я свободно говорю по-рдзенски, – произнесла Велга. – А тебе, Полепа, не привыкать, ты же из Старгорода.

– Я особо с иноземцами не общалась никогда, – пожала плечами холопка. – А у нас на дворе все как-то по-ратиславски привыкли…

Дорога повернула, и Велга даже подпрыгнула на месте.

– Карлов мост! – воскликнула она.

– Осторожнее, дорогая, не упади. – Матеуш коснулся её руки, уговаривая присесть.

Но Велга, удерживая равновесие, вытянула шею, изо всех сил стараясь разглядеть длинный каменный мост, перекинутый через Модру. Полепа тоже закрутилась на месте.

– Вот это замки! – ахнула холопка.

– Потише, прошу, – вздохнул Матеуш. – У меня так болит голова…

– Это смотровые башни, – поправил Хотьжер. – На правом берегу стоит дозор, чтобы не пропустить навьих тварей.

– А русалки? Водяные? – Велга не отрывала глаз от моста.

Она в жизни не видела столь величественных и огромных строений из камня. В Старгороде в основном строили из дерева.

Длинный каменный мост был заметен издалека. Реку переходили недалеко от места, где сливались Модра и Тасма.

– И русалки, и водяные не отходят далеко от берега, – объяснил вместо Хотьжера Матеуш. – А вот другие твари часто пытаются пересечь реку.

– В Твердове же есть свой орден Охотников.

Повозка наехала на кочку, подскочила, и Велга, взвизгнув, полетала назад. Матеуш не успел её подхватить.

– Ай! – Она ударилась локтем о спинку.

– Осторожнее, милая, – прошептал он так расстроенно, словно ударился сам.

– Всё в порядке. – Потирая ушибленное место, Велга села ровнее.

Обоз выехал на пустынный высокий берег Модры, с которого было отлично видно и Карлов мост, и рдзенские земли, и сторожевые башни на правой стороне реки.

На левом берегу, казалось, вовсе не было людей.

– Орден не справляется со всей нечистью, – пояснил Матеуш. – Со времён Совинского пожара духи стали кровожадными, беспощадными. Ордену удаётся только отгонять их подальше от городов и деревень. Чтобы истребить всю нечисть, понадобятся годы и тысячи и тысячи обученных воинов.

– Что мешает это сделать?

– Пустая казна.

Велга выгнула брови.

– Торговля сильно пострадала после пожара. В Твердов неохотно идут корабли и караваны. Поэтому нам так нужен путь через Старгород по Вышне. Поэтому так важно выиграть в торговой войне с Ратиславией. Если ратиславцы продолжат насаждать свои условия, мы потеряем слишком много денег.

Вот зачем отец хотел женить Кастуся на ратиславской княжне. Всё ради торговли и низких пошлин. Велга отвернулась, спеша скрыть своё удивление. Вся её семья, получается, погибла из-за торговой войны. Сначала братья утонули в реке, после были убиты отец с матерью. И всё из-за денег. Из-за рдзенской казны.

Обоз повернул и направился прямо к мосту. Копыта лошадей застучали по каменной дороге.

Велга уже не пыталась скрыть удивление, разглядывая высокие сторожевые башни, решётчатые ворота и огромные каменные изваяния. Первой их встретила женщина, опустившая голову. Лицо её было прикрыто платком, на голове возлежала корона.

– Кто это?.. Королева Венцеслава?

– Святая Лаодика, – ответил Матеуш.

Велга осенила себя священным знамением, провожая взглядом жену Константина-каменолома.

С моста открывался вид на широкую, казалось бы, бескрайнюю Модру. Ветер подул сильнее, принося долгожданную прохладу. Велга задышала полной грудью, радуясь тому, как развевалось льняное платье, а платок на голове затрепетал. Она выросла у реки и привыкла проводить знойные летние дни или под сенью яблоневого сада, или у прохладной воды. Никогда до минувшей весны ей не приходилось так долго быть в пути.

Вдоль всего моста на перилах выстроились в ряд по обеим сторонам каменные изваяния людей. Они встречали путников молчаливо, точно стражи, охранявшие правый берег от духов. Их безжизненные, но такие правдоподобные лица одновременно пугали и восхищали.

– Никогда прежде не видела такого… в храмах святых изображают на фресках.

– На Благословенных островах на самом берегу стоят сотни и сотни таких изваяний людей: святых, великих правителей и прославившихся воинов. Их называют статуи, – пояснил Матеуш, и в голосе его слышалось нечто тёплое, немного снисходительное.

Велге нравилось, когда князь рассказывал истории, но часто после этого она ощущала себя совсем глупой.

– А следующий… видишь, тот мужчина с мечом и щитом? Это Вышеслав, первый из королевского рода.

– А где этот Карл? – спросила Полепа. – Которому принадлежит мост.

Велга обернулась к Матеушу:

– Мост принадлежит рдзенской короне.

– А Карл тогда кто такой? – смутилась холопка.

– Король Карл, он и начал строительство моста. Муж королевы Венцеславы.

– Это который умер? Про́клятый?

Велга резко обернулась, глянула гневно на Полепу, но та, кажется, не поняла, что сказала не так.

– Полепа, – прошептала, грозно хмурясь Велга.

– Ничего, милая, – Матеуш смущённо улыбнулся. – Я привык. Кажется, про всю мою семью говорят, будто мы прокляты.

– Но ведь… король умер. – Полепа вжала голову в плечи, обняла крепче корзину с Пушком.

– Люди часто умирают, – пожал плечами Матеуш и отвернулся в сторону, глядя на реку.

Велга тоже отвернулась, жадно разглядывая статуи на мосту.

– А духи Нави, – голос Полепы дрогнул, – они и днём опасны?

– Днём чуть меньше, – ответил державшийся рядом Хотьжер. – И пока на нас обереги, они не осмелятся приблизиться к обозу.

Он смотрел вперёд, туда, где начинался рдзенский берег. Там по двум сторонам на выезде стояли друг напротив друга король и королева. Велга успела отметить родовой знак Белозерских на одежде королевы. Венцеслава ждала её.

Карлов мост остался позади.

Но дорога до Твердова лежала ещё долгая. А время уходило. День за днём.

Визгливо мяукали три скрипучих голоса – Пчёлка, Мурзик и Пушок сидели в закрытых корзинах и явно были этим недовольны. Только мартышка на плече Матеуша с любопытством смотрела по сторонам.

– Голова раскалывается, – вздохнул князь.

Он прикрыл глаза и запрокинул голову. По лицу его скатывался пот, но губы были совсем синие.

Велга придвинулась ближе, разглядывая побледневшее лицо:

– Тебя знобит?

Матеуш едва заметно кивнул.

У всех уже давно голова разболелась от звона бубенцов. Они дребезжали целыми днями напролёт. Но Матеушу приходилось тяжелее всех. Велга осторожно коснулась его руки. Она была холодной, почти ледяной.

– Тебе нужно отдохнуть.

– Нет.

От боли он постоянно кусал губы, они покрывались корочкой, Матеуш сдирал её, губы кровоточили, за ночь немного заживали, а затем он снова кусал их в пути. И так каждый день.

– Ты была права тогда. Мы теряем время.

Вот именно. Это Велга заставила его спешить, когда он так плохо себя чувствовал. Это Велга уговорила его отправиться в Твердов. Что ей стоило дождаться выполнения договора на Трёх Холмах? Рано или поздно Вадзим принёс бы вести. Теперь же Матеуш каждый день страдал из-за неё.

– В глазах темнеет. Это пройдёт. Доберёмся до столицы, там… должны быть… у ордена Охотников должны быть…

Опасливо оглядевшись, Велга приблизилась к самому уху Матеуша:

– Тебе нужен чародей, да?

Это скрывали ото всех, и Велге тоже не следовало знать, но Матеуш не мог прожить без помощи чародеев. Он покосился на неё с недоверием, даже со страхом.

– Да, но никто не поедет на левый берег. Я справлюсь. – Он прикусил окровавленную губу. – Всё будет хорошо, родная.

– Не будет. – Велга погладила его по предплечью, сама пытаясь успокоиться. – Я знаю, где найти чародея.

– Что?..

Колёса скрипели, повозку трясло, а Матеуш до посинения сжимал край сиденья.

– Нужно разбить лагерь. – Велга приподнялась и едва не упала, когда повозка подпрыгнула на кочке.

Мишка вскочил от её толчка, и Велга упала обратно на сиденье:

– Мы не можем дальше ехать!

Возница оглянулся на Велгу, посмотрел на дорогу впереди, снова на Велгу:

– До постоялого двора недолго. До заката не успеем, но всё равно…

– Нужно остановиться, – упрямо повторила Велга.

– Девочка моя, – едва слышно позвал Матеуш, – не сто́ит…

– Сколько до постоялого двора? – Прищурившись на солнце, мелькавшее за вершинами деревьев, Велга прикинула, что до заката было ещё долго.

– Лучины четыре, может, больше.

Ей самой хотелось поспешить. Так хотелось увидеть своими глазами смерть Венцеславы Белозерской. Но…

– Останови! – произнесла Велга строго, как обрубила.

Возница сдался и потянул поводья. Повозка начала замедляться.

– Стоять! – выкрикнул возница, чтобы его смогли расслышать в начале обоза.

На дороге началась возня. Всадники из дружины оборачивались. Наконец раздался топот копыт, и, пыля по разгорячённой от летнего зноя дороге, к повозке приблизился десятник.

– Князь, это неразумно! – воскликнул Мистак. – На этом берегу не стоит разбивать лагерь.

Потирая длинными, тонкими пальцами нахмуренный лоб, Матеуш закивал:

– Я со…

– Князю требуется отдых! – перебила Велга. – И немедленно.

Мистак оглядел её с нескрываемым презрением:

– Ты, господица, не понимаешь…

– Это ты, Мистак, не понимаешь. – Щёки Велги вспыхнули от гнева. Голос стал писклявым, хотя она пыталась кричать. – Князю плохо. Он не выдержит дальнейшей дороги.

У десятника задёргались брови. Он переводил взгляд с Велги на Матеуша, но князь едва не терял сознание, беззвучно шевелил губами, верно пытаясь возразить.

– Сам разве не видишь?! – взмахнула руками Велга. – Князю нужен отдых.

– Ладно, – процедил Мистак, пнул лошадь в бок, разворачивая. – Будет тебе стоянка, господица… Но проедем ещё подальше. Знаю одно местечко на берегу.

– Что за местечко?

– Раньше там стоял погост с храмом. Земля намоленная. Всё лучше, чем совсем в голом поле.

И лошадь его рванула с места, понеслась в начало обоза. Велга возмущённо фыркнула, не сдержав раздражения. Ещё немного, и этот десятник назовёт её княгиней.

Повозка снова тронулась.

– Останови, – попросила возницу Велга. – Ненадолго. Мне нужно прогуляться.

– Что?

– В кусты надо сходить, – прошептала Велга, и бородатый пожилой мужик, вытаращив глаза, потянул вожжи. – Спасибо.

Она оглянулась через плечо на князя, но тому стало совсем дурно, что он даже не открыл глаза.

– Я быстро, – бросила Велга Полепе и, осторожно переступив Мишку, спустилась с повозки.

– Господица. – Хотьжер тут же оказался рядом, протянул руку. – Ты разве что огнём не дышишь…

– Что?! – Она стрельнула в него разъярённым взглядом.

– Ничего, господица. – Он опустил голову, но на щеках его появились ямочки.

Велга внимательно оглядела его с головы до ног:

– Пошли со мной.

Разговор с возницей Хотьжер явно подслушал, потому что смутился ещё сильнее:

– С тобой?

– Конечно. Вдруг на меня нападут наёмники?

Вокруг раздались смешки. У Хотьжера покраснели уши.

– И лошадь с собой возьми.

– В кусты?

Мужики, ставшие свидетелями их разговора, захохотали в голос.

– Конечно, – важно ответила Велга. – Чтобы уходить от погони.

Один из дружинников – молодой, черноглазый, до отвращения неприятный – осклабился, хлопнул Хотьжера по плечу:

– Вам, может, помощь понадобится? Могу присоединиться.

– А ты стой, где стоишь, – выгнула бровь Велга. – Без тебя справимся.

И, подобрав длинный подол, она быстро пошла по пыльной дороге, но не в сторону леса, а назад, в самый конец обоза. Велга не оборачивалась, но слышала, как застучали копыта лошади. Вслед им оглядывались, но больше ничего не спрашивали.

Наконец, отойдя подальше от остальных, Велга обернулась к Хотьжеру:

– Я могу попросить тебя кое о чём?

– О чём угодно, господица.

Губы невольно расплылись в лукавой улыбке.

– Например, оставить меня одну?

– Ни в коем случае. Моя обязанность – оберегать тебя. Но в кусты, конечно… думаю, ничего не случится.

Смущение на его лице было настолько забавным, что Велга не выдержала и рассмеялась. Юноша опустил голову, тяжело вздохнул:

– Ты позвала меня, чтобы потешаться?

– Нет. – Велга фыркнула и постаралась отбросить неуместное веселье. – Мне нужно, чтобы ты вернулся на постоялый двор и нашёл там одну женщину. Ты должен уговорить её приехать сюда. Она сможет вылечить князя.

– Целительница?

– Почти. – Велга прищурилась, гадая, насколько откровенной она может быть с Хотьжером. – Чародейка.

Глаза у Хотьжера были карие, простодушные, как у собаки. И удивление, перемешанное с испугом, даже неким протестом, он скрыть не смог.

– Чародейка? Откуда ты знаешь её?

– Не имеет значения, – вскинула бровь Велга. – Важно только, что она вылечит князя. Послушай, Хотьжер, без этой чародейки мой жених не выдержит путь до Твердова. Она нужна нам. Найди её на постоялом дворе, спроси Оксану. Она смуглая, темноволосая, носит много оберегов-шумелок. На самом деле её зовут Мельця Тёмная. Она ждёт новостей от меня.

– Поверить не могу, господица, – помотал головой Хотьжер. – Ты, оказывается, не так проста…

Что-то в его словах заставило тёплое горделивое чувство разлиться в груди. Велга важно кивнула:

– А ты думал? Тебя уже однажды провела…

– Это не так сложно, господица, – усмехнулся простодушно Хотьжер. – Я весьма доверчивый, особенно когда дело касается красивых девушек. К счастью, мне не головой работать приходится.

– И то верно. Так что не думай, а слушайся меня. Отправляйся как можно скорее и привези Мельцу. Она очень здесь нужна.

– А князь…

– Я скажу ему. Езжай.

Хотьжер поклонился, легко сел в седло.

– Я мигом.

Не дожидаясь, пока он отъедет подальше, Велга вернулась к повозке.

– Куда делся Хотьжер? – Полепа вытягивала шею, пытаясь разглядеть, что происходило в конце обоза.

– Что такое? – Матеуш едва смог открыть глаза.

– Всё хорошо, – сказала Велга. – Хотьжер скоро вернётся.

Они тронулись дальше.

Прежде чем поставили лагерь, проехали ещё пару лучин и наконец нашли подходящее место на берегу реки. Как только повозка остановилась, Велга поспешила выйти.

Она тяжело выдохнула, оглядывая берег. Над рекой уже стелился туман. Дорога пролегала ровно по краю реки. С другой стороны – поля, одинокие деревья и высокая трава. Ничто не напоминало о погосте, стоявшем здесь прежде.

– Что-то случилось, господица? – спросила Полепа.

Излишняя опека утомляла. Да и искренности в ней не ощущалось.

– Всё в порядке, – не оглядываясь ответила Велга. – Лучше помоги князю.

Матеуш тяжело выбрался из повозки, поддерживаемый гриднями. Он шатался, прикрыв глаза. Лоб сморщился. Между ног у него пронырнул Мишка, и Матеуш едва не упал.

– Осторожно! – Велга поспешила его поддержать. – Пойдём, тебе нужно отдохнуть.

– Гридни…

– Без них. Ничего не случится.

– А этот твой Хотьжер? Он куда-то делся…

– Скоро вернётся, не переживай. Пошли, пошли.

Велга махнула гридням, чтобы оставили их в покое. Пока остальные разбивали лагерь, они могли наконец остаться одни. Без лишних глаз.

– Давай сядем на берегу, – предложила виновато она.

Это из-за неё Матеушу было так плохо. Ему стоило и вправду провести ещё пару дней на постоялом дворе и набраться сил. Впрочем, вряд ли бы это исправило дело. Он болел с рождения. Только чародеи могли унять его страдания.

Если бы только получилось найти теперь чародея…

Солнце ещё виднелось из-за деревьев, но от воды тянуло прохладой. И зной дороги быстро сменился промёрзлой влагой.

– Давай здесь. – Матеуш почти упал на траву недалеко от воды.

Велга опустилась рядом.

Туман, поднимавшийся от реки, стелился над водой, подкрадывался к берегу, заливая серым киселём смарагдовую зелень летних трав. Велга поёжилась, и Матеуш тут же поспешил снять свой плащ и накинуть ей на плечи.

– Ох, ты же сам замёрзнешь.

Велга хотела снять его, но осторожные, точно птичьи лапки, руки Матеуша застегнули фибулу плаща на её груди.

– У тебя озноб.

– Мне уже лучше.

– Неправда.

Её жених был весь больной. И дело не только в горбе и разных глазах.

– Ты была права…

Голос князя шелестел, словно трава на ветру, и Велга расслышала лишь неясный шёпот.

– Что?

– Ты права, – повторил он чуть громче. – Я действительно не хочу ехать в столицу.

– Но там же твоя семья.

– Моя… сестра, – поправил Матеуш.

– Я, конечно, тоже плохо лажу с Кастусем, но он маленький мальчишка, а твоя сестра – королева.

– И я её совсем не знаю. – Он смотрел на реку так, что видно было только левый светлый глаз. Лицо его приобрело непривычное беззащитное выражение.

Матеуш был немногим старше Велги, но это легко получалось забыть не столько из-за его внешности или задумчивости, сколько из-за титула князя. Точно это прибавляло ему лет, опыта, мудрости.

За время своего правления в Старгороде Матеуш успел сделать столько, сколько иной правитель и за всю жизнь бы не успел.

– Тем более, разве не здо́рово будет лучше узнать родную сестру?

– Она не любит меня.

– Откуда ты можешь это знать, раз вы не общаетесь?

Матеуш скосил на Велгу взгляд, но промолчал, и она подсела немного ближе, повернулась спиной к реке, ощущая, как в поясницу подул холодный ветерок, и плотнее запахнула плащ.

– Знаешь, я раньше терпеть не могла Кастуся. Ты бы только видел, что у нас дома творилось. – Она улыбнулась, вспоминая их размолвки с братом.

Но там, где в воспоминаниях был дом, там же оставалась и матушка. Она была яркой, тёплой, точно лучилась изнутри, и на глазах Велги тут же выступили слёзы.

Тонкие пальцы князя нашли её ладонь, спрятанную под шерстью его же плаща.

– Девочка моя…

Она часто-часто заморгала, смахивая с ресниц слёзы. У неё всё лучше получалось сдерживать чувства. Каждый раз, когда внутри вдруг обрывалось что-то, а грудь распирало так, что рёбра трещали, Велга словно леденела.

И на этот раз у неё получилось взять себя в руки. Она выпрямилась, устремила взгляд куда-то через плечо Матеуша. И голос её слился воедино с холодным туманом от реки:

– Но когда я потеряла родителей, то поняла, что никого роднее для меня уже нет. Кастусь – мой брат, моя семья. Мы должны держаться друг за друга, заботиться. Родная кровь…

– Венцеслава меня ненавидит, – произнёс Матеуш. В словах не прозвучало ни обиды, ни горечи. Он просто сказал, как было на самом деле. – И всегда ненавидела, с самого рождения.

Закат сделал его лицо печальным, даже мечтательным. Золотой свет, растекавшийся из-за вершин деревьев, придал живости глазам, багрянца щекам и губам. У Матеуша были красивые волосы: длинные, золотистые, слегка волнистые. Солнечные лучи сделали их почти медовыми, такими гладкими и нежными на вид, что неожиданно захотелось к ним прикоснуться.

– Старшие сёстры часто ненавидят своих братьев из ревности. – Велга пожала плечами с наигранно равнодушным видом. – Я была любимицей матушки, пока не появился Кастусь…

– Дело не в этом. Да и матушка никогда меня не любила. – Он горько усмехнулся и наконец взглянул на Велгу. В усмешке Матеуша не было ни яда, ни издёвки, как у других. Только сожаление и печаль. – Я родился уродом. Про́клятым княжичем. У молодой, прекрасной Белой Лебёдушки, которая только-только вышла замуж за принца, у будущей королевы Рдзении не могло быть такого брата. Люди стали шептаться.

– Почему?

Не то чтобы сплетни о Матеуше Белозерском, про́клятом горбуне, не были известны Велге. Но она слышала их в Старгороде от матушки, нянюшки, от кухонных девок. Все в Старгороде ненавидели Белозерских, а больше всех их ненавидели Буривои. Так уж повелось много веков назад, когда их предки повздорили.

Другое дело – рдзенская столица, где князья Белозерские всегда обладали влиянием и властью.

– Потому что… за год до моего рождения Венцеслава развелась с первым мужем. Он был Охотником, которого обвинили в колдовстве.

– Не может быть.

– Почему же? – Матеуш впервые за долгое время искренне улыбнулся.

– Ей позволили развестись?

– Забавно, что тебя это удивило больше, чем то, что её муж оказался колдуном.

Велга растерялась:

– Просто… развод… для женщины. Её же никто после не возьмёт замуж.

– Только не Белую Лебёдушку. – И снова в бархатном голосе прозвучала горечь. – Она… Королева Венцеслава в молодости была самой завидной невестой Рдзении. Дочь королевского советника и первая красавица. Принц был счастлив на ней жениться. Да и приданое у неё, – Матеуш неожиданно лукаво взглянул на Велгу, – богатое.

– Какое же?

– Старгород.

– Старгород? – Её голос прозвучал едва слышно, нежно, словно она позвала по имени любимого. Точно губы поцеловали каждый слог: Стар-го-род.

Резкое слово. Грозно рычащее, ощетинившееся копьями из-за высоких стен детинца, горделивое, звенящее толстой мошной. Но не для неё.

Конечно, Велга знала, что двадцать пять лет назад Старгород вырвался из-под власти Ратиславии и присягнул на верность Рдзении. Но это решило вече, а не какая-то княжна, которая даже ни разу не ступала на берег Вышни.

– Но это же вече решило, что Старгороду будет лучше в Рдзении.

Отец часто говорил об этом, обычно с издёвкой или даже гневом. Тогда в городе правил посадник Великого князя – не Буривой, не Белозерский, просто какой-то доверенный ратиславского правителя. Его сбросили с Сутулого моста, когда он попытался подавить восстание.

Нянюшка говорила, в тот год реки стали багровыми от ратиславской крови. Пришли рдзенцы. Ушли ратиславцы. Старгородцы себя ни теми ни другими не считали.

– Венцеслава предложила Старгороду низкие налоги и выгодные торговые пути.

– Батюшка рассказывал что-то такое… – Велга прикусила губу, едва не проболтавшись.

– Что?

Она замотала головой.

– Что такое? – Матеуш нахмурился, видимо посчитав, что она умалчивала какой-то страшный секрет. – Прошу, расскажи. – Его взгляд стал обеспокоенным.

– Не могу повторить то, что говорил батюшка. Это неприлично, – смутилась Велга. – Но если… другими словами… это плохие торговые пути. Вече ошиблось. Я не разбираюсь в подобных вещах… так батюшка говорил.

Князь дёрнул светлыми, выгоревшими на солнце бровями.

– В некотором роде он прав. Но Рдзении нужен путь на север, а Старгород всё же рдзенский город.

– Старгород это Старгород, – неожиданно чванливо даже для самой себя произнесла Велга.

Но Матеуша это, наоборот, развеселило.

– Маленькая старгородская гордячка. – Он улыбнулся, отчего вокруг его чудных разноцветных глаз собрались мелкие морщинки, а вид хоть и стал ещё более уставшим, но наконец-то умиротворённым.

– Вовсе я не… – Велга начала говорить, но заметила его тёплую, немного насмешливую улыбку.

– Маленькая, милая старгородская княжна, – произнёс нежно, точно признание в любви, Матеуш.

– Я не княжна. – Велга оглянулась на реку, туда, где в уплотнившемся тумане потерялся соседний берег. – Буривои давно не князья.

– Но ты станешь моей княгиней. – Он придвинулся, обвил её руками со спины, положил подбородок на плечо.

Велга напряглась. Незамужней девушке неприлично было так близко находиться рядом с мужчиной – это слишком откровенно. Нет, с Войчехом было иначе. Страстно, нагло, дерзко. Но их никто не видел. Это только их секрет. Теперь же невдалеке собралась целая толпа взрослых мужчин. Что они могли подумать о Велге?

От Матеуша пахло чем-то домашним, очень простым. Наверное, хлебом. И воском. И кошачьей шерстью.

Велга замерла в его объятиях, окаменела. Но стало теплее.

– Как твоя спина?

– Лучше.

– Расскажи что-нибудь, – вдруг попросила Велга.

– Что?

– Не знаю, что угодно. Мне нравится слушать твой голос, – призналась она смущённо.

Пока одиноко вздыхали совы в полях, позади, в лагере, трещали под звонким топором дрова и гремели мужские голоса. Люди князя совсем на него не походили. Все они были шумными, бородатыми, а главное, здоровыми. Они одновременно восхищали и пугали своей силой. Велга в их окружении чувствовала себя совсем крохотной, беззащитной.

Рядом с Матеушем, наоборот, ощущался покой.

– Тебе нравится мой голос? – удивлённо переспросил Матеуш.

– Да. Что такого?

– Ничего…

Велга обернулась через плечо. Князь выглядел смущённым. Впрочем, ей тоже было неловко сидеть в объятиях мужчины.

– Расскажи о чём-нибудь, – попросила она снова.

– Не знаю, о чём говорить. – Он потупил взгляд. – Спрашивай.

Забавно было наблюдать, как её простые слова смутили взрослого мужчину. Это дарило Велге ощущение… власти.

– Тебе лучше?

– Намного.

– Ты сказал, люди шептались о твоём рождении? А что такого они говорили?

Матеуш покосился на неё чёрным глазом. Длинные волосы почти скрывали его угловатое лицо.

– Будто это из-за проклятия. Моё уродство. Венцеслава развелась с Охотником, которого обвинили в колдовстве. Потом его сослали на Холодную гору. Народ посчитал, это колдун проклял меня. За предательство его жены.

– Но ты же ей родной брат, а не сын.

В ответ Матеуш только пожал плечами, поправляя свой плащ на Велге.

– Поэтому тебе могут помочь только чародеи? – не удержавшись, спросила Велга. – Потому что проклятие… и вправду существует?

Пальцы Матеуша застыли рядом с её лицом. Глаза остекленели.

– Уже холодно. Иди в шатёр, – коротко проговорил Матеуш.

– Но…

– Иди.

Велга поёжилась, оглянулась на лагерь.

Оставаться дольше на берегу не стоило.

– Ты тоже, – посоветовала Велга, возвращая князю плащ.

Трава зашуршала под сапогами. Стало прохладно. Ложиться спать в шатре совершенно не хотелось, но, судя по всему, Велга поступила правильно. Матеуш мог просто не выдержать долгой дороги.

Кажется, не ошибся простой народ. Об этом говорила и Мельця, об этом упоминали и Вороны. На князе лежало проклятие, и даже чародеи не могли его снять. Только продлить жизнь Матеуша, облегчить его страдания. Но как долго он ещё протянет? Как скоро колдовство заберёт его?

Король Карл, муж Венцеславы, умер совсем молодым.

Велга остановилась на дороге, оглядываясь на заходящее солнце. Серые сумерки подступали всё ближе. Скоро ли вернётся Хотьжер? Согласится ли Мельця приехать? Она не могла не знать, куда направлялась Велга, значит, готова была пересечь Карлов мост. Но чародеи не показывались на этом берегу – слишком боялись Охотников.

Вдоль позвоночника пробежал холодок. Велга обхватила себя руками. Стоило надеть плащ. Она поспешила к костру, вокруг которого поставили шатры.

– Осторожно, господица, – предупредил её один из дружинников, – не наступи на круг. Нам и так несладко ночью придётся.

Велга перешагнула через линию, очерченную толстым слоем соли. Мистак утверждал, якобы это защищало от духов Нави. Верилось слабо. От Щура вряд ли бы спасла какая-то соль, но проверять не хотелось.

Вокруг огня собрались мужчины. Рядом с ними сидел Мишка и не сводил глаз с котелка на костре.

– Даже не верится, что раньше здесь жили люди, – донёсся обрывок их разговора. – Ни одного бревна не сохранилось…

– Зато камней достаточно.

– Каких ещё камней?

Дружинники встретили Велгу мрачными взглядами.

– Как тебе наш лагерь, господица? – спросил один из них.

– Надёжный, кажись, – добавил другой с насмешкой. – Если духи нападут, солью отмашемся.

Они винили её. За ночёвку вне постоялого двора.

– А вы, значит, боитесь полевиков? Или анчуток? – Велга вскинула голову, выгнула брови. – Я думала, вы воины, а не малые дети.

– Мы не Охотники, – огрызнулся первый дружинник. – У нас нет оружия, которое остановит чародея или нечисть. Дурная идея – останавливаться в чистом поле. Знаешь, сколько людей гибнет каждый год от навьих тварей?

– Думаю, не меньше, чем от татей. Мой отец считал…

– Твой отец никогда не бывал на левом берегу.

Мужчины не сводили с неё глаз. А от костра невыносимо соблазнительно тянуло теплом. Велгу начинало трясти от холода, но оставаться было нельзя.

– Спокойной ночи, – бросила она ядовито.

– Хотелось бы, – крикнули ей вслед, – чтобы ночь и вправду прошла спокойно!

Прошмыгнув мимо дружинников, Велга нырнула в поставленный для неё шатёр. Там уже всё было готово для отдыха. Она не стала переодеваться ко сну – в платье было теплее.

Височные кольца звенели и впивались в щёки. Велга положила их рядом с изголовьем.

Поджав ноги, она поднесла к губам сжатые кулаки. От земли шёл холод. Велга подумала, что стоило бы позвать к себе Мишку – лежать в обнимку стало бы теплее, но он, скорее всего, вертелся у костра, выпрашивая у дружинников мясо.

Нужно было заснуть. Заснуть и ни о чём не думать. Но стоило закрыть глаза, как полог отодвинули в сторону.

– Господица, – тихо позвала Полепа. – Не хочешь отужинать?

– Нет. – Велга не отрывала губ от холодных пальцев. – Ложись спать. Мне холодно.

Верно, холопке хотелось вернуться к костру. Снаружи доносились весёлые голоса и запахи горячего ужина. Полепе было бы куда приятнее остаться там, но ослушаться она не посмела.

– Князь сказал, рано утром выезжаем, – передала она, укладываясь.

– Разбудишь, – буркнула Велга.

Она пыталась сжаться в клубок, надеясь согреться. Полепа за спиной долго шуршала чем-то. Велга прижалась к ней спиной, не открывая глаз. Она мечтала поскорее заснуть. Мечтала оказаться подальше от чужих людей.

Ей давно не снился яблоневый сад. Родители и братья не приходили к ней с тех пор, как Кастусь выздоровел. Точно это было всё, чего они желали. Точно они больше не скучали по Велге.

Из непроглядной пустоты сна её вырвал рваный птичий возглас.

Велга подскочила.

– Что это? – Она закрутила головой. – Это грач?

Полепа присела. Было совсем темно. Сколько времени прошло?

– Что? – Холопка зевнула, прикрывая рот ладонью.

– Это грач? Ты же слышала птичий крик?

– Может, и грач, – пожала плечами Полепа. – Или ворона.

– Или грач…

– А это важно… господица?

Взгляд холопки был настолько выразительным, что и слов не требовалось. Велга смущённо помотала головой, поправила платок.

– Нет, неважно.

И всё же она не легла сразу, прислушалась к мужским голосам, шагам, шорохам.

Сны ушли. Осталось только явное, ночное, пугающее.

Сквозь узкий просвет между пологами шатра были заметны тени. Велга долго, напряжённо вглядывалась в них, опасаясь увидеть мужчину с длинными тёмными волосами, смуглой кожей и чёрными насмешливыми глазами…

Но бояться, пожалуй, стоило не столько его…

Это Белый Ворон желал убить Велгу. Это он убил её родителей. И это Белый охотился на Кастуся. Грач пытался только помочь.

И всё же он был Вороном. Наёмником. Слугой Мораны.

Велга осенила себя священным знамением, прошептала короткую молитву. Но спокойнее не стало. И ещё холод. Пронизывающий до костей холод. Велга ужасно замёрзла, пока спала.

– Ложись, господица, – негромко произнесла Полепа. – До рассвета ещё есть время. Подумаешь, птицы…

Медленно, с отвращением натягивая пропитавшееся влагой холодное одеяло, Велга опустилась обратно, покрутилась, пытаясь согреться, снова закрыла глаза.

– Пушок! – раздался издалека голос Матеуша. – Пушок!

Сбоку заворочалась Полепа, и Велга тяжело вздохнула.

– Не уходи, – попросила она.

– Там Пушок…

– Я ужасно замёрзла, – стуча зубами, процедила Велга. – Если уйдёшь, совсем окоченею.

Холопка замерла, сомневаясь.

Но снаружи снова послышалось отчаянное:

– Пушок, Пушок, Пушок…

– Они же без меня не справятся, – в отчаянии проговорила она.

– Да найдётся ваш Пушок, – разозлилась Велга. – Охотиться, может, убежал.

– Князь не переживёт, если с Пушком что-нибудь случится. – Полепа поднялась, виновато потопталась у выхода. – Я мигом, господица. Только найду кота.

Велга даже не взглянула на неё. Насупившись, она сжалась ещё сильнее. Она могла приказать Полепе, и та бы не посмела ослушаться. Но пусть, пусть идёт…

В лагере поднялся шум. Кажется, все отправились на поиски кота. Впрочем, пока никто не спал, не стоило ничего опасаться.

– Велга, – раздался голос за пологом. – Слышишь?

Она подскочила, уставилась в темноту, точно надеялась разглядеть говорившего сквозь полог шатра.

Ей не послышалось. Он был здесь, совсем рядом.

– Велга, – снова позвал он.

Горло словно сжали тиски.

– Мне нужно найти Белого. Ты поможешь?

Грач…

– Велга, мне нужна помощь…

Если оборотень обратился человеком, значит, был обнажён. Безоружен. Значит, его можно было убить…

– Хотьжер! – взвизгнула Велга.

И только потом вспомнила, что сама его отослала. Велга вскочила на ноги, бросилась наружу.

– Там, за моим шатром! Грач!

Но никому не было до неё дела. В стороне слышны были голоса Полепы и Матеуша. Тявкал Мишка, выпрашивая еду у дружинников.

Ночной лагерь не спал. Горел костёр в стороне. Велга растерянно покрутила головой. Только люди князя вокруг. А там… за шатром…

Медленно, касаясь ножа на поясе и с отчаянием осознавая, что он бы ничем ей не помог, Велга обошла шатёр.

Но с другой стороны оказалось… пусто…

Она обежала шатёр по кругу, заглянула внутрь, снова обошла вокруг.

– Пушок, – послышался в стороне голос князя.

– Пушо-ок! Кис-кис-кис, – подхватила Полепа.

Замерев, Велга крутила головой по сторонам. Но повсюду, куда не мог заглянуть свет костра, чернела ночь.

– Он же был здесь…

Где он? Куда мог деться?

Словно гром прогремел, когда у костра раздался взрыв хохота. Велга вжала голову в плечи.

– Пушок!

Ночь кружила, путала, прятала…

– Он здесь, – прошептала, словно помешавшись, Велга. – Он же был здесь…

– Велга, – прошептала ночь.

Грач показался из тумана на короткое мгновение, но даже в темноте она узнала его длинные чёрные волосы. Он был там, в полях. Звал за собой.

Старший из Воронов никогда не пытался её убить. Украсть, обмануть, может, запугать, но не убить.

– Велга… помоги найти Белого Ворона…

Ночь тянула Велгу неведомыми путами. Дальше, глубже.

– Помоги…

И она переступила через соляной круг, нырнула в темноту, прочь от лагеря, к роще в стороне.

– Эй, княжна, ты куда?! – воскликнул кто-то из дружинников.

– Пусть бежит. Приспичило, видать.

Велга услышала, как за её спиной засмеялись мужчины.

Влажная от росы трава ложилась под ноги. Велга приподняла подол, чтобы платье не намокло. Сколько ни звали её назад, она не остановилась. Точно безумие овладело Велгой, и вместо страха одержимое желание погнало её в ночь.

Тьма сгущалась. Очертания рощи были размытыми. Только тени. Серое и чёрное – вот и всё, что видно. Во мраке легко спрятаться что наёмному убийце, что зверю, что духу Нави.

Височные кольца в ушах звенели. Могли ли они и вправду отпугнуть нечисть?

И насколько всё было страшно на самом деле? Ни Велга, ни её родные никогда не бывали на этом берегу Модры. Отец не торговал с Рдзенией, считал это делом неприбыльным. Слишком часто пропадали товары. Слишком часто гибли люди, их сопровождавшие. Но отец считал, что причиной тому куда чаще становились разбойники, нежели утопцы и лешие.

– Велга, стой!

Гонимая страхом, она, наоборот, побежала быстрее.

– Господица!

Туман в поле был густой, словно молоко. В таком и утонуть можно, не то что затеряться. А он сгущался, словно его подливали черпаком из реки.

Невольно Велга замедлила шаг, прислушалась. Что-то шуршало в роще. Или это просто ветер играл с листвой?

Позади послышались шаги. И Велга отчего-то подумала, что это Хотьжер. Тьма играла с ней.

– Велга.

Голос тот не принадлежал Хотьжеру.

Он был хриплый, насмешливый, точно вот-вот готовый затянуть тоскливую, щемящую сердце песню.

Оцепенев, она почувствовала, как вдоль позвоночника пробежал холодок.

– Велга, – повторил Грач прямо за её плечом, – помоги…

Нужно было обернуться. Или бежать.

Но вокруг клубился туман. И поле. И ночь. И ничего больше. А Хотьжера нигде не было. Что за проклятый туман?

Слова застряли в горле. Велга вдруг ощутила себя совсем маленькой. Такой крошечной, как никогда прежде. Ночь точно сомкнула вокруг неё свои огромные челюсти.

– Ты…

Она не успела договорить. В стороне, где-то невыносимо далеко, там, где кончалась у костра ночь, вдруг раздался крик:

– Мертвецы!

Велга оглянулась. Перед ней стоял человек в белом погребальном одеянии. Он был бледен, как зима. От кожи его – белой, тонкой, словно морозный узор на окне, – поднимался пар.

И что-то в его облике – нечеловеческое, жуткое, нездешнее – заставило Велгу сорваться с места, но она тут же рухнула на землю, запутавшись в подоле платья.

– А!

Крик вылетел раньше, чем успела случиться беда. Вспыхнул рыжей молнией свет. И из тумана, размахивая пламенником, выскочил Хотьжер:

– Господица!

Он протянул руку, схватил Велгу, резко поднял на ноги.

Она точно взлетела и вот уже оказалась рядом с юношей, неосознанно вцепившись в его кафтан.

– Это ты?!

Или видение? Или дух?

Ночь переплелась со сном так плотно, что Велга уже не понимала, что настоящее.

– Идём!

– Когда ты вернулся?

– Только что. Привёз чародеев.

Ночь ожила, наполнилась звуками, криками.

– Будь рядом. – Хотьжер щурился, вглядываясь во тьму, и в вытянутой руке держал пламенник, поворачивая его то в одну сторону, то в другую, рассекая мрак.

– Там был… мертвец, – проговорила непослушными губами Велга.

– Да, утопец, – кивнул Хотьжер. – Нужно вернуться в лагерь…

Он обнял её второй рукой за талию, подхватил как тряпичную куклу. Это было совершенно неприлично. Велга смутилась, возмутилась, растерялась – всё в одно мгновение.

– Ты… я…

– На берегу тоже нечисть, – сухо, словно сущую мелочь, сказал Хотьжер.

– Так зачем, – она задыхалась от страха, от бега, – зачем возвращаться?

– Там круг. Соль.

И в этот миг в тумане что-то зашуршало.

Велга, забыв о приличиях, прижалась теснее к юноше:

– Там…

Он взмахнул пламенником в сторону, откуда раздался мгновением ранее шум, но там ничего не оказалось, кроме тумана и ночи. Ничего, кроме полей.

Вдвоём они попятились по кочкам и рытвинам, по высокой траве обратно, к лагерю. Их дыхание было слишком громким. Они хватались друг за друга слишком крепко. Велга цеплялась за юношу, точно пытаясь укрыться щитом, Хотьжер тащил её за собой.

– Утопцы! – завопили вдруг от берега.

– В круг!

Земля внезапно ушла из-под ног. Велга и Хотьжер провалились в яму, под ногами захлюпала вода.

– Твою мать… откуда здесь ров?

– Это… это не ров.

Пламенник упал, зашипел, потухая.

– А что ещё?

Слова Мистака вспыхнули в памяти.

– Здесь раньше стоял погост.

А где храм, там и кладбище.

– Это что же, могила? – Хотьжер схватил Велгу, приподнял. – Давай, ползи.

Она вцепилась в траву, подтягивая себя, упёрлась ногами в плечи юноше. Он сердито запыхтел, но ничего не сказал.

Велга выползла наверх. Тяжело дыша, она встала на четвереньки, уставилась вдаль, туда, где виднелся огонёк костра и мелькали тени сражавшихся.

Хотьжер выбрался из могилы. Он тоже громко дышал.

– Так это, получается, местные утопцы? С погоста?

– Не знаю. Разве это важно?

– Утопцы из могилы? – Хотьжер усмехнулся. – Вряд ли. Не имеет значения. Идём дальше, господица. Нужно вернуться в круг.

Велгу подхватили, потянули наверх, потащили над землёй. Слышно было только сбивчивое дыхание и топот.

А вдали от реки, там, где горел костёр, уже раздавались звуки сражения.

Велга цеплялась за Хотьжера. Горло перехватило от ужаса. А из темноты, откуда-то из тумана, показался Грач. Или не он… утопец в длинной белой рубахе. Он волочил намокшие рукава по траве.

– Сзади! – завизжала Велга. – Там…

Хотьжер не остановился. А Велгу вдруг кинули на землю. Она рухнула на бок, прокатилась по песку. Зашипел, заплевался искрами костёр. Велга взвизгнула, отпрянула в сторону.

– Стой! Круг! – рявкнул кто-то из дружинников.

И она остановилась, в последний миг заметив очерченную солью границу.

Утопцы не могли через неё переступить.

В кругу, у самого костра остались те, кто не мог сражаться: князь, слуги, животные. Мишка визгливо тявкал. Он кинулся к Велге, лизнул её руку и снова залился тонким лаем.

– Тихо, тихо… – Она схватила его, потащила к остальным, хотя уже сгибалась под тяжестью щенка.

– Матеуш…

– Где ты была? – Князь прижимал к груди Мурзика. – Оставайся в кругу.

В темноте вспыхнул сноп искр.

И на самом берегу, почти у воды, Велга заметила высокий силуэт. Он легко, точно крыльями, взмахнул руками, и с пальцев его сорвался сноп белых искр.

– Чародеи! – ахнула Полепа.

– Змай, – прошептала Велга.

Но мертвецов было слишком много. Они выползали из воды, тянулись с полей. Если и стоял на этом месте когда-то погост, то земля его оказалась скорее проклята, чем намолена.

Мертвецы все были разные: кто опухший, кто иссохший, кто покрытый землёй, кто тиной. Они ползли и ползли. Со всех сторон. Без конца. Одни были медлительные, неповоротливые, едва шевелились, другие же нападали стремительно, с остервенением. Как звери, они разрывали людей зубами и когтями.

Они подобрались слишком быстро. Но никто не перешёл через круг.

– Работает, – удивлённо прошептала Велга.

Кошки на руках князя и Полепы шипели, вырывались.

Как вдруг словно о невидимую стену ударился утопец. Зарычал, завыл, распахивая пасть. Сзади на него напрыгнул Мистак, схватил и оттащил от круга в темноту.

Пчёлка вцепилась Полепе в плечо, заорала во всю глотку. Холопка завизжала, разжала руки – кошка прыгнула на землю и метнулась прочь от костра.

– Стой!

– Полепа, нет! – закричал Матеуш.

Но девка уже сорвалась с места, бросилась за Пчёлкой. Кошка взлетела на дерево. А Полепа выскочила из круга за ней. И тут же точно из-под земли перед ней возник утопец. Он едва передвигал ногами. Но Полепа пронзительно закричала, попятилась. И в этот миг один из дружинников налетел на утопца, толкнув холопку на землю.

И она упала прямо на линию круга.

– Твою мать, – сплюнул гридень князя.

На короткое мгновение время точно замедлило свой бег.

Вот Полепа, растянувшаяся на земле. Вот соль, стёртая её рукой, разлетевшаяся по песку. Вот дружинники князя с той стороны круга. И утопцы – там же. Здесь, внутри круга, рядом с Велгой остались князь, пёс, кот да слуги.

Но за короткое мгновение, что немыслимо растянулось, всё поменялось.

И Велга не знала, что её охватило.

– Огонь! – Она выхватила головёшку из костра. – Они боятся огня!

– Круг разорван! – раскатился рёв над берегом. – Охраняйте князя.

Но утопцы уже кинулись внутрь. Ничто их больше не останавливало.

Мишка вырвался из рук Велги.

– Нет! Стой! – Она бросилась следом, попыталась схватить, прикрыть.

– Велга…

Хотьжер оказался рядом, отбросил её в сторону. И вскрикнул. Утопец вцепился зубами ему в руку. Велга чудом не выронила головёшку. Она не думала. Действовала. Ткнула утопцу горящим концом в живот. И мертвец зашипел, разжав челюсти.

В стороне завизжал Мишка. Над головой пронёсся меч, на землю упала синяя голова с вываленным языком. Чужие ноги. Огонь. И щенячий пронзительный писк. Велга поползла на четвереньках.

Это было совсем не как в песнях. Неразборчиво. Непонятно. Суматошно. Она даже не успела ощутить страх. Она даже не поняла толком, что произошло. Это была слепота, глухота. Только потом, когда всё затихло, когда Мельця вдруг захлопала в ладоши и зазвенели обереги на её руках, а Велга наконец прижала к груди Мишку, пришёл страх.

Она чуть не умерла. Они все чуть не умерли.

– Мельця, – раздался голос Змая, – князь…

– Его укусили?

Полепа зарыдала в голос, точно Матеуш уже умер. Велга крепче обняла Мишку, окаменела. Если князя не станет, что ей делать? Кто её защитит?

– Нет, он просто вдруг… сам… без сознания.

От костра повалил густой серый дым. И сумерки ещё сильнее сгустились над берегом. Вокруг лежали тела утопцев. Синие, опухшие. Велга представляла русалок красивее, впрочем, быть может, это были вовсе не русалки. Она не разбиралась в таких вещах.

Легко, почти пританцовывая, Мельця подбежала к князю, склонилась над ним.

Разглядеть, что делала чародейка, не получалось. Вид вдруг загородил Хотьжер. Он молча подал руку, Велга не приняла, и он, поджав губы, схватил её за плечи и поставил на ноги. Мишка выскользнул из объятий и побежал к Змаю.

– Ай, мальчик мой, как ты вырос!

Это прозвучало так обыденно, точно они встретились на прогулке по городу, а не только что едва пережили нападение духов Нави.

Велга встряхнула головой и заметила, что платок совсем съехал. И она сердито вовсе сорвала его.

Хотьжер старался даже не смотреть на неё.

– Очень глупо жертвовать своей жизнью ради собаки.

– Не глупо жертвовать жизнью ради члена семьи, – неожиданно резко даже для самой себя огрызнулась Велга. – И это твоя работа – защищать меня.

– Ты права, господица. – Всё так же не глядя в глаза, он поклонился, отошёл в сторону.

Вокруг князя собрались люди.

– Разведите костёр! – послышался решительный голос Мельци. – Мне нужен огонь.

Кто-то из дружинников поспешил выполнить просьбу, кто-то, наоборот, возмутился.

– Ты вообще кто такая?! Я видел, как ты колдовала…

– Что ты говоришь?! – воскликнул Змай, вскинув руки. – Правда видел?!

Мужчины набычились. Ещё разгорячённые после сражения, они все разом обернулись к чародею. Велга кинулась вперёд.

– Это чародеи князя! Он нанял их на службу.

Все оглянулись на неё, замешкались, но всё же медленно, неуверенно расступились, пропуская к князю. И Мельця, звеня шумелками, решительно прошла мимо них к костру.

– Чародеи, говоришь? – процедил Мистак.

Велга даже не взглянула на него.

– Не мешайте чародейке лечить князя. – Голос её звучал слишком жалко, неподходяще для приказа.

Пожалуй, она и сама казалась жалкой. Крохотная, слабая.

В лагере повисла напряжённая тишина. Матеуш оставался без сознания, и никто не знал, кого слушаться. Десятника или невесту князя. Но пока Мистак медлил…

Велга протиснулась вперёд, присела на землю возле Мельци:

– С ним всё в порядке?

– Жить будет. Ослаб. Никто давно не лечил его, – ответила она, даже не взглянув на Велгу.

– Он не мог найти чародея.

– Ещё бы! Какой дурак попрётся на левый берег? Только мы со Змаем. Надеюсь, не пожалею об этом, – вздохнула Мельця, закатывая рукава. Монеты и бубенцы знакомо зазвенели на её запястьях. – Тебе придётся щедро заплатить мне, Буривой.

Пламя костра придавало её смуглому лицу почти зловещее выражение, но на полных губах играла улыбка, а в тёмных, почти чёрных глазах плескалось веселье.

– Ты вернулась только ради этого? Щедрой платы?

– Конечно, – фыркнула Мельця. – Не думаешь же ты… Вильха, – язвительно произнесла она, – что я по тебе соскучилась?

– Думаю, тебе стыдно, что ты хотела мной воспользоваться.

Чародейка криво усмехнулась, тряхнула головой, словно прогоняя лишние мысли. Жарко разгорелся костёр. Смуглые руки Мельцы заплясали в танце, точно пытаясь поймать пламя. Велга не сводила глаз с лица князя. А он – бледный, очень хрупкий, очень слабый, совсем как она, – вдруг открыл глаза.

– Получилось…

– Конечно получилось, милая, – хмыкнул над её головой Змай. – Князь быстро поправится благодаря нашей Мельце.

Матеуш с недоумением бегал глазами от одного к другому. Но через пару мгновений наконец улыбнулся с узнаванием.

– Мелания Тёмная, – произнёс он едва слышно. – Какими судьбами?

– Твоя невеста наняла меня на работу, – ответила, не отрывая глаз от костра, чародейка. – Обещала, ты щедро заплатишь.

На тонких, по-прежнему бледных губах Матеуша заиграла улыбка.

– Насколько щедро?

– Вчетверо больше обычного за каждый день, что мне придётся провести в Твердове.

– Хм…

– А иначе можешь отправляться в столицу без меня, князь.

– По рукам.

Все вокруг замолчали, выжидая. И только тогда Велга поняла, что происходит. Прежде никто, кроме приближённых князя, не знал, что он имел дела с чародеями. Но теперь…

Медленно Матеуш поднял тонкую руку, Мельця изящно взмахнула ладонью у самого его лица.

– Во-от так. – Она завязала невидимый узел где-то возле его висков. – Готово. А теперь…

Чародейка стрельнула плутовским взглядом в сторону Велги. Полные губы изогнулись в улыбке.

– По рукам, князь.

И на глазах у всех чародейка и князь пожали руки.

Никто больше не сказал ни слова.

Велга присмотрелась к лицам каждого из тех, кто стоял вокруг. Кто из них был верен князю и насколько? Пусть Матеуш и уверял, что королева ради него впустит чародеев, но всё же…

– Мне и вправду лучше, – проговорил Матеуш. – Давайте собираться. Не знаю, как вы, а я бы предпочёл отдохнуть уже на постоялом дворе.

Он попытался встать, на помощь ему тут же пришли гридни.

Словно время снова продолжило свой бег. Словно и не случилось ничего. Все вернулись к своим делам. Лагерь ожил. Велга с Мельцей и Змаем наконец остались одни. Но всё равно на них косились теперь с недоверием. Выжидающе, как на диких зверей. Когда они нападут? Когда укусят?

– Знаешь что? – задумчиво произнесла Велга.

– Что?

– Ерунда и чушь полная эти твои шумелки и обереги. Утопцы всё равно пытались всех нас съесть.

– Но не съели же, – пожала плечами Мельця. – На самом деле да, обереги не спасут от зубов и когтей. Но они помогают не затуманить разум чужими чарами. Или сдерживают чародейскую силу.

– Чтобы тебе не смогли навредить чужие заклятия?

– Или так…

Она подсела ближе к костру, заглянула в оставленный возле огня котелок и разочарованно вздохнула:

– Надеюсь, в Твердове нас сытно покормят… и не казнят.

Рядом прямо на землю опустился Змай. Велга поражалась, как ему было не жалко дорогой одежды. Даже после долгого пути он умудрялся выглядеть великолепно.

– Кстати, насчёт этого. – Он склонил голову набок. – Цыплёнок, мы будем рады служить тебе… и твоему жениху, – добавил он с насмешливым кивком. – Но можете ли вы оба обещать, что в столице нам ничего не грозит? Королева беспощадна к чародеям.

– А её орден Охотников ещё хуже. – Кажется, впервые в голосе Мельци прозвучало столько ненависти. – Впрочем, ничего удивительного. Её первым мужем как раз был один из этих палачей.

Лагерь вокруг шумел всё громче. Никто больше не пытался заснуть, да и небо на востоке посветлело.

– Надо начать курить, – вдруг сказала Мельця. – Говорят, дым расслабляет разум и прогоняет беспокойство.

– Если Охотники тебя поймают, – хмыкнул Змай, – дыма на твоём костре будет хоть отбавляй. Больше никогда и ни о чём не станешь беспокоиться.

Оба чародея засмеялись, а Велга поёжилась от этих слов.

– И вы всё равно написали мне? Хотя знали, что я отправляюсь в Твердов?

Мельця и Змай переглянулись.

– Мы никогда не были в Твердове, – пожал плечами Змай. – А под защитой князя, пожалуй, это не так опасно…

– Нам нужны деньги, – призналась с невесёлой улыбкой Мельця. – С началом войны найти работу всё сложнее. Ни у кого нет лишнего золота, чтобы нанять чародейку. На севере нас тоже не любят, а в Ратиславии достаточно своих чародеев. Так что… будем надеяться, твой жених щедрый.

– Мне тоже хочется надеяться, – призналась Велга.

– Что-о?! – возмущённо воскликнул Змай. – Он ничего тебе не подарил? Украшения? Платья?

– Подарил, но не то чтобы очень много, – смущённо пробормотала Велга.

– Вот же жмот, – скривилась Мельця.

– У нас не было времени, мы сразу отправились в путь…

– Если в Твердове он не осыплет тебя драгоценными камнями, дорогая, бросай его прямо у алтаря. – Змай сложил руки на груди и стрельнул глазами в сторону князя. – Никто тебя не осудит. Тоже мне…

– А это ещё что за хрен? – раздался в стороне голос Мистака.

Все оглянулись на дорогу. Вдалеке показались янтарно-алые знамёна.

– Знаки Твердова, – узнала странную хвостатую девушку с мечом в руках Велга. – Любопытно, кто это?

Всадников было человек десять, не меньше. Все мужчины, все вооружены.

В лагере снова повисла тишина.

А чужаки остановились невдалеке.

Немолодой мужчина в сером, что ехал впереди, спешился. Он был высокий, с вытянутым, худощавым уставшим лицом и совершенно равнодушным взглядом.

Он прошёл вперёд, прямо к костру, безошибочно определив, кто среди присутствующих был главный. Гридни князя сделали шаг вперёд, преграждая путь, но мужчина даже не взглянул на них.

– Да озарит Создатель твой путь, князь Матеуш. – Он поклонился, подметая полами плаща землю. – Меня зовут Георгий, я глава Твердовского ордена Охотников.

Он встряхнул длинными пепельными волосами.

– Королева Венцеслава опасалась, что в пути тебя могут встретить опасности, и попросила проводить до столицы.

Дрожащей рукой Матеуш заправил растрёпанные волосы за ухо. Он едва стоял на ногах, но, когда Велга приблизилась, желая подставить ему своё плечо, мягко отстранил её. Князю и вправду стоило держаться на ногах самому. Никто не должен был видеть его слабость, пусть она и была для всех очевидна.

– Как заботливо со стороны королевы, – проговорил Матеуш. – По дороге до Твердова могут встретиться ещё такие… существа?

– Нет, пока я рядом.

От одного взгляда на главу Охотников становилось тоскливо. Его безжизненные глаза, тонкие поджатые губы, серые одежды – в нём словно не было света. Только сумерки.

– У тебя с собой какие-то обереги? – спросил Матеуш.

– Своего рода обереги, да, – кивнул Охотник. – Духи Нави к нам даже не приблизятся, об этом можешь…

Он вдруг запнулся, резко посмотрел в сторону, прямо на Мельцу и Змая. Чародеи тоже не сводили с него глаз.

– Я должен предупредить тебя, князь, – произнёс Георгий. – В столице нет места чародеям.

– Я знаком с законами Рдзении, Георгий. Я не один год слежу, чтобы их соблюдали в Старгородском княжестве. Что в Старгороде, что в Твердове колдовство запрещено, и я…

– Знаю. – Охотник точно с огромным трудом отвёл взгляд от чародеев. – Знаю. На то ты и князь. – Он снова легко поклонился.

Во всех его словах, в самом его голосе прозвучало нечто такое, что вызывало тревогу. Велга встретилась глазами с Мельцей. Та хмурилась в задумчивости. Не мог же Георгий так сразу определить чародейку? Охотники не должны были увидеть, как те творили чары. Если только люди князя успели донести…

– Мы подождём, пока вы приготовитесь к отправке, – сказал Георгий.

– Это не займёт много времени, – пообещал Матеуш. – Нам и самим хотелось бы убраться поскорее.

И он обратился к гридням уже чуть громче:

– Сворачиваем стоянку. Выдвигаемся как можно скорее.

Все сорвались со своих мест. Зашипел костёр, когда его залили водой.

Матеуш же не сдвинулся с места, наблюдая за тем, как медленно глава Охотников направился к своим людям.

– Снимите Пчёлку с дерева, – устало, даже не взглянув на Полепу, попросил Матеуш. – И найдите наконец уже Пушка. Куда он подевался?..

Оглядываясь на холопку, полезшую за кошкой, Велга подошла к князю, коснулась его руки. Он скосил на неё чёрный глаз.

– Ты в порядке, моя девочка?

Она даже не скривилась от его обращения.

– Да.

Матеуш был бледен и перепуган. Тот ужас, что охватил Велгу, тот страх, который она так старательно пыталась в себе задушить, он даже не пытался скрыть. Нельзя обвинять князя в том, что он не стал воином, что не вышел сражаться с мертвецами. Но и Велга воином не была. Но она делала хоть что-то. Она не молчала.

Ей стоило помолиться святой Лаодике. Ей стоило молиться каждый день. И раскаяться перед Пресветлым Братом, попросить о прощении и умолять о смирении. Смирение – это женская добродетель.

В конце концов, Велга станет княгиней Старгорода. Так, как она всегда и мечтала. У всего есть своя цена. Ей ли, купеческой дочери, этого не знать.

Впереди на дороге вновь подняли знамя с женщиной с рыбьим хвостом и мечом над головой. Знамя Твердова.

– Что это за чудна́я женщина? – спросила Велга. – Никогда не могла понять.

– Русалка, – мрачно, даже не оглянувшись на знамя, ответил Матеуш.

– Разве у русалок есть хвосты? Я видела их. Они ходят на двух ногах.

И поют слишком красиво, чтобы устоять перед их зовом, даже если зазывают они тебя на верную смерть.

– В Твердове каких тварей только не бывает. Даже русалки с хвостами.

Вдруг что-то грохнулось, и все, даже дружинники, вздрогнули.

– Я в порядке! – пискнула Полепа.

И, шипя от боли, она поднялась с земли. Потирая одной рукой бок, другой Полепа прижимала к себе Пчёлку. Кошка вырывалась, царапалась, но девушка её уже не отпускала.

– Достала, – жалобно вздохнула она. – Я достала Пчёлку…

– Отлично. Теперь нужно найти Пушка, – кивнул Матеуш. – Без него мы никуда не отправимся.

Вздохнув, Велга направилась к реке.

– Поищу кота, – бросила она через плечо.

Стоило немного отдалиться от остальных, как с двух сторон от Велги вдруг оказались чародеи.

– Милая, – произнесли они одновременно и взяли её под руки. – Какого лешего здесь делают Охотники?

– Я не знаю, – прошипела в ответ Велга. – Для меня это так же неожиданно. Матеуш ничего о них не говорил.

– Они же не тронут нас?

– Не знаю. Но князь вас в обиду не даст. Я сама слышала, как он обсуждал это с другими. Что королеве известно, благодаря чему Матеуш… поддерживает здоровье.

Мельця нахмурилась:

– Ох, не нравится мне это. Змай, милый, не уверена, что это стоит даже трёх сундуков с золотом. Всё золото с собой не унесёшь, а в могилу тем более.

– На костёр, дорогая, – поправил Змай. – На костёр. Это что… кот?

Все трое пригляделись.

От реки, грозно топая, шёл взъерошенный Пушок. В зубах он держал ещё трепыхавшуюся рыбёшку.

– Пушок, – одновременно вздохнули Матеуш и Полепа.

На руки кот так и не дался, пока не доел улов.

Лагерь быстро убрали. Костёр затушили.

Велга села в повозку, оглянулась на опустевший берег. Только помятая трава напоминала об их недавнем пребывании, но и её быстро поглотил белёсый туман.

Дорога полетела дальше.

– Как думаешь, я понравлюсь твоей сестре?

Вопрос застал Матеуша врасплох.

– С чего бы ты ей не понравилась? Ты красивая, знатная…

– Я Буривой.

Он ответил не сразу и долго поджимал губы, подыскивая ответ.

– Но ты станешь Белозерской.

Твердов

Королевский замок стоял высоко на холме, с величием старого главы семейства взирая на родных. Он был уродлив – куда уродливее, чем резные светлые усадьбы старгородской знати, – неказист и мрачен.

Велга старалась скрыть разочарование, но получалось у неё не очень. Она столько слышала про величественные каменные рдзенские города. Сколько раз ей приходилось слышать, как купцы с левого берега восхваляли Совин и Твердов, да и всю Лойтурию. В Старгороде из камня строили только храмы, но в Рдзении деревянные постройки стояли в основном в предместьях. Стоило въехать на улицы Старого города – и по двум сторонам от них выросли каменные дома. Но улицы оказались грязными, немощёными, слишком узкими, чтобы разъехаться двум повозкам.

– Как тебе Твердов? – спросил Матеуш.

Велга не могла догадаться, какого ответа он ждал: чтобы она похвалила или, напротив, выразила своё недовольство?

– Необычно, – проговорила она наконец. – Всё настолько… другое.

– Твердов – грязный городишко. Хоть и столица, но ему не сравниться с Совином до пожара.

– Ты застал Совин?! – Велга задала вопрос и тут же одёрнула себя, подсчитывая, сколько Матеушу лет.

– Нет, конечно, он сгорел ещё до моего рождения. Но я видел изображения в книгах.

Дорога резко пошла наверх по холму.

– Какой… необычный королевский замок. – Велга старалась сдержать презрение, но, видимо, оно сквозило в её голосе.

– Он много раз перестраивался, достраивался. Поэтому он такой… как я.

– Как ты?

– Неказистый.

– Не говори так о себе, – возмутилась Велга.

Она и сама так говорила о нём прежде. И её родители, и все знакомые, и все-все, кого она знала в Старгороде, считали Матеуша уродливым и нескладным с его горбом, длинными конечностями, разными глазами. Кметы и вовсе его боялись, считали то ли колдуном, то ли про́клятым. Но говорить так о нём было легко, пока они не узнали друг друга лучше.

Обоз приблизился к воротам. Велга слегка приподнялась, разглядывая висевшее над въездом всё то же знамя Твердова.

– Говоришь, это русалка? – переспросила она у Матеуша.

– В Рдзении их изображают так.

– Но ведь у русалок есть ноги, – прижимая к себе корзину с Пушком, нахмурилась Полепа.

Князь только развёл руками.

Они проехали под большой каменной аркой, и копыта лошадей звонко застучали по выложенной камнем мостовой. Замок вдруг точно капкан захватил их в свой плен. Они оказались на большом дворе, вокруг которого возвышались стены. Ворота медленно закрылись.

– Любопытно, увидим ли мы здесь таких чудны́х русалок, – улыбнулась Велга Матеушу.

– Главное, чтобы не в супе.

Велга хихикнула, как вдруг запнулась, завидев знакомый серый плащ.

– Князь. – Глава Охотников остановился возле повозки, поклонился.

За его спиной стояли ещё четверо Охотников.

– Что такое?

Велга заметила, как резко переменился в лице Матеуш. Мягкие, нежные черты обострились, и он вдруг удивительно напомнил ей Белого Ворона.

– Мне жаль, но я предупреждал тебя на этот счёт.

– О чём ты, Георгий?

– Чародеи. В Твердове, как и во всей Рдзении, запрещено колдовство. Ведьм у нас сжигают.

Матеуш опустил руку на перила повозки, присел ровнее:

– И я сказал, что знаю об этом не хуже Охотников. Я князь Старгорода…

– И мне будет очень жаль сообщить, князь, что двое в твоей свите – чародеи. Их положено заключить под стражу и казнить.

– Что?!.

Велга от неожиданности вскочила на ноги, отчего случайно пнула Мишку. Щенок подпрыгнул, тявкнул.

– Нет! – воскликнула Велга. – Вы не можете…

Георгий только повёл светлой бровью, сделал лёгкий поклон головой… и взмахнул рукой.

Велга не успела толком ничего понять. Охотники появлялись позади словно из ниоткуда. Мельця с визгом упала с лошади, что-то хрустнуло.

– Моя рука!

Змая следом сдёрнули с седла на землю. Охотники окружили их сразу со всех сторон.

– Матеуш! – Велга кинулась к князю. – Сделай что-нибудь!

Но он не пошевелился. Поражённый, он не проронил ни слова.

– Матеуш! Ты дал им обещание!

Князь даже не взглянул на Велгу. А Мельця и Змай вдруг закричали пронзительно, без остановки. У них на руках и шее сомкнули кандалы.

– Жжётся! Оно жжётся!

Велга рванула из повозки, но её схватили и, как маленькую, запихнули обратно.

– Нет, господица, – сухо произнёс Хотьжер.

И она упала обратно на сиденье, закрыла руками глаза, но уши всё ещё разрывали чужие крики:

– Жжётся!

И Велга попыталась заткнуть уши. Не помогло. Слишком громко кричала Мельця:

– Князь! Князь, ты обещал! Велга! Помоги, пожалуйста, Велга!

Повозка тронулась дальше. Заскрипели плаксиво колёса.

– Благодарю тебя, князь, – послышался равнодушный голос главы Охотников. – Я передам королеве о вашей помощи в поимке чародеев.

Открыть глаза Велга так и не решилась. И слышно было только, как с другой стороны ворот затихли крики чародеев.

– Господица, – позвал её незнакомый голос. – Прошу, пройдём со мной. В замке ты под защитой королевской стражи.

– Но… – Матеуш звучал слабо и жалко. – Моя невеста…

– Королева ждёт тебя, князь. А твоей невесте пока следует отдохнуть.

Велга не запомнила дорогу до своих новых покоев. Сознание вернулось, только когда двери за ней закрылись.

Она оказалась пленницей в королевском замке. Велга чуяла это нутром, она уже слишком хорошо знала это ощущение: смерть шла за ней по пятам. Смерть искала Велгу Буривой. И звали ту смерть Венцеслава Белозерская.

Она была там – за запертой дверью.

И в покоях наверху, и снизу, и везде – весь замок желал Велге смерти. Весь замок, весь город, вся Рдзения принадлежала Венцеславе. Она заказала Буривоев Во́ронам не просто так. Она решила истребить весь их род. И вряд ли она остановится теперь, когда Велга согласилась стать женой её младшего брата. Далибору королева не пожалела.

От бессилия на глазах выступили слёзы. И Велга вдруг зарычала, схватила подушки с постели, швырнула в стену. На пол полетел стеклянный кувшин. А вода в нём – та, что растеклась теперь по каменному полу, – она отравленная?

Встревоженный Мишка забился в угол.

А Велга рухнула на пол, закрыла голову руками.

Она сама загнала себя в ловушку. Ей нужно было послушаться Матеуша и остаться на Трёх Холмах до самой свадьбы. Вернуться в Старгород уже княгиней, в окружении дружины и ждать новостей от Белого Ворона. Она всего лишь глупая девчонка и не сможет ничего сделать королеве.

В глазах помутнело. Велга сжалась в комочек. Все слёзы она уже выплакала, но тело трясло, знобило. Вместо боли и горечи остались только отчаяние и ярость. Они оглушали, душили.

Она просидела так немыслимо долго, пытаясь успокоиться, пока в спальне не сгустились сумерки.

– Велга…

От неожиданности она завизжала, вскочила на ноги. Мишка затявкал.

В углу на полу сидел Грач.

– Как ты сюда попал?!

Он криво улыбнулся:

– Я Ворон. Неужели ты думала, что не найду тебя где угодно?

Грач развёл руки. Он не пытался напасть и не пытался приблизиться. Когда и как он попал в её покои?

– Я позову стражу…

– Вряд ли стража королевы пожелает тебя защитить. Но я, в отличие от них, не желаю тебе зла. Выслушай меня.

Велга замешкалась, хотя внутренний голос кричал ей об опасности, умолял бежать. Но тогда, во дворце родителей, Грач не пытался убить Велгу. Он пощадил нянюшку. Всех её родных убил Белый Ворон. Грач утверждал, что пытался, наоборот, спасти, помочь сбежать.

И она заставила себя задержаться, прижалась спиной к дверному косяку, чувствуя, как кожа покрылась холодным по́том, как прилипла к телу нижняя рубаха, а сердце забилось в клетке рёбер. Мишка прижался к ногам хозяйки.

Грач склонил голову набок, разглядывая её с любопытством.

– Что тебе нужно? – Велга старалась говорить твёрдо, но сама слышала, как голос её дрожал. – Говори.

Он облизнул губы, и в этом жесте ощущалось такое неприкрытое волнение, что Велга невольно подалась вперёд, точно опасаясь не услышать его ответ.

– Помоги мне убить Белого Ворона.

Глава 2

Пойду во чистое поле,

во зелёное поморье,

погляжу на восточную сторону.

Заговор от поруба

Рдзения, Твердов

Белый Ворон не был охотником на чудищ. Для этого в Рдзении существовал Твердовский орден. Войчеха воспитали наёмным убийцей. Может, поэтому с духами Нави он обычно ладил.

И всё же он плохо отличал одну тварь Нави от другой.

– Что это за хрень? – Белый пнул голову существа, поворачивая к себе лицом.

Язык твари был длинный, синий, опухший. Зубы острые, как колья.

– Река недалеко, так что оно, скорее всего, вылезло оттуда, – пожал плечами Вадзим. – Водяной? Утопец? Богинка?

– Кто? – Белый присел над тварью, чтобы получше разглядеть редкие, длинные волосы и бесцветные рыбьи глаза.

– Существа такие. Как русалки почти, но страшнее и злее, – пояснил Вадзим.

– И в чём разница?

– В том, что русалки вечно нетрезвых, озабоченных дураков в омут утаскивают, а трахнуть богинку не захочет даже самый пропитой пропойца.

Солнце припекало макушку. От жары смрад, поднимавшийся и от воды, и от туши, стал особенно тошнотворным. Белый ко многому привык, – в конце концов, его воспитала матушка, а готовила она ужасно, но это было уже слишком.

Тварь, лежавшая у входа в замковое подземелье, выглядела так, словно умерла ещё года три назад, после чего ползала по речному дну, собирая тину и обдирая пузо и рожу о каменистое дно. Воняла она преотвратно. То ли оттого, что начала разлагаться, то ли потому, что и при жизни от неё смердело.

– Никогда не видел ничего подобного на Трёх Холмах, а вырос-то я рядом с рекой. Может, у нас и нет таких тварей?

– Если ты чего-то не знаешь, Белый, – хмыкнул Вадзим, – не значит, что этого не существует. А не знаешь ты ни хрена…

– Можно подумать, ты шибко учёный, – прищурился Белый, и голос его стал ниже, тише.

– Вообще-то да. Я человек образованный, много всего знаю. Думаешь, дурак песню напишет? Я в детстве в монастыре, между прочим, учился разным наукам. Про звёзды и историю знаю, про государства и их правителей, про всяких пророков и про чудищ тоже, кстати.

В зубы хотелось ему дать. Много бы песен он спел без зубов?

– Что же ты, такой учёный, работаешь на Воронов?

– Деньги хорошие, – равнодушно ответил Вадзим. – Это у тебя выбора нет. У меня он есть. Я выбираю деньги.

Белый сжал челюсти так, что зубы заскрипели. У него не было выбора. Никогда. Он младенцем попал к матушке, никогда не знал своей настоящей матери. Да и какой смысл знать бестолковую гулящую девку, которая принесла в подоле байстрюка и без лишних угрызений совести избавилась от него?

Кем надо быть, чтобы отдать своего ребёнка безумной ведьме? Пресветлые Братья любили разглагольствовать о родительской любви, женской добродетели, материнской жертвенности и прочей бессмысленной ерунде. Ничего из этого Войчех никогда не знал: ни ласки, ни любви, ни уж тем более преданности. Его предали. Продали. И рады были избавиться от лойтурского ублюдка.

Он откинул длинные белые волосы за плечи. Наверное, его мать была какой-нибудь рдзенской кметкой, раздвинувшей ноги перед лойтурцем. Любопытно, родись Белый темноволосым, не таким иным, не таким… чужим… оставила бы его мать-кукушка или всё равно поспешила бы избавиться?

Вадзим подошёл ближе, наклонился над чудищем:

– Не так уж важно знать, что это за тварь. Вопрос в другом: откуда она в Твердове, если это столица ордена Охотников. Разве не должны они были в первую очередь извести всю нечисть в округе?

– Хм…

– Я и раньше слышал сказки о твердовских чудищах, но как-то не придавал этому значения. Да и бываю я здесь редко. Далеко. Опасно. Но я всегда считал, что в стенах города нет духов Нави.

– Так и стены в городе как таковой нет. Только замковая.

Даже теперь, посреди дня, когда столица шумела на разные голоса, с севера громче всего доносился звонкий гул. Там возводили стену. Не такую высокую и мощную, как когда-то стояла в Совине. Не такую протяжённую, потому что Твердов был вдвое меньше прежней столицы, но всё же она должна была защитить город от чародеев и созданий Нави.

– Совинский пожар был когда? – скребя бородатый подбородок, задумался Вадзим.

– Двадцать пять лет назад.

– Точно?

– Точно. – Не моргая Белый разглядывал каменную громадину стены на севере. – Я родился сразу после пожара.

– Откуда ты можешь знать? Тебя же подбросили.

– Не подбросили. Матушка меня забрала у женщины, которая меня родила. Это случилось, когда начался Дикий гон. Сразу после Совинского пожара. Матушка говорила, духи в ту ночь обезумели от ненависти к людям.

– Да ты шутишь? – хохотнул Вадзим. – Правда? Хочешь сказать, в ночь, когда ты родился, в Рдзении это всё и началось?

– Что смешного?

– Ничего смешного, – сверкая тёмными глазами, улыбнулся Вадзим. – Совсем наоборот. Я даже не удивлён, что такая злобная тварь, как ты, родилась именно в ту ночь. Вот и не верь после этого Пресветлым Братьям с их проповедями. Верно, правду говорят, что зло оно не просто слово, оно повсюду. Когда ты родился, было столько зла и ненависти, что ты, видать, им пропитался насквозь.

– Хм…

– Неудивительно, что в тебе ничего хорошего не осталось.

– Хм-м…

– Такого, как ты, Белый, только прирезать, как бешеную псину. Уже ничего тебя не спасёт.

– Я тебе челюсть сломаю.

Белый выпрямился, столкнул существо в ров, и уродливое тело подхватили неспешные мутные воды, протекающие из замкового подземелья к реке.

Тяжело было не понять намёк. И Вадзим его понял. Молча он проследил за мертвецом. И вернулся к разговору о столице:

– Твердов древний, он строился изначально как крепость на границе с Лойтурией. – Гусляр присел, свесив ноги надо рвом. – Несколько раз горел, несколько раз перестраивался. Говорят, подземелья тянутся под всем городом. Ну, чтобы из замка отступить можно было. Там и склепы, и убежища, и пути отхода, в том числе к реке. Целый город под городом. Впрочем, про Совин так же говорили.

– И что оказалось?

– Оказалось, под Совином в подземельях скрывались духи Нави. Они-то и устроили настоящую резню во время Совинского пожара. Там же не только чародеи были. Ещё и жыж.

– Кто?

Вадзим не сдержался и закатил глаза:

– Вот ты даёшь. Ничего не знаешь. Дух такой огненный.

– Мне не платят за то, чтобы я разбирался в навьих тварях. Мне платят, чтобы я людям глотки резал.

– Ну всё равно, – развёл руками гусляр. – Всё-таки полезно знать, кто и где живёт, чем опасен. Вдруг пригодится. Вот, может, если бы ты больше знал, не связался бы со Щуром.

– Это да…

– Жалеешь?

– Думаю, что он теперь не моя беда.

– Зато от Велги Щур вряд ли просто так отстанет.

– Значит, пусть не лезет купаться в речках.

Стараясь не смотреть на Вадзима, Белый прошёлся по краю рва, присмотрелся к покосившейся, проржавевшей решётке, которая закрывала вход в подземелья. Кто-то сломал её. Вопрос, как давно.

– Делаешь вид, что тебе всё равно?

– А мне не должно быть всё равно? – вскинул бровь Белый. – Хотя да. Если девчонка погибнет, некому будет заплатить за договоры. А деньги нам по-прежнему нужны. – Он осклабился так гадко, что даже самому стало противно. Белый знал, что голос его зазвучал ядовито-приторно. – А то как же ты вернёшься к своей Милке без долга?

Он ждал или похабной шутки в ответ, или оскорбления, или отговорок, но Вадзим будто вовсе не обратил внимания на его слова. Он нашёл лучший способ раздражать Белого:

– Я же видел, как ты на неё смотрел. Как на солнце.

– Щурился, что ли? Потому что смотреть на солнце больно. Ну, в принципе, да, Буривой ещё та дрянь, глядеть на неё неприятно.

– Что, даже имя её забыл?

– А?

Морда у Вадзима была круглая, наглая, на редкость противная. И улыбка такая же. Всё же стоило выбить ему зубы.

– Не акай мне, Белый, ты как маленький, честное слово, – осклабился Вадзим. – Что, мальчик испугался своих чувств к девочке? Ну ты дёрни её за косичку, а то она не поймёт, что понравилась тебе.

Белый почувствовал, как дёрнулся глаз.

– Иди на хер, Вадзим. Вот прямо сейчас встань и пойди на хер. А я пойду работать. Можешь дальше сколько хочешь языком трепать.

– А чё ты меня на хер посылаешь? Я тебя тоже пошлю тогда.

– Ну пошли.

Вадзим вздохнул устало, провёл ладонью по вспотевшему лицу. Солнце стояло высоко, жгло жарко.

– Можешь отнекиваться сколько хочешь. Я видел, как ты смотрел на неё.

– Как и на любую красивую девку.

– Не, не как на любую…

Спорить с ним было совершенно бесполезно, впрочем, как и обсуждать что-либо вообще, поэтому Белый подошёл ближе к решётке.

– В общем, будем надеяться, ты не ошибся и я пройду тут через подземелья в сам замок, – произнёс он не оборачиваясь. – Если не пройду и просто замараю сапоги в дерьмище, найду тебя и тогда точно выбью все зубы… или пальцы сломаю. Что тебе будет обиднее? Хм… Зубы-то обратно не отрастут.

Белый наконец обернулся на Вадзима, улыбнулся с предвкушением. Но шутка гусляра не развеселила, он смотрел равнодушно, даже с какой-то скукой, отчего улыбка быстро стёрлась с лица Белого. Он внимательнее оглядел сломанную решётку. Места как раз хватало, чтобы пролезть взрослому мужчине.

– Если это потайной вход в замок, то не слишком-то хорошо его припрятали в таком случае.

Вадзим пожал плечами:

– Да хер его знает. Может, недавно решётку сломали, вот и не успели заметить.

Высокая замковая стена с этой стороны казалась неприступной. Она возвышалась над городом и над холмом. И только одно место оказалось, на удивление, незащищённым: вход в подземелья, из которого текла подземная река.

– Лучше задайся другим вопросом. – Голос Вадзима снова стал высокомерным. Ему явно нравилось умничать. – С какой стороны была сломана решётка?

– Что?

– Присмотрись, с какой стороны её выломали: снаружи или изнутри. Может, это кто-то пытался не проникнуть внутрь, а, наоборот, выбраться?

Белый скользнул взглядом по ржавым креплениям:

– Иди ты…

– И правда. – Вадзим хлопнул себя по коленям и с кряхтеньем поднялся. – Пойду я. Чего я тут с тобой засиделся? Дел у меня много. В городе гости собираются на свадьбу, значит, с деньгами, а это значит, что у меня много работы. В общем, пошёл я.

– Топай! – огрызнулся Белый и, не оборачиваясь и стараясь не думать о твари, которую унесло течение, протиснулся в пространство между стеной и решёткой, едва не порвав стёганку.

Из подземелий дохнуло сыростью и прохладой. И первые шаги под каменным сводом принесли приятное облегчение. Жаркий солнечный день остался снаружи. Свет медленно затухал за спиной Белого, пока он ступал всё глубже по проходу.

– Эй, Белый! – Голос Вадзима эхом отскакивал от низких стен. Он пролетел мимо и понёсся дальше по бесконечному проходу куда-то в темноту, отражаясь в водах подземной реки.

Белый обернулся, с трудом разглядев в далёком узком круге света знакомый силуэт.

– Я чё подумал… Может, никто в подземелье не лезет, потому что твари прут из замка, а не в замок?

И пусть Белый отлично видел в темноте, он сощурился, пытаясь лучше разглядеть гусляра. Но тот, кажется, даже не стал ждать ответа и уже ушёл.

Подземелья низко протяжно застонали, зазывая вглубь.

– Твою мать, Вадзим… чтоб тебя водяной в жопу драл, тупой ты…

Нога соскользнула с края, и Белый зачерпнул сапогом воду.

– Курва!

Мало того что промочил ногу, так ещё и, скорее всего, испортил кожаную обувь. В холодном подземелье она не скоро высохнет и, наверное, испортится. Простудиться было не страшно, а вот и так не дешёвые сапоги жалко. В голове сразу сложился расчёт, сколько придётся потратить из будущей оплаты на сапожника, сколько – на жильё для матушки, а сколько…

Белый пошёл дальше. И чем сильнее сгущалась тьма вокруг, тем мрачнее становился его настрой.

Он ещё даже не заработал эти проклятые три тысячи златых, а в мыслях уже потратил половину. Надолго их не хватит. Придётся опять искать работу, заключать новые договоры.

Хотелось отдохнуть. Не видеть никого подольше. Забраться куда-нибудь в глушь или завалиться на постоялый двор и не вылезать из постели, а если и вылезать, то только чтобы наесться до отвала и напиться пива.

Что за жизнь у него была? Дрянная жизнь. Пока та же пустоголовая Велга Буривой со своим уродливым женишком, одетые в шелка и парчу, ехали в Твердов в повозках в окружении охраны, Белый Ворон пёрся по замковым подземельям, провонявшим тухлятиной и…

«Тухлятина».

Он резко замер на месте, и звук от его последнего шага эхом отлетел от каменного влажного пола, помчался вглубь, отскакивая от воды и сводов подземелий.

Откуда в безлюдных подземельях воняло тухлятиной?

Из городских слухов Вадзим успел разузнать, что Тихая стража, эта тайная королевская служба, обитала как раз в подземельях, пользовалась подземными проходами под всем Твердовом, чтобы незаметно перемещаться. Но вряд ли они бы выбрали такое сырое, холодное место рядом с рекой.

Но раз что-то гнило, значит, оно сдохло…

Белый слишком хорошо знал, как пахнет гниющая плоть. Узкие проходы то и дело разветвлялись, убегали в разные стороны, и воздух там был стоячий. Значит, вряд ли источник вони мог находиться рядом. Сквозняк шёл откуда-то издалека.

Стоило ли терять время? Мертвечина, она везде мертвечина. Главное, чтобы не шевелилась…

Но если это она и встретилась им с Вадзимом у входа в подземелье?

Белый остановился на перекрёстке, принюхиваясь, прислушиваясь. Вонь не уходила, слышно было только, как журчала подземная река у самых его ног.

Раз Тихая стража перемещалась под землёй, то вполне могла и работу приносить «на дом». Может, кого-то запытали до смерти или оставили пленника, а тот умер? Да мало ли что могло случиться. В конце концов, сюда могла забежать больная собака и просто умереть.

Не следовало тратить на это время. Нужно было как можно скорее проникнуть в замок. Остальное не имело значения.

Белый пошёл дальше.

И когда длинный, казалось бы, бесконечный проход повернул влево, а река, скованная каменным рвом, нырнула куда-то под низкую стену, в трубу, позади раздался шорох.

Кто-то шмыгнул за угол на другом берегу. Кто-то невысокий, невзрачный, со светящимися глазами.

Белый едва не ругнулся. Впрочем, можно было уже и не скрываться. Его заметили. А Вадзим угадал – здесь водилась нечистая сила. Значило ли это, что прохода в замок вообще не было? Вряд ли Тихая стража королевы допустила бы, чтобы навьи твари могли проникнуть в жилую часть из подземелий.

Тогда придётся возвращаться наружу, искать другой путь. Заплатить взятку нечем. Если убить стражу на входе, это привлечёт внимание. Наняться на службу? Не получится пронести с собой оружие. Вход через подземелья был лучшим выбором. Если он вообще существовал.

Нужно было идти дальше и…

Золотые глаза блеснули в темноте прохода.

Белый склонил голову набок. Тварь наблюдала. Ждала. Чтобы напасть? Духи Нави обычно не трогали его. Они или желали его внимания, или, наоборот, старались держаться подальше. Но этот…

Медленно, стараясь не шуметь, Белый сделал несколько шагов. Дух снова скрылся в арке с другой стороны реки. Там было совсем темно. Ни огонька, ни просвета. Узкий, длинный проход уходил куда-то по наклонной вниз. Верно, слухи не врали и подземелья и вправду были куда глубже и разветвлённее, чем казались на первый взгляд.

Может, они и не тянулись под всем Твердовом, но под самим замком явно было нечто куда большее, чем одни только темницы да склады.

В темноте, где скрылась тварь, что-то зашуршало. Показалось или вонь усилилась?

В конце концов, вряд ли дух напал бы на слугу Морены. Белый перепрыгнул на другой край рва.

Каждый шаг, каждый звук звонко разносился по подземелью и эхом, искажаясь, пролетал над рекой.

Белый прищурился, заходя в новый проход. Зрение позволяло различать стены и пол, но хорошо разглядеть что-то не получалось. Пол и впрямь там шёл под креном, ноги заскользили, и пришлось перенести вес на пятки, чтобы замедлиться и не покатиться вниз.

Твари нигде не было заметно. Но следов её и, видимо, её соплеменников накопилось столько, что Белый мог увидеть их даже в темноте. Кости. На полу валялись кости и животных, и людей. Твари тащили к себе всё, что могли найти. Вопрос только, откуда? Вадзим оказался прав. Эти существа обитали под городом. Но почему Охотники, уничтожавшие духов Нави по всей Рдзении, до сих пор не уничтожили их прямо здесь, в столице?

Под ногами хрустели кости и камни. Как бы Белый ни старался, идти тише не получалось. И если бы тварь хотела напасть, то уже давно могла бы это сделать.

Стало слышно, как закапала вода. Повеяло сыростью. От стен исходил холод.

Проход, спускавшийся всё ниже и ниже, упёрся в стену. Сверху, под самым потолком, зияла чёрная дыра, из которой выпирала труба. Видимо, дух уполз через неё.

А на полу, прислонившись спиной к стене, сидел мертвец. Его обглодать до костей ещё не успели. Может, Белый помешал обеду?

Он пнул тело мыском сапога, перевернул распухающую тушу. Оно и вправду уже мало походило на человека. Туша, не иначе.

Чёрные длинные волосы, стёганка. Неплохая такая стёганка, Белый бы и себе такую купил, было бы на что. А вот меч поганый. Впрочем, не помог бы ему и хороший меч. На мужчине виднелось столько следов укусов, что ясно представилось, как чудища облепили неудачливого путника со всех сторон, как драли когтями кожу, как впивались в плоть. Незавидная у него была смерть. Не то чтобы Белый видел много завидных смертей. Он видел и саму смерть. Госпожа была так же прекрасна, как и уродлива. И встречаться с ней снова совершенно не хотелось.

Белый наклонился ниже, пригляделся к следам зубов. А крови совсем не было. Твари погрызли человека основательно, местами до костей. Руки вовсе не осталось. Но вот крови… крови почти не заметно. Значит, он умер давно и пролежал какое-то время на холоде, прежде чем его нашли и обглодали.

Получается, Тихая стража всё же сюда заходила и даже вела здесь свои дела. Так близко к выходу в город? Неужели своих темниц не хватало? Уж у людей королевы должны были найтись и деньги, и влияние…

– Какого хрена? – Белый прищурился, разглядел на полу нечёткий знак.

Рядом валялся огарок свечи, прогоревший почти до конца. Воск залил неразборчивый рисунок на полу.

– А вот и кровь, – вздохнул Белый.

Кто бы ни был этот человек, он проводил обряд. И обряд этот был неплохо Белому знаком. И нужные слова он знал.

Его блеклые глаза сощурились, пытаясь разглядеть в кромешной тьме надпись. Стоило убедиться, что он ничего не придумал, что это и вправду оказалось оно.

Нож было жалко. Белый достал монету из поясной сумки, поскрёб ребром, расчищая воск.

– Плоть – земле… твою мать…

Он надеялся, до последнего надеялся, что всё окажется не так плохо. Хотя уже стало ясно, что осталось под лужей застывшего воска, всё давно стало ясно, но он продолжал чистить, чтобы развеять все сомнения, чтобы потянуть время и точно увидеть:

– Душу – зиме.

Кто-то провёл обряд в подземельях Твердова. Кто-то хотел заключить договор. И этот кто-то погиб прямо здесь, на месте. Не от духов Нави. Нет. Его убило нечто иное.

Белый оглядел вещи, лежавшие в мешке, нашёл целую свечу, зажёг. Наконец, он смог лучше осмотреть тело.

Смердящее, пожёванное, разодранное. Не то чтобы трупы могли показаться привлекательными. Белому хватало подростковых воспоминаний о прогулках по кладбищу, когда матушка решила ещё ближе познакомить своих воронят со смертью.

В целом все Вороны привыкли к мертвецам. Что к ходячим, что к неходячим. Но всё же приятного в прикосновении к ним было мало.

Запястья мужчины оказались обглоданы до самых костей. Ладони едва крепились к рукам и, стоило их потянуть, наверное, отвалились бы. Не разобрать, свою ли кровь пролил незнакомец для обряда. Но рядом больше никого не нашлось. Даже тушки ворона, которого обычно и нужно было использовать. Впрочем, его навьи твари могли сожрать целиком.

Окровавленный нож откатился к стене, то ли выпав из рук во время борьбы, то ли отброшенный уже позже, когда твари облепили мертвеца.

С шеей было немногим лучше. У мужчины оказались длинные чёрные волосы, смуглая кожа… нос откушен.

– Твою мать…

Белый приподнялся, заглянул в перекошенное искусанное лицо, изуродованное до неузнаваемости. Он потянулся к вороту, развязал завязки стёганки. И нашарил на груди толстую золотую цепочку, потянул.

– Твою мать…

В его ладонь лёг череп ворона с вырезанным знаком на лбу. Такой же, какой был у самого Белого и у всех остальных в братстве.

– Твою мать! – повторил Белый с прорвавшимся отчаянием. – Грач, какого хрена?

Грач не ответил.

Он отдал душу зиме.

Череп ворона упал на пол, и Белый с яростью раздавил его ногой.

* * *

Старгородцев нелегко было впечатлить диковинными яствами, редкими драгоценностями, заморскими животными. Всё это рано или поздно попадало в Торговые ряды на берегу Калины. А самое лучшее, самое дорогое оказывалось у единственной дочери Кажимежа Буривоя.

И всего этого в королевском замке не было.

Казна Рдзении, кажется, правда оказалась пуста.

Серые полупустые покои, поношенные наряды королевской свиты, пресные угощения. Велга только теперь узнала, что из Старгорода по приказу Матеуша направлялись десятки судов, нагруженных вином, угощениями и всем, что могло понадобиться на свадебном пиру.

Королева отчаянно нуждалась в золоте. И золото это приходило из Старгорода, из Златоборска и со Скренора, с Благословенных островов – отовсюду, куда рдзенские купцы теперь не могли попасть.

Откуда шёл тогда основной доход? Велга с праздным любопытством рассматривала поеденные молью гобелены и выцветшие ковры, а сама считала чужие деньги.

Сложив руки за спиной, совсем как её отец во время раздумий, она прогуливалась по полупустым залам, где она и другие гости собрались в ожидании королевы. И пока остальные шептались, украдкой разглядывая молодую невесту князя, Велга старалась не обращать на них внимания и прикидывала в уме, сколько и откуда поступало золота в рдзенскую казну. И сколько собиралась получить Венцеслава в случае выигрыша в торговой войне.

Отец утверждал, что Старгород в этой войне выиграть сможет, только если заключит договор с Ратиславией. Об этом говорил не только Кажимеж Буривой. Все его влиятельные друзья – а Кажимеж невлиятельных друзей не заводил – обсуждали то же самое: Старгороду нужна Ратиславия. Ратиславии нужен Старгород. Рдзения только высасывает монеты из сундуков купцов и ничего не даёт взамен.

Но куда уходили все эти монеты? На что?

Непохоже, чтобы королева тратила много на обустройство замка, наряды или строительство. Впрочем, стена…

Велга остановилась у окна, выходящего на северо-запад, где возводили городскую стену. Матеуш рассказывал, что похожая стена когда-то стояла в Совине и защищала от духов Нави.

Сколько могло стоить строительство этой стены? Велга разбиралась в ценах на ткани, украшения, металлы, масла, напитки, фрукты и овощи, но ничего не знала о строительстве.

В Старгороде стук молотков да скрежет пил звучали наравне с призывными возгласами торговцев. Старгород постоянно строился. Купцы возводили каменные храмы, чтобы задобрить городские власти, показать своё влияние и, самое главное, иметь надёжный склад для товаров. Дворяне соревновались в красоте своих дворцов. Ремесленники то и дело строили новые лавки и мастерские. А по приказу князя то на одной улице, то на другой меняли мостовые, которые от постоянного потока людей, лошадей и повозок быстро приходили в негодность. Велга не помнила года, когда на улице возле её дома не меняли мостовую. Старгородцы любили шутить, что князь Белозерский меняет мостовую после каждого дождя, чтобы не ходить по мокрому.

Но в Старгороде золота было более чем достаточно.

И королева желала перенаправить его в Твердов.

Старгородским купцам это вряд ли бы понравилось.

От расчётов её отвлёк низкий голос:

– Господица Велга.

Она отвернулась от окна, с удивлением окинула взглядом незнакомого приземистого мужчину в богатом кафтане. В отличие от мужчин в Твердове, этот был бородат.

– Да озарит Создатель твой путь, – произнесла Велга нерешительно, всё ещё не понимая, чего ожидать от незнакомца.

Мужчина улыбнулся ей неожиданно мягко, как родному человеку.

– Да не опалит он тебя, девочка, – откликнулся он. – Не узнаёшь?

Она помотала головой.

– Я Ростих Мороз, друг твоего отца. Был на твоей свадьбе… ну с этим, – он словно в смущении отвёл глаза в сторону, – скренорцем, который потом всё учинил.

– Здравствуй, Ростих, – улыбнулась Велга как можно приветливее, хотя так и не узнала его. – Рада видеть.

– И я тебя, девочка, и я рад. – Он шагнул навстречу, взял её за руки, и Велга не посмела вырвать свои крохотные ладони, когда они утонули в его рукопожатии. – Мы все в Старгороде так переживали, когда узнали, что случилось с твоей семьёй. И как же мы обрадовались, когда появились вести о твоём спасении.

Велга вежливо кивала, мечтая скорее сбежать.

– Благодарю.

– Мы, – голос Ростиха вдруг перешёл на шёпот, – это члены вече. Сама понимаешь, эти новые выскочки у княжеской кормушки не такие, как мы, коренные старгородцы.

Велга не переставала кивать. Что хотел от неё этот человек? В груди стало тяжело. Удерживать улыбку становилось всё труднее.

– Откуда вы знаете, кто учинил беспорядок?

– Те, кому надо, всегда узнают правду, – подмигнул ей Мороз.

– Какими судьбами так далеко от Старгорода? – спросила Велга, надеясь, что это отвлечёт Ростиха от неприятного разговора.

– Да я тут по поводу торговой войны с Ратиславией. Наши ладьи опять потопили пару седмиц назад. Мы теряем товары и деньги, пока королева бодается с Вячеславом Окаянным.

– Да, понимаю. – На самом деле Велга понимала всё меньше.

– Вот бы ты, девочка моя, поговорила с королевой. – Ростих с силой затряс её рукой. – Попросила бы её поскорее заключить мир с ратиславским князем. А то скоро уже осень, на море начнутся бури, и что же, наши товары так и останутся на всю зиму на складах?

– Я?..

– Представь только, сколько товаров попортится за зиму! Их нужно везти сейчас, пока ещё тепло. Мы теряем время, деньги… А Лойтурия приглашает Скренор в торговый союз с Вердией. Ты видела, сколько здесь лойтурцев?

Велга невольно обвела взглядом гостей, ожидавших королеву, и вправду заметила немало лойтурцев.

Ростих зашипел, как гадюка:

– Двадцать лет этих белобрысых тварей не пускали в Твердов. А сейчас все двери для них открыты. Они хотят втянуть Рдзению в новый торговый союз, а путь через Старгород оборвать, я точно тебе говорю. Тогда вся торговля пойдёт через Тасму в Уршпрунг. Лойтурцам-то это, конечно, выгодно, а нам? Мы потеряем всё! Если Скренор и Рдзения вступят в союз с Лойтурией…

Вдруг откуда-то из соседнего зала, где висели старинные гобелены со сценами охоты на леших и полуночниц, раздался взволнованный ропот.

Велга и Ростих одновременно обернулись. Королевские гости засеменили в соседнюю залу.

– Что там такое? – вытягивая шею, спросила у Ростиха Велга. – Королева?

– Принц, – послышалось со стороны.

Принц. Единственный выживший ребёнок королевы Венцеславы. Велга попыталась припомнить, как его звали, но, хотя её заставляли учить имена всех важных и влиятельных лиц государства, про принца было известно меньше всего. Он всегда оставался где-то в тени престола и собственной матери.

– Говорят, принц Рогволод совсем не похож на мать, – проговорил себе под нос Ростих так тихо, чтобы услышала только Велга.

– Пошёл в отца?

– Отец его, король Карл, был таким же светловолосым и светлоглазым, как и его супруга, – не сдержав лукавой улыбки, сказал Ростих.

Велга слегка нахмурилась, пытаясь понять, о чём говорил боярин.

– Тогда в кого?..

– В кого-то, – перебил её Ростих, вдруг снова подмигнув. – В кого-то…

Он поманил Велгу пальцем, зазывая приблизиться. От него пахло чесноком и салом, совсем не по-боярски.

– Говорят, королева с юности, ещё до брака с Карлом, очень сблизилась с главой Тихой стражи, Гжегожем Безродным. Он её и посадил на престол, уговорил Карла жениться.

От его слов Велга едва слышно ахнула:

– Не может быть!

– Может не может, а принц Рогволод – вылитый Гжегож в молодости. Так, по крайней мере, говорят. А ещё говорят, родился Рогволод на несколько месяцев позже положенного срока, когда отец его, король Карл, уже почти год как лежал в земле.

Ответить ничего Велга не успела, да она и осмыслить это до конца не смогла. Толпа, собравшаяся в зале, расступилась, и на пороге показался юноша лет шестнадцати. Он действительно был смуглый, темноволосый, темноглазый, крепко сложённый, невысокий. Принц ничем не походил на своего дядю Матеуша.

Велга вместе со всеми остальными склонилась в поклоне, пока принц прошёл вперёд, к трону, и остановился там подле советников.

Взгляд Велги неожиданно уловил совсем незначительные детали: трещины на полу, свежие стежки на собственных ботинках, пятно на ярком подоле багрового платья. И пока глаза цеплялись за мелочи, в голове мельтешили беспокойные мысли. Зачем Ростих рассказал всё это Велге? Чего он добивался? Хотел настроить её против королевы? Пытался узнать, насколько она верна Белозерским? Или, напротив, желал показать свою верность Старгороду, Буривоям?

Велга не помнила, был ли приглашён Ростих Мороз на её свадьбу, и даже не представляла, кого теперь можно было спросить. Если только написать другу отца, Гюргию Большая Репа… он точно знал о намерениях отца женить Кастуся на ратиславской княжне. Значит, раз ему доверял отец, Велга тоже могла…

«Но что, если Гюргий и выдал отца королеве?»

Праздная болтовня среди гостей затихла. Все выстроились вдоль стен, ожидая королеву.

И наконец она показалась. Серебряный венец на серебряных волосах, пурпурный наряд и взгляд – такой сияющий, такой обволакивающий.

Она появилась в дверях, и все застыли. И в груди Велги всё заледенело тоже.

Убийца её родителей. Убийца всех, кого любила Велга. И её – самой Велги – тоже несостоявшаяся убийца. Она была здесь. Рядом. Она была жива. Велга могла прямо сейчас наброситься на неё с ножом. Она могла прямо сейчас оборвать её жизнь.

Но ноги затряслись. И в груди всё сжалось. И руки свело. Она вдруг отчётливо услышала, как оглушительно громко застучало собственное сердце. И к горлу подкатил ком. Скрутило живот. Её едва не вырвало. Велга ахнула, склонила спину в поклоне, вцепилась пальцами в подол.

Королева Венцеслава. Убийца.

Королева Венцеслава.

Королева…

Мысли бились в голове. И пол перед глазами расплывался.

А королева проплыла мимо, оставив после себя лёгкий шлейф лилий.

И Велга покачнулась. Колени подогнулись. Её подхватили под руки, прислонили к холодной стене.

– Держись, девочка, – послышался рядом голос.

– Это она… она…

– Знаю.

Резко, точно по щелчку, вернулось сознание. Велга выпрямилась, уставилась во все глаза на Ростиха Мороза.

– Откуда?

– Твой отец предупреждал, что так может случиться и кого следует винить, – прошептал мужчина ей на ухо. – Не выдавай себя. Королева не тронет жену собственного брата…

– Она убила Далибору…

– Она ли?

– Что?

Велга вцепилась в рукав Ростиха, когда её вдруг окликнули.

В стороне стоял князь Белозерский, он ожидал свою невесту, протянув тонкую руку. И Велга, пошатываясь и оглядываясь на Ростиха, точно во сне подошла к жениху.

– Королева нас ждёт, – произнёс он, заглядывая ей в глаза, но Велга будто бы не поняла значения его слов.

Если не королева заказала убийство тётки Далиборы, то кто?

Кому была выгодна её смерть? Кому вообще могла помешать жена князя Белозерского? Она давно отдалилась от семьи Буривой, не поддерживала связи. Во всём и всегда она выступала на стороне своей новой семьи.

Она не любила Матеуша, даже ненавидела, пожалуй. Она не давала ему ни любви, ни ласки, ни детей…

Холодные пальцы Матеуша вдруг точно ударили её молнией.

Велга слегка вздрогнула, посмотрела на жениха, в его разноцветные глаза. Он был немногим старше, но куда умнее, опытнее, хитрее. Он мудро управлял княжеством. Сумел удержать в кулаке все знатные старгородские роды. Отец не доверял ему. Он ненавидел его. Презирал. И, наверное, боялся.

Всё потому, что Матеуш обладал властью и умел за неё бороться. Потому что он старался укрепить свой род, своё могущество. И потому, что он собирался закрепить право Белозерских на старгородский престол…

Через детей в том числе. Через детей от женщины из рода Буривой. Но Далибора их ему так и не подарила.

Матеуш же сам говорил об этом, сам сожалел, что не Велгу изначально сосватали ему.

И теперь, когда жена его умерла, он, не дожидаясь окончания траура, собирался жениться на ещё одной девушке из рода Буривой.

На Велге.

Ей не хотелось в это верить. Она просто не могла в это поверить.

И всё же прикосновения князя вдруг обожгли льдом.

Она невольно сделала шаг в сторону. Матеуш не отпустил её руки. Они так и остановились перед королевой, держась за вытянутые руки, едва цепляясь пальцами друг за друга: одна – отчаянно желая вырваться, другой – упрямо её не отпуская.

И наконец Велга подняла взгляд на королеву. На ту, что убила её родителей. Звучали речи, раздавались аплодисменты. Королевский замок наполнился радостными звуками праздника, но Велга ощущала себя глухой. Она держала за руку того, кто, возможно, убил её тётку. Стоя перед той, кто желал убить её саму.

И там, в первых рядах, среди гостей в пёстрых нарядах показался высокий скренорец в дорожной одежде. Велга слишком хорошо помнила его лицо. Забыть его она бы уже никогда не смогла.

Лендрман Инглайв. Её первый жених. Её второй заказ Белому Ворону.

Человек, который должен был скоро умереть.

* * *

Лестница из подземелий долго вела Белого наверх и в итоге упёрлась в тяжёлую железную дверь. Та была заперта, но замок оказался не слишком сложным, и получилось быстро его взломать.

А с другой стороны уже слышались приглушённые голоса. Белый натянул худ на голову, прислушался. Кто-то приказывал отнести лук на кухню и натаскать воды.

Кажется, рядом находилась замковая кухня.

А от неё должно быть недалеко до улицы.

Белый осторожно приоткрыл дверь, выглянул. Никого. Он больше не останавливался, пошёл быстро, петляя по длинным проходам и стараясь запомнить повороты. Уходить, скорее всего, придётся тем же путём.

Запахи с кухни вели не хуже любой карты. Где кухня – там люди, а самое главное – служебные выходы куда-нибудь во двор.

Так и получилось. Слуги, занятые работой, не обращали на него внимания. Подслушав случайные разговоры, Белый понял, что все готовились к торжеству.

Приехал князь Белозерский с невестой, и королева устроила праздник.

Во дворе замка, который, словно колодец, был окружён со всех сторон стенами, повесили флажки и живые цветы. Недалеко от крыльца возвели небольшие подмостки.

А на них, свесив ноги, сидел Вадзим.

Белый застыл, завидев гусляра.

– А ты как здесь оказался?

От Белого смердело подвалами, он успел замёрзнуть, промочить ноги и найти труп брата. А Вадзим, значит, всё это время отдыхал, да ещё и проник в замок, несмотря на стражу.

Вадзим поднял голову. В чёрных глазах сверкнуло веселье.

– Вот ты где! – радостно воскликнул Вадзим, и Белый от неожиданности едва не ударил его в челюсть.

Гусляр отпрянул, вскинул руки и мгновенно переменился в лице.

– Выглядишь погано. То есть ты, конечно, всегда так выглядишь, но сегодня особенно. Что, взмёрз в подземельях?

– Ты как здесь оказался? – огрызнулся Белый.

– Нанялся играть на княжеской свадьбе. Не прямо во дворце, туда меня не пустят, но во дворе. Празднования должны пройти по всему городу, чтобы народ развлечь. Белозерский щедро платит…

– Да к лешему его, – процедил Белый, схватил Вадзима за плечо, подтолкнул вперёд, и тот послушно пошёл, хотя и был на голову выше. – Поговорить надо.

Они направились в сторону от толпы, наугад, куда-то к длинным путаным лабиринтам замковых кухонь, прачечных, складов и десятков других служебных помещений.

– Как подземелья? Встретил духов?

– Встретил. Ими там всё кишит. Не представляю, куда смотрят их грёбаные Охотники.

– М-да-а… любопытно, почему они не лезут в замок?.. – задумчиво произнёс Вадзим.

– Там решётка на входе, не откроют. Сам едва замок взломал…

– Взломал?

– Ага.

– Запер хоть?

– Чё? – Белый резко застыл на месте.

Они остановились посреди длинного, узкого прохода. Мимо пробегали взволнованные слуги, несли корзины, подносы, кувшины, миски, и нос улавливал десятки разных запахов. Пир готовился на славу.

Вадзим выгнул чёрную бровь.

– Белый… – с подозрением протянул он, – ты дверь запер?

От осознания собственной ошибки свело горло.

– Курва…

– Отлично, – вздохнул Вадзим. – Духов нам только не хватало.

– Пусть Охотники разбираются. Им за это платят… И вообще, мертвецы слишком тупые. Пока они сообразят, что дверь не заперта, кто-нибудь из замка сорок раз успеет заметить неладное.

– Это ты себя так успокаивать будешь, когда тебе утопец жопу откусит.

Белый глянул себе под ноги, пытаясь собраться с мыслями.

– Это не самое плохое. Пошли. – Он протащил Вадзима подальше, в тёмный безлюдный угол, куда свалили ящики.

Белый сел на один из ящиков, уткнулся локтями в колени и неожиданно для самого себя вцепился пальцами в волосы.

– Ух, всё настолько плохо?! – Вадзим остановился напротив, потоптался на месте, подошёл к ящикам, но садиться не стал, заглянул в щель. – О, там вино, кажись…

– Поговорить надо, – повторил Белый.

– Это я понял. – Вадзим достал нож, ловко поддел крышку ящика, и та с треском раскрылась.

С хлопком открылась первая бутылка. Потянуло вином. Вадзим прикрыл ящик, присел сверху и с явным наслаждением сделал глоток.

– О, хорошо-то как… Теперь рассказывай.

Белый глянул на бутылку, на Вадзима, снова на бутылку:

– Дай.

Он тоже отпил, и брови удивлённо поползли вверх. Редко ему приходилось пробовать что-то настолько хорошее.

– Не пожалел князь денег, – оценил он. – Любопытно, сколько такая стоит?

– Думаю, столько, сколько тебе хватило бы, чтоб месяц прожить, – крякнул Вадзим. – Не отвлекайся. Рассказывай, что стряслось.

– Ох, курва, – вздохнул Белый и снова отпил. – За Грача. – Он поднял перед собой бутылку, точно чокаясь с названым братом, и сделал ещё глоток.

– Что?

В ответ Белый только кивнул, выпил ещё.

– Да чего ты к бутылке присосался?! – Вадзим потянулся, рванул её из рук Белого. – Рассказывай уже. Какого хрена случилось?

Покосившись с искушением на бутылку, Белый облизнул губы, ощущая сладкий вкус вина.

– Я нашёл Грача в подземельях под замком, – наконец произнёс он, и Вадзим застыл, слушая с раскрытым ртом. – Он провёл обряд на заключение договора и… сам себя, что ли, убил. Не понимаю. Просто не могу понять, на кой это нужно было.

– Заключил сам на себя договор?

– Это было похоже на то. Нарисованы знаки призыва. Ты… не почувствовал что-то такое? Что ты обычно чувствуешь, когда такое происходит?

– Подташнивает и холодно становится. – Вадзим передёрнул плечами. – А потом… в голове появляется такой ледяной, безжизненный голосок. Он обычно только имя называет, и точно нельзя сказать, куда идти или что такое, но, знаешь… странное ощущение возникает, как будто… Не знаю, с чем сравнить. Ну как будто ты очень сильно хочешь посрать, но ты в кромешной темноте и идёшь наугад, но точно зная, где сральник. И идти надо как можно быстрее, прямо изо всех сил спешить и поднапрячься, чтобы раньше времени не обосраться… вот как-то так ощущаются поиски заказчика.

– Восхитительно. – Глаз у Белого снова задёргался, и он потёр лицо ладонью. Эта работа его в могилу сведёт. Скорее всего, буквально. – Ничуть не удивлён, что ты знаменитый певец. Тебе нужно песню сочинить. Про сральник. Прославишься на весь мир.

Кажется, это наконец смогло задеть Вадзима. Он отвернулся, даже про бутылку забыл, уставился куда-то перед собой.

– Сам спросил, – проговорил он. – Так что с Грачом?

– Так ты ничего не почувствовал? Срать не захотел?

– Нет.

– Значит, о договоре должен был узнать его Клюв, – рассудил Белый. – Никогда не встречал его.

– Я тоже.

– Может, если мы найдём его, узнаем, зачем это всё Грачу?

– Может, он просто двинулся? Крайний раз, когда мы видели его в лагере скренорцев, выглядел он безумно. Может, это укус Щура так повлиял? Мальчишка Буривой едва не откинулся, а Грач – чародей, поэтому протянул чуть дольше, но всё-таки поехал крышей.

Ответа у них не было. Был только изуродованный нечистью труп бывшего Ворона, его оберег и ещё одна непонятная смерть. Белый считал, что череда смертей среди Воронов закончилась, когда он убил Галку. Он почти поверил, что братство теперь в безопасности.

Но смерть Грача сделала всё ещё запутаннее.

– Остался только я, – произнёс он мрачно.

– Это ты так долго считал? – выгнул бровь Вадзим.

– Чё?

– Ну, ты так долго молчал и в итоге сказал, что остался один. Видимо, считал, сколько вас, Воронов, осталось? – Чёрные глаза горели бесовским пламенем.

– Я тебе точно зубы выбью! – прорычал Белый.

– Оно будет того стоить, – осклабился Вадзим и вдруг заржал в голос. – Расслабься, Белый. Да, дела поганые, зато вино отличное. На, выпей ещё. Мне не жалко.

Он протянул Белому бутылку, с кряхтеньем поднялся и достал из ящика ещё одну.

– Не жалко тебе княжеское добро?

– Ни капли. Мы, считай, красавицу-невесту сами ему в ручки привели… ну почти.

Белый приложился к горлышку и не отлипал от него, пока не допил до дна.

– М-да-а… – протянул задумчиво Вадзим, обнимая закупоренную бутылку. – Плохи дела.

– Думаешь, я следующий?

– Вполне возможно. Печально, конечно.

Услышать это было так неожиданно, что Белый едва не протрезвел.

– Хочешь сказать, переживаешь за меня?

– За тебя? – Одутловатое лицо Вадзима вытянулось в удивлении. – Плевать я на тебя хотел. А вот работать мне будет не на кого, если ты тоже помрёшь. Где ваша матушка так быстро найдёт новых Воронов, пока ещё воспитает? Да и не успеет она никого воспитать – лет ей много.

– Она ещё нас всех переживёт.

– В этом даже не сомневаюсь, – скривил губы Вадзим. – Ладно, хватит портки просиживать. Давай на посошок – и за работу.

Он достал нож и вскрыл вторую бутылку.

– Никогда не убивал никого, будучи пьяным. – Белый с наслаждением отпил княжеского вина.

– Пока пройдёт свадьба, ты и протрезветь успеешь. Обрядов там столько, что помереть можно со скуки. А вот мне…

В их укромный уголок вдруг ворвался худощавый пожилой мужичок с плешивой головой.

– Гусляр?! – воскликнул он тонким, дребезжащим голосом, и Белый с Вадзимом сморщились от этого звука. – Гусляр! Ты тут? Чего расселся? За работу. Срочно. Пошёл! Давай, народ уже заскучал. Там скренорские торговцы, они не любят скучать. Когда они начинают скучать, ломается мебель. Дикари…

Мужичок размахивал длинными рукавами, поторапливая. В своём разноцветном наряде, принятом у богачей, он походил на огромного потрёпанного петуха.

Белый с Вадзимом переглянулись.

– Скренорцы! – хищно улыбнулся Белый.

– Скренорцы, – с пониманием отозвался Вадзим.

Всё складывалось на удивление удачно. Настолько удачно, что выглядело даже подозрительно.

– Гусляр! – вновь возопил визгливо мужчина.

– Иду-иду. – Вадзим хлопнул себя по коленям и с разочарованием отставил ещё наполовину полную бутылку в сторону. – Что раскричался?

– Потому что тебе платят не за то, чтобы ты отдыхал, а чтобы развлекал гостей. Пошёл, пошёл! Они требуют спеть песню!

Вадзим пошёл слегка враскорячку.

– Надеюсь, хоть не про сокола и ворона?

– Нет, про своего скренорского воина… этого… как его…

– Хрёрика, что ли? – предположил Вадзим.

Мужчина снова взмахнул руками так, словно пытался взлететь. Впрочем, выглядел он настолько встревоженным и уставшим от всего происходящего, что, возможно, на это он и надеялся. Но от гостей и от обязанностей сбежать было некуда…

– Но не в моём случае. – Белый потянулся за оставленной бутылкой.

Вино было хорошее. Времени ещё оставалось достаточно. Пока гости собираются в замке, пока напиваются, расслабляются, теряют бдительность, он успеет отдохнуть. Может, даже вздремнуть. Это кмету Создатель подавал, если тот вставал рано. Самая работа для Воронов начиналась с наступлением темноты. Под покровом ночи зло обретало полную силу. Не столько потому, что ночь покровительствовала злу, сколько потому, что ночью зла никто не ждал.

Белый осушил бутылку, закинул ноги на второй ящик и прилёг, подложив руку под голову.

Он ощутил, как постепенно расслабились мышцы, как тело обмякло. Только в такие моменты, когда разум мутнел, Войчех и ощущал покой. Только тогда он и мог побыть собой. В одиночестве. В опьянении. Когда не нужно ждать удара.

Поэтому он так редко пил. Поэтому любил уединение.

С наслаждением он прикрыл уставшие глаза. Бутылка выскользнула из руки, с тихим звоном прокатилась по каменному полу. Звук разбился на тысячи осколков, эхом пролетел под сводами замка, нырнул в холодные воды подземной реки.

Сапоги угодили в воду. Войчех удивлённо опустил взгляд на свои ноги. И зачем он полез в реку обутым?

Он поспешил на берег, скинул обувь, кинул её на траву в стороне. Босые ступни с облегчением утонули в разгорячённом песке. Он подтянул до колен промокшие порты.

Волны набегали одна за другой, пытались лизнуть его пальцы. Войчех долго наблюдал, как подкрадывалась вода.

Он часто рыбачил в этом месте раньше, когда ещё считался Воронёнком. Галка и Ворона рыбачить не любили, матушка тем более, поэтому никто не приставал к нему и получалось вдоволь насладиться одиночеством.

Осенью, когда погода портилась, Войчех чаще сидел под высохшей яблоней рядом с Ладушкой, смотрел на горящий золотой листвой лес. В их убежище на берегу Модры круглый год всё казалось серым, почти бесцветным, и только в середине осени, до наступления безвременья, когда лето умирало пышно, жарко, страстно, мир обретал краски.

Огненные, как кудри Велги Буривой. Как её родной дом, утопающий в искрах пожара, который принесли Во́роны Морены.

Щёку обожгло. Войчех прикрыл лицо ладонью, резко обернулся на высокий берег, туда, где стояли дом и яблоня.

Сверху, с высокого берега, возвышающегося над рекой, летели пепел и алые искры. Пожар.

Он сорвался с места, взлетел по тропе наверх, к дому матушки, к своему родному дому, и утонул в клубах дыма. Он бежал вслепую, замедляясь с каждым шагом. Из серо-чёрного марева летели искры. Под босые ноги ложился раскалённый пепел.

Трещал огонь. Выл ветер, разнося смерть. Конец.

И голые чёрные ветви яблонь догорающими угольками сверкали алыми звериными глазами.

– Матушка…

Но она не ответила. Она никогда не отвечала, когда он звал её на помощь, когда молил о пощаде. Матушка не слышала его.

Нет. Он мог справиться без неё. Назло ей. Всегда справлялся.

– Галка…

Но сестра лежала под яблоней, он сам её туда положил, он сам пронзил её сердце. А оно ведь любило его. По-своему – уродливо, извращённо, – но всё же любило… правда ведь? Вдруг так отчаянно захотелось поверить в любовь сестры. Поверить, что хоть кто-то на свете хоть когда-то его любил.

Но это он, Белый Ворон, убил собственную сестру. И она хотела убить его. Несмотря на то чувство, что она принимала за любовь.

– Грач…

Но брат остался в подземельях под королевским замком. Войчех даже не похоронил его. Грач остался один в свой последний миг, как и всегда. Старший брат всегда держался в стороне. Ему не нужны были младшие Воронята.

Войчех никогда прежде не просил Грача о помощи. Не будет и теперь.

– Воро́на…

Но сестра ушла первой из них. Она осталась там, на маковом поле…

Холодная рука легла ему на шею.

Войчех замер.

Тонкие пальцы ласково провели по его груди, и со спины прильнул девичий стан.

– Я здесь, братец…

Рука Войчеха потянулась к ножу. Пальцы скользнули по шероховатой рукояти.

– Ворона…

Ледяное дыхание коснулось его уха.

– Я пришла…

Медленно он повернул голову. Её карие, почти чёрные глаза оказались совсем рядом. Длинные тёмные волосы свисали по сторонам бледного лица, в них были вплетены маки.

– Как ты… здесь оказалась?

– Я пришла за тобой.

Белый сел рывком, огляделся по сторонам. Всё тот же тупик в замковом лабиринте проходов, альковов и залов. Всё тот же весёлый гул, доносившийся со двора. И песни, и возгласы, и топот.

Только сумерки стали гуще. Сколько времени прошло?

Он опустил ноги с ящика, присел, упираясь локтями в колени. На лбу выступил холодный пот. Этот сон… ему слишком редко снилось что-либо, а мёртвая сестра тем более. Белый почти и не вспоминал о Вороне. Она умерла первой. Она оказалась слабой.

Из всех первых Воронят выжил один только Белый. Потому что он был сильнее, хитрее, умнее… или?..

Почему, почему Ворона вдруг пришла к нему во сне?

Во рту вязало. Белый облизнул пересохшие губы. Нужно было найти воды. Не пива, не вина. Воды. И умыться. И убить уже наконец грёбаного лойтурца.

Стоило закончить все дела в Твердове как можно скорее. Все дела, связанные с Буривоями, и найти матушку. Если кто-то и знал, что происходило, так это она. Если кто-то и мог спасти братство, так это она.

Белый с трудом заставил себя встать. Ноги оказались неожиданно непослушными, как будто он пил не вино, а горилку и не одну-полторы бутылки, а минимум бочку.

Он уговаривал себя, что это от усталости, от волнения. Найти мёртвого Грача было неожиданно и, несмотря ни на что, неприятно. Пусть они не любили друг друга, но всё же оставались братьями. А теперь…

Медленно Белый пошёл, держась рукой за стену. Прикосновение холодного камня отрезвляло, словно возвращало к настоящему, живому миру, тянуло из гнетущего, вязкого сна подальше от яблоневого сада, провонявшего маковым цветом.

Белый зажмурился, затряс головой, пытаясь прогнать остатки сна, как вдруг раздался звон, и он наткнулся на что-то.

– Эй!

Перед ним, вздёрнув острый горбатый нос, стоял мужчина в красном остроконечном худе, ушитом бубенцами. Он сощурил тёмные злые глаза, оглядел Белого с нескрываемым презрением.

– Куда прёшь?

– А ты куда прёшь?

Мужчина криво улыбнулся и вдруг громко, дребезжащим тонким голосом засмеялся:

– Не боишься?

– А ты?

– Ты говоришь с самим Станчиком, королевским шутом, – произнёс он с таким видом, словно это само по себе представляло угрозу.

– А ты говоришь с…

– Кем?

От шута пахло вином, он был явно нетрезв, и Белый усмехнулся и неожиданно для самого себя признался:

– С Белым Вороном, наёмным убийцей.

– О, я слышал о Во́ронах. – Шут закивал, отчего бубенцы на его худе зазвенели ещё громче. – Расскажи, расскажи мне всё о вас.

Он взмахнул рукой, зазывая за собой, и прошёл мимо, направляясь к ящикам с вином. Он пнул бутылку, которую до этого опрокинул Белый, и та, влетев в стену, с дребезгом разбилась на десятки осколков.

Без лишних раздумий Станчик поднял крышку ящика и достал новую бутылку, ловко её открыл и сделал первый глоток.

– Отличный подарок для гостей от князя, – оценил он. – Нужно распробовать хорошенько, пока остальные гости не просекли. Будешь?

– С меня хватит, – помотал головой Белый.

Ему стоило распрощаться с шутом и пойти по своим делам, но он зачем-то выжидал, разглядывал его с головы до ног. Почему королевский шут оказался среди празднующих во дворе, а не вместе со знатными гостями на королевском пиру?

– Кого ты пришёл убить? – спросил Станчик, присев на ящик.

– Тебя, – осклабился Войчех.

На мгновение шут переменился в лице, но почти сразу совладал с собой, прищурился и противно захихикал.

– Ахах, Белый Ворон, жестоко было бы убивать несчастного, ни в чём невиновного шута.

Белый опёрся плечом о стену, сложил руки на груди. В тупике стало совсем темно, и Станчик, наверное, не мог разглядеть его лица, а белые, слишком приметные волосы были спрятаны под худом.

Да и шут выглядел слишком пьяным, чтобы всё осознать.

– Невиновного шута? – произнёс он с сомнением. – Разве вы, шуты, не советуете своим королям и королевам, кого казнить, кого миловать? Разве не приносите им все слухи и наговоры?

– Я?! – с возмущением воскликнул Станчик. – Слухи и наговоры?

– Ты…

Шут задумчиво наклонил голову к правому плечу, к левому, помотал ей так, чтобы зазвенели бубенцы, и громко заявил:

– И ещё козни! Все козни я тоже доношу своей королеве. Каждое слово!

– Отлично, – расплылся в улыбке Белый. – И ты пришёл сюда…

– Подслушать, о чём болтают второсортные гости, конечно же. – Станчик пожал плечами и, закинув слегка голову, отпил из бутылки. – Те, кого не пустят в замок. Мелкие сошки.

Сделав несколько громких глотков, он с наслаждением выдохнул:

– Ух, пойдёшь со мной? Они у меня вот тут все. – Он провёл ребром ладони по шее. – Сейчас будут шутить, тупить, ржать. Буэ-э…

Он подёргал ногами, и бубенцы на сапогах зазвенели. Красивые у него были сапоги, яркие, багровые. Кожа выглядела мягкой, дорогой. Белый пригляделся, задумываясь, не снять ли с шута эти сапоги. Бубенцы можно было и оторвать.

– Я не знаю никого из гостей. Я пришёл подсобить другу.

– С чем подсобить?

Белый повёл плечами, разминая затёкшую после сна на ящиках спину.

– Таскаю его вещи. Он выступает для королевских гостей, а я ношу его гусли, волынки, всякую эту музыкальную похерень.

– Это ты так подрабатываешь, когда не получается никого убить? – хихикнул Станчик.

– Угу.

– Тяжело в наши дни приходится наёмным убийцам. Эх, ну пойдём, познакомлю тебя с местной мелкой знатью. Может, у кого-нибудь найдутся деньги и враги. Найдёшь себе работу. – Шут прыжком соскочил с ящиков и ахнул, неудачно подвернув ногу.

Белый усмехнулся. Говорить людям правду в лицо, когда её принимали за ложь, было почти так же весело, как и опасно. Всё же не стоило говорить об этом, пусть даже в шутку. Войчех всегда прежде был осторожен, недоверчив. Может, поэтому и прожил дольше остальных братьев и сестёр. Но ему, ещё не до конца протрезвевшему, уставшему, заскучавшему от всех и от своей жизни в первую очередь, вдруг на короткое мгновение стало всё равно.

Как будет выкручиваться матушка, если Белого повесят по приказу королевы? Воронят она потеряла. Кто станет приносить её госпоже новые посмертки?

Да что там посмертки. Матушке воды будет некому принести, когда она станет совсем немощной. Её боялись и почитали, пока она оставалась опасна. Но сто́ит старухе совсем ослабеть, и даже самый трусливый слуга сбежит от неё.

Может, поэтому Грач и решил покончить с собой? Лишь бы избавиться от матушки?

– Эй, ты… как там тебя?

Войчех вынырнул из тяжёлых раздумий. От голоса Станчика передёргивало, как от скрежетания ложки в котелке.

– Чего?

– Как, говорю, тебя зовут?

– Белый.

– Просто Белый? – скривился шут.

– Что-то не нравится?

– Вообще, мне всё в тебе не нравится, – признался шут. – Особенно твой кривой нос. Сломанный?

Белый даже не стал возмущаться – настолько привычным, пусть и надоевшим был этот вопрос.

– Нет, с рождения такой.

– Хм… В общем, Белый, пошли. Покажу тебе гостей королевы.

К тому времени двор успели украсить флажками, зажгли пламенники, и тёплый оранжевый свет от огней освещал окружённую со всех сторон высокими замковыми стенами площадь.

Вдоль стен расставили столы, вокруг которых толпились люди. Слуги несли новые и новые подносы с угощениями. Слонялись гости. Белый сразу приметил скренорцев, и мышцы мгновенно напряглись. Тело само по себе, по выработанной привычке приготовилось нанести удар. Он не помнил людей Инглайва, даже тех, кого убил сам, но этих скренорцев он, на своё удивление, узнал, потому что с ними ему пришлось лично пообщаться.

– Курва…

В толпе мелькнуло лицо Арна, скренорца, который вёз Велгу из Старгорода. И который схватил Грача. Как он оказался в Твердове? Искал Грача? Пришёл за Велгой в надежде получить награду? Кажется, Арн со своими людьми были торговцами. Пути их разошлись в Щиже, когда Белый помог сбежать брату и похитил Велгу…

Вряд ли Арн обрадовался бы встрече. Вопрос только, выдал бы он Белого или промолчал бы, желая скрыть собственные нечистые делишки? Работорговля в Рдзении была запрещена.

– Кто именно тут курва? – Точно бес из-под земли, рядом тут же вырос Станчик. – Если ты про Агнешку, то она, конечно, общительная девка, но тоже не с каждым…

– Да не, – поморщился Белый. – Я про скренорцев.

– Знаешь их? – насторожился шут. – От них стоит ждать беды?

– Не знаю, – натягивая худ на лоб, ответил Белый. – Просто ненавижу на хрен скренорцев.

Вряд ли стоило дальше делиться со Станчиком чем-либо. Белый и так слишком разболтался. Это на него было не похоже. Он всегда оставался осторожным, молчаливым, скрытным. О чём говорить, если даже Галка толком ничего не знала о брате?

Если подумать, ни с кем, кроме Галки, Белый особо и не общался. Ещё немного с Вадзимом, но обычно только по работе. Никогда прежде они не проводили столько времени вместе. Разве Белый хоть каплю доверял Вадзиму, чтобы с ним откровенничать?

Да и о чём ему было откровенничать? У Войчеха за всю жизнь не накопилось ни тайн, ни переживаний, которыми хотелось бы поделиться. Он брал договоры, выполнял их, получал награду, брал новые договоры. Вот и вся жизнь наёмника. Случайные заказы, случайные деньги, случайные девки. И так по кругу.

Затих тонкоголосый говорок гуслей, и по двору поплыл мягкий напев лиры. Вадзим отошёл в сторону, недовольно поглядывая на приглашённого лойтурского барда.

Чем дальше они продвигались на запад, тем чаще встречались лойтурцы и тем чаще звучал лойтурский язык. На левом берегу Белому уже не так сложно было затеряться в толпе. В Твердове такие же беловолосые и светлоглазые, как он, встречались почти на каждом шагу.

Матушка никогда не упоминала, где именно родился Белый, но, наверное, не так далеко от этих мест. Легко было представить, как какая-нибудь пустоголовая кметка или подавальщица в корчме или даже продажная девка раздвинула ноги перед иноземцем, очаровавшись или его диковинной внешностью, или хорошей оплатой.

Белый повернулся спиной к толпе скренорцев, державшихся вместе.

– Так что? – спросил он Станчика. – Познакомишь со своими гостями?

– А пошли, – кивнул, задорно звеня бубенцами, шут. – Вон, например, один учёный хрен с Холодной горы.

– Разве людей из ордена снова пускают в Рдзению? Я слышал, после пожара им запретили въезд.

– Охотникам – да. У нас теперь есть свои Охотники, Георгий Совинский ими руководит. Я тебе его покажу. Такой он… брр…

– Страшный? – покосился с лёгким любопытством Белый.

– Скучный до ужаса, – наигранно зевнул Станчик. – А рдзенцев, да, долго не пускали. Это же Охотники Холодной горы погубили Совин. Ну ты, наверное, слышал?

– Что-то такое слышал. – Белый невольно дёрнул уголком губ. А не зря он выслушал хозяина «Пьяной русалки». – Вроде как они пустили в город чародеев и те устроили пожар?

– Так и было.

– И прокляли королевский род?

– А вот об э-э-этом, – Станчик вскинул указательный палец и помахал им перед самым носом Белого, – лучше даже не заикаться.

Потому что это правда или потому, что это оскорбительно для королевы?

Белый проследил за пальцем шута, слишком близко оказавшимся к его лицу. Сломать бы этот палец. Или вовсе отрезать.

– Молчу, – бросил он равнодушно. – Я вообще ничего не знаю об этом… Так что, рдзенских Охотников снова пускают?

– Только учёных. Всем боевым отрядам въезд запрещён. Но учёные мужи полезны, у них есть знания и умения, которых нам не хватает.

«Не хватает – не то слово. – Белый невольно снова попытался вспомнить, закрыл ли дверь в подземелья. – У вас под городом целое гнездо навьих тварей».

И гнездо это жадно клокотало, ожидая своего срока… а срок этот мог оказаться совсем близок, если Белый забыл запереть дверь.

– Пошли. – Станчик вдруг дёрнул Белого за руку, и они оказались в самой гуще толпы.

Словно одеялом, их накрыло с головой гомоном десятков голосов, звоном посуды и кубков, которыми гости чокались. Смех, шёпот, возгласы, топот, лира, хлопки, смех, шёпот…

Хотелось зажать уши. Белый старался отключиться, не пытаться вырвать из гомона отдельные слова, не слышать ничего вовсе. Он шёл следом за Станчиком, не теряя из виду его красный худ. Завести знакомство с королевским шутом – продуманный ход. Он был в ближнем круге королевы, и добраться через него к своей цели было бы легко.

– Вот он. – Станчик дёрнул Белого за рукав. – Эй, Густав, дорогой друг! Сколько лет, сколько зим!

И он кинулся в объятия высокому худощавому лойтурцу в сером шерстяном плаще, заляпанном дорожной грязью. Учёный выпучил глаза, весь сжался, когда Станчик, крепко сжав его, хотя был почти вдвое ниже, приподнял на руках.

– Что вы… кто вы?..

– Густав, дорогой мой друг, как же я рад видеть тебя в Твердове! – не унимался шут.

Он наконец отпустил его, отступил на шаг и широко заулыбался совершенно глупой улыбкой.

– Что, не узнаёшь?

Учёный замотал головой. Глаза у него оставались круглыми от удивления.

– Это же я, твой дорогой друг Станчик! Мы столько общались…

– А, Станчикь, – как-то очень мягко произнёс Густав. – Вы писаль… про ваш монстр, которых надо смотреть.

– Ага, про них самых! – радостно осклабился ещё шире шут. – Покажу тебе всех наших монстров.

– Это ещё что такое? – негромко сказал ему на ухо Белый, но Густав его услышал.

– Монстр, – пояснил ему с важным видом лойтурский учёный, – это слово для ваш уродец… с чешуя, клыки…

– Щуки, что ли? – выгнул брови Белый.

– Не, это он про духов Нави, – подсказал Станчик. – У нас другое слово есть…

Белый тут же потерял желание слушать лойтурца дальше. За сегодняшний день он навидался достаточно навьих тварей, и разговаривать о них снова совершенно не хотелось.

– Чудовище, тварь, дух Нави, создание Нави, – затараторил Станчик. – У нас в Твердове их достаточно. Видели русалку? – Он вскинул руку, тыкая в знамя, висевшее над воротами.

– Это не русалка, – поправил Белый.

– Как это не русалка?! – возмутился Станчик.

Но ни его возгласы, ни скачки, ни маячивший перед глазами колпак не произвели на Белого никакого впечатления. Он смотрел на шута со скукой и лёгким раздражением, как на назойливую муху, которую никак не получалось прихлопнуть.

– Это какая-то рыбёха с человеческой головой. У русалок две ноги. Это девушки, которые вошли в Навь и стали духами…

– Дэвушки? – Лойтурец вскинул брови и приблизился к Белому. – Дэвушка – это же есть женщин молодой?

– Ага, молодой женщин, – не сдержав яда, передразнил Белый.

– А как это происходить? – Учёный придвинулся к Белому, навис над ним и разве что в рот не заглянул. – Они просто идти и попадать в Навь? Это есть проклятие? Магия?

– Э-э-э…

Вадзим, курва, оказался прав, знания о нечистой силе и вправду были не так уж бесполезны. Впрочем, о русалках Белый знал чуть больше, чем о других тварях. Всё же он вырос на берегу Модры, а в этой реке, на берегу которой стоял Совин, в своё время утонуло немало людей. В том числе молодых девушек.

– Русалками становятся незамужние девки, которые покончили с собой.

– Дэвки? – переспросил, хмурясь, лойтурец. – Это как дэвы?

– Кто? – скривился Белый.

– Дэ-эвы… – протянул Станчик.

Шут влез между ними, переводя взгляд с одного на другого.

– Это такие духи, обитают далеко на юге, в Вольных городах, ближе к Беязехиру. Похожи на…

Станчик закатил глаза, как вдруг скривил губы, захлопал ресницами.

– Так вот, – он вдруг посмотрел прямо на Белого, – наши русалки – это вполне себе русалки.

– Говорю же, – устало повторил Белый, – они не так выглядят. У русалок две ноги, а не хвост.

– Вот такие у нас рдзенские русалки, – оскорблённо процедил Станчик. – Можно подумать, ты много русалок видел.

На плечо Белому вдруг легла тяжёлая рука. Он прищурился, недовольно посмотрел на Вадзима. Лучше бы тот продолжал играть свои песенки.

– Он парочку даже трахнул, – хохотнул гусляр.

– Что?

– Не слушайте этого пьяницу. – Белый скинул руку Вадзима. – Но насчёт русалок я не шучу. Они выглядят по-другому. У вас в Твердове обитают какие-то иные твари. И кстати, как они вообще тут развелись, если в столице столько Охотников?

– О, рдзенский Охотник. – Глаза лойтурца снова загорелись, когда разговор вернулся в знакомое и любимое для него русло. – Я приезжать для Георгий Совинский…

– Это тот хрен, который орденом Охотников управляет?

Белый поймал на себе недовольный взгляд Вадзима. Наверное, будь у него возможность, он бы сейчас отчитал его за неподобающее поведение. Королевские гости ругаться не должны. Здесь все изнеженные, красноречивые, благоухающие, как стираные портки. Но Белый видел достаточно знатных господ в самые разные времена. Чаще всего – за пару мгновений до смерти. И после тоже. И эти благородные чванливые сукины дети вполне умели грязно ругаться, когда выпадал случай.

А после смерти от них ото всех одинаково воняло дерьмом, как от любого кмета, холопа или наёмного убийцы. Смерть всех уравнивала.

– Глава Охотников, – прошептал Станчик. – Я обещал господину Густаву познакомить его с Георгием. О, а вон, кажется, и он.

Пусть лира и не перестала играть, но нечто во дворе неуловимо переменилось, зазвучало иначе. Все гости – и те, кто уже перепил вина, и те, кто не отлипал от столов, и даже те, кто плясал, – начали озираться.

Белый привстал на мысочки, пытаясь разглядеть что-то за десятками голов, понять, куда все смотрели.

– Что там?

Прежде чем Станчик успел ответить, Белый резко, словно удар по голове, ощутил пустоту. Чёрную, сосущую. Холодную, как зимняя ночь.

Госпожа…

Он успел сложить пальцы в знак Воронов, но тут же остановил себя. Нет, не она. Богиня не могла явиться на праздник смертных. Она любила пустоту, одиночество, сумрак. Здесь же было слишком светло, людно и шумно.

И ощущалось это иначе… не так мощно, не так… божественно. Пусто. Тускло.

– Пошли, мой дорогой друг. – Шут тут же позабыл про Белого, схватил лойтурца под локоть и повел в глубь толпы. Станчик был настолько небольшого роста, даже ниже Белого, из-за чего почти повис на Густаве.

Эти двое стали проталкиваться вперёд, и Белый нырнул следом.

Пусть двор замка был большим, но людей столпилось столько, что яблоку стало негде упасть. Белый ненавидел толпу, пусть в ней и получалось легко затеряться.

– Ежи, дружище! – завизжал Станчик и вприпрыжку кинулся к немолодому измождённому мужчине во всём сером. Плащ его был заколот фибулой со знаком твердовских Охотников: рыбьими головами и копьями.

Белый заглянул в его безжизненные глаза и сразу проникся неприязнью. Слишком уж этот Ежи напоминал ему его самого. Слишком спокойный, слишком равнодушный. Но дело оказалось совсем не в этом…

Георгий Совинский был пустой внутри. Даже не как Галка или Белый. Внутри него клокотала чёрная ледяная дыра.

Невольно повинуясь какому-то животному чувству, что помогало чуять смерть издалека, Белый попятился, поспешно скрываясь среди гостей. Этот человек смердел хуже, чем мертвецы. В нём было нечто неправильное, сломанное, противоестественное.

Госпожа Воронов была самой смертью, и это ощущалось как должное. Смерть была, есть и будет всегда. Её не избежать. Она – часть жизни, как зима и лето, рождение и взросление. И никогда, даже если казалось, что госпожа пришла за самим Белым, это не было настолько омерзительно.

В главе рдзенских Охотников таилось нечто, чему Белый Ворон не знал объяснения и не особенно-то желал узнать. Но от него точно стоило держаться подальше.

Скоро все во дворе позабыли об Охотниках, присоединившихся к празднованию, снова заплясали посреди площади, захлопали, затопали. Но запели уже не что-то возвышенное, слезливое, как в начале, а похабное и весёлое.

Белый набрал на столе побольше еды, пока она ещё оставалась, взял себе воды и сел в дальнем углу, наблюдая за толпой.

Скренорцы собрались во дворе, но Инглайва среди них не было заметно. Да и вряд ли стоило убивать его сейчас, пока Белый не придумал, как добраться до королевы. Это подняло бы лишний шум и усложнило работу.

Зато почти под конец, когда стало невыносимо скучно, а еда на столах закончилась, из замка показалась длинная процессия.

Они шли без стражи, но вперёд тут же предусмотрительно выступили Охотники.

Роста Белый был невысокого, в толпе это помогало затеряться, но и обзору мешало. Даже выглядывая из-за чужих спин, не в силах разглядеть ничего, кроме чужих затылков, Белый сразу смог отыскать в процессии маленькую, заносчивую ненастоящую княжну.

Она ступала неспешно подле своего хромающего жениха. Белый не видел, но готов был поклясться, что на её пухлых губах застыла лицемерная улыбка. Он ясно представил, как она ласково посматривала на жениха, как шептала ему нежности, как приветливо здоровалась с гостями и обменивалась с ними пустыми вежливостями.

Белый успел узнать её лживую душонку. И его от неё выворачивало.

Если бы не плата за договоры, он бы с удовольствием перерезал ей горло.

Как было бы сладко вкусить посмертки Велги. Ими Белый не стал бы делиться с госпожой, всё оставил бы себе.

Толпа напирала, народ желал разглядеть невесту князя Белозерского, да и сам горбун, судя по всему, привлекал не меньше внимания.

– Это который про́клятый? – послышалось в стороне.

– Я слышала, это не горб вовсе. Он скрывает крылья.

– Какие ещё крылья?

– Как у нетопыря. Кожаные такие, большие.

Если Велгу с её князем было непросто разглядеть, то кое-кто из королевской процессии возвышался над ними всеми. Уж его морду Белый узнал безошибочно. Он по этой морде в своё время неплохо прошёлся. И теперь собирался закончить начатое… и получить за это деньги.

Наконец-то он разглядел Инглайва, первого из женихов Велги Буривой, который устроил резню в её дворце. Теперь он прогуливался рядом с остальными гостями рдзенской королевы, выглядел довольным, раздувшимся словно индюк.

Белый приклеился к нему взглядом и не упускал из виду.

Итак, видимо, на королевской свадьбе получится выполнить всю работу сразу, даже выходить из замка не придётся.

Натянув пониже съезжающий худ, Белый попробовал проследовать за скренорцем, но народ вокруг столпился так плотно, что было не протиснуться.

Велга с женихом совсем скрылись из виду, Инглайв показался где-то вдалеке, окружённый скренорцами Арна, и Белый разве что уже не подпрыгивал, пытаясь их рассмотреть.

Как вдруг сквозь музыку и смех прорвался пронзительный вопль:

– Духи!

Гости встрепенулись. И музыка вдруг остановилась резко, дёргано, словно лопнувший бубен. По двору прокатился тревожный шёпот. А крик повторился:

– Духи! Охотники! Позовите Охотников.

И откуда-то из помещений для слуг выскочил юноша. Он размахивал руками, вопил без остановки, заметался по двору, закрутил головой, наконец-то заметил кого-то, кого Белому было не разглядеть, споткнулся, упал, всё так же размахивая руками и едва не стукнулся лбом о мостовую.

– Нечисть, – просипел он. – Там нечисть.

Точно по щелчку, все сорвались с места. Люди кинулись врассыпную. Одни – в замок, другие – к подземельям.

Белый выхватил нож.

Он двигался быстро, ловко просочился сквозь толпу, не выдержал искушения, подставил подножку толстому лойтурцу, кинувшемуся к спасительным воротам.

Закричали на скренорском. Белый на скренорском знал только ругательства. Оглянулся – тут и так всё было понятно: скренорцы готовились к сражению. Они пришли без оружия, но схватили ножи, что разрешили оставить, лавки, пламенники.

А горбатый князь потянул Велгу прочь. И она засеменила, повинуясь жениху, оборачиваясь на Белого. И только тогда Войчех понял: она его заметила. Несмотря на худ, несмотря на его старания держаться подальше, несмотря на десятки человек, в диком ужасе метавшихся по площади, Велга его всё же заметила.

Перепуганная, растерянная. Она бежала, оборачиваясь, не отрывая взгляда.

Заметила.

Белый крепче перехватил нож в ладони.

А посреди двора, точно проплешина на голове старика, образовалась пустота. Остались только несколько человек и…

– Стоять! – вдруг прозвучал решительный женский голос.

И все во дворе застыли на местах.

Не сразу Белый понял, кому принадлежал голос. А когда наконец понял, ощутил незнакомый холодок.

Беловолосая, в серебряной короне, усыпанной драгоценными камнями, в ярко-пурпурных одеждах, она была прекрасна, словно смерть. И так же величественна.

– Мужчинам остаться и готовиться к обороне замка, – произнесла она ровно, без капли страха. – Георгий, – она слегка повернула голову к главе Охотников, – созывай своих людей. Пусть проверят все помещения, все подвалы. Гжегож, – она взглянула в другую сторону, на седого сурового мужика с чёрными, жгучими, словно угольки, глазами, – проследи, чтобы никто из тварей не попал в замок. Перекройте все выходы, выставите стражу, велите всем спрятаться.

Королева была немолода, невысока и совершенно точно не сильна. Она не могла сражаться. Хрупкая, тоненькая, маленькая. Такую сломать одним пальцем можно. Но она, взмахнув подолом платья, точно лебедь крылом, прошла к ступеням замкового крыльца и, когда Белый уже поверил, что она разумно укроется в замке, остановилась на верхней ступени.

– Велга, дорогая, – позвала она, – тебе лучше…

Но договорить она не успела.

Там, в служебных комнатах, что граничили со входом в подземелье, разнеслись крики. Они множились, разлетались эхом, обращались в один пронзительный безостановочный вопль. А потом всё затихло.

И все во дворе замерли, предвкушая, ожидая.

Белый почувствовал духов раньше, чем кто-либо успел их увидеть.

Это были золотые мельтешащие огоньки, что вынырнули из тьмы подземелий. В одно мгновение они превратились в метущиеся тени, в следующее – их когти и зубы вырвали чей-то предсмертный крик, и только потом они показались на площади.

– Создатель! – ахнул кто-то.

А твари всё вылезали и вылезали из проходов. Они шипели, сипели. Лапы, клыки, глаза, когти – одно непонятное, огромное, словно волна, существо затопило двор.

Белый только однажды убивал нечисть у Змаева ока, когда столкнулся с русалками. Но те походили на людей. Эти – на ходячих озлобленных рыб.

Но любимый нож резал всех одинаково.

Твари кинулись на людей. Они сметали всех, словно волна. Облепляли, валили на землю. И сторонились, точно чуя опасность, Охотников. Белый ушёл в сторону. Он налетал со спины, резал глотки. Шеи у них были толстые, рыбьи, зато позвоночники тонкие, хрупкие.

Кровь полилась чёрная, смердящая рыбой. Она залила рукава, проела стёганку. И Белый выругался на чём свет стоит. Тратиться ещё и на стёганку он был не готов. А всё потому, что он забыл запереть грёбаную дверь!

– …рыть…рота! – раздался невнятный возглас, но пропал, пожранный шипением тварей. – Закрыть ворота! Не пускать в город!

Со скрежетом начали опускаться ворота, и гости, что не успели сбежать, закричали ещё громче. Безумие. Во дворе замка царило совершенное безумие.

И смерть. Она воняла рыбой, и от неё тошнило. Белый наступил в чью-то рвоту, скривился. У него и самого к горлу подступил ком.

А кто-то прямо перед ним упал на колени, не в силах сдержать позывы, и утопленники тут же облепили его со всех сторон. Белый прирезал двух из них, отбросил в сторону, но их место тут же заняли другие.

Он продвигался по кругу, не останавливаясь ни на мгновение, не задерживаясь ни в одном месте, лишь бы скорее пробраться к крыльцу. Туда, где остались королевские стражники, туда, где почти не осталось мужчин.

Каменья в короне Венцеславы переливались так ярко, что даже краем глаза было их заметно. И Белый следил, чтобы эти отблески оставались слева, чтобы шаг за шагом, удар за ударом они приближались.

Он пришёл вовремя.

Один из стражников пропал. Второй лежал на нижних ступенях крыльца, сверху на нём, глодая плоть, точно два огромных комара, сидели два утопца.

Королева и её свита пятились к дверям.

Почему они не уходили? Почему не скрылись? Ради чего эта глупая показуха? Две знатные мёртвые бабы – это всего лишь две мёртвые бабы. Короны и шёлк не сделают их краше.

– Прячьтесь! – выкрикнул Белый.

Но его голос потонул в визгливом рёве утопцев.

Они были везде. Напирали из подземелий, лезли на стены, в окна, грызли тех, кто не успел выбежать за ворота.

– Прячьтесь, курицы!

С ними остался только седовласый старик. Коренастый, невысокий. Злой как бес.

Белый перескочил на ступени и впервые с того мига, как утопцы появились на площади, встал к ним лицом, загородив собой королеву и Буривой.

И это было ошибкой.

Твари напрыгнули ловко, точно кошки, повалили наземь. Нож застрял между рёбрами одного из них.

Острые клыки впились в плечо. Белый закричал. Ногами он попытался оттолкнуть тварь. Куда там! Она вонзила когти, прижала к земле. И Белый тоже схватился за её шею.

Они покатились по ступеням вниз, сбили кого-то с ног. Всё смешалось. Белый сжал зубы, сдавил пальцы. И позвоночник в его руках хрустнул.

Но тут же вместо неё оказалась другая тварь. Шустрее, сильнее, тяжелее. Она повалила его на спину, укусила. В ответ он зубами впился ей в ухо. В рот брызнула чёрная кровь. А сверху кто-то вдруг залупил руками по твари. Рядом мелькнул яркий подол. Но что твари до чужих кулаков? Тогда Белый зубами перегрыз ей шею. И никогда, никогда прежде он не ненавидел рыбу так сильно, как в этот момент.

Белый отбросил тварь в сторону, сбил её тушей другую, вцепившуюся в старика.

Он пришёл в себя посреди лужи чёрной крови.

– Что ты творишь, ублюдок?!

Во рту скопилась горькая желчь. Хорошо, если не ядовитая.

Он выплюнул шматок гнилой плоти прямо под ноги Велги Буривой, и на её шёлковый подол брызнула чёрная кровь. Она даже не дёрнулась.

– Убиваю монстров…

С грохотом распахнулись двери башен. Во двор выбежали десятки мужчин в серых плащах.

Пришли Охотники.

Глава 3

С правой, со восточной стороны,

летят три врана, три братеника,

несут трои золоты ключи,

трои золоты замки.

Заговор от поруба

– Ваше величество…

Велга словно сквозь оконную слюду увидела королеву и мужчину рядом.

– Уходи… не время…

– Я должна оставаться примером…

– Не время. Показала уже пример. – Он схватил Венцеславу под локоть совсем без почитания, как простую женщину. – Теперь уходи.

И королева сдалась. Оглянувшись на двор, на тварей Нави, на Охотников, она развернулась к дверям.

– Укроемся в замке, – произнесла она холодно.

Тяжёлые двери закрылись за ними. Внутри столпились королевские гости. Мелькали одно за другим перекошенные от ужаса лица. Дворяне толкались, торопились, растеряв степенность. Велга старалась держаться за Матеуша, но толпа разделила их, и она вдруг оказалась прижатой к мужской груди.

– Хм…

– Фу. – Велга отшатнулась. От мужчины ужасно воняло рыбой.

Вся одежда его была залита кровью навьих духов.

Войчех. Велга посмотрела на него, не узнавая, не в силах ничего сказать. Кто они друг другу на этот раз? Враги? Союзники? Точно больше не любовники и не друзья. Но и не чужие люди. Они уже не смогут стать друг другу чужими.

– Инглайв здесь, – только и смогла прошептать Велга.

– Видел.

– Вернёмся к остальным гостям, – раздался ровный голос королевы, и все тут же притихли, повинуясь.

Белый хотел было нырнуть в сторону, но его остановили:

– А ты… да-да, ты, наш спаситель, подойди.

Медленно, точно дикий зверь, почуявший охотника, целившегося в него из лука, Белый повернул голову. Он выглядел так, словно в любой миг был готов сорваться с места и убежать.

Повторять приказ королева не стала, но и без того всё внимание оказалось теперь направлено на Белого. И ему пришлось подойти к королеве, склонить перед ней спину в неумелом поклоне.

– Как тебя зовут?..

Ответ потонул в тихом ропоте толпы. Велга пыталась разглядеть королеву и Войчеха, но не могла ничего увидеть из-за чужих спин. Зато на неё смотрели пристально, не отрываясь.

Инглайв. Он по-прежнему был рядом, в ближнем кругу Венцеславы. Как он здесь оказался? И случайно ли?

Даже если он не собирался на этот раз убить Велгу, то всё равно оставался опасным. Он должен был умереть. Для этого и заключили договор.

Наконец королева направилась к лестнице, все остальные последовали за ней. Они возвращались в залы, где прежде Матеуша и Велгу и представили всему королевскому двору как жениха и невесту.

Матеуш нашёл в толпе Велгу, взял её под руку, как положено. Теперь, когда все знали, что они обручены, им стоило держаться вместе.

– Когда я смогу поговорить с королевой? – прошептала Велга.

– Она занята с гостями…

– Мы тоже её гости, – фыркнула Велга, – а ты и вовсе её брат. Разве она не должна уделять нам больше внимания? Я скоро войду в её семью. Неужели нельзя найти для меня время?

Они приехали в Твердов несколько дней назад, но до сих пор и словом не обмолвились с Венцеславой. Та пленила их спутников, заперла их самих в покоях, запретила выходить до дня помолвки, якобы ради собственной безопасности. И даже теперь, во время пиршества, не приближалась к ним, словно к прокажённым.

Двери распахнулись с грохотом, раскатившимся набатом по залам. И толпа ахнула, отшатнулась от входа.

Королева не сдержала недовольства, нахмурила слегка брови, но тут же взяла себя в руки, улыбнулась, кончиками пальцев придерживая подол длинного платья.

– Господа и господицы, прошу вас, не бойтесь, – произнесла она ровным голосом. – Опасность миновала. Наши Охотники справились со всем… наши Охотники… – Она слегка повернула голову в сторону Белого Ворона. Он выглядел так, словно готов был провалиться под землю, и ещё ниже натянул худ. – И наш дорогой гость…

Велга повела бровью, наблюдая за разыгравшимся представлением.

Прежде Белый старался оставаться в тени. Как он собирался убить королеву и Инглайва теперь? Все гости запомнят беловолосого мужчину со сломанным носом.

Если Венцеслава видела его впервые, то вот Инглайв вряд ли мог забыть после той встречи в ольховой роще.

Велга обернулась, пытаясь найти в толпе бывшего свата. Тот стоял почти в самом конце королевской свиты и не сводил с Велги насмешливого взгляда. Она не отвернулась, не сдалась, улыбнулась ему в ответ так вежливо, так мило и приветливо, как только умела. Мать гордилась бы ей.

– Прошу, пейте, угощайтесь. – Венцеслава развела руки в стороны, обращая внимание на столы и слуг, которые появились точно из ниоткуда, понесли подносы и блюда. Кажется, это были те угощения, что получилось спасти со двора, заваленного теперь трупами людей и духов.

Слегка пожав ладонь Матеуша, Велга поспешила последовать совету королевы. Пока она ела, можно было ни с кем не разговаривать, зато понаблюдать за собравшимися и поразмышлять.

Она схватила со стола кубок, даже не посмотрев, что в нём. Это оказалось вино. Сыр, мясо… достаточно. Знатной господице не стоило очень много есть на людях. Матушка считала, что это некрасиво. Правда, отец ей всегда возражал, якобы люди посчитают, что только хворая девушка мало ест. Впрочем, по румяному, круглощёкому личику Велги точно нельзя было подумать, что она болела.

Снова заиграла лира. Песня показалась тревожной, беспокойной. Видимо, руки барда всё ещё дрожали после встречи с чудищами.

Постепенно гости вернулись к пустой болтовне, распитию напитков и танцам. Но еда со столов стала пропадать ещё быстрее, и слуги бегали туда-обратно, едва успевая заменять блюда и подливать вино.

Как легко они забывали. Так же ли легко оправилась старгородская знать после гибели Буривоев? Поохали, попричитали, может, даже пустили слезу на поминальной службе в храме и уже через пару дней зажили как прежде, точно никогда и не стоял на правом берегу Мутной речки дворец Буривоев. Точно и не пошёл весь Старгород от их усадьбы.

Ничего и никого не осталось, кроме Велги и Константина. Только от них теперь зависело, забудут ли Буривоев навсегда.

Велга заняла место у распахнутого окна, где могла насладиться свежим ветерком, рассмотреть весь зал и гостей королевы и откуда открывался обзор на внутренний двор, из которого Охотники уносили тела духов Нави.

Народ был по-прежнему взволнован, тревожно шептался, обсуждая случившееся. Велга чувствовала себя на удивление спокойно, и это на короткое мгновение её напугало. Она, кажется, уже привыкла, что её жизни постоянно угрожала опасность. Она слишком привыкла видеть смерть и уходить от неё.

Между тем смерть никуда не ушла. Она осталась бродить здесь, среди королевских гостей. Она принимала разные облики, надевала маски, но никуда не делась.

И она снова пришла за Велгой Буривой.

В королевском замке собралось слишком много людей, которым Велга не доверяла. Было бы даже правильнее сказать, что в замке не нашлось почти никого, кого она не опасалась.

Удерживая на лице вежливую, немного дурную от своей милости улыбку, Велга пригубила вина, надкусила сыра и оглянулась по сторонам, рассматривая гостей.

Кто такой Ростих Мороз?

В Старгороде было немало влиятельных знатных родов, все разные по своему значению, но все связанные между собой. Отец мало рассказывал дочери о делах, в которые посвящал сыновей, и сложно было теперь разобраться, на чьей стороне боярин Мороз.

Впрочем, все старгородцы испокон веков стояли на одной стороне – стороне денег. Боярин выразился ясно. Он боялся потерять своё богатство.

Ростиха найти оказалось легче всего, он был слишком заметен в своём старгородском цветастом кафтане.

– Боярин Мороз. – Велга рядом с ним ощутила себя совсем маленькой, когда коснулась его локтя. – Как вы? Не ранили ли вас чудища?

– О, девочка моя, я никуда не выходил из замка. – На щеках Ростиха неожиданно появился румянец. – Слуги подсказали, что в соседнем зале готовятся для завершения праздника медовые пряники, и я, каюсь, увлёкся. Грешен, грешен, – он опускал ресницы смущённо, словно юная девица, – слаб перед сладким. Отсюда и пузо, – он всё так же неловко засмеялся, поглаживая себя по выпуклому животу. – А потом слышу из окна крики, вопли. Очень волновался за тебя, моя дорогая. Рад, что всё обошлось.

– Твари не успели меня тронуть, – ласково улыбнулась Велга.

– Но ты, наверное, переволновалась…

– Не то слово. – Она отвела глаза в сторону, взмахнула ресницами и, словно доверяя большую тайну, посмотрела на Ростиха и добавила шёпотом: – Но медовые пряники смогли бы меня успокоить.

Боярин расплылся в улыбке:

– Ах, понимаю, понимаю. Пошли, милая.

Точно два проказливых ребёнка, они оглядывались на остальных гостей, скрываясь за дверью в соседний зал. Там сновали слуги. Они растерянно оглянулись, не зная, стоило ли прогнать Велгу и Мороза.

– Дорогие мои, – произнёс Ростих, – не угостите ли эту несчастную девицу пряничками? А то её чуть не съели ваши страшилища, ей теперь самой нужно скушать что-нибудь эдакое…

Так в руках Велги появился медовый пряник. Пах он изумительно, на вкус оказался сладким, даже приторным. Пришлось сделать несколько укусов и, давясь, проглотить. В носу всё ещё стоял рыбный смрад, а перед глазами виделась чёрная кровь. Есть не хотелось. Но таковы правила всех пиров: нужно оставаться пьяным, сытым и весёлым.

– Мм, как вкусно, – довольно щурясь, протянула Велга. – Хотя в Старгороде всё равно лучше. Я люблю брать в Торговых рядах, недалеко от храма Гюргия Большой Репы. Там есть одна торговка…

– Сычиха, – перебил её Ростих.

– Да! Тоже её знаете?

– Дурная баба, – кивнул боярин. – Бешеная, как полуночница, но выпечка у неё лучшая в городе. Знаешь, почему у дурных баб всегда вкусное тесто?

– Почему? – спросила Велга, неохотно грызя пряник.

– Потому что тесто лупят со всей дури, вот оно и пышное такое, – хохотнул Ростих.

Велга тоже засмеялась.

– Как я скучаю по Старгороду, – вздохнула она, и на этот раз ей не пришлось притворяться. – Поскорее бы сыграть свадьбу и вернуться домой.

Нечто в лице Ростиха переменилось. Велга наблюдала за ним из-под ресниц, пытаясь понять, о чём он думал.

– Впрочем, уже ничто не будет прежним без моих родителей.

– Ничто уже в целом не будет прежним, – добавил Ростих. – Старгород скоро совсем изменится.

– О чём ты?

Веселье совсем стёрлось с лица Ростиха. Он стрельнул глазами в снующих из зала в зал слуг и заговорил уже тише:

– Торговая война сделает город нищим. Как бы ни пошло дальше, Ратиславия перекроет нам путь по реке. И тогда Рдзения или вступит в новый союз с Лойтурией, или будет воевать с Ратиславией уже не так… сдержанно. И это будет означать ещё большие потери что людей, что золота.

– Почему бы Рдзении не заключить мир с Ратиславией?

– Потому что Рдзения не хочет отдавать высокий налог Ратиславии. А Ратиславия не понизит налог – она мстит за потерю Старгорода.

– А что, если Старгороду заключить мир с Ратиславией?

Ростих вскинул брови и совсем по-новому посмотрел на Велгу:

– О чём ты?

– Если бы Старгород и Ратиславия заключили мир…

– Но Старгород не может заключить мир с Ратиславией отдельно от Рдзении…

Они посмотрели друг на друга с недоверием, испытывая, изучая, подбирая ключи.

– Но Старгород… это же Старгород, – произнесла Велга и откусила как можно больше от пряника, чтобы подольше жевать, пока боярин осмысляет её слова.

В глазах Ростиха вдруг зажёгся огонь. И он разом преобразился из добродушного подвыпившего дядюшки в знатного боярина и опытного купца, который умел обращаться и с деньгами, и с людьми.

– Старгород это Старгород, моя дорогая.

Во рту стало совсем сухо.

– Ох, мне нужно ещё выпить, – произнесла Велга. – Пойду возьму немного вина.

– И я, пожалуй, пойду. – Ростих ухватил ещё один пряник с блюда. – Я заметил среди гостей одного знакомого скренорского торговца, Арна. Хочу узнать, как они теперь справляются, когда на реке перекрыт путь.

Арн… друг Мельци Тёмной. С ним точно стоило поговорить.

Но сначала Велга хотела выпить. Ей определённо нужно было выпить.

Однако, даже присев рядом с Матеушом за пиршественный стол, Велга продолжила наблюдать за гостями.

– Ты в порядке? – глядя исподлобья, спросил Матеуш.

– Я? Конечно… – пожала плечами Велга. – А что?

– Так нападение… эти чудища. – Голос жениха прозвучал растерянно.

– Я же не пострадала.

Велга ответила не задумываясь. За это лето она столько раз уходила от смертельной опасности, что уже будто и привыкла к ней. Она спаслась. Чудища были уничтожены. А здесь и сейчас её разум уже был поглощён другими, куда более важными мыслями.

– Но мы же могли умереть…

– Но не умерли же, – вздёрнула бровь Велга, слегка раздражаясь. – Мы живы и здоровы… – В этот миг она снова нашла глазами Арна и зло добавила: – В отличие от Мельци и Змая, которых ты поклялся защищать, но отдал на растерзание Охотникам.

– Я…

Запнувшись, Матеуш вжал голову в плечи, и Велга едва сдержалась, чтобы не добавить ещё парочку злых, добивающих слов.

– Как можно перечить решению королевы?

– А как можно нарушить княжеское слово?

Кажется, Матеуш пытался что-то ещё сказать, но Велга уже его не слушала.

Ростих Мороз пьяной походкой, слишком пьяной для человека, который только что был совершенно трезв, ловко протанцевал между гостями, пустившимися в пляс под весёлую трель гуслей, сменивших печальную лиру.

Велга на мгновение нахмурилась, оглянулась на гусляра и едва сдержала удивление. Вадзим тоже был здесь. Кажется, все её недавние знакомые заявились в королевский замок. И с трудом верилось, что они так мечтали поддержать невесту с женихом.

Впрочем, гусляр предупреждал Велгу, что отправится следом за Белым Вороном. Они работали вместе. Не стоило, пожалуй, искать глубинный смысл там, где его не было.

Она подумает об этом позже.

А пока Велга взяла в руки кубок и сделала глоток, нашла глазами Ростиха Мороза и его нового собеседника, скренорца Арна.

Работорговец. Купец. И старый друг Мельци Тёмной.

Ничего удивительного в том, что они с Морозом знакомы, нет. В Старгороде все влиятельные люди знакомы между собой. Торговля – это не только про умение торговаться, но и про умение заводить нужные связи. И Арн, судя по всему, возил хороший, редкий и нужный товар. Рабов. Велга не относилась к этому предосудительно, – в конце концов, у её отца тоже имелись холопы, да и на Торговых рядах раньше, до присоединения к Рдзенскому королевству, продавали рабов со всех концов света. В Старгороде до сих пор проживали несколько завезённых рабов диковинной внешности.

Но дело было в том, что Арн похитил Кастуся и Грача. И Велге тяжело было относиться к нему с пониманием. Но если кто и пожелает спасти Мельцу, то это он.

– Всё хорошо, моя девочка? – послышался слева от неё мягкий голос Матеуша.

Он сидел совсем поникший, ни с кем больше не разговаривал и не притрагивался к собственной тарелке. Велге стоило бы подбодрить его, но теперь приходилось думать о другом.

– Да, конечно, – проговорила она, не отрывая глаз от Арна. – Просто душно.

Наконец Мороз распрощался со скренорцем и, заметив кого-то ещё, скрылся в толпе гостей.

– Пойду прогуляюсь. – Велга сделала ещё глоток, на этот раз медовухи, и поднялась из-за стола.

Легко скользнув ладонью по здоровому плечу Матеуша, старательно избегая горба, она двинулась в глубь зала.

Скренорец нашёл её раньше, чем она сама ожидала.

– Неожиданная встреча, Вильха. – Арн усмехался, но улыбка его пусть и была насмешливая, а всё же не злая. Он даже не притворялся, что не собирался поговорить с ней.

– Не такая уж и неожиданная для тебя, – пожала плечами Велга. – Думаю, всем известно, что я собиралась в Твердов. А вот тебя я здесь увидеть не рассчитывала.

– Я говорил, что хочу попробовать сбыть товар в Рдзении, раз через Старгород не пройти.

Кажется, он и вправду упоминал об этом. Велга с досадой прикусила себе щёку. Такие мелочи стоило запоминать. Нужно было обязательно запоминать. Не той юной Велге, дочке Кажимежа Буривоя, но этой новой Велге, невесте Матеуша Белозерского непростительно упускать из виду подобные вещи.

– В итоге нам удачно попался один земляк. Ну не совсем наш земляк, он из Ниенсканса. Ему как раз нужно было в Твердов, а все его люди погибли. Говорит, что-то такое случилось в Старгороде… не знаешь, что?

Велга помотала головой. Значит, Инглайв заплатил Арну. Сколько стоила его верность? И кому он был по-настоящему предан? Инглайву? Своему скренорскому ярлу? Мельце? Самому себе?

Велга с Арном не были ни друзьями, ни врагами. Они случайно встретились и так же случайно расстались. Если не считать того, что Велгу украл из-под носа Арна Белый Ворон.

Но теперь работорговец ни за что бы не попытался угрожать ей. Велга стала невестой слишком влиятельного человека, чтобы ей угрожал кто-либо, кроме самой королевы.

Поэтому, наверное, с ним можно было говорить откровенно.

– Мельцу держат в темнице.

Он мгновенно переменился в лице. Даже покрасневшие от выпивки щёки будто побледнели.

– Что?

– Они со Змаем приехали в Твердов вместе с нами, князь принял её к себе на службу. Видимо, их сдал кто-то из дружины. Стоило нам въехать в замок, как их сразу схватили Охотники.

Глаза у Велги защипало. Она уже несколько дней не плакала и теперь вдруг поняла, что едва сдерживалась. Губы задрожали. Ей нужно было выпить. Иначе чувства – гадкие, полные обиды, жалости к другим и к себе – задушили бы её.

– Мельцу увели куда-то, я не знаю точно куда. Но говорят, Охотники держат пленных в подземельях под замком. Если ты…

Арн не дал ей договорить, коротко кивнул. Он собрался, сделался очень строгим. Голубые глаза-льдинки сверкали холодной решительностью.

– Я понял. Когда это случилось?

– Несколько дней назад.

– Когда твоя свадьба?

– Через несколько дней. А при чём тут…

Он снова её перебил, слегка наклонился, заглядывая в глаза:

– Поздравляю с будущей свадьбой. Присутствовать, к сожалению, не смогу.

– Конечно, понимаю, но Мельця…

Улыбнувшись уголками губ, Арн вдруг подмигнул ей и слегка поклонился на рдзенский манер. Велга нахмурилась. Кажется, она поняла его не до конца.

Скренорец вдруг развернулся и ушёл, не попрощавшись.

Велга осталась стоять в растерянности. В порыве ей хотелось догнать Арна, рассказать всё о Мельце, о том, как она кричала и плакала, когда её обжёг металл Охотников, как она молила о помощи, но, кажется, это было бесполезно. Арн ушёл. Несмотря на годы дружбы, что связывали его с чародейкой, он просто ушёл, не желая ничего знать о её судьбе.

На душе стало гадко, мерзко, и Велга почувствовала тошноту.

Ей стоило ещё выпить.

* * *

– Ваше величество! – Станчик раскинул руки в стороны для объятий, но даже прикоснуться к королеве не посмел. – Вы уже познакомились с моим дорогим другом?

Белый хотел есть. Краем глаза он видел, как дворяне пировали за длинным столом, и мечтал если не о кабаньем окороке, то хотя бы о солянке. Но его подозвала к себе королева. И приходилось стоять возле неё и отвечать на пустые вопросы, придумывая на них лживые ответы.

Венцеслава повела бровью, с лёгкой улыбкой поглядев на Белого:

– Это твой друг, Станчик?

– Конечно, это мой дорогой друг. Я пригласил его на свадьбу твоего братца, будет мне помогать.

Болтовня шута, его писклявый голос и морды, которые он строил, явно потешали королеву, а вовсе не раздражали, как Белого.

– Как же тебе поможет наш… ты так и не сказал, как тебя зовут, рыцарь…

– Идульф. – Имя всплыло в памяти словно само по себе. Лойтурское имя, более подходящее для человека с такой внешностью, как у Белого. Куда более подходящее, чем Войчех. Кажется, он слышал это имя от кого-то на днях, поэтому оно и пришло так быстро на ум.

Простое лойтурское имя. Не плохое и не хорошее. Но улыбка почему-то стёрлась с лица королевы.

Её мрачный, молчаливый спутник – слишком старый для того, чтобы оказаться стражником, и слишком воинственный для советника – пригляделся к Белому с нескрываемым любопытством.

– Так что же, Идульф. – Королева быстро взяла себя в руки и снова натянула улыбку.

От этой дворянской вежливости подташнивало. Белый уже достаточно насмотрелся на это благостное, точно у юродивого, выражение лица. Велга Буривой тоже натягивала похожую маску чистоты и святости.

– Ты певец или танцор? – продолжила королева. – Как будешь помогать нашему дорогому Станчику? Мой любимый брат Матеуш, говорят, пригласил много музыкантов, поэтов и скоморохов на свою свадьбу. Празднования пройдут по всему городу, но для торжества в замке он, наверное, выбрал самых искусных.

Белый стрельнул глазами в сторону шута. Вот уж удружил дурак.

– Я… – Белый и без того не отличался красноречием, а тут и вовсе в горле запершило. – Я… сказитель.

– Сказитель?! – В голосе Венцеславы слышалось сомнение. – Впрочем, голос у тебя чарующий, с такой мужественной хрипотцой.

Будь королева моложе, так Белый бы подумал, что она с ним заигрывает. Впрочем, это, наверное, была старая, усвоенная ещё в девичестве привычка льстить всем подряд. Встречались такие женщины, что для каждого находили особое меткое слово, любого могли очаровать – что старика, что ребёнка. И это, пожалуй, было полезное для королевы качество.

– О, не терпится услышать. – Станчик захлопал в ладоши. – Расскажи, расскажи королеве, о чём будет твоя сказка.

– О чудище, – без запинки ответил Белый. – И яблоневом саде.

Выражение восторга на лице шута скисло, он пренебрежительно скривился. Королева постаралась проявить хоть каплю уважения к своему недавнему спасителю:

– И что это за чудище? То, что было сегодня во дворе?

Белый поморщился. От его одежды теперь несло смрадом. Не то чтобы наряд был слишком дорогой, но единственный. И уверенности в том, что получится его отстирать, не осталось.

– Не настолько провонявшее рыбой, – хмыкнул Белый.

– И правда, – королева обвела его взглядом с головы до ног, – не стоит выступать в испорченном наряде. Гжегож, будь добр, помоги Идульфу подобрать новую одежду.

Седовласый короткостриженый мужчина со злыми глазами, всё это время стоявший за спиной королевы, тут же вышел вперёд.

– С удовольствием, – произнёс он так мрачно, что сразу стало ясно, что вряд ли он много понимал в нарядах. – Пойдём, провожу… на примерку… Идульф.

Неумело пытаясь подражать остальным, Белый поклонился королеве. Наверное, по правилам нужно было ещё что-то сказать, но он даже забыл поблагодарить. Наёмные убийцы редко попадают в высшее общество, а если и пересекаются с дворянами, то только ради того, чтобы забрать их жизни, а не вести беседы да расшаркиваться.

Станчик, поджав губы, вдруг осенил Белого священным знамением, отчего ему резко стало не по себе. С чего бы вдруг шуту за него беспокоиться?

Ждать Гжегож явно не любил. Он сразу направился к небольшой дверке справа от королевского трона. Белый напоследок ещё раз обвёл зал взглядом, пытаясь выцепить всех, кто был важен.

Велга сидела за столом рядом с женихом. Вадзим развлекал гостей игрой на гуслях. Инглайв…

Задержавшись у приоткрытой двери, Белый забегал глазами по залу. Где этот грёбаный скренорец?

– Идульф! Ты идёшь?! – рявкнул Гжегож. – Идульф!

Белый прищурился, едва сдерживая раздражение. С такими, как Гжегож, у него обычно разговор был короткий. Но если он сейчас сломает нос приближённому королевы, вряд ли его ещё раз подпустят к ней так близко.

В узком проходе за дверью было совсем темно, только вдалеке, у самой лестницы – не такой широкой, как та, по которой они поднимались в залы от главного входа, а совсем узкой, винтовой – слабо горел свет.

Гжегож спустился на пару ступенек и остановился, оглядываясь на Белого. Тёмные глаза сверкали решительно, точно он готовился к драке. Обычно предчувствие Белого не обманывало.

– Иду, – буркнул он, догоняя.

Их шаги звонко разносились по лестнице, а звуки веселья из пиршественного зала постепенно затихали и скоро обратились в тихий гул где-то над головой. Они спускались всё ниже и ниже.

Лестницей явно часто пользовались, на пролётах висели пламенники, и, даже не обладая таким же чувствительным зрением, как у Белого, можно было легко разглядеть ступени. Но всё же на каждом переходе несколько шагов приходилось пройти в полной темноте.

Гжегож напряжённо молчал. Белый всё ждал, когда начнут бить. Куда его вели? В подземелья, в темницу? На узкой лестнице, где толком и не развернёшься, вряд ли стоило ждать удара.

Минул очередной пролёт, пламенник остался за спиной. Несколько ступеней вниз, поворот, ещё поворот, и снова непроглядная тьма.

Как вдруг пол ушёл из-под ног, Белый упал.

– Курва!

Прямо на копчик. Это было особо погано. Он не помедлил только благодаря привычке, увернулся, и кулак Гжегожа пришёлся в плечо.

– Куда, ублюдок?!

Его схватили за ворот, потянули. Затрещали швы. Стёганке пришёл конец. Совсем.

Белый ударил в живот. Гжегож согнулся, повалился, вцепился в него, как клещ. Они покатились по ступеням, ругаясь, колотя друг друга наотмашь, не глядя, яростно, беспощадно.

Раздался чей-то вскрик. Зазвенела посуда, полетела по ступеням.

А прямо на Гжегожа и Белого пролилось что-то горячее, пахучее.

– Вы что творите, сволочи?! – закричала женщина.

Белый и Гжегож расцепились, отшатнулись к противоположным стенам. Лицо обожгло. Пахло мясом, капустой. С волос стекала жирная похлёбка… кажется, это была солянка.

Тяжело дыша, скалясь, как два подравшихся кота, оба мужчины почти одновременно утёрли лица рукавами. Служанка – молодая баба в перепачканном пролитой солянкой переднике – вдруг ахнула.

– Ох, Гжегож… – Она неловко поклонилась. – Прости, господин, не признала.

– Ты тоже, – прохрипел Гжегож, – не обижайся. Не хотели… помешать.

– Угу, – пискнула служанка, снова поклонилась и, оглядываясь на них с опаской, принялась собирать по ступеням посуду. – Ну я пойду? – спросила она, гремя мисками.

– Иди, – сказал Гжегож.

– Помело принесу… и тряпку с водой.

– Иди, – повторил Гжегож, не сводя глаз с Белого.

Оборачиваясь, служанка начала спускаться обратно, вниз, по залитым ступеням. Есть расхотелось. Теперь от Белого воняло не только тухлой рыбой, но ещё и солянкой.

Шаги служанки затихли на лестнице, и Гжегож присел на пол, упираясь локтями в колени. Он был немолод, но всё ещё силён и достаточно ловок. Значит, привык драться. И, видимо, убивать. Не советник. Кто тогда?

– Кто ты такой, ублюдок? – спросил он устало.

– Идульф…

– Иди на хрен, – скривился Гжегож. – Одного взгляда на твою морду хватает, чтобы понять, что никакой ты не Идульф.

– А что не так с моей мордой? – Белый склонил голову набок.

– Паскудная.

– Разве у лойтурцев не бывает паскудных морд? – криво улыбнулся Белый.

Свет пламенника беспокойно плясал, то вздымаясь выше к потолку, то почти затухая. По лестнице гулял сквозняк, задувал под одежду. Сидеть на полу было холодно, но вставать сил не осталось. Да и пока не стоило, вдруг придётся драться.

– Морды у лойтурцев только паскудными и бывают, твоя правда, – кивнул Гжегож. – Но всё же ты вырос в Рдзении, это слышно по говору, да и для лойтурца слишком мелковат.

Белый пожал плечами:

– Ну, допустим, я не Идульф.

– А кто тогда?

– Это имеет значение? Какая разница, как зовут бедного сказителя?

– Ты эту похерень мне хоть не неси, – прошипел Гжегож. – Какой на хрен из тебя сказитель, хрен ты кривоносый? На твою унылую рожу смотреть никто не захочет. Видел эту солянку? – Он ткнул пальцем в сторону ступеней, убегавших вниз. – Она пока на тебя проливалась, успела скиснуть, вот насколько говённое у тебя выражение рожи.

Губы Белого скривились ещё сильнее.

– Какая разница, как меня зовут? – повторил он.

– Разница в том, какого хрена ты, ублюдок, назвался Идульфом и что делаешь в королевском замке?

– Другу помогаю.

– Станчику?

– Ага.

– С чем?

– Он нанял меня выбить долг из какого-то скренорца.

Гжегож подался чуть вперёд. Этот рассказ явно понравился ему больше.

– Какого ещё скренорца?

– Курва. – Белый отвёл глаза в сторону, рассматривая покрасневшие костяшки пальцев. – Имя у него… ну как у всех скренорцев… Индульф… не, это я ляпнул. Инглайв.

– Инглайв из Ниенсканса, – кивнул Гжегож. – Хочешь сказать, он задолжал Станчику?

Кажется, любое неосторожное слово могло принести шуту беды. Но собственная шкура всегда была дороже. Поэтому Белый просто кивнул.

– За что?

– Без понятия. Мне обещали долю.

– Сколько?

– Три тысячи золотом.

Глаза у Гжегожа стали круглыми, даже морщины будто бы от удивления разгладились.

– Три тысячи…

– Золотом, – добавил Белый.

Прежде он не замечал за собой такой страсти к вранью. Но это вдруг оказалось увлекательным занятием. Гжегож, кем бы он ни был, явно обладал немалой властью при дворе. Он находился в ближнем кругу королевы, но действовал совсем не как дворянин. И бил, и ругался он не как дворянин. Белому он вдруг напомнил его самого. Разве что одетого в дорогой наряд и намного старше. Дожить до его возраста у наёмного убийцы надежды не оставалось.

– Вот гадёныш, – прошипел Гжегож задумчиво.

– Инглайв?

– Станчик. Впрочем, оба хороши. Ладно, иди выбивай из этого Инглайва золото. Работай свою работу, скажем так.

Белый удивлённо вскинул брови:

– Правда? Ты просто так меня отпустишь?

– А что такого? – поджал губы Гжегож. – Долг платежом красен, как говорят. Вот пусть Инглайв и заплатит.

Кажется, Белый случайно оказался замешан в дела, которые не понимал. Возможно, дела эти были настолько сложные и запутанные, что понять он их вовсе не смог бы.

Но пусть всё, что касалось шута и скренорца, он выдумал на ходу, ложь его как будто имела какой-то смысл для Гжегожа. Как будто этих двоих и вправду могло что-то связывать.

Редко когда любопытство изводило Белого, но на этот раз язык так и чесался, чтобы расспросить Гжегожа о бывшем женихе Велги. Он едва сдержался. Это вызовет слишком много подозрений. Простым наёмникам, которым платят за выбивание долгов, должно быть плевать на такие дела.

– А кто вообще этот Инглайв? – всё же спросил он с деланым равнодушием. – Не то чтобы мне было дело, кому начистить морду.

– Посланник нового лендрмана в Ниенскансе. Даже не проси выговорить его имя, там ещё заковыристее.

– Похер на его имя, – пожал плечами Белый. – А что нужно этому Инглайву в Твердове?

Этот вопрос явно оказался лишним. Гжегож скосил на Белого тёмные глаза, смотрел пристально, долго. Наконец он хлопнул себя по коленям, поднимаясь.

– Курва, – просипел он. – Грёбаное колено.

– Хм…

– Не, это не ты. Это ещё с Совинского пожара, когда твари из подземелий полезли. Ладно, пошли, найдём тебе новую одежду. – Он принюхался к собственному кафтану и добавил: – И мне тоже.

Медленно, не сгибая правое колено, он продолжил спускаться по ступеням.

– Так как тебя зовут?

– Белый.

– Просто Белый?

– Я сирота. Как на улице прозвали, так и зовусь. Настоящего имени дать некому было.

– Так я и думал, – кивнул короткостриженой головой Гжегож. – Я таких сирот, как ты, сразу узнаю.

На одном из пролётов, ближе к подземельям, как предположил Белый, Гжегож толкнул низкую, узкую дверь. Повезло, что они оба были невысокими. Тому же Инглайву пришлось бы сжаться, чтобы протиснуться внутрь.

Дальше по длинным, узким проходам они шли мимо людных комнат. Но здесь уже были не слуги. В основном молодые мужчины. Они тоже праздновали: пили и веселились. С разных концов доносился весёлый хохот. Но, встречаясь с Гжегожем, каждый старался подобраться, сделать короткий поклон.

– А ты какая-то важная шишка, я погляжу, – хмыкнул Белый.

– Типа того.

– Насколько важная?

– Достаточно. – Гжегож обернулся через плечо, подумал и ответил: – Я глава Тихой стражи. Слышал о нас?

– Тайная королевская служба, – кивнул Белый. – Ищете врагов короны, подслушиваете разговоры в тавернах… Поэтому тут так воняет водкой?

– А то. Члены стражи должны уметь перепить любого врага короны и не опьянеть, пока не выведают все тайны.

Не то чтобы Белому хотелось что-то изменить в жизни. Он никогда и не знал, как жить по-другому, но вдруг представил себя в Тихой страже. Пожалуй, с его внешностью непросто было бы смешаться с толпой. Хотя Гжегож вряд ли забрал бы его жизнь за невыполненную работу. Может, велел бы выпороть или запереть в темнице на пару дней или лишил оплаты. Но всё же это казалось лучше, чем носить жгучие раны на запястье и вечно опасаться, что за тобой явится сама богиня смерти.

Да и попасть в Тихую стражу, пожалуй, было легче, чем к Во́ронам. Гжегож точно не выкрадывал детей и не заставлял их жить на кладбище в одной могиле с живым мертвецом.

И никаких посмертков. Как же Белый устал от проклятых посмертков.

Если бы только из братства Воронов можно было уволиться.

Наконец они остановились у тёмной, маленькой кладовой. Гжегож распахнул дверь, чтобы впустить туда свет, откинул крышку одного из сундуков и принялся там рыться.

– Вот, держи. – Он вытащил свёрнутый рулон шерстяной тёмно-пурпурной ткани.

Белый развернул её и удивлённо вскинул брови:

– Хрена…

– Неплохо, да? – Гжегож выглядел таким довольным, словно сам пошил этот кафтан.

– В жизни такое не носил, – признался Белый, разглядывая металлические пуговицы и искусные швы. – Это… спасибо. – Слово далось неестественно, тяжело.

– Можешь сказать спасибо Болли… Булли? Сука, забыл… а, не важно…

– Что за Болли?

– Да умер один на днях…

– Чудища ваши задрали?

– Ну как сказать. Наш палач, конечно, то ещё чудище. Перестарался. Я просил его особо не мучить бедного Булли-Болли, пока он всё не расскажет.

– Давай ещё тебе порты найдём и сапоги. А то как-то не смотрится дорогой кафтан с твоими обносками.

Такая щедрость была непривычна. И подозрительна. Просто так Белому никогда ничего не давалось.

– Не жалко раздавать добро?

– Я тебя умоляю, мои парни настолько зажрались, что уже ничего не берут. А хлама тут накопилось немало.

Гжегож продолжил рыться в сундуках, пока не нашёл пару кожаных добротных сапог и новые штаны. Белый стянул провонявшую стёганку и прижал новый наряд к груди, не решаясь надеть. Такую одежду испортить было бы ещё обиднее, чем поношенную, прослужившую уже немало времени.

– Переодевайся быстрее, и я пойду, – поторопил Гжегож. – Мне тоже надо привести себя в порядок и вернуться на пир.

Белый стянул старые сапоги, бросил в сторону.

– А что не так с именем Идульф? – спросил он.

Гжегож посмотрел на него внимательно, оценивая, точно сомневаясь, стоило ли вообще отвечать.

– Так звали первого мужа королевы. Ну, до того, как она стала королевой. Он был лойтурцем, главой ордена Охотников. Это давно было, ещё до пожара.

Он сделал шаг назад, оглядывая Белого с головы до ног.

– В целом, – склонив голову набок, произнёс он, – неплохо. Но на таких, как мы, дворянские наряды что на корове седло.

– Таких, как мы?

– Безродных ублюдках, – хмыкнул Гжегож. – Я чую таких, как я, за версту. Знаешь, как меня зовут при дворе? Гжегож Безродный.

– И как ты, безродный ублюдок, стал главой Тихой стражи?

Этот седой мужчина с уродливым хмурым лицом вдруг вызвал у него почти что уважение.

Гжегож просто пожал плечами:

– Заслужил.

– Службой королеве?

– Верностью Рдзении. Давай, Белый, топай обратно на пир и выбей из Инглайва долг. Только не на самом пиру, иначе сгниёшь в подземельях – королевские праздники портить мордобоем нельзя. По крайней мере, если ты не знатной крови. Можешь поймать Инглайва, когда он пойдёт в нужник. Там его и замочишь.

– А тебе разве нет дела до того, что я побью скренорского… этого, как его…

– Посла, – подсказал Гжегож. – Нет, Белый, мне нет дела, что случится с послом из Ниенсканса, если это не помешает королевским делам. А мне пока непонятно, не хочет ли сам Инглайв этим делам помешать. Вот ты его побьёшь, образумишь, а я пока поговорю со Станчиком, тогда и решим.

Белый кивнул. В горле у него вдруг возникло тревожное сосущее чувство. Стоило поскорее выполнить договоры и убраться из Твердова, пока глава Тихой стражи не взялся уже за него.

* * *

– Ваше величество! – Прямо перед Велгой выросла незнакомая знатная дама с тремя дочерьми, и Велга невольно попятилась.

А Венцеслава, только что делавшая вид, что увлечена содержимым своей тарелки, тут же расплылась в улыбке:

– Госпожа Эльжбета!

Они тут же защебетали, словно птички на ветке, и стало очевидно, что это надолго. Велга удерживала лёгкую улыбку на губах уже с большим трудом. Королева изо всех сил делала вид, что её не существовало. Почему? Венцеслава её боялась? Или ненавидела так сильно, что не желала видеть? Но зачем тогда она вообще позволила Матеушу на ней жениться?

Матеуш…

Ей нужно было ещё выпить. Велга поймала слугу, чтобы тот наполнил её кубок.

Пьяная пара, кружившая в танце, едва не сбила Велгу с ног, но она увернулась, прижалась к стене.

Голова стала тяжёлой, мысли давящими, душащими. Вино уже не приносило лёгкости и смелости. Каждый глоток только сильнее бередил зажившие, казалось бы, раны.

Она вдруг невыносимо остро ощутила на себе чужой взгляд. Велга оглянулась, сразу нашла глазами того, кто так пристально за ней наблюдал. Даже в такой толпе лендрман Инглайв выделялся.

Как он оказался в замке?

Он явился в дом Буривоев под видом свата, притворился другом семьи, даже провёл обряд обручения с Велгой, но с наступлением ночи попытался её убить. Почему не дождался отъезда, если хотел убить одну только Велгу? Да и зачем она вообще ему понадобилась?

В любом случае он должен был умереть.

Велга покрутила в руках кубок, разглядывая багровые капли, оставшиеся по краям. Она не должна бояться. Или хотя бы не должна показывать свой страх остальным. Настоящая господица никогда не позволяет себе ни слабости, ни страха, если это не выгодно.

И Велга залпом выпила всё, что оставалось в кубке, облизнула губы, ощущая пряную сладость на языке.

Она улыбнулась ещё ослепительнее, ещё милее прежнего. И пошла навстречу, уже не останавливаясь, не мешкая и не сомневаясь.

– Лендрман Инглайв. – Она улыбнулась ему так широко и пьяно, что это было даже неприлично.

Но он как будто даже повеселел при виде неё.

– Господица Велга, – он осклабился в белозубой улыбке, – как я рад тебя видеть.

Поверить в это было сложно. Если он и радовался, то, скорее, как кот, наконец-то загнавший ускользнувшую мышь в угол, предвкушая, как разделается с ней.

– Не могу сказать того же.

Велга выпила слишком много. В ней не осталось ни кротости, ни осторожности, ни притворства.

– Что ты здесь делаешь?

В светлых пронзительных глазах Инглайва сверкало нескрываемое веселье. О, как он забавлялся, глядя на неё. Велга, пожалуй, и вправду была смешна. Она едва доставала лендрману до груди, раскраснелась от вина, смотрела грозно, насупившись, сжимая кубок в руках. И она – такая маленькая, беспомощная, совершенно не представляющая никакой угрозы для него – говорила с вызовом, как равная.

– Не мог же я пропустить твою свадьбу, – приподнял пшеничную бровь Инглайв. – Очень люблю твои свадьбы, Велга. Готов побывать на каждой. Сколько женихов у тебя ещё будет в ближайшее время? А то боюсь потолстеть на пирах…

– Хватит мне зубы заговаривать! – Велга вдруг подпрыгнула от негодования. – Зачем ты заявился в королевский замок? Что ты хочешь? Убить меня? У тебя ни хрена не получится.

Инглайв округлил глаза и вдруг захохотал. И никто в пьяном веселье пиршественного разгула даже не обратил на них внимания. Вряд ли кто-нибудь в зале, где все танцевали, пели и смеялись, вообще заметил, что Велга разговаривала с Инглайвом.

– Какие слова ты выучила… с кем ты общалась в последнее время? С тем беловолосым уродом? Это он тебя научил?

– Хватит. – Если бы кубок в руках Велги был из стекла, она, пожалуй, уже расколола бы его – так крепко сжимала пальцы. – Отвечай: зачем явился?

– Ох, Велга, ты ещё не княгиня, чтобы всем указывать. – Он провёл кончиком пальца по её носу, она отшатнулась, отмахнулась рукой.

Голова закружилась. Велга едва держалась на ногах.

– Если попробуешь хоть пальцем ко мне притронуться…

– Только что притронулся, и? – усмехнулся Инглайв.

– Меня защитит мой жених…

– Твой жених вряд ли способен защитить себя самого. Но, признаю, власти и богатств у него достаточно, а это неплохо для жениха. Вряд ли, правда, это заставит тебя забыть о его уродливой морде и этом горбе. – Он наклонился ниже, так низко, что их лица оказались на одном уровне. – Не бойся, Велга, я не собираюсь тебя обижать. Пока что… на самом деле мне нет до тебя никакого дела. Особенно теперь, когда ты собираешься замуж за Белозерского. От тебя и твоего имени ничего не останется.

– Тогда что тебе нужно?

– А это, моя дорогая жёнушка, уже не твоё дело. Не мешайся у меня под ногами. А то такую мелочь я могу нечаянно и зашибить.

И он, намеренно толкнув её плечом, прошёл мимо. Велга едва не выронила кубок, она всё ещё была недостаточно пьяна. Возможно, нельзя было опьянеть настолько, чтобы забыть всё, что случилось, и перестать об этом думать.

Когда показалось, что самая большая беда позади, что жизни Велги и Кастуся в безопасности, всё стало только хуже. И если прежде оставалось хотя бы ясное понимание, откуда ждать беды, то теперь зло обрело слишком много лиц, слишком размытые цели.

Одно Велга знала наверняка: в этом зале собрались люди, которым она не могла доверять. Люди, которые желали ей или смерти, или как минимум несчастья.

И ей нужно было выпить.

Кубок снова наполнился до краёв. Велга присела на лавку у стены, вытянула ноги.

Играла лира, и песня лилась настолько печальная, что Велга, прислушавшись, тут же всплакнула. Для своего веса она, пожалуй, выпила слишком много. И собиралась выпить ещё. В толпе вдруг мелькнули Хотьжер и Полепа. Они крутили головами, высматривали кого-то. И этим кем-то наверняка была Велга. Нет-нет, они точно не дали бы ей напиться.

Велга поспешно поднялась, пригнулась, скрываясь за тремя пожилыми мужчинами, громко рассуждавшими о строительстве стены и тратах на неё.

Ей бы стоило подслушать их разговор, может, даже расспросить подробнее, но Велга слишком торопилась. Не выпуская кубок, она просеменила вдоль стены, зашла за приоткрытую дверь.

За ней оказался полупустой узкий проход к винтовой лестнице.

Велга нырнула туда, спустилась на один пролёт и, прислушавшись к шуму, доносившемуся из зала, присела на ступеньку.

На лестнице было прохладно, почти тихо. Спокойно. И никто не помешает ей здесь ни пить, ни думать.

Порой мимо проходили слуги с подносами. Одни несли угощения наверх, другие уносили грязную посуду вниз, видимо куда-то на кухни. Они с любопытством поглядывали на Велгу, но вопросов не задавали.

И она могла наконец собрать мысли в кучу.

Королева избегала её намеренно. В этом и сомневаться не стоило.

И ещё Матеуш. Велга считала, он просто обижен на сестру, может, недолюбливает её, но князь, кажется, её боялся. Всегда мирный, даже немного робкий, перед Венцеславой он и вовсе дрожал. Что же, после смерти королевы, может, он вздохнёт спокойнее. Осталось дождаться, когда Белый Ворон выполнит договор.

Белый Ворон…

Зачем он сюда пришёл?

Ему стоило скрываться, не попадаться никому на глаза и исполнить оба договора, что они заключили. А он точно назло упал к самым ногам королевы, защищая её от тварей Нави. Вряд ли он вдруг проникся благородными чувствами. Нет, Белый был убийцей по природе своей.

И за это ему стоило умереть.

Снова кто-то поднимался по лестнице. Велга немного подтянула ноги, чтобы человек не споткнулся, как тот вдруг замер. Она подняла взгляд.

Войчех смотрел напряжённо, будто вовсе ничего не чувствуя.

– Там шумно, – зачем-то сказала Велга, кивнув назад, в сторону пиршественного зала.

Он кивнул, оглянулся, прислушался и, помешкав, сложил руки на груди и опёрся плечом о стену.

– Поздравляю с помолвкой.

В его голосе не звучало ни радости, ни печали, ни даже издёвки. Ничего. Возможно, ему и впрямь было совершенно всё равно.

– Спасибо. – Велга покрутила в руках кубок, разглядывая новый скренорский кафтан на Войчехе. – Смотрю, ты приоделся к моей свадьбе.

– Подарок королевы.

– Да, ты впечатлил её своим появлением. Это было красиво. Как ты вдруг вырвался вперёд, отвлёк духов на себя. А уж как ты кусал их… думаю, при королевском дворе никогда не видели ничего более неподобающего и одновременно впечатляющего. – Велга поняла вдруг, что никак не может замолчать. Слова лились и лились из неё. – Я и сама впечатлилась. Но, признай, если бы не я, тебя бы сожрали.

– Так это была ты…

– Ага. Смотрю, тебя сейчас загрызут, схватила щит у того стражника, который умер первым… знаешь, думала, не подниму, но не такой уж этот щит тяжёлый. Ну и начала со всей дури лупить. – Она захихикала. – Можешь не благодарить.

– Не благодарю. – Кажется, он даже не моргал.

Велга протянула ему кубок:

– Не хочешь? А то мне, кажется, уже нехорошо.

Его сухие, грубые пальцы скользнули по её, забирая кубок. Белый сделал глоток, присел рядом на ступень:

– Как тебе в роли княгини? Смотрю, ты тоже приоделась…

– Пока не поняла. Вот вернусь в Старгород, узнаю.

Она старалась отсесть подальше, чтобы даже случайно не прикасаться к нему плечом. Удивительно, что человек, которого она ещё недавно обнимала, целовала, которого так желала, теперь вызывал одно лишь отвращение. И его серые глаза вдруг показались рыбьими, а тонкие губы – уродливыми, недовольными. Длинные белые волосы походили на солому. Нос не как у дворян, с благородной горбинкой, а кривой и сломанный. Всё в нём было… недостаточным. Войчех был всего лишь безродным наёмником, он никогда не стал бы достойным Велги Буривой. В другой жизни, что существовала до пожара, она бы даже и не взглянула на него.

И теперь, вернув власть, влияние, имя, Велге стоило вспомнить об этом. Ей необходимо помнить, что они никогда не были и не будут равны.

Да и желал ли когда-либо Войчех Велгу по-настоящему? Или он просто желал быть как она? Бедный, необразованный наёмник, верно, просто завидовал ей – красивой, умной, знатной, ей всё досталось с рождения. Он всего лишь…

– Ты любишь его?

– Что?

Вопрос показался совершенно неуместным. Как вообще можно такое спрашивать? Брак в благородных семействах никогда не был про любовь. Он про выгоду. И Велга нашла лучшего жениха из всех, что были в Старгородском княжестве.

– Матеуш очень добр ко мне.

– Так ты его любишь? – Войчех посмотрел на неё с какой-то насмешкой, почти с презрением.

Он – нищий, безродный убийца – презирал её! Какое он имел право?!

– При чём тут любовь? Матеуш влиятельный, умный, благородный, знатный, богатый. Я уважаю его.

– Врёшь.

Велга прикусила губу. Ей хотелось встать, вернуться в зал и за шкирку притащить Матеуша к королеве, заставить его представить свою невесту лично, признать правду, признать свою вину перед ней, Велгой, перед всем родом Буривоев. Если бы Матеуш любил, разве не пожелал бы защитить её? Отомстить за всё горе, что она пережила?

– Убей королеву как можно скорее, – оледеневшими губами прошептала Велга. – Я не могу больше ждать. Я мечтаю увидеть её мёртвой.

Ледяные глаза Белого зажглись бесовским огнём. И он улыбнулся криво, так, что его лицо приобрело звериные черты. Велга смотрела на него заворожённо, как на чудище, что всё же вырвалось из подземелий и подкралось слишком близко.

Чудище, что убило её родителей, разрушило всю её жизнь. Оно оказалось так близко, так опасно. Оно могло в любой миг забрать её жизнь. Но не делало этого. И потому его близость ощущалась особенно остро, особенно… желанно.

– Убью, – пообещал Белый. – После свадьбы. Ты же не хочешь, чтобы её отменили?

Велга помотала головой:

– Не хочу. И ещё… Инглайв. Его тоже убей в день моей свадьбы.

Эти слова не могли принадлежать Велге Буривой. Нет, та девушка не помышляла о смерти вовсе. Это не были слова Вильхи, запуганной, жалкой девчонки, что во всех искала спасение. Это был кто-то другой, кого ей самой ещё только предстояло узнать.

– Убью. – Голос у него стал совсем низким, хриплым.

Войчех наклонился чуть вперёд, потянулся рукой к её лицу, провёл пальцами по щеке и потянул платок вниз, стягивая с головы.

– Мне нравятся твои волосы…

Велга слишком много выпила. Иначе ни за что, никогда, ни в этой жизни, ни в следующей, она не позволила бы Белому Ворону себя коснуться.

Но Велга была безнадёжно пьяна. И она поцеловала Войчеха сама.

* * *

– Отправь это Гюргию Большая Репа, – велела Велга.

Хотьжер кивнул, пряча скрученный лист бумаги за пазуху.

Велга вытерла платком чернила с пальцев. Писать пером по бумаге было непривычно, она привыкла пользоваться писалом и берестой.

После травяного настоя и мытья ей стало чуть лучше. Голова прояснилась. Она бы написала письмо утром, протрезвев, но не хотела терять время. К тому же после окончания пира вряд ли бы кто попробовал вскрыть её письмо. Даже соглядатаи Венцеславы должны были отдыхать теперь.

Велга же отдыхать не имела права.

– Никому не показывай письмо, – предупредила она.

– Конечно, господица. – Хотьжер выглядел надувшимся, точно она оскорбила его в лучших чувствах. – Ты можешь мне доверять.

Оглядев его внимательно с головы до ног, Велга с сомнением кивнула. Она опасалась теперь вообще кому-либо доверять. В конце концов, Хотьжер был человеком Матеуша. Почему бы он стал вдруг верен ей?

– Спокойной ночи, – пожелала она.

Задерживаться Хотьжер не стал, легко поклонился и вышел из спальни.

Полепа подошла к окну и потянулась к ставням.

– Окно не закрывай, – остановила её Велга.

– Но, господица…

– Это всё пустые страхи, – улыбнулась мягко Велга. – Правда же, мне стоит перестать шугаться любого звука. Можешь идти, дальше я сама.

Она забралась в постель и поспешила укрыться одеялом.

– Но, господица, твои волосы…

– Я сама, – настояла Велга. – У меня болит голова. Пожалуйста, уходи…

Дверь тихо затворили, и наконец Велга вытянулась на постели, прикрыв глаза. Тело расслабилось, голову слегка кружило. Быть пьяной оказалось так приятно. Не как в «Весёлом кабанчике», когда в груди, несмотря на жар веселья, сидело нечто давящее, грызущее, сдавливающее сердце костяными пальцами. Нет, теперь мысли, даже самые гнетущие, ушли прочь. Велга знала, что совсем скоро её ждёт беда неминуемая, роковая. Но это будет потом. А пока её баюкало на мягкой перине сонное винное марево, и даже завтрашний день казался немыслимо далёким.

Это будет потом.

А пока…

– Где мой фын?

Велга подскочила на постели, вскрикнула и тут же зажала себе рот.

У изножья, держа в руках свечу, стояла матушка. Глава Воронов.

Беззубая, одутловатая, словно мертвец, старуха. Она сверкала блеклыми глазами, поджимала губы и щурилась презрительно, разглядывая Велгу.

– Как ты сюда попала?

– Как и фсе – на сфоих ногах по этим проклятым лефтницам. Куда фтолько фтупенек понафтроили?

Стоило позвать стражу. Хотьжер не мог далеко уйти. Даже если он спал под дверью…

Велга выдала себя, поглядев на дверь.

– Фсё с ним ф порядке! – фыркнула старуха. – Профто фпит.

Получается, она заколдовала Хотьжера, или он просто так крепко заснул после пира? Он вроде бы не пил. По крайней мере, куда меньше Велги.

И всё же она проснулась, а Хотьжер не заметил, как Здислава пробралась в её спальню.

– Зачем ты пришла?

– Где мой фын? – повторила свой вопрос старуха.

Велга поёрзала на постели, стараясь присесть ровнее, оправила ночную рубаху, надеясь, что выглядит достойно и ничто не выдаёт её страха. Матушка учила не показывать другим свои чувства. Настоящая господица скрывает любую свою слабость… впрочем, Велга считала, что стоило так делать, только если слабость та не приносила выгоды.

– Без понятия. Он же с тобой ушёл. В последний раз я видела его тогда же, когда и тебя: когда вы переплыли Модру…

– Я не о Белом, – нетерпеливо взмахнула рукой со свечой Здислава, и огонёк затрепетал, замигал, едва не потухнув. Тени заметались по испещрённому морщинами лицу старухи. – Грач. Где он?

Велга удивлённо приоткрыла рот. Она никому ни словом больше не обмолвилась о Граче. Никому, кроме Хотьжера… который вдруг заснул и пропустил ведьму в её спальню.

Нож, который она носила на поясе, остался на умывальном столике. Как быстро Велга успеет его схватить? Как быстро Здислава сплетёт заклятие? Да и хотела ли она причинить ей вред или и вправду просто искала сына?

– Так где?! – вдруг прикрикнула ведьма.

Голос её заставил Велгу вздрогнуть. И вновь липкое ощущение беспомощности сжало горло.

– Не знаю. Он приходил пару ночей назад сюда, в эту спальню. Даже не знаю, как он смог проникнуть. Какое-то заклятие или что?

– Фто он хотел?

Ведьма бы всё равно узнала. Бессмысленно скрывать.

– Убить Белого Ворона.

Здислава удовлетворённо кивнула:

– Фто пообефал?

– Свою помощь. Он сказал…

В окне промелькнула тень. Птица? Велга замерла, не в силах пошевелиться.

– Фто?! – рявкнула Здислава.

Почему её крики не разбудили никого? Почему Хотьжер до сих пор не пришёл на помощь? Велга вжалась спиной в подушки.

– Помощь. Он пообещал свою вечную помощь, если я отдам ему Белого, – призналась она. – Грач сказал, будет до конца жизни исполнять мои заказы, убивать моих врагов.

Старуха криво усмехнулась. Медленно, шаркая по полу, она обошла постель, приблизилась к изголовью, и теперь её уродливое лицо оказалось совсем близко.

– А у тебя так много фрагоф?

Было достаточно. Будет ещё больше, когда Велга станет княгиней Старгорода. И все они желали и будут желать смерти ей или брату. Она теперь знала это наверняка. Но заплатила слишком высокую цену, чтобы это понять.

– Нет. Никого.

– Лгунья. – Губы Здиславы расплылись в широкой улыбке, оголяя чёрную дыру рта. На Велгу дохнуло гнилью, она сморщилась, задержала дыхание. – Где Грач?

– Я не знаю. Он ушёл.

– Ты фогласилась?..

– Я…

– Не вафно, – вдруг перебила её Здислава. – Фсё рафно он фкоро умрёт.

Старуха вдруг повела большим носом, раздувая ноздри. Она шумно вдохнула воздух, причмокнула. Глаза хищно загорелись от предвкушения скорой добычи.

– Чую…

И она задула свечу. Спальня мгновенно погрузилась в непроглядную темень. Не шевелясь, Велга прислушивалась к шороху одежды. Нечто в темноте, у самой её постели, клокотало, ломалось, шуршало.

А потом затихло. Осторожно, точно опасаясь обжечься, Велга потянулась рукой вперёд, туда, где только недавно стояла старуха, но нащупала лишь пустоту, лишь ночь…

Ведьма пропала… Не слышно было даже звука её шагов. Велга нахмурилась, осторожно отбросила одеяло, опустила ноги на холодный пол. Нужно было зажечь свечу. Надёжно запереть дверь…

Босые ноги наступили на ткань. Это…

Как вдруг из темноты с шорохом вырвалось нечто. Оно рвануло прямо с пола в лицо Велги, и та рухнула спиной на постель, закрыла лицо руками, острые когти разорвали ей запястья.

Ворон пролетел над постелью, устремился к распахнутому окну и вылетел на улицу.

Велга перевернулась на живот, глядя вслед птице.

Её заколотило. Холод, словно родник, бил откуда-то из груди, из самого сердца. И она дрожала всем телом, не в силах ни пошевелиться, ни позвать на помощь.

– Значит, договор заключён? – послышался из темноты голос Грача.

Он так же напугал её, как и отрезвил. Неожиданный, как удар обухом по голове. Велга оцепенела.

– Думаю, если бы ты решила отказаться от моего предложения, то рассказала бы матушке куда больше, – размеренным голосом продолжил Грач. – Но ты меня не выдала.

Наконец получилось совладать с собственным телом. Велга сползла с постели, встала, придерживаясь за стену, накинула на себя кафтан, кутаясь и обнимая себя руками. Зажигать свечу она не стала, уставилась в темноту, туда, откуда звучал голос Грача.

– Обещаешь, что убьёшь Здиславу?

– Как ты могла понять из её слов, мне и самому это выгодно, – лениво, точно нежась под солнцем, ответил Грач. – Тут вопрос, кто кого…

Велга закивала, хотя вряд ли он мог это увидеть.

– Тогда договор. – Она протянула руку для рукопожатия, помня, как это произошло с Белым.

– Договор…

Из темноты выросла тень прямо напротив Велги. Прикосновение Грача оказалось на удивление холодным, точно в противовес его жгучему взгляду и смуглой, поцелованной вечным летом коже.

– Убей Здиславу и Белого Ворона, – произнесла Велга, – и я подарю братству Воронов вечную защиту в Старгородском княжестве и верну тебе Воронят.

* * *

Она ушла, забыв кубок, и Белый допил вино залпом, облизал губы, но в мыслях всё равно была сплошная путаница, словно десятки голосов одновременно кричали, разрывали его на части.

Должен ли он был догнать её? Впечатать в стену, задрать подол…

Нет.

Белый развернулся, спустился на одну ступень, другую. Ноги стали мягкими, непослушными, подгибались словно сами собой. И Белый побежал как можно скорее, чтобы не вернуться, не натворить глупостей.

Он уже допустил слишком много ошибок с тех пор, как повстречал Велгу Буривой. Но главной его ошибкой оставалась сама Велга. Он должен был убить её ещё тогда, в яблоневом саду. И всё пошло бы иначе.

Но она осталась жива. Она задержалась в его жизни, застряла в голове. Лживая маленькая сучка. Если бы он только мог, убил бы её теперь без промедления.

Но на запястье горели знаки Воронов, напоминая о договорах. Он не мог забрать жизнь Велги, пока не исполнит эти договоры.

Поэтому нужно было дождаться свадьбы, убить королеву и скренорца. А уже потом… потом, если ему повезёт, и Велга снова окажется в его руках.

Он вдруг споткнулся, выронил кубок и упёрся ладонью в стену, чтобы не упасть.

Если бы рядом оказался Вадзим, он точно спросил бы его:

– Чего ты хочешь больше: убить Велгу Буривой или трахнуть её?

Снизу на лестнице раздались шаги.

Белый одёрнул кафтан, спустился на несколько ступенек, чтобы оказаться в тени. Навстречу ему показался слуга с подносом. Он даже не взглянул на Белого, сосредоточенный на своей ноше.

Когда они разминулись, Белый продолжил спускаться дальше.

Возвращаться в зал он больше не желал. Только не к этой пьяной толпе.

Зато стоило изучить проходы в подземелья. Кажется, туда можно попасть не только со двора.

Считая пролёты, Белый отметил дверь во владения Тихой стражи, но прошёл мимо. Всё ниже и ниже, пока не закончились ступени и путь не упёрся в тяжёлую железную дверь. Сквозь щели видно было свет. Белый попробовал толкнуть дверь, но она не подалась. Пришлось снова взламывать замок. Галка справилась бы с этим куда быстрее, но, к сожалению, она теперь лежала под яблоней.

Удивительно, что не она приснилась Белому в том сне. Ворона была младшей из них и умерла слишком давно. Они не дружили и не враждовали, даже не общались толком. Из всех Воронов у неё было меньше всего причин желать Белому смерти. Её даже похоронили не под яблоней у дома, а на маковом поле.

Дурацкий был сон. Не стоило и вовсе о нём вспоминать.

Упрямый замок почти поддался, когда с другой стороны двери вдруг послышался знакомый голос:

– Ежи!

Кто-то громко топал. Белый отпрянул от двери, огляделся, ища, куда спрятаться, заметил закуток. Он мог успеть добежать до него в пару шагов.

– Эй, Ежи! – Голос Гжегожа зазвучал раздражённо. – С тобой говорят! Или ты теперь только на Георгия откликаешься?

– Вовсе нет, – прозвучал в ответ ровный, почти безжизненный голос. – Просто не сразу услышал.

– Не услышал, как я ору во всю глотку?!

– Задумался.

Гжегожа Безродного Белый теперь хорошо запомнил. Глава Тихой стражи. А Ежи-Георгий – это, получается… глава местных Охотников? Тот унылый мужчина в сером. Голос у него был таким же невзрачным, как и всё остальное.

– Надо было тебя прирезать, пока ты под себя ссался. Но вчера я занят был. – Гжегож будто не говорил, а плевался словами. – Чё за хрень сегодня творилась? Какого хрена эти твари попёрли?

– Судя по всему, кто-то не запер дверь в подземелья. Мои люди нашли её открытой. Духи не могли сломать замок, так что это сделал кто-то из людей.

– Отлично просто. А почему они вообще сюда попёрли? Разве духи не должны держаться от тебя подальше?

– Видимо, такой стаей они меня не боятся. Поэтому я настаиваю, что нужно больше Охотников с моим даром.

– Опять началось…

Белый прижался к двери, прислушиваясь. Может, это никак и не касалось его работы, но…

– Сам понимаешь, чем больше Охотников сможет забирать у духов золотую силу, тем успешнее мы справимся с духами Нави во всей Рдзении.

– Зато в подземельях у нас их столько разведётся, что можно будет для них отдельную столицу строить, – перебил Охотника Гжегож. – Нет, Ежи, мы это уже тысячу раз обсуждали. Ты слишком быстро успеваешь проголодаться после охоты. Держать ради одного тебя этих тварей под замком ещё куда ни шло, но если таких, как ты, станет слишком много… хватит пока и десятерых командиров.

– Нас недостаточно, чтобы защитить всю Рдзению.

– Будем решать, может, в следующем году наймём больше людей.

– Сам знаешь, у нас не хватает на это средств.

Судя по звукам, Гжегож, кажется, похлопал Георгия по плечу.

– Не унывай. Королева хочет вступить в новый торговый союз. Он должен принести неплохие доходы в казну. Будет тебе и стена…

Голоса приблизились, зазвенел металл, точно кто-то подбирал из связки подходящий ключ.

Белый метнулся к своему укрытию.

– И новые Охотники, – продолжил Гжегож.

Дверь открылась. Белый затих, дожидаясь, когда эти двое уйдут. И, даже не выглядывая из своего укрытия, он ощутил чёрную пустоту, засевшую в груди главы Охотников. Кем бы он ни был, он, кажется, поглощал золотую силу точно так же, как делали это Во́роны, забирая посмертки. Только если они собирали их ради госпожи, то Георгий ей питался. И это делало его куда более опасным и омерзительным, чем любой из братства Воронов.

Шаги Гжегожа и Георгия вскоре затихли, но ощущение пустоты и холода никуда не ушло. Как будто тьма, скрывающаяся в Охотнике, оставила невидимый след в пространстве.

Белый наконец выбрался из укрытия, огляделся. И, несмотря на своё отличное зрение, почувствовал себя почти слепым. Эта пустота точно тянулась к нему, заслоняя глаза чёрной пеленой.

Он поднялся на пару ступеней, держась рукой за стену. Зрение подвело его. И чуйка тоже. Тяжёлый удар обрушился прямо на затылок.

Сколько раз за последнее время он ударялся головой?

По вискам раз за разом точно бил стальной молоток. Белый поморщился, приподнимаясь.

Руки утопли в чём-то горячем, колючем. Он поднял ладонь к глазам и увидел, как с руки посыпался пепел. Пепел…

Яблоневый сад вокруг был мёртвым. Безлюдным. Его давно покинули, уничтожили, и ничего не осталось от былого пышного цветения, но чёрно-серые стволы до сих пор тлели, сверкая алыми искрами. Внутри их всё ещё пожирал огонь.

И земля тоже была раскалённой, словно под садом лениво переворачивался огромный огненный змей.

Только огонь, пепел и дым.

Глаза щипало, и Белый протёр лицо рукавом, огляделся, присаживаясь.

Он никогда не видел этого сада. Если поначалу казалось, что это уничтоженное поместье Буривоев, то быстро стало ясно, что место это находилась совсем не в Старгороде.

И стоило осознать это, как в глаза бросился череп на ветви яблони напротив. Ладушка… она смотрела своими пустыми глазницами прямо на Белого, словно ждала чего-то… или пыталась сказать…

– Войчех…

Он приподнялся. Ноги проваливались в толстый слой пепла, точно он шёл по перине. И всё вокруг – чёрные голые деревья и бесконечный сад, утопавший в дыме, – расплывалось по краям зрения. Чёткой оставалась только яблоня впереди. Только Ладушка.

Долго, бесконечно долго, словно целую вечность, Белый шёл к ней, но она будто вовсе не приближалась. И череп усмехался, хохотал. Белый сжал челюсти.

– Чтоб тебя Пустошь забрала, – процедил он сквозь зубы.

– Войчех, – шепнули на ухо, – ты уже здесь…

Он резко оглянулся. Никого, только дым и пепел.

И вот перед ним уже яблоня. И Ладушка. Совсем рядом, прямо перед его лицом. Он почти уткнулся носом в дыру посреди черепа, где когда-то был нос.

– Что тебе надо?

– Войчех, – окликнули его в стороне.

На мгновение ему показалось, что это кормилица. Но нет. Эта девушка была ему незнакома. Совсем юная, бледная, в одной рубахе, залитой кровью внизу живота. Кровь была совсем свежей, ещё сочившейся, блестящей, пахнувшей так знакомо, так дурманяще. Кто-то совсем недавно умер, и след его посмертков ощущался свежо и сладко.

– Кто ты?

– Я была девой…

– Что?

Он задал вопрос, и тут же взгляд снова скользнул ниже, к подолу. Была девой. Конечно. Она недавно родила. Видимо, это смерть её младенца так остро ощутил Белый.

Прежде она была девой.

– После я стала матерью…

– Какие-то загадки, – нахмурился Белый и вдруг подумал, что толком не может разглядеть лица роженицы. Даже неспособен точно сказать, светлые у неё волосы или тёмные. Взгляд не мог задержаться на ней, скользил куда-то сквозь неё.

– И оплакала своих детей…

Каждого из них.

Искажённые тени тех, кто бродил по саду, мелькнули меж чёрных стволов. Безликие, бездушные, безголосые, они открывали рты, не в силах издать ни звука.

Белый затряс головой, схватился за неё руками, пытаясь прогнать морок.

– Какого лешего тут творится? Ты кто, на хрен, такая?

И резкая, оглушительная, точно удар колокола, боль вдруг повалила его на колени. Он рухнул на землю, закрываясь руками.

– Мои дети уходили, но оставались со мной. А я навечно оставалась с детьми…

Голос кружил вокруг, рассыпаясь на осколки, он шуршал в пепле, утопал в дыму и шипел, вздымаясь в небо вместе с искрами тлевших яблонь.

– Я останусь и с тобой, мой сынок…

– Что? – щурясь от рези в глазах, Белый поднял голову и наконец взглянул женщине в лицо. Но лица у неё не было.

– А ты останешься со мной. Навсегда. Смерть нас не разлучит…

От неё тянуло холодом, и Белый увидел, как его вырвавшееся дыхание обратилось в клубок пара.

– Смерть сделает нас одним целым.

И, точно испуганный ребёнок, не в силах встать, Белый отполз назад. Под ним сверкнуло нечто яркое. Там, где он прополз и разворошил пепел, заалело нечто. И он руками скорее начал грести, пока не увидел потемневший, покрытый золой маковый цветок.

Всё вокруг было покрыто маками. Как и волосы женщины перед ним.

Он наконец разглядел Ворону.

Бледная, юная, нагая. Она ничуть не изменилась.

Только длинные чёрные волосы, усыпанные маками, оказались слишком длинными, чего не было при жизни.

– Мне было одиноко, братец, – произнесла она. – Но теперь мы будем вместе.

– Иди к лешему, сука! – Он схватился за нож на поясе, выпрямился, как Ворона вдруг ударила его ногой в грудь.

И Белый повалился назад, провалился вниз, рухнул на спину. Он оказался в могиле. В свежей могиле. А рядом, прижавшись к нему, лежала Ворона.

– Не оставляй меня, братец, – пропела она, заглядывая ему в глаза. У неё вместо глаз зияли теперь чёрные звёзды.

Он не успел ничего ни сказать, ни сделать. На краю могилы показалась матушка. В руках она держала лопату.

– Плоть – земле, – проскрежетала старуха.

И горсти чёрной как уголь земли посыпались на них. Белый подскочил, рванул к краю могилы, подпрыгнул, попытался ухватиться, но сзади его потянули за плечи, а сверху прямо на голову обрушилась земля. Она всё сыпалась, сыпалась и сыпалась, придавливала его все ниже, пока он не опустился на колени.

И тогда Ворона обхватила его за шею, прижалась ледяными губами к уху:

– Душу – зиме.

Глава 4

Запирали они,

замыкали они воды, и реки,

и синие моря,

ключи и родники.

Заговор от поруба

– Поговорим ещё раз?

Голова раскалывалась, когда Белый пришёл в себя. Он сжал виски руками. От боли в ушах стоял гул.

Нет. Это уже по-настоящему.

– Так что? Поговорим?

Зрение расплывалось.

Отряхиваясь, точно мокрый пёс, Белый прищурился, изо всех сил стараясь хоть что-нибудь разглядеть. Перед ним чернело нечто большое.

– Что тебе надо?

– Честный разговор, – ответил ему хриплый голос.

Мир проступал точно через мутную воду, по которой расходились круги.

– О чём?

Где он? В мёртвом яблоневом саду? В королевском замке? В подземельях?

– Кто ты такой?

Хриплый голос человека то и дело тонул в протяжных стонах, и Белый сильнее зажимал голову руками. Слух его подводил не меньше, чем зрение.

– Меня зовут… Белый. Я наёмник.

– Это я понял. Эй! Эй, посмотри на меня.

Что-то щёлкнуло перед самым его носом. Белый моргнул и наконец смог смутно разглядеть Гжегожа, а после и мрачные своды подземелья вокруг, и огонь от маленькой печки позади.

– Это ты… – потирая лоб, проговорил Белый. – Твою мать…

– Мать мою не трогай, она была… если честно, мерзостной женщиной. Но да бог с ней. Кто ты такой?

– Наёмник, говорю же, – раздражённо повторил Белый. – Я тебе уже всё рассказал. Думал, у нас всё ясно.

– Понимаешь, Белый, – цокнул языком Гжегож, откидываясь на спинку стула. – Мне очень не нравится, когда я чего-то не понимаю. И вот прямо сейчас я не понимаю, что назревает. А что-то назревает.

Губы пересохли. Затылок трещал. А крики в подземельях замка не замолкали. Они ему не мерещились.

– Кого вы там пытаете?

– Мы? – почти искренне возмутился Гжегож. – Никого. Они сами по себе стонут… – Они встретились взглядами, и глава стражи пожал плечами, точно признавая шутку неудачной. – Это вообще не наша работа. – Он махнул рукой с досадой. – Охотники опять чародеев поймали. Развлекаются. Ужасно шумные ребята.

– Ага, и домашних питомцев держат так себе…

Гжегож снова цокнул языком, отчего голову Белого пронзило ещё сильнее. Каждый звук приносил ему муку.

– Подслушал, значит, нас с Георгием.

– Случайно.

– Случайно забрался во владения Охотников и Тихой стражи? Случайно связался с королевским шутом? Случайно взял заказ на посла из Ниенсканса?

– Кого? На него не брал никакой заказ…

– Инглайв и есть посол из Ниенсканса.

– А-а…

Белый пошарил глазами по допросной, в которой его держали, но ни кувшина, ни бочки, ничего, где могла быть вода, не обнаружил и разочарованно вздохнул.

– Это моя работа, – пожал он плечами. – Хочешь жить – умей вертеться. Как ты и сказал, я байстрюк без роду без племени. Хожу по городам, ищу работу, берусь за ту, где лучше платят. В этом деле я неприхотлив, но научился… искать. Всякое.

– Что нашёл?

– Мм?

– Что любопытного нашёл, пока бродил по замку?

– Да вот этих ваших домашних зверьков. Они у вас, конечно…

– Не кусаются, – хмыкнул Гжегож, кивая. – Понимаю, мне тоже такие соседи не нравятся.

Он склонил голову набок.

– Я тебе не верю, – сказал он. – Ты лживый ублюдок, и стоило бы кинуть тебя к Охотникам на воспитательную беседу.

– Не хотелось бы, – признался Белый.

– Понимаю. Тогда придётся говорить.

– Хм… А что говорить?

– Правду.

Они смотрели друг на друга, играя в гляделки долго, и доносившиеся из темницы Охотников крики сбивали с мысли. Белый попал.

– На этот раз отбрехаться не получится, – предупредил Гжегож. – Говори давай, – развязно добавил он.

– Меня наняли убить Инглайва.

– Вот как. Станчик?

– Велга Буривой.

И хмурое, вечно недовольное лицо Гжегожа просияло от радости, точно он получил долгожданный подарок.

– Велга Буривой? – повторил он.

– Да.

– Зачем?

– Откуда мне знать, зачем этой богачке кого-либо убивать? Она мне платит…

– Зачем?! – настойчивее повторил Гжегож.

И в этот миг дверь вдруг распахнулась. Зазвенели бубенцы.

На пороге со слащавой улыбкой стоял Станчик.

– Гжегож, дорогой! – воскликнул он с запредельной радостью. – А я как раз везде ищу своего дорогого друга Белого.

– Как удачно, что ты искал его именно в моих владениях, – хмыкнул Гжегож.

– Удивительное везение. Раз уж я его нашёл, то мы пойдём?

Они сцепились взглядами в молчаливой битве.

– Курва, – процедил Гжегож. – Думаешь, один раз помог, так всю жизнь будешь с меня требовать уплату?

– Дорогой мой Гжегож, я помог тебе не один раз. И я теперь до конца своих дней буду помогать тебе, ведь наша… помощь… она взаимная.

Станчик прошёл к лавке, на которой сидел Белый, похлопал его по плечу, оглядел, помог подняться.

Белый встал, не понимая, можно ли ему вообще шевелиться, или глава Тихой стражи мог в любой миг его зарезать.

– Мы служим одному государю, Гжегож, – напомнил шут. – И у нас одна цель – благо Рдзении.

Подталкивая Белого к двери, Станчик помахал рукой Гжегожу на прощание, пока тот прожигал их взглядом, но, как ни удивительно, не пытался остановить.

Дверь за ними закрылась. Они пошли по длинным, узким коридорам. Крики чародеев стали громче, но, когда Белый уже посчитал, что увидит их, шут повернул к очередной винтовой лестнице.

– Пошли отсюда скорее. Ненавижу это место.

Всё ещё не веря в свою удачу, Белый задержался у подножия лестницы:

– Зачем ты мне помог?

– Затем, что ты теперь расскажешь мне всё, что знаешь об этом Инглайве. – Голос Станчика вмиг переменился, вся писклявая наигранность исчезла. Даже его веснушчатое лицо с рыжими бровями разгладилось, только у серых глаз остались гусиные лапки морщинок.

– Зачем тебе Инглайв?

Шут наклонил голову набок, приглядываясь к Белому:

– Вряд ли тебе есть до этого дело, но и скрывать мне нечего. Я забочусь о делах королевы, а королеву заботят торговые дела. Этот Инглайв слишком уж настаивает на вступлении в новый торговый союз, хотя Ниенсканс, как и Твердов, уже много лет пользуется торговым путём через Старгород.

– Но там сейчас война с Ратиславией.

– Угу, – кивнул Станчик. – Вот и пытаюсь понять, в чём тут выгода и чья. Есть у меня подозрение, что Инглайву плевать на золото, он добивается каких-то своих целей, потому что прибыл он уж слишком неожиданно. Я предполагаю, что в Ниенскансе даже не знают о его приезде, как не знают и о Дервеге.

– Дервеге?

– Новый торговый союз. Не забивай голову. Это уже слишком для тебя. Пошли, расскажешь мне, кто такой этот Инглайв и за что его хочет убить Велга Буривой. Всегда крайне важно знать, кто кого и почему убил, когда дело касается знати. Ты, например, знал, что ратиславский князь Вячеслав убил жену своего брата и преследовал всех его детей, чтобы взойти на престол?

– Зачем мне это знать? – хмыкнул Белый.

Если ему за это не заплатили, значит, убийство его не касалось.

– Затем, что где-то по свету бродят выжившие дети бывшего ратиславского князя и мечтают отомстить князю нынешнему. Такие вещи очень важны.

– Плевать.

– Тебе плевать, а вот Велге Буривой, очевидно, не плевать. Пошли. Расскажешь, за что она так возненавидела посла из Ниенсканса.

* * *

– Ваше величество! – Шаги звонко разносились по каменным залам, отражаясь от холодных серых стен.

Тёмный пурпур королевского одеяния исчез за углом, точно хвост дикого зверя, ушедшего от охотника.

Велга сделала ещё несколько шагов и остановилась в растерянности посреди тесного прохода. Свет из узких окошек освещал клубы поднявшейся пыли и бросал блики на новое платье из рыжевато-золотой ткани, что приехало в длинном обозе из Старгорода. Каждый день в столицу прибывали всё новые повозки с подарками и угощениями с правого берега. Твердов готовился к свадьбе. А сама столица, судя по всему, не вложила ни медяка. Всё оплатил из кармана старгородцев или из собственного князь Матеуш.

И между тем королева Венцеслава избегала невесту брата, точно прокажённую. На службах в храме, где Велга занимала почётное место позади королевы, та даже ни разу не взглянула на неё.

И как бы ни хотелось так думать, вряд ли Венцеслава просто испугалась невестки. Она избегала её, но причина… причина должна быть другая.

– Господица, – пискнула позади Полепа, – нужно спешить.

– А королева? – Велга перевела взгляд с поворота, за которым скрылась Венцеслава, на холопку и обратно. Там, в темноте, куда ушла королева, словно эхом ещё отзывался её шаг. – Разве ей тоже не нужно спешить?

– Князь сказал…

– Я знаю, что сказал князь, – перебила, едва сдерживая раздражение в голосе, Велга. – Но смысл торопиться в храм, если королева явно пока что остаётся в замке? Никто не начнёт обряд без неё…

– Князь сказал, – заканючила Полепа.

– Помню.

Мишка у её ног прижал уши, почуяв гнев в голосе хозяйки.

– Мишка, пошли, – позвала Полепа.

– Куда ты его?

– Отведу в покои. Собаке в храме не место…

– Нет. – Велга присела и придержала щенка за шею, хотя он и так оставался у её ног. – Он пойдёт со мной.

– Но в храме…

– Князь любит животных, – ехидно произнесла Велга. – Он поддержит моё решение.

Не оглядываясь больше на холопку, она поспешила к лестнице, задержалась у крайнего окна, что освещало верхние ступени. Во дворе было людно. Весь замок гудел, готовясь к пиру. Да что замок – весь Твердов готовился праздновать свадьбу Велги. Но если прежде все знатные гости, подарки, приготовления пробудили бы в груди горделивое чувство собственной важности, то теперь в душе росло одно лишь беспокойство.

Во дворе собирались скренорцы. Они выглядели нарядно, вели себя шумно, но Хотьжер доложил ещё с утра, что ночью их ладьи отчалили от городской пристани. И раз люди Арна не кинулись в погоню, значит, их не ограбили. Значит, что-то должно было случиться. Велга не сомневалась, что это случится в день её свадьбы.

И ещё Белый Ворон. Она не видела его со дня пира в честь помолвки. Прошло уже несколько дней. Что королева, что Инглайв были до сих пор живы. Впрочем, несмотря на желание Велги увидеть их мёртвыми, она понимала, что это к лучшему. Если в королевском замке случится убийство, свадьбу перенесут.

А если убьют королеву…

Как Белый собирался всё обыграть? Так же по-мясницки грубо, как это случилось во дворце Буривоев, когда трещали кости и лилась кровь? Или на этот раз ему хватит хитрости, чтобы сделать это красиво?

Велга тысячу раз представляла себе смерть королевы, и каждый раз это было по-разному. Она видела, как каменная статуя в храме Золотого рассвета падала Венцеславе на голову прямо во время свадебной церемонии и как кровь из головы королевы летела алыми каплями прямо на подол Велги. Она видела, как во время праздничного пира вино в кубке касалось губ Венцеславы и та падала замертво прямо на стол, а серебряный венец спадал с её белых кос.

И клинок в сердце, и свёрнутая при падении с лестницы шея, и…

– Господица. – Её мысли прервал голос Полепы.

– Что?

– Если хочешь помолиться…

Её слова укололи Велгу куда сильнее, чем она ожидала.

Она не молилась уже давно. Ей приходилось посещать службу дважды в день, но молиться, обращаться к Создателю… нет, душа её молчала и отказывалась говорить. Душа, сердце, всё её существо жаждало только одного – мести.

– Нет. – Она помотала головой, отошла от окна. – Ты права. Нужно поспешить. Не стоит заставлять гостей ждать.

Все в Твердове собрались ради неё, Велги. Все ждали, когда самая завидная невеста Старгорода выйдет замуж за самого незавидного жениха.

Слегка касаясь рукой холодной стены, Велга спускалась по винтовой лестнице. Длинный подол платья, который Полепа успела подшить за ночь, всё равно волочился по ступеням.

– Скажи, только честно, – произнесла Велга негромко, – что говорят о моём женихе в столице?

– Что ты имеешь в виду, господица? – робко спросила Полепа.

Слышно было, как сбился её шаг.

Свет мерцавших на пролётах пламенников то тонул за их спинами, то ярко вспыхивал впереди, пока девушки спускались.

– Так что? – Велга остановилась, повернулась к холопке: – Что о нём говорят?

– О чём ты? – глядя из-под ресниц, уточнила Полепа. – О свадьбе?

– Обо всём. Но в основном – о нём самом. Я слышала, что Матеуша называют про́клятым…

– А, это… ну так и в Старгороде говорят…

– Да, но Твердов – его родина.

– Господица. – Полепа сплетала между собой пальцы в такие диковинные узлы, что удивительно было, как она вовсе их не сломала. – Зачем тебе это знать? Люди вечно дурное говорят…

– Значит, говорят что-то ещё похуже? – Испытав какую-то ядовитую, гадкую радость, Велга придвинулась ближе, заглянула Полепе в лицо. – Милая, я не накажу тебя за это. Наоборот, награжу. Пойми, я же должна знать, о чём шепчутся люди, чтобы… защитить князя.

Большие глуповатые, но красивые, куда красивее, чем у Велги, глаза уставились с удивлением.

– Защитить?

– Конечно, – проникновенно зашептала Велга. – Враги князя распространяют эти слухи, чтобы навредить ему. Если я буду знать, о чём они говорят, смогу предупредить его… и наказать его врагов. Ты же не хочешь, чтобы с твоим господином что-то случилось?

Полепа испуганно замотала головой:

– Конечно нет, господица! Как ты можешь?

– Тогда скажи мне всё, что знаешь. Ну? – Ещё шаг. Она почти прижала Полепу к стене.

Девушка подняла руки к груди, сложила ладони точно для молитвы:

– Это очень… не стоит даже говорить о таком приличным людям.

– Ну?! – Велга взяла руки Полепы в свои.

Она смотрела на холопку снизу вверх, хотя они стояли на одной ступени, но Полепа всё равно робела.

– Говорят, королева Венцеслава сослала князя Матеуша на Три Холма сразу после рождения.

– Это не слухи, так и есть. Все об этом знают.

– Да, но говорят, это потому…

– Ну?!

– Что он вовсе не её брат.

Нахмурившись, Велга отстранилась:

– То есть? Он не Белозерский? Зачем ей вообще признавать чужого ребёнка и…

– Не Белозерский, – кивнула Полепа и, вытянув шею, прошептала едва слышно: – А Вышеславич.

– Вышеславич, – эхом повторила Велга. – Как принц Карл… муж королевы.

– Угу.

Тени, сгустившиеся между пролётами лестницы, вдруг точно подкрались ближе, потянулись, хватаясь за шею, выдавливая воздух из груди.

Если бы их разговор подслушали… дело не в самом Матеуше, дело в королеве, дело в её молчании, в избегающем взгляде, дело в её Тихой страже…

Но это многое объясняло.

– Сколько лет матери Матеуша? Я… нас так и не представили.

– Ох, так госпожа Белозерская давно умерла, ещё до свадьбы князя с вашей тёткой, княгиней Далиборой.

– Она болела?

– Она была стара…

– Стара…

Велга прижалась спиной к холодной стене, пытаясь заглушить шум в голове. Это многое объясняло. И ненависть Венцеславы, и обиду Матеуша. Что ему до старшей сестры? Сёстры с братьями ругаются постоянно. Взять Велгу и Кастуся: они могли подраться из-за ореховой скорлупы, что уж говорить о целом орехе.

Но при всей ревности и неприязни Велга бы не отослала родного брата вдаль от дома. Значит, если слухи были правдивы… Матеуш оставался законным наследником престола. А Велга собиралась вот-вот выйти замуж не за князя, а за настоящего принца, будущего правителя всей Рдзении.

– Не вздумай сказать кому-нибудь, что мы это обсуждали, – предупредила она Полепу.

– Конечно, – пискнула та. – Я же не дурочка.

– Конечно, – хмыкнула Велга и, придерживая подол, быстро, почти бегом, продолжила спускаться по лестнице.

Во дворе стоял гомон. К свадьбе готовились не одну седмицу, а всё равно постоянно что-то шло не так. К счастью, всё решал Матеуш и приближённые королевы, а Велга только выбирала материал для свадебного платья.

Недалеко от ворот её ждала готовая повозка, украшенная цветами, но жениха в ней не было. Велга закрутила головой, но ни Хотьжер, ни Полепа, никто другой не знал, куда делся Матеуш.

И вместе с волнением в груди разрасталось липкое ощущение гадливости.

Это был день её свадьбы. Она становилась княгиней Белозерской, одной из самых важных и влиятельных женщин в государстве, а собственный жених опаздывал к торжеству.

– Может, тебе пока езжать одной? – робко, поправляя платок на голове госпожи, предложила Полепа.

– Нет. Люди будут шептаться, что меня бросили у алтаря.

Шло время. Велга не сводила глаз со ступеней в замок. Большие дубовые двери то и дело приоткрывались, и встревоженные люди торопливо пробегали туда-сюда.

– Что происходит?

– Лойтурский посол прибыл ночью, – сказал Хотьжер. – Может, дело в этом…

– А что, лойтурский посол не мог подождать до завтра? Какие могут быть срочные дела с Лойтурией в день моей свадьбы?

– Например, война с Ратиславией…

Велга прикусила губу, сведя брови на переносице.

Война с Ратиславией. Договоры с Лойтурией. И ещё Инглайв из Ниенсканса. Зачем он приехал в Твердов? Зачем искал встречи с королевой?

И самое главное: зачем он пытался убить Велгу?

Она накручивала пояс себе на пальцы, пытаясь хоть как-то унять запутанные мысли, когда на ступенях замка наконец-то появился Матеуш. Он хромал сильнее обычного, а головы и вовсе не поднимал.

Бледный, мрачный, он попытался залезть в повозку, но едва не свалился, и Хотьжеру пришлось ему помочь.

– Что случилось? – прошептала Велга.

Он поднял на неё глаза. Взгляд блестел мутным горячечным безумием, точно разум не слушался тела.

– Моя дорогая девочка, – пробормотал он растерянно, и Велга едва сдержалась, чтобы не скривиться от его обращения, – прости, что заставил ждать. Королева созвала совет.

– Разве ты входишь в королевский совет?

Повозка тронулась, и Велга откинулась на сиденье. На каменной мостовой во дворе замка ужасно трясло, и пришлось вцепиться в подлокотники, чтобы не вывалиться.

– Нет. – Матеуш по-прежнему не смотрел на невесту. – Пытался узнать, что такое случилось.

– И?..

– Ох, не забивай свою головку. – Он смущённо улыбнулся, наконец рассмотрев свою невесту, и резко переменился в лице. – Создатель! Как ты сегодня красива…

Велга с трудом заставила себя улыбнуться как можно доброжелательнее, когда на самом деле ей хотелось ударить Матеуша по лицу. В замке прямо сейчас что-то происходило. Что-то очень важное. Куда более важное, чем её свадьба.

* * *

В замке, как и во всём Твердове, всё было завешано Белозерскими рыбами, а не традиционным знаменем с совой, принадлежавшим королевскому роду.

Белый мало что понимал в знаках дворянских родов, но эту рыбу было тяжело не запомнить, она в Рдзении была почти везде: в Старгороде, где княжил младший брат королевы, в Твердове, где на престоле сидела сама королева. Венцеслава Белозерская происходила из княжеского древнего рода, и, судя по всему, свою семью она ценила куда больше королевской, в которую её приняли.

– Разве королева не этот… как его… – Белый прищурился, разглядывая вырезанных на деревянном троне рыб. – Регрент?

– Регент, – подсказал Станчик, облокотившись спиной о трон. – Соправитель то есть.

Они сидели в пиршественном зале на полу, наблюдали за слугами, готовившими всё к торжеству. Станчик пил вино, украденное из запасов Матеуша. Пару раз он предлагал выпить и Белому, но тот отказывался. В день свадьбы ему стоило оставаться трезвым. Важный предстоял день.

– То есть правитель Рдзении как бы принц Рогволод? – уточнил Белый, хотя его мало беспокоили дела королевы. Не так уж важно, кого убивать. Важно, сколько за это заплатят.

– Ага, – кивнул Станчик, отлипая от бутылки. – Но, пока он юн и глуп, править будет королева.

– Не боишься называть принца глупым? – хмыкнул Белый. – Тут, наверное, повсюду уши. Тихая стража, например…

– Что мне Тихая стража? – усмехнулся шут. – Я же ближайший советник королевы, её лучший друг и вернейший раб. Я и нужен ей, чтобы говорить правду. Кто иначе осмелится открыть ей глаза на то, что принц лучше разбирается, как и во что ткнуть меч и член, чем где находится столица его собственного государства?

– Хм…

– Лучше и не скажешь, – согласился Станчик и снова присосался к горлышку бутылки.

Белый с прищуром наблюдал за слугами, когда в зале вдруг показался князь Белозерский. Горбун был весь взъерошен, по лицу стекал пот. Он смотрел себе под ноги, жался к стене и, прихрамывая, торопился изо всех сил, на которые были способны его кривые ноги.

– Куда это он? – удивился Белый. – Я думал, все уже на свадьбе.

– Хм, – на этот раз только и откликнулся Станчик.

Белозерский скрылся за дверью справа от трона, и шут, поставив бутыль на пол, тоже поднялся.

– Пойду-ка тоже схожу, – пробормотал он.

– Куда?

– А тебе какое дело?

Белый тоже неохотно встал. Ему не стоило лезть во всё это, но внутренняя чуйка подсказывала, что происходило нечто, что не стоило упускать.

– Да просто… любопытно.

На этот раз, как ни удивительно, болтливый шут промолчал и направился к двери. Белый, подождав, пошёл следом, держась на расстоянии.

По знакомой лестнице он шёл теперь наверх, почти под самую крышу, где ворковали голуби, а вместо холодной плесени каменных залов пахло раскалённой черепицей, солнечным жаром и пылью.

Если внизу стражи почти не было, то наверху, возле входа в покои королевы, она, напротив, стояла.

Белый нагнал шута у дверей.

– Вот ты где! – Он приобнял Станчика за плечи, пошатываясь, точно не мог устоять на ногах. – Везде тебя ищу.

Шут пусть и выпил немало, но явно оставался почти трезв. Он недовольно скривился, хмуря рыжие брови:

– Что тебе надо?

Белый заулыбался пьяно, глупо, придвинулся к самому лицу Станчика и прошептал на ухо:

– Мне нужно пойти с тобой.

– Тебе там делать нечего. Жди тут.

– Нет, друг, – с издёвкой хмыкнул Белый. – Это тебе нужно, чтобы я пошёл с тобой. Понравилось вино?

Надменное, напыщенное презрение мигом стёрлось с вытянутого лица шута. Он схватил Белого за ворот, оглянулся на напряжённых стражников у двери в королевские покои и потянул его за угол.

– Кафтан мне порвёшь. – Белый расцепил пальцы шута и, прислонившись плечом к стене, улыбнулся: – Так что?

– Что в вине? – прошипел Станчик.

– Это неважно, – хрипло произнёс Белый. – Главное, что тебе нужно выпить, чтобы вино не подействовало.

На лбу шута выступила испарина. Он тяжело и громко задышал, касаясь губ.

– Это яд, да? Вот ты курва лойтурская…

– Я не лойтурец.

– Зачем ты это сделал? Кто тебя подговорил?

– Этот скренорец… лендр…

– Лендрман Инглайв?

– Ага, он самый.

Редко Белый получал такое наслаждение от вранья. Он вообще редко врал. Он слишком мало общался с людьми, чтобы приходилось прибегать ко лжи. Обычно всё ограничивалось приветствиями, прощаниями и порой взаимными оскорблениями. Но видеть ужас в глазах человека было почти так же прекрасно, как вкушать посмертки. Отчаяние. Чужое отчаяние ощущалось просто восхитительно.

– Вот ублюдок, – прошипел Станчик. – А ведь он сейчас на совете. У тебя есть противоядие?

– Конечно.

Станчик прожигал его взглядом. Конечно, он не верил. Может, ни в наличие противоядия, ни в сам яд.

– Зачем тебе это?

– А зачем скренорцу тебя травить?

Тонкие губы шута сжались в кривую нить.

– Ладно…

Он схватил Белого за локоть, потащил обратно к дверям.

– Пропустите.

Стражники с недоверием покосились на них обоих, но дверь открыли.

Всё так же таща за собой Белого, Станчик прошёл мимо большой двери, из-за которой доносились голоса, дальше по узкому неосвещённому проходу, толкнул маленькую, почти незаметную в темноте дверь.

За ней скрывалась небольшая библиотека, застеленная мягкими коврами. Там горел камин и свечи, но совсем не было окон, кроме маленькой бойницы под самым потолком. Белый догадался, что через неё пролетали голуби. У одного из шкафов стояла пустая клетка. Кажется, отсюда королева отправляла письма, и здесь же она советовалась с ближним своим кругом.

Из библиотеки вело целых две двери.

Станчик оглянулся на Белого, приложил палец к губам, призывая соблюдать тишину, и прикрыл первую дверь. Он указал на кресло, а сам подошёл к другой – ещё более маленькой, приоткрыл её так, чтобы образовалась едва заметная щель.

Голоса послышались громче:

– Но Старгород останется ни с чем!

Белый не узнал, кто говорил, но подумал, что этот слабый мужской голос редко звучал громко. Крик вышел неуверенным, сломанным, даже почти сломленным.

– Старгород уже много времени не приносит дохода, – резко ответила королева.

Её ледяной тон Белый запомнил отлично после первой же встречи. Эта женщина вызывала желание одеться потеплее и сесть поближе к огню. Впрочем, Белый так и поступил. Он последовал совету шута и расположился в кресле. Сам Станчик, махнув ему рукой, вышел за дверь, через которую они пришли.

– Старгород в состоянии войны, – возразил робко всё тот же тихий голос. – Наши люди погибают…

– Вини в этом Ратиславию. Пока князь Вячеслав не примет наши условия, мира не будет.

– Он может никогда не принять ваши условия. Его ладьи продолжают торговлю с Благословенными островами. Более того, Приморское княжество воспользовалось войной и предложило им свой уголь на продажу вместо…

– Нам не нужна Ратиславия! – Третий голос прозвучал неожиданно резко, твёрдо, так что Белый безошибочно его узнал.

Скренорец с зубодробильным скренорским именем.

– Новый торговый союз, который предлагает господин Марек, учитывает интересы Рдзении, а не Ратиславии. Пусть Ратиславия потеряет скренорские города. Это будет хорошим уроком для них.

– Как удивительно, что скренорец так заботится о Рдзении, – послышался елейный голосок шута, и к нему присоединился тихий перезвон бубенцов. – И так сильно ненавидит Ратиславию.

Белый вытянул ноги, устало зевая. От близости камина начало клонить в сон. Он надеялся, что подслушает нечто куда более важное, чем скучные разговоры о государственных делах.

– В первую очередь я забочусь о Ниенскансе. Я посол посадника в Ниенскансе Оддбьёрна Раннвайга, и…

– А ещё поразительно складно говорит на ратиславском и рдзенском, – захлопал в ладоши Станчик. – Какое мастерство. Даже говора не слышно.

Повисла тишина. Белый присел в кресле. И правда… он ещё после встречи на кладбище удивился, что Инглайв ругался по-ратиславски, а не по-скренорски, но не стал особо ломать над этим голову.

– А ещё, говорят, в Старгороде Инглайв провёл обряд обручения с Велгой Буривой, – добавил приторным голоском Станчик.

– Что?!

– Этот обряд не имеет законной силы! – воскликнул кто-то, и Белый наконец догадался, что это был горбун, жених Велги.

А всё же не подвела Белого чуйка. Он поднялся с кресла, подошёл ближе к приоткрытой двери, опасаясь пропустить нечто важное.

– Не переживай, князь. – Гулкий голос Инглайва прозвучал спокойно, но в нём слышалось высокомерное наслаждение чужой слабостью. – Это всего лишь обряд, необходимый, чтобы увезти невесту из дома к жениху. Но помолвка Велги Буривой с Раннвайгом разорвана.

– Думаю, куда важнее, – произнесла с лёгким раздражением королева, – церемония, которая сегодня пройдёт здесь, в Твердове, в присутствии королевской семьи и Пресветлого Отца, а не какой-то языческий обряд в Старгороде. Он не может иметь силы…

– А ещё говорят, – протянул ядовито Станчик, и, кажется, все застыли с ужасом и предвкушением, ожидая, что он скажет на этот раз, – что лендрман Инглайв пытался убить Велгу и преследовал её. Что это именно он устроил пожар.

– Что ты несёшь, шут?!

И собрание благородных господ вмиг увязло в гомоне и грязи, точно самая обычная корчма в подворотнях Старгорода. Белый осклабился в улыбке. А Станчик был хорош. Он знал больше, чем казалось, и знал, куда колоть.

– Несу правду, как и положено… ничего, кроме правды!

– Хватить! – вдруг взвизгнул новый голос с сильным лойтурским говором. – Ваше величество, я приехаль сюда с такой цель… а вы тратить моё время…

Издалека, откуда-то с площади Казимира Однорукого, донёсся звон колокола, и все резко замолчали.

– Господин Марек, господа, – произнесла королева, – сегодня всё же свадьба моего дорогого брата. Прошу вас, давайте отложим дела на завтра.

– Но…

– На завтра, господин Марек, – настойчивее повторила Венцеслава. – Слышали, Пресветлые Братья нас ждут. Не будем заставлять ни их, ни других гостей томиться. А завтра мы подпишем договор. Уже завтра.

Белый думал, на этом все и разойдутся. Он слышал шаги и стук двери и сам поднялся, собираясь заглянуть наконец-то за дверь и обследовать комнату совещаний, как вдруг снова прозвучал голос королевы:

– Что ты скажешь, Гжегож?

Несгибаемая, точно каменное изваяние, она превратилась… в женщину. Немолодую, уставшую, разочарованную и нуждающуюся в совете.

– Скажу, что этот Инглайв ни хрена не Инглайв.

– А кто?

– Если мои люди не ошиблись, а они редко ошибаются, – судя по звукам, Гжегож подошёл к королеве, но голос его хорошо было слышно из-за двери, – это младший сын бывшего ратиславского князя Ярополка, зовут Мечислав. Когда новый князь пришёл к власти, всех наследников предшественника устранили, кроме самого младшего, он сбежал к деду на север и там сменил имя.

– Хочешь сказать, это законный наследник Ратиславии?

– Венцеслава, милая…

Белый хмыкнул, заслышав такое обращение. Однако королева с главой Тихой стражи были не так просты. Любопытно оказалось подсмотреть за жизнью дворян вот так, без прикрас.

– Это Ратиславия. Там всем плевать на законы. У кого сила – тот и Великий князь. Ярополка и его детей убили, военной поддержки у Инглайва нет. Он поступил на службу к посаднику в Ниенскансе. От него мало толку.

– А вот это уже плохо. – Королева изменилась в один миг, словно снова надев корону. – Раз этот Инглайв, или Мечислав, как ты говоришь, действует исключительно из желания мести, значит, не так уж выгоден для них этот Дервег.

– Почему?

– Ох, Гжегож, я бы куда больше доверяла любому ушлому торгашу в таких вопросах. Торгаш станет думать о выгоде, а этот… кем бы он ни был… просто не хочет, чтобы мы заключили перемирие с Ратиславией. Ему просто хочется подгадить убийце своего отца. Видишь, он даже пытался убить девчонку, лишь бы она и её брат не помогли Ратиславии…

– Не думай об этом сегодня… отдохни на пиру.

– Отдохнёшь тут, ну конечно. – Услышать звонкий, очень женский, даже игривый смех королевы было более чем чудно́.

Послышался лёгкий вздох и невнятные звуки. Белый попытался выглянуть из-за двери, но в это время в библиотеку с другого входа проник Станчик и замахал ему руками, чтобы не лез.

– На пиру как раз и нужно быть осторожнее всего. Неизвестно, что учудит теперь этот Инглайв. А если он попытается опять убить Велгу?..

– Она теперь ему не опасна. Выйдет за Матеуша, нарожает ему детей, а уж Матеуш точно не пойдёт против тебя…

Голоса их медленно затихали, пока вовсе не пропали. Станчик присел на корточки напротив Белого.

– Доволен? – спросил он. – Всё подслушал? Теперь давай противоядие. Или что тебе нужно? Золото? Сколько тебе заплатил Инглайв?

Белый склонил голову к левому плечу, задумываясь.

– Сотню, – ответил он.

– Золотых?

– Угу. Не обидно?

– Что меня отравили? – Лицо шута растеряло весь задор, осталась только глухая злоба.

– Что так мало. – Губы Белого дёрнулись в злой усмешке. – Всё же ты так близок к королеве. Не знаешь, за что он хотел тебя убить?

– А как же, – шмыгнул носом шут, – знаю. Я пытался отговорить её величество от этого глупого вступления в Дервег. Ну и…

Из-за двери вдруг послышался нетерпеливый голос королевы:

– Станчик!

– Куда ты делся, шут?! – гаркнул Гжегож. – А ну, сюда…

Завертев головой, Станчик сердито цокнул языком, резко дёрнул рукой, протягивая ладонь.

– Давай! – потребовал он.

– Что?

– Давай мне противоядие, и я заплачу потом.

– А у меня нет. Инглайв дал мне только яд.

– Ку-урва, – ахнул со жгучей ненавистью шут. – Убью, когда вернусь.

Скорее всего, он должен был вернуться уже с Тихой стражей. Но после свадьбы.

Пока оставалось время и у Белого, и у Станчика.

К тому же сюда должна была вернуться и королева.

Белый дождался, пока останется один, приоткрыл дверь в соседние покои, где только что проходил совет.

Это был просторный светлый зал с застеклёнными окнами и большим камином. Окна в этот летний день оказались распахнуты, и с высоты замка открывался вид на весь Твердов. Белый задержался, разглядывая столицу. Он редко бывал так далеко на западе. Пусть духи Нави его и не трогали – Воронов, как и всего, связанного с колдовством и старыми богами, здесь боялись ещё больше, чем в любом другом месте, а потому не часто призывали на помощь.

Город был старый, тесный, грязный, шумный. Он походил на загноившуюся рану – он пах медленной смертью. Даже без помощи Воронов в Твердове постоянно гуляла смерть. И нищета. И броское бессердечное неравенство.

Даже сам замок, возвышавшийся над остальным городом, смотрел на низенькие, бедные дома горожан с презрением и отвращением, сторонясь их, как больных чумой.

А ведь Белый мог, пожалуй, вырасти в каком-нибудь похожем пограничном городе недалеко от Лойтурии. Не откажись от него родная мать, в детстве он бегал бы по таким же кривым, запутанным улочкам с другими оборванцами-мальчишками, а после, если бы повезло, стал бы подмастерьем у какого-нибудь кожевника или кузнеца. Если бы не повезло, пошёл бы чернорабочим.

Глядя сверху на нищету столицы, представляя, как жилось всем за стенами королевского замка, Войчех едва ли не впервые подумал, что ему в целом повезло стать Вороном Морены. За смерть платили куда больше, чем за другую работу.

Снова ударил колокол, и в небо над городом взлетела стая голубей. Так Белый определил, где стоял храм Золотого рассвета.

А когда к первому колоколу присоединились десятки других во всех концах столицы, он понял: Велга Буривой стала княгиней Белозерской.

* * *

С очередным ударом колокола над площадью Казимира Однорукого взлетели потревоженные голуби. Птицы, сделав круг между скучковавшимися домами, взмыли над храмом Золотого рассвета и, разноголосо курлыча, расселись на узких острых выступах под белыми окошками.

Каменная громадина храма возвышалась над площадью, загораживая солнце, но внутри, сквозь разноцветные стёклышки, сложенные в изображение сцен из священного писания, оно просачивалось в зал, озаряя стены почти потусторонним свечением.

У входа столпились гости. Медленно и неповоротливо они пробирались один за другим и, переступая порог храма, зажигали свечи.

– Я пойду вперёд, милая. – Матеуш слегка сжал ладонь Велги. Его руки дрожали, когда он опять же с помощью Полепы и Хотьжера спустился с повозки.

Велга сидела не шелохнувшись. Закинув голову, она с трепетом и возрастающим ужасом вглядывалась в громадину храма. Никогда прежде она не видела ничего столь огромного. Даже королевский замок показался вдруг маленьким и низким.

– Свеча, господица, – пискнула Полепа.

– Что?

– Не забудь свечу.

Холопка протянула Велге свечу, и та сжала её так сильно, что тут же согнула.

– Ох, я найду новую…

– Не нужно. – Велга резко поднялась на ноги, отчего повозка покачнулась.

Хотьжер и Полепа протянули ей руки с обеих сторон, но Велга, не глядя на них, спрыгнула на землю сама. Платок за её плечами взвился, точно крылья, а над храмом Золотого рассвета вдруг пронёсся тёплый ветерок, обжигая лицо жаром.

Каменные изваяния на выступах храма наблюдали за невестой, ступавшей к своей замужней жизни с удивительным равнодушием. Они видели уже сотни невест под этими сводами, сотни покойников и сотни запуганных девушек, что разучились молиться.

Велга сжала свечу в руках, ощущая, как ладони стали липкими.

– Нужно дождаться королеву, – предупредила Полепа. – Говорят, она уже едет…

– Хорошо… – бездумно сказала Велга.

Ей стоило переживать, что скоро она станет чьей-то женой. Ей стоило беспокоиться, потому что Белый Ворон, очевидно, совсем скоро собирался убить королеву. И ей точно нужно было узнать, почему так неожиданно прошёл совет.

Но Велга смотрела на храм, нависавший над ней, и в голове не оставалось ни одной мысли, кроме одной: зачем она это делала? Зачем она выходила замуж за человека, на которого не желала смотреть? Зачем она боролась с людьми, которые могли её уничтожить? Велга едва спаслась от Воронов. Ей стоило взять брата и бежать на север, в Ниенсканс, или на юг, в Златоборск.

Она стала свободна выбирать, как жить. Никто ей больше не указывал. Но она продолжала дело своего отца…

К входу подъехала королева Венцеслава, и толпа, не сдерживая восторгов, хлынула к ней.

Велга вздрогнула, опустила голову и только тогда заметила людей, выстроившихся на площади у храма. Все они собрались посмотреть на них: на Венцеславу и Велгу, и только стража не подпускала народ к королеве и невесте князя.

– В столицу прибыл лойтурский посол, – вдруг шепнули ей на ухо.

Только Ростих Мороз смог пройти через стражу.

– Что? – переспросила Велга.

– Королева задержалась, потому что лойтурский посол и тот северянин из Ниенсканса требуют срочно подписать торговый договор.

– Прямо сейчас? – Сведя брови, Велга попыталась понять, отчего Ростих так взволнован. Разве дело не могло потерпеть?

– Да! – Он округлил глаза и зашептал так грозно, словно кричал во весь голос: – Они надеются воспользоваться свадьбой. Ради тебя в столицу съехались старгородские купцы. Они в отчаянии: товары портятся на складах. Если Рдзения сейчас вступит в Дервег, старгородцы продадут товар по дешёвке, лишь бы не потерять его совсем.

– Но тогда Старгород потеряет доход… и торговый путь, – проговорила ошарашенно Велга, оглядываясь на крыльцо храма.

Королева прошла внутрь, а её слуги раздавали милостыню нищим, пока стражники расталкивали зевак.

– Да! – воскликнул Ростих и схватил Велгу за плечи, заглядывая ей в лицо. – Умничка, девочка! Понимаешь? Понимаешь, что творят эти паскуды?

– Но что я могу сделать?

– Поговори с королевой, умоляю. Ты ей теперь родня, она должна прислушаться.

– Королева не желает даже смотреть на меня! – Свеча в руках Велги сломалась, и половина упала на землю.

Полепа в ужасе ахнула, схватила её скорее, чтобы никто не увидел.

– Примета, – пробормотала Велга. – Это дурная примета. Полепа, дай скорее.

Она забрала половину свечи, спрятала в кулаке.

– Никто не заметит…

Помрачневший взгляд Ростиха скользнул по её рукам.

– Судьба Старгорода зависит от тебя, моя дорогая. – Поклонившись, он попятился назад. – Ты станешь Белозерской, но всё же рождена ты Буривой…

И он поспешил в храм, сливаясь с остальными гостями.

Велга застыла перед входом в храм под прицелом сотни любопытных взглядов. Огрызок свечи в её руке таял от жары.

– Господица, пора, – поторопила Полепа.

Первый шаг дался сложнее всего. Подол платья вдруг начал путаться под ногами.

– Куда? Ой, свечу зажечь надо…

Голосила нетерпеливая толпа. Причитала взволнованная Полепа. Курлыкали голуби. Велга оцепенела, сжав свечу.

На помощь пришёл сдержанный Хотьжер, принеся чью-то свечу и помогая поджечь ту, что держала в руках Велга.

– Пора идти, господица, – произнёс он.

Над их головами вдруг гулко загрохотал колокол, и Велга вырвалась из хватки ужаса:

– Да… я иду.

Огромные, точно ладья, двери в храм Золотого рассвета были распахнуты, и внутри всё было залито медовым свечением солнца, проникавшего сквозь оконное стекло, и огнями сотен свечей.

Гости выстроились вдоль прохода, по которому медленно под льющуюся ручьём песню хора шла Велга. Зрение помутнело. Только огоньки свечей, расплываясь мерцающими чёрточками, сверкали по бокам.

А впереди её ждал чёрный горбатый силуэт, точно тень духа, притаившегося в ночи.

И Велга сглотнула, делая ещё один шаг.

Там, у большого золотого сола, рядом с Пресветлым Отцом, её ждала смерть. Смерть её настоящего девичества. Теперь уже навсегда.

Выходить замуж за скренорского, никогда не виданного жениха было страшно, но терпимо. Она могла представлять, насколько сильно северянин полюбит её, что он будет высок, силён и мужественен, как все скренорские воины, какие красивые у них родятся дети.

Но Матеуша Велга знала. Он был про́клят, уродлив и горбат. Велга не смогла полюбить его ни на каплю даже на мгновение. Она жалела его, ощущала благодарность, сострадание, но не любовь.

Всё происходило совсем не как в красивой песне, которую мог бы написать Вадзим.

Но, может, так и было правильно?

– Мне страшно, – призналась Велга, когда наконец оказалась рядом с женихом и взяла его за руку.

– Честно? Мне тоже.

Они встретились глазами, и оба смущённо улыбнулись. Велга крепче сжала его пальцы.

– Я рядом. – Матеуш слегка потряс её руку, подбадривая.

Может, они смогут стать хотя бы друзьями? Настоящими друзьями, что всегда поддержат друг друга…

Раскалённый воск со свечи капнул на кожу, и Велга ахнула, выронив свечу.

– Дурная примета, – пробормотала она.

Весь храм был залит золотым светом, а на колокольне разливалась песня, оповещавшая весь Твердов: Велга Буривой вышла замуж.

* * *

На свадебном пиру Велга не выпила ни капли вина. Её наконец-то посадили за один стол с королевой, но Венцеслава почти сразу ушла вместе с лойтурским послом. Велга осталась скучать в одиночестве, потому что Матеуш молча пил и отказывался говорить. Вместо того чтобы уделить время своей уже законной жене, он подкармливал Белку, сидевшую на его плече, и Мишку, спрятавшегося под столом в ожидании угощений.

Всё повторялось. Точно снова оказавшись на пиру во дворце Буривоев, Велга стала невестой на собственной свадьбе, до которой никому не было дела.

Она бы и сидела так до самой ночи, если бы её не повёл танцевать Ростих Мороз. Он был неповоротливый как медведь, зато весёлый и болтливый.

И когда все гости оказались уже достаточно пьяны, а гусли зазвучали достаточно громко, он прошептал на ухо Велге:

– Хочу познакомить тебя с одним человеком.

– С кем?

– Его зовут Ярош. Он сын Гюргия Большая Репа, влиятельного купца.

– Гюргий – друг моего отца, – вспомнила Велга. – Я…

Она едва не проболталась о письме. Не стоило открываться боярину и признаваться, что уже связалась с Гюргием. Велге никому не стоило доверять.

– Пойдём. – Ростих подхватил Велгу под локоток и с удивительной для такого здоровяка ловкостью повёл через толпу танцующих к окну, где стоял юноша в старгородской одежде.

– Ярош, сынок! – Ростих стиснул его в объятиях. – Познакомься с виновницей торжества, Велгой, дочерью Кажимежа Буривоя. А я… сейчас вернусь. Кажется, там кабанчика принесли…

Велга и Ярош остались вдвоём в неловком молчании. Некоторое время они не знали, с чего начать разговор, но Ростих всё не возвращался, и юноша произнёс первым:

– А мы знакомы.

Круглолицый, крепкий, невысокий. Какой-то удивительно, немного по-детски насупившийся и серьёзный.

Велга изо всех сил постаралась вспомнить его, но не смогла.

– Прости, господин, – пробормотала она. – Разве мы встречались?

– Я был на твоей свадьбе, княгиня. – Он поклонился. – На… на другой. Той, что случилась весной с… – он нашёл кого-то глазами в толпе. Велга тоже оглянулась и заметила Инглайва, – с лендерманом Инглайвом.

– Ох… Прости, Ярош, но там было столько людей. Ты…

– Не удивлён. – Он делано равнодушно, будто скрывая обиду, пожал плечами. – Меня мало кто знает. В основном все запоминают моего отца. – Он смотрел куда угодно, только не на Велгу. – Я сын Гюргия Большая Репа.

– Сын Гюргия?! – воскликнула Велга и сама испугалась собственного возгласа, заметив, как на неё стали оборачиваться. – Простите. – Она потупила взгляд. – Просто как раз вчера написала твоему отцу…

– Он не ответит…

– Почему? То есть, конечно, я не мой отец, мы никогда прежде не общались…

– Он мёртв.

Слова его прозвучали едва слышно в шумном пиршественном зале и потонули в потоке песен и смеха, но ужалили, словно пчела. Велга удивлённо вскинула голову.

– Мёртв? – переспросила она.

Ярош упрямо смотрел куда-то на танцующих гостей, на столы, на музыкантов, но только не на Велгу. И в молчании его, и в бегающих глазах было нечто, что заставило мурашки побежать по коже.

– Гюргий… заболел?

– Нет, его убили. – Нога Яроша забила по полу, будто желая сорваться в танец, но пальцы он крепко сцепил между собой, так сильно, что ладони побелели.

– Когда он умер?

– Весной.

– Как скоро после пожара?

– Через пару дней.

– После княгини Далиборы?

– В тот же день. – Ярош наконец-то перевёл взгляд на Велгу.

Вокруг продолжал пьяно и развязно гулять пир, оглушая ворохом звуков, но Велга и Ярош точно были окутаны в плотный кокон, сквозь который ничто не могло пробиться.

Они смотрели друг на друга настороженно, недоверчиво, как два диких зверя.

– Мне жаль, – осторожно произнесла Велга. – Понимаю, что ты переживаешь. Я до сих пор оплакиваю родителей…

Это было ложью. Велга уже пару седмиц не могла проронить ни слезинки. Внутри неё засела тревога, её грызла ярость, кусала злость, душила ненависть, но скорбь… скорбь спряталась куда-то глубоко в сердце Велги. Даже яблоневый сад больше не пускал её во сне.

– И мне. Сочувствую твоей потере, княгиня. – Ярош держался стойко. Ему, в отличие от Велги, нельзя было плакать ещё и потому, что он мужчина. Их так воспитали.

– Наши отцы были друзьями, – подбирая каждое слово, точно от этого зависела её жизнь, произнесла Велга. – И доверяли друг другу…

– Да.

– Ты же был на моей свадьбе, слышал их разговоры…

– Да.

– Тебе не кажется удивительным, что после этого…

– Да.

Они смотрели друг другу в глаза. Велга сдалась первой, сделала шаг навстречу.

– Мою семью заказали Во́ронам, это наёмные убийцы…

Наклонившись ниже, Ярош растерянно открыл рот, вдруг закрутил головой и громко воскликнул:

– Разреши пригласить тебя на танец, княгиня!

Отпрянув, Велга оглядела его с возмущением, с непониманием. Она говорила об убийстве, а он – о танцах. Что за глупый сын у Гюргия!

Но только теперь, когда они застыли, она заметила, с каким нескрываемым любопытством на них оглядывались. Молодая жена рдзенского про́клятого князя шепталась с молодым, красивым юношей, пока сам князь грустил за столом. Если бы они хотя бы танцевали, это бы не считалось столь возмутительным. Танец мог извинить даже будто игривые перешёптывания. Хотя, пожалуй, что в отстранённом Яроше, что в испуганной Велге не могло показаться ничего игривого.

Наконец Велга протянула юноше руку:

– С удовольствием.

Гусли сменила тоскливая лира, когда Велга и Ярош влились в толпу танцующих. Едва касаясь друг друга ладонями, они пошли кругом. Оба двигались неловко, оглядывались на остальных гостей. Ярош споткнулся, сжал пальцы Велги, пытаясь устоять.

– В Старгороде так никто не танцует, – пробормотал он себе под нос.

– Ох да. Королева прислала мне учителя, но у меня было совсем мало времени, чтобы ко всему привыкнуть.

– Окажись здесь сейчас мой отец, он бы немедленно нашёл моего учителя и потребовал вернуть все деньги.

– Моя матушка пришла бы в ужас, что я так опозорилась на глазах у самой королевы, – хихикнула Велга.

И сама тут же запнулась. Она, кажется, впервые смогла шутить о родных. Это ощущалось неправильно и… пугающе. Как будто рана в груди начала затягиваться. Но Велга не хотела, чтобы это произошло. Она не хотела забывать. Она желала этой боли, мечтала о ней. Она, в конце концов, заслужила эту боль.

Движения её стали ещё более скованными, неловкими. Она почти пропустила поворот, едва не столкнулась с молодой женщиной в багровом платье, и та с несдерживаемым презрением оглядела Велгу с головы до ног.

Ярош осторожно повёл Велгу в верном направлении, повторяя за остальными.

– Ты танцуешь куда лучше меня, – успокоил он. – Но ты всё же Буривой. У тебя знатный род. А я сын купца – мы из простолюдин.

– Не стоит упоминать происхождение моего рода, – проговорила себе под нос Велга, надеясь, что их никто не услышал. – Забыл, чем это закончилось в прошлый раз?

Если Ярош был на её свадьбе, то не мог не услышать разговор Кажимежа Буривоя и Гюргия Большая Репа. После этого всё и началось. После разговоров о том, что Буривои должны вернуть свой княжеский титул.

– Мой отец должен был отвезти твоего брата в Златоборск, – прошептал Ярош. – Он должен был отправиться утром на следующий день. Но… случился пожар, ты знаешь.

– Да.

– Тогда он попытался собрать вече. Пошёл ко всем старым членам. Отец был уверен, что его поддержат. Ты же слышала про этот новый торговый союз?

Все пары распались, расходясь полукругом, и Велга с Ярошем ненадолго оказались на расстоянии. Танцующие поменялись партнёрами, и Велге достался пожилой усатый рдзенский дворянин.

– Поздравляю, княгиня, – произнёс он. – Меня зовут…

Запомнить имя очередного твердовского богача Велга даже не пыталась. Она не останется в столице. Она не хочет иметь ничего общего с этими людьми. Она…

– Дервег, – выдохнула она в нетерпении, когда наконец снова оказалась напротив Яроша. – Лойтурия пытается втянуть Рдзению и Скренор в какой-то торговый союз с Дервегом. Это…

– Северный путь через лойтурские земли, да, – кивнул Ярош. – Поэтому в Твердов и пригласили лойтурцев и скренорцев. Они надеются уговорить королеву.

– А она?

Ярош повёл бровью и посмотрел на Велгу с некоторым разочарованием.

– Я думал, ты знаешь, чего желает королева…

– Она даже ни разу не говорила со мной. Меня не подпускали близко к королеве с тех пор, как я прибыла в Твердов.

Одновременно они оглянулись в сторону подмостков, на которых возвышался стол королевы. Венцеслава говорила с Инглайвом, а с другой стороны от неё, понурив голову, сидел Матеуш.

– Твой муж не слишком-то… разговорчив.

– С ним королева тоже не общается. Она сослала его на Три Холма сразу после рождения.

– Не удивлён.

– Почему?

Ответить сразу Ярош не решился. Кажется, он тут же пожалел, что вообще завёл этот разговор.

– Неправильно передавать глупые слухи…

– Но если эти слухи важны для нас, – проникновенно проговорила Велга.

Музыка затихла. Танец закончился так неожиданно для них, что Велга и Ярош закрутили головами по сторонам, пытаясь понять, что теперь делать. Все пары, поблагодарив друг друга за танец, разошлись в разные стороны.

– Если мы продолжим говорить, это будет неприлично, – пробормотал Ярош.

– И подозрительно, – согласилась Велга.

– Давай через один танец встретимся…

– На лестнице. Справа от подмостка есть дверца для слуг. Выйди через неё и спускайся по лестнице на два пролёта. Там нам никто не помешает.

Ярош кивнул:

– Пока постарайся сделать так, чтобы тебя видели другие. Пусть запомнят, что ты общалась не только со мной.

Самым правильным решением было провести время с мужем. Велга нашла его глазами. Матеуш, уставившись в кубок перед собой, всё так же сидел на своём месте возле королевы и ни с кем не разговаривал. Вернувшаяся Венцеслава обсуждала что-то с Гжегожем Безродным, занявшим место шута.

Заглядевшись, Велга вдруг врезалась в кого-то, ахнула. Её подхватили. Дохнуло приторно. Тошнотворно.

– Спешишь к жениху? – хихикнул ей прямо в лицо Станчик.

– Конечно. – Насторожившись, Велга замерла, ожидая удара.

Шут не выглядел пьяным, но вёл себя точно пьяный. И этот запах… этот тошнотворный запах…

– Правильно… – протянул он. – Спеши. Порадуй его и королеву. Чем быстрее ты понесёшь, тем больше вероятность, что доживёшь до весны.

– Что?

– Ох, милая. – Тонкие, какие-то очень женственные пальцы Станчика коснулись её щеки.

Это было уже слишком. Велга ударила шута по ладони. Чужой мужчина не смел касаться замужней женщины, а уж безродный дурак тем более не имел права дотрагиваться до Велги Буривой.

– Неприятно? – с издёвкой спросил Станчик и, дёргая уголками губ, спрятал руки за спину. – Куда неприятнее будет раздвигать ноги перед горбуном. Но придётся, моя милая, придётся. Потому что только ребёнок в твоём чреве сохранит тебе жизнь. Ты же понимаешь, что в любом другом случае до весны тебе не дожить?

– С чего бы это?

– А с того, милая, что королеве не нужны Буривои. Никто из них. Особенно мужчины. Но пока ты Белозерская… и пока твой братец держится подальше от остальных… Где он сейчас? В Старгороде его нет, с собой тоже не привезла… Так что раздвигай ножки пошире, красавица Велга.

И шут грубо оттолкнул её, направившись куда-то в сторону. Велга оглянулась, потирая предплечья, и увидела, как Станчик бросился к Инглайву. Кажется, он и вправду перепил и теперь приставал ко всем.

За столом, где сидела королева, все замолчали при приближении Велги. Гжегож Безродный скользнул по ней взглядом и обратил внимание на остальных гостей. Матеуш поприветствовал Велгу слабой улыбкой. Королева сидела прямо. Смотрела прямо – впервые – не скрываясь.

– Велга Белозерская, – произнесла она с улыбкой. – Как тебе новое имя?

Стоило выпить, чтобы хоть как-то оправдать собственную несдержанность. Потому что Велга ответила не задумываясь:

– Разве я теперь Белозерская?

Но королева не почувствовала подвоха и посмеялась.

– Конечно, милая. Теперь ты член нашего рода. Мы рады принять к себе такую миловидную девушку. Уверена, у вас с Матеушем родится много чудесных ребятишек.

Стоило сесть за стол возле мужа, но Велга вдруг поняла, что просто не могла заставить себя подойти к королеве. Она боялась её. Каждого слова. Каждого взгляда. И так же сильно, если не больше, её боялся Матеуш. Поэтому он молчал, поэтому напивался и всё больше погружался в уныние.

– А моя тётка вам нравилась, ваше величество? – вдруг спросила Велга, задыхаясь от собственной дерзости.

– Никогда не встречала её.

– А мои родители?

– Что до них? – приподняла бровь Венцеслава. – Ах да. – Она потянулась рукой с тонким запястьем, выглянувшим из-под пурпурного рукава, к кубку на столе. – Слышала, тебе пришлось много пережить. Ужасно, что так получилось… Виновных не нашли?

– Я нашла, – ответила Велга.

Пальцы королевы скользнули по кубку, но так и не подняли его. Она сложила руки на коленях под столом, пригляделась к Велге внимательнее.

– И где же ты их нашла, милая?

– Сдохни, тварь! – вдруг воскликнул тонкий голос.

Все оглянулись в сторону звука.

А у стены возле гобелена с вышитыми утопцами вдруг началась драка. Люди заохали, разбегаясь в стороны. Шут набросился на Инглайва, пырнул его ножом, и люди завизжали, бросаясь в разные стороны.

– Гжегож, разберись немедленно, – потребовала королева.

Она тут же забыла про Велгу. Никто бы и не заметил её теперь, и Велга, оглядываясь, попятилась к двери в стороне.

Выскользнув на лестницу, она пролетела по ступеням так быстро, что врезалась в Яроша.

– Ох…

Он удержал её за предплечья:

– Осторожно.

Они переглянулись, не зная, с чего начать оборвавшийся разговор, точно заново пытаясь решить, насколько они могли друг другу доверять.

– Ты теперь жена Матеуша, – отдалённо начал Ярош.

– Знаю, – не сдержала улыбку Велга. – Я тоже сегодня была на свадьбе.

– А он, как говорят, на самом деле наследник рдзенского трона.

Он запнулся, внимательно глядя ей в глаза, решая, можно ли говорить дальше.

– Я слышала такие слухи, – насторожённо кивнула Велга. – Но как это поможет?

– Если ты сможешь это доказать, то получится угрожать королеве…

– Что?

– Послушай, старгородцы боятся королевы. Она кормит их обещаниями, но не деньгами.

– Так почему они не восстанут против неё?

– Терять золото не так страшно, как собственные головы. Поверь, я бы тоже не посмел выступить против короны, если бы не смерть отца. Но этого я не прощу. Так же рассуждают и все остальные купцы: зачем им терять всё, если можно просто потерпеть, откупиться? Я пытался собрать вече после гибели отца. Никто меня даже слушать не стал.

Понурив голову, Велга уставилась себе под ноги:

– Значит… всем плевать, что это королева убила мою семью?

– Все заботятся только о собственном благе. Мы торговцы, а не воины.

Сверху послышалась ругань и зазвучали шаги. Велга и Ярош вжались в стены, точно надеясь исчезнуть.

Из теней на свет к пламеннику выступил Гжегож Безродный. Он вёл перед собой Инглайва со связанными за спиной руками. Лицо его было разбито. Гжегож остановился, прожигая Велгу взглядом.

– Княгиня. – Он кивнул с таким видом, точно готов был тут же воткнуть ей нож в сердце.

– Господин Гжегож. – Она кивнула в ответ, вдруг позабыв, что стоило вообще говорить и как себя вести в таких случаях.

Велга стала княгиней. Она стала женой Матеуша Белозерского. Тихая стража не могла причинить ей вреда. Велга теперь в безопасности. В безопасности…

– О, сучка Буривой, – прошипел Инглайв. – Эй ты… – Он оглянулся через плечо на Гжегожа. С разбитой губы скренорца стекала струйка крови. – Девку бы тоже стоило допросить. Тут ошивается её белобрысый…

В груди у Велги всё вздрогнуло.

– Что он натворил? – перебила Инглайва она. – С кем-то подрался?

– Ну типа, – буркнул Гжегож. – Вы знакомы?

– Он был сватом моего жениха из Ниенсканса, – ответила Велга. – А в ночь после свадьбы устроил резню и пытался меня убить.

– Не знал, – сухо ответил Гжегож.

– Глава Тихой стражи что-то не знал? – усмехнулся Инглайв. – Стареешь, Гжегож.

– Поэтому я бы приглядела за ним, – холодно произнесла Велга. – Кажется, лендрману Инглайву не нравятся свадьбы. Кто знает, что он устроит, когда все гости заснут?

– Ха. – Инглайв сплюнул кровь на ступени у ног Велги. – Вот ты сучка. Не бойся, ты мне больше не нужна. Теперь ты замужем.

– Что?

Позабыв про страх, она перешагнула через кровь под ногами, заглянула ему в лицо:

– Что ты имеешь в виду?

Инглайв осклабился. Белые зубы были перепачканы алой кровью.

– Поздравляю со свадьбой, – произнёс он вкрадчиво. – А ты, Гжегож, – он обернулся через плечо, – не того схватил.

Рука потянулась к груди. Велга сжала в ладони золотой сол, висевший на цепочке, точно тот мог уберечь её от любого зла. Но Создатель, кажется, давно отвернулся от Буривоев. Все боги отвернулись от них. Осталась только Морана, которая вкусила их жизни.

– Сейчас мы с тобой всё обсудим, – пообещал он.

Наконец Гжегож пошёл дальше, уводя Инглайва.

Ярош и Велга остались вдвоём.

– Это плохо, – прошептала Велга.

– Что?

– Что Гжегож видел нас вдвоём, – крутя сол в руках, ответила она. – И что Инглайв теперь у Тихой стражи – тоже плохо.

– Он правда напал тогда на вас? – не поверил Ярош. – Я же помню его. Это тот самый скренорец, с которым тебя обручили.

– Правда, – ответила Велга и начала подниматься обратно по лестнице, когда раздались новые шаги.

Кто-то убегал наверх. Пламенник вырвал из тени пурпурный подол.

– Возвращайся без меня, – бросила Велга через плечо и, стараясь двигаться как можно тише, стала подниматься дальше.

* * *

Во владениях королевы было удивительно много рыб. Ещё больше, чем во всём остальном Твердове. Даже на столе и креслах оказались вырезаны рыбы, а на стене висел старинный, богато украшенный меч с узорами в виде чешуи на рукояти.

Белый долго рассматривал его. Работа кузнеца слишком уж походила на его собственный нож. Он бы не удивился, узнай, что матушка украла этот нож как раз у князей Белозерских.

Венцеслава ничуть не скрывала, что гордилась своей семьёй куда больше, чем королевским родом мужа и собственного сына. Белый успел рассмотреть её вещи, пока ждал. Лучшего места, чем это, чтобы убить королеву, он уже не надеялся найти. Тем более теперь, когда замок наводнили гости.

Но дожидаться подходящего случая оказалось невыносимо скучно.

Солнце клонилось к закату. В городе начались гуляния в честь свадьбы князя Белозерского, а в замке, в пиршественном зале, заиграла музыка.

Белый с тоской вспомнил угощения, которые успел попробовать на предыдущем пиру, и проклял тысячу раз королеву за её медлительность. Если она вернётся только завтра, он и вовсе останется без ужина.

В библиотеке он нашёл воду и пару яблок, но этого явно оказалось недостаточно.

Станчик не возвращался. Это тоже было к лучшему: пришлось бы тогда убить и шута, чтобы не привлекать внимания.

Спать было нельзя, хотя ужасно хотелось.

Белый в десятый раз осмотрел меч на стене, попытался найти клеймо кузнеца или другой знак, чтобы сравнить со своим ножом.

Время шло. Солнце опускалось всё ниже. Пир не заканчивался.

Прислушиваясь к звукам за дверью, Белый сел рядом с окном, наблюдая за городом. Клонило в сон.

– Скусяесь?

Возле потайной двери в библиотеку, обернувшись в шерстяной платок, лежавший ранее возле камина, стояла Здислава. Простоволосая, растрёпанная, она с трудом прикрывала своё полное, дряблое тело.

– Матушка. – Белый поднялся с подоконника, вытянулся как струна. – Как ты здесь…

Вспомнилось окно в библиотеке, отлично подходившее по размеру для птиц.

– Ты прилетела…

– Ага. – Она поправила перо в волосах.

Из всех Воронов только она и Грач умели по-настоящему обращаться в птиц. Матушка была старой, настолько старой, что никто точно не знал её возраст, может даже она сама. Но она жила ещё во времена, когда в Рдзении поклонялись старым богам. Когда Белый звался ещё не Вороном, а Воронёнком, зимними вечерами вместо сказок матушка порой рассказывала о своей юности, когда её посвятили в жрицы Морены. Тогда на её капище приносили щедрые дары и всех усопших провожали в иной мир слуги богини-пряхи.

Белый не помнил Здиславу молодой. Она будто всегда была старухой. Учитывая, что старых богов изгнали немыслимо давно, может, так и было на самом деле. С помощью посмертков она, наверное, могла невероятно долго поддерживать своё существование, и пусть тело её дряхлело и слабело, но жизнь продолжала теплиться в груди.

– Что ты здесь делаешь?

Здислава, придерживая на груди платок, медленно обошла зал, оглядывая гобелены, книги и кресла, остановилась напротив меча, захихикала:

– Уснаёфь?

– Это? – Белый невольно провёл по рукояти своего ножа. – Похоже на мой нож, да.

– Не похоф. Это работа одного мастера, – снова захихикала старуха.

– Хочешь сказать, ты обокрала саму королеву? Хах…

Оглянувшись через плечо, матушка насупилась.

– Сего это обокрала? – возмутилась она. – Королева сама подарила. Ф благодарность…

– Кого ты убила, что королева тебе так благодарна?

– Её ребёнка, – хихикнула старушка.

И вдоль позвоночника Войчеха пробежал холодок. Здислава вырастила его, она создала из него своё подобие, но даже теперь, спустя двадцать с лишним лет, он порой поражался её бессердечности.

– Ты убила ребёнка?

– Помогла сбросить дися, – поправила Здислава. – Нефеланного наследника от первого муфа. Мальсика. – Она хитро прищурилась, точно в этом было нечто крайне забавное.

Белый пожал плечами:

– Ясно. Ты пришла ради этого?

Не стала бы матушка тратить своё время и силы ради встречи со старой знакомой. Что-то случилось. Что-то случилось с Грачом. Что-то случилось с самой матушкой. Что-то неправильное случилось со всеми Во́ронами, но Белый никак не мог понять, что именно.

– Нет. Я ищу Граса.

– А я его нашёл, – хмыкнул Белый. – Он покончил с собой в подземельях под замком.

– Сто?

Она тут же позабыла про меч на стене, резво подскочила к Белому:

– Ты уверен?

– Конечно. Я нашёл его тело в подземельях. Грач зачем-то провёл обряд по заключению договора и убил себя после этого.

– Сукин сын. – Беззубое лицо скривилось, глаза вылупились, наливаясь кровью. – Сволось. Тфарь!

Она прильнула к Белому, едва не уронив платок, схватила его за руку холодной липкой лапой.

– Он сдесь, – прошипела она с ненавистью. – Я сую его дух сдесь, вокруг. Он пытается обмануть нас всех. Грас хосет нас убить.

– Зачем?

– Как сасем? – фыркнула Здислава. – Он снает, что ты станешь глафой Фороноф после меня, и потому савидует. Он всё наросно подстроил.

– И поэтому убил себя? – нахмурился Белый. – Потому что завидует мне?

Дело пахло дерьмом и ложью. Вопрос только, зачем матушка врала.

– Ты…

Она резко дёрнула головой, принюхалась, нахохлилась, словно огромная сова.

– Идёт, – сказала она.

Только тогда Белый расслышал шаги.

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась королева. Она застыла, уставившись сначала на Белого, и на лице её отразился гнев. Но когда она заметила Здиславу…

– Ты…

Всю королевскую спесь смыло с её лица.

– Я, – улыбнулась Здислава широкой беззубой улыбкой. Седые волосы пушились, глаза сияли кровожадной радостью. – А это мой сын. Белый Форон.

Собственное имя в устах матушки заставило Белого почувствовать себя мерзко.

Но не об этом стоило думать. Он не ожидал чужого вмешательства и собирался спрятаться и застать королеву врасплох, сделать всё по-тихому. Теперь же пришлось оценивать, как быстро стража на входе услышит крик королевы, как скоро прибежит подмога, куда лучше спрятать тело, а самое главное, как уходить.

А королеву, кажется, беспокоило вовсе не то, что к ней в покои прорвались двое чужаков. Она перевела взгляд на Белого, замерла, и на хладнокровном, обычно властном лице отразился…

Войчех растерялся, пытаясь понять, что случилось, посмотрел на матушку, а та беззвучно хохотала, наблюдая за королевой.

– Что происходит?

– Помниф, Белый, – произнесла, не глядя на него, ведьма, – я расскасыфала, фто ты родился мёртфым?

– Конечно.

– Ты родился мёртфым, потому сто тебя сбросили раньфе срока. Она осень хотела выйти самуф са принса, но уфе была самуфем, есё и понесла. Прифлось помось…

– У меня не было выбора! – Королева вдруг сделала шаг навстречу, вскинула руки, точно для объятий, и сама же себя остановила, выпрямилась, скрыла растерянность, стыд. – У меня не было выбора, – холодно повторила она.

У неё не было выбора…

Двадцать пять лет. Во время пожара в Совине, когда первого мужа королевы обвинили в колдовстве…

– Так это ты…

– Да-а-а, – с наслаждением протянула Здислава. – Да-а, это она. Твоя настоясая мать. Думаефь, посему госпоса благословила новый договор с Велгой Буривой? Это фе нарусение, так нелься. Но госпоса снала. Она снала, кого прикасет убить Велга. Сама госпоса селала, стобы это слусилось.

Чтобы Белый Ворон отомстил своей матери. Женщине, которая сбросила его раньше срока ради свадьбы с принцем. Женщине, которая отдала его старой ведьме, слуге Морены. Женщине, которая обрекла его на эту жизнь…

– У меня не было выбора, – повторила королева. – Слышишь? У меня просто не было выбора…

А у него не было настоящего имени, данного матерью. Войчеха нарекла кормилица, желавшая подарить ему хоть каплю тепла, ласки, той радости, которой он был лишён.

Он сорвался с места, кинулся к Венцеславе. Она взвизгнула, и в этот миг за её спиной показалась Велга Буривой.

И Войчех застыл с занесённым для удара ножом.

Трое молчали в оцепенении. Только матушка хохотала:

– Сабери её сиснь! Попробуй посмертки своей масери. Давай! Давай, Белый! Я готовила тебя к этому!

Теперь, глядя королеве в глаза так близко, зная, кем она была, как она изменила всю его судьбу, Белый медленно опустил нож.

Он совсем не знал родной матери. И никогда уже не узнает.

– Я пришёл убить тебя, это заказ Велги Буривой, – произнёс он холодно, не моргая.

Венцеслава держала голову прямо. Смотрела сурово, с вызовом, как если бы сама держала оружие в руках и готовилась защищаться.

– Знаешь, за что она мстит?

Королева была красива, точно святая на фреске. Седовласая, она словно искрилась серебряным светом, какой бывает в зимнюю лунную ночь. Поведя тонкой бровью, она слегка дёрнула плечом.

– Я заказала Во́ронам убить её и брата.

– Ещё мою тётку, – добавила глухо, почти равнодушно Велга. – И Гюргия Большая Репа.

Последнее наконец-то заставило Венцеславу нахмуриться, растерять свою королевскую сдержанность.

– Большая Репа? Впервые слышу. Какое дурацкое имя, – бросила она с презрением, не оборачиваясь, продолжая стоять к Велге спиной. – И твою тётку я не трогала. Мне нет никакого дела до жизни Матеуша, если это не вредит государству. Как видишь, я даже позволила ему взять тебя в жёны, да ещё и до окончания траура…

– Подожди, – растерялась Велга. – Хочешь сказать, это не ты убила мою тётку?

– Я уже сказала, что нет, – раздражённо отрезала королева, скосив глаза, и вдруг резко посмотрела Белому прямо в глаза. – Ты же пришёл убить меня? Сколько она тебе заплатит за это?

– Три тысячи золотых.

Красивые губы изогнулись в надменной улыбке.

– Что ж. Справедливо. Зуб за зуб, Велга Буривой.

Она положила руки на плечи Войчеху, придвинулась, коснулась губами его щеки.

– Я рада, что это будешь ты. Это тоже справедливо.

И, не оглядываясь, прошла к своему креслу во главе стола, не спеша, с нарочитым изяществом, присела, положила руки перед собой и медленно оглядела всех присутствующих.

– Что ж, не заставляй меня ждать, Белый Ворон.

Невольно он встретился взглядом с матушкой, точно требуя её благословения. Здислава по-прежнему широко улыбалась.

– Давай-давай, – поторопила она.

Велга молчала. Она не двигалась с места.

Каждый шаг до королевы, кажется, занял вечность. Белый встал за её спиной, наклонился, поднося нож к горлу, и вздрогнул, когда нежная ладонь легла на его руку.

– Каждому нужно настоящее имя, данное при рождении матерью…

Венцеслава легко провела большим пальцем по его руке:

– Я назвала тебя…

Он не дал ей договорить.

– Плоть – земле.

– Душу – зиме, – эхом отозвались ему два голоса.

Белый поднял голову и встретился глазами с Велгой. Она осенила себя священным знамением, но прошептала она другие слова, обращённые к другой богине.

Когда всё закончилось и Белый забрал посмертки королевы, кожа на запястье начала зудеть. Договор пришёл в исполнение.

Остался только один.

Стражники не спешили на крики. Никто, кажется, их не услышал. Белый не удивился бы, если это всё было колдовство Здиславы.

– Найди Граса. – Матушка подошла к окну, за которым умирал день. – Разберись с предателем. – Она оглянулась на Велгу. – Она саклюсила с ним догофор.

И матушка скинула платок, хватаясь за перо в волосах. Тело её менялось быстро, куда быстрее, чем у Грача. Спустя несколько мгновений из замка вылетел чёрный ворон, и Белый с Велгой остались одни.

Девчонка попятилась к двери.

Белый вытер лезвие ножа о платье королевы.

Руки его тряслись – он сам не узнавал их.

Из груди рвалось что-то, чему он не знал названия. Белый сжал зубы, пытаясь подавить эти чувства.

Велга влекла его, точно красная тряпка быка.

– Говори, курва! – Он схватил её за плечи, затряс так, что она едва не ударилась затылком о стену.

– Отпусти меня! – Велга пнула его носком сапога.

Белый зарычал, сдавил ей шею локтем.

– Говори! – Он прижал её к стене, придвинулся совсем близко, заглядывая в глаза. – Что ты натворила на этот раз?

Голубые лживые глаза горели ненавистью. О, если бы только у неё была возможность, она, наверное, перерезала бы Войчеху горло собственными руками. Но девчонка была слаба и труслива. Она умела только лгать и бить исподтишка.

– Говори!

И Велга, прожигая его взглядом, вырывалась отчаянно, зло, бешено, прокричала ему в лицо:

– Я заключила на тебя договор!

Руки разжались сами собой. Белый отступил, а девчонка схватилась за горло, задышала громко, но глаз не отвела. Она смотрела с вызовом, как если бы он не мог теперь, когда договор исполнен, убить её.

А Белым овладело ледяное безразличие.

– С кем?

Он знал, что ответит Велга. Грач успел добраться до неё перед своей смертью. Матушка договора не заключала. Больше никого из Воронов не осталось.

– С Грачом, конечно же, – закатила глаза Велга. Волосы её растрепались, щёки покраснели. Всё лицо покрылось пятнами. – Или у вас ещё кто-то есть? Кажется, все, кроме вас с Грачом, померли… ну и ваша безумная матушка, конечно. Она тоже ко мне заходила, искала Грача, но я ничего ей не сказала…

Белый почувствовал, как его губы дрогнули в улыбке. Какая самонадеянная дрянь. Думала, сможет ему отомстить.

– Грач тоже, – произнёс он негромко, так, что Велге пришлось переспросить:

– Что?

– Грач тоже мёртв, – повторил он с наслаждением, точно вкушая лучшее троутосское вино. – Я нашёл его тело в подземельях под замком.

Он улыбался, но мрачные, тревожные мысли уже пауком свили паутину в его голове. Зачем матушка искала Грача? Зачем тот убил себя самого?

– Что? – Велга замотала головой, отчего кудри рассыпались по плечам. – Не может быть…

– Мне ещё раз повторить? – хмыкнул Белый. Её испуг ощущался почти так же сладко, как посмертки. – Грач мёртв. Твой договор расторгнут.

Это ощущалось огромным облегчением. Хотя бы на этот раз Белому повезло. Справиться с Грачом было бы куда сложнее, чем с Галкой. Сестра доверяла ему, даже по-своему, извращённо, любила, поэтому и получилось так легко её убить, и то пришлось повозиться. Но Грач мало того что старше, опытнее и обладал чародейской силой, так ещё и не испытывал к остальным Во́ронам никаких тёплых чувств.

– Я не понимаю, – пробормотала Велга. – Когда это случилось?

– Когда я искал проход в замок. Прямо перед нападением духов Нави.

Велга посмотрела на него, точно он сказал смешную шутку.

– А ты не очень близок со своим братом, как я смотрю…

Облокотившись о стену спиной, Белый скрестил руки на груди.

– Это ты к чему? Ждала, что я буду плакать по любимому братику?

– Ох нет. – Она отзеркалила его, выгнула бровь и издевательски улыбнулась. – Просто надо совсем не общаться с братом, чтобы спутать его с кем-то другим.

С каждым словом Велги в груди Белого всё сильнее поднималось раздражение. Но куда громче, куда оглушительнее было волнение.

Там, в подземельях, где умер Грач, произошло нечто совершенно неправильное. Ворон Морены должен забирать чужие жизни, а не свою.

И если Грач решился на это, значит, причина у него была веская. Настолько веская, что смерть показалась ему предпочтительнее жизни.

– Ты это к чему?

Велга закатила глаза, надувая губы. Оставалось только удивляться, как быстро ушла из неё вся милая наивность и как быстро девчонка научилась вести себя по-сучьи.

– Как можно было обознаться? – она цокнула языком. – Я говорила с Грачом в тот же день. Уже после нападения. Это ты обознался…

– Нет.

– Обознался, – продолжала настаивать Велга. – Мы заключили договор. Он приходил в мою спальню…

– Когда?

– Ночью.

– Ты его видела?

Уверенность быстро стёрлась с девичьего лица. Белый смотрел на неё, почти не моргая, замерев.

Что-то происходило. Что-то, чего Белый не понимал. Грач снова замышлял что-то против остальных Воронов, снова творил что-то непонятное и потому опасное. Пока остальные следовали приказам госпожи, он действовал только по собственному умыслу и только ради собственного блага.

– Так ты видела Грача? – вкрадчиво повторил Белый.

– Да, – едва слышно произнесла Велга.

– Хорошо разглядела? Это точно был он?

– Да! Ты считаешь меня полной дурой?

– Не полной.

Он отвёл взгляд в сторону, пытаясь собраться с мыслями.

Тело королевы остывало. Время уходило. Нужно было идти. Нужно было что-то сделать…

Что-то сделать…

– Идём со мной.

– Что? Куда?

– Покажу тебе Грача. Тогда скажешь мне, с кем ты заключила договор.

На лестнице было тихо и безлюдно. Все слишком опьянели и устали, даже слуги к ночи стали словно сонные мухи. Далёкий шум из пиршественного зала из буйного рокота превратился в умиротворённое мурчание.

У столицы ещё оставалось время, пока её мирный сон не прервёт колокольный набат. Пока не обнаружат, что королева мертва.

– Куда мы идём? Я должна вернуться к жениху. – Велга запнулась и сама себя поправила: – К мужу.

– Успеешь.

Ступеням всё не было конца. Они спускались ниже, после плутали во дворе в поисках той самой двери, что вела к подземельям. Её надёжно заперли. Пришлось обойти через помещения Тихой стражи.

Там уже все спали, только из одной-единственной комнаты доносились приглушённые голоса.

– Объясни уже, куда ты меня ведёшь…

– Тише, – шикнул в который раз Белый, выглядывая из-за угла.

Велга оскорблённо насупилась:

– Я и так тихо говорю.

– Где мы?

– В помещениях Охотников и Тихой стражи.

– Здесь Мельця, – вдруг сказала Велга.

– Тише, – повторил Белый.

Он даже не помнил, кто такая Мельця.

– Чародейка. Ты помнишь её? Охотники забрали её куда-то в подземелья.

– Это не моя забота.

– Я заплачу́.

Это были слова, которые заставляли сердце Белого Ворона биться чаще, мечтать о пиве, новых сапогах и долгом отдыхе на каком-нибудь хорошем постоялом дворе зимой. И эти же слова часто втягивали его в неприятности. Вот и теперь дело явно грозило большими неприятностями, но он всё же спросил:

– Сколько?

Хорошенькое личико Велги нахмурилось от тяжёлых размышлений.

– Пятьсот.

– Хм…

Он всерьёз хотел поторговаться, но в этот миг дверь вдалеке распахнулась и в подземелья ворвались люди. Белый нырнул за угол.

– По рукам. А теперь пошли!

Схватив Велгу, он подтолкнул её к двери, что вела в пыточную Охотников. Они успели скрыться за дверью, прижались к ней, придерживая. Белый запер засов, ровно когда с другой стороны послышалась скренорская речь. Велга прижалась ухом к двери.

– Это Арн, – прошептала она.

– Что?

– Арн! Он пришёл за Мельцей. Открой. – Велга попыталась сама поднять засов, но тот выпал из слабых трясущихся рук.

Белый отодвинул её в сторону.

– Кто такой Арн? – спросил он недоверчиво.

За дверью поднялся шум. Кричали уже и на рдзенском, и на скренорском, и всё примерно одно и то же про чью-то мать.

– Скренорский купец, друг Мельци. Я просила его спасти их со Змаем.

– Кто такой Змай? – выгнул бровь Белый.

Велга от гнева подпрыгнула на месте:

– Ты совсем, что ли?! Ты их всех знаешь. Мы же встретились у Змаева Ока, это они меня спасли…

– А, чародеи, которые едва не утопили тебя в озере с русалками…

– Они меня спасли!

– Спас тебя, золотце, я, – скривился Белый. – Но если уж скренорцы нам союзники, это даже отлично.

– Тогда открой скорее дверь! – Она снова потянулась к засову.

– Не-ет. – Белый взял её за руки, удерживая подальше от двери. – Тогда мы тем более подождём, пока они друг друга перережут.

Велга возмущённо пискнула, и Белый прижал её к себе, чтобы не дёргалась. За дверью творилось что-то настолько дикое, что наёмному убийце, привыкшему действовать тайком и не лезть в прямой бой, точно не стоило там показываться, а купеческой дочке тем более.

Они бы так и стояли за закрытой дверью на самом верху лестницы, убегавшей куда-то глубже в подземелья, если бы не раздались шаги. Внизу.

Белый и Велга оглянулись, прислушиваясь. Шаги принадлежали мужчине.

– Не высовывайся. – Белый вышел вперёд.

Один на один, на тёмной узкой лестнице он имел преимущество…

Имел, пока не ощутил голодную, сосущую пустоту, двигавшуюся наверх. Глава Охотников.

– Открывай дверь! – бросил он через плечо.

– Что?

– Открывай дверь, говорю…

Из-за поворота показался Георгий Совинский, следом за ним лойтурский учёный. В глазах сверкнул металл. А из груди выглянула чёрная пасть Нави. Пустота. То, что пожирало жизни.

– Дверь! – Белый выхватил нож.

Меч ударил сверху, клинок зазвенел о каменную стену. Белый нырнул под руку, заскочил за спину.

И Велга наконец распахнула дверь. С той стороны скренорцы схлестнулись с Тихой стражей.

– Чародеи здесь! – завопил Белый. – Велга, в сторону!

И он толкнул Охотника прямо к скренорцам, тот пробежал несколько шагов, прежде чем распластаться на полу. Учёный развернулся и, не оглядываясь, побежал вниз по ступеням.

– Скорей! – Белый схватил Велгу за руку, и они помчались вниз.

Впереди слышались шаги учёного.

– Куда мы?!

– Подальше от людей, которые нас убьют.

Пусть скренорцы сами перебьют Охотников, раз пришли спасти чародеев.

Судя по шуму, всё сработало как надо и вся толпа кинулась следом.

Ступени улетали под ногами прочь. Наконец, они достигли подземелий. Лойтурец исчез из виду, но до него им не было никакого дела.

– Сюда. – Белый по памяти повернул направо, туда, где в прошлый раз раздавались крики пленных.

Дверь там оказалась всего одна. Белый распахнул её, и они ввалились в тёмное помещение с низким потолком. В огромных клетках, точно звери, были заперты люди. Охраны не было вовсе.

– Мельця! Змай! – воскликнула Велга, вырываясь от Белого.

Он отпустил её, выглянул из пыточной, издалека наблюдая, как поднялась тревога и теперь уже Охотники столкнулись со скренорцами, но северяне то ли от неожиданности, то ли умением одерживали преимущество. Да и к нападению Охотники не готовились. Они выскакивали из соседних помещений без защиты, порой даже без оружия.

В подземельях пахло хмелем. Все праздновали свадьбу. Все, кроме скренорцев и Белого, и это было им на руку.

– Помоги снять кандалы, – позвала его Велга.

Чародеи сидели на полу, каждый в своей клетке. На них не было следов пыток, но выглядели они едва живыми. На запястья и шею им надели большие железные кандалы. Белый нашёл ключи на стене, помог их снять.

Мельця даже не поднялась с пола, когда её освободили. Она сжалась в клубок, прижимая к себе руки. Кожа на них была прожжена до мяса, как и на шее. Белый присвистнул.

– Это железо из Холодной горы? – спросил он. – Это оно так с чародеями? Никогда не видел…

– Помолчи! – рявкнула визгливо Велга. – Помоги им подняться.

За дверью вдруг раздался шум. Белый выхватил нож, но на пороге показался скренорец.

– Арн! – воскликнула Велга. – Я их нашла.

– Уходим. – Скренорец рванул к Мельце, подхватил её на руки легко, точно куклу, а она и вправду, совсем как кукла, не сопротивлялась, обмякла у него в объятиях и, кажется, вовсе потеряла сознание.

Арн позвал на помощь, и его товарищ подхватил второго чародея. Змай шёл сам, только шатался, всё пытался вырваться и проверить Мельцу.

– Пошли, пошли! – поторапливал всех Арн.

Пусть Белый и не привык подчиняться чужим приказам, но тут спорить даже не вздумал.

– Идём, – бросил он Велге, придерживая её за локоть.

Скренорцы уже расправились с Охотниками, остававшимися в подземельях. Обратно они шли, переступая через их тела. Из Твердова, кажется, придётся бежать, и как можно скорее, а потом уже искать Инглайва, чтобы выполнить второй договор. Оставаться в столице теперь – подписать себе смертный приговор.

– Подожди, – у подножия лестницы Велга задержалась, оглядываясь в другую сторону. – А что там?

– Пыточная Тихой стражи, – буркнул Белый. – Давай быстрее.

– Подожди. – Она высвободила руку из его хватки. – Там Инглайв.

– Что?..

Но Велга уже не слушала, сорвалась с места и побежала, перепрыгивая через тела так ловко и равнодушно, точно это было обычной девичьей игрой в Старгороде.

Она толкала запертые двери, пока не нашла Инглайва.

– Куда вы?! – окликнул их Арн.

– Здесь Инглайв! – воскликнула Велга.

Белый радостно потёр руки. Отлично. Получится сразу выполнить работу и не придётся бегать по городам в поисках этого ублюдка.

Чувствуя, как поднималось настроение в предвкушении скорой оплаты, Белый зашёл в пыточную, где ещё недавно его допрашивал Гжегож. И тут же стало ясно, что к Белому Тихая стража отнеслась куда доброжелательнее.

– Погано выглядишь, – доставая нож, улыбнулся Белый.

Прикованный к крюку на стене Инглайв поднял голову. Лицо его оказалось так разбито, что узнать его получилось только по наряду.

– Ну, не будем откладывать… – радостно произнёс Белый, делая шаг.

– Подожди. – Велга подняла руку, останавливая его. – Сначала я хочу узнать правду.

– Ох, богиня, – закатил глаза Белый. – Ты правда собралась тратить на это время? Скоро сюда заявится подкрепление…

Велга стрельнула в него глазами, гневно поджимая губы.

– Мне нужно узнать правду!

Инглайв смотрел на неё прямо, с таким хищным предвкушением, точно мог в любой момент сломать девчонке шею, хотя руки его оставались связаны и вздёрнуты к потолку. Льдисто-голубые глаза блестели на окровавленном лице.

– Какая тебе нужна правда?

Войчех почти почувствовал страх Велги, настолько он был густой, пронизывающий. Точно зайчонок перед волком, она осторожно остановилась в шаге от северянина:

– Почему ты предал моего отца?

Улыбка, растянувшаяся на лице Инглайва, выбесила даже Белого.

– Я тебе зубы выбью, – процедил он. – Говори, и твоя смерть будет быстрой.

По подземелью раздались шаги. Белый оглянулся. Скренорцы могли помешать расправиться с их нанимателем. В конце концов, Инглайв платил им.

– Почему? – настойчиво повторила Велга.

Инглайв разглядывал её с презрением, оценивающе, решая, стоило ли вообще тратить своё время. Но ему так же сильно нужно было потянуть время, как Белому стоило поспешить.

– Потому что он решил заключить договор с Ратиславией. Оддбьёрн не предупредил меня, что он хочет объединиться с князем Вячеславом, иначе я бы ни за что не согласился участвовать во всём этом.

– Какое тебе до этого дело? – ахнула в недоумении Велга. – Ты всего лишь посол…

– Я сын Ярополка Снежного, Великого…

– Великого князя Ратиславии, – пробормотала Велга. – Я знаю. Князь Вячко убил его, чтобы захватить власть.

– Его, его жену – мою мать, моих братьев и сестёр. Я один выжил. – Голос Инглайва растерял холодное презрение, пропитался ядом и яростью. – И всё равно князь Вячеслав преследовал меня по всему северу. Мне пришлось отказаться от всего, что причиталось мне по праву рождения, даже от собственного имени. Я должен был править княжеством, а вместо этого стал служить какому-то скренорцу из Ниенсканса.

– То есть… – Велга сделала шаг назад, как будто едва держалась на ногах. Белый хотел подхватить её, но она устояла сама. – То есть, – повторила она, и на губах вдруг появилась пугающая улыбка, – всё это ради мести другому человеку? Ты уничтожил мой дом, преследовал меня – и всё это ради мести какому-то князю?

– Я уничтожил единственного сто́ящего союзника Вячеслава, – без тени жалости ответил Инглайв. – Я бы уничтожил любого, кто выступил на стороне Ратиславии. Ни ты, ни твоя семья тут ни при чём сами по себе. Да, всё дело в князе Вячеславе. Я не позволю, чтобы он…

– Что у вас тут происходит? – на пороге появился Арн. – Инглайв.

Он бросился к нему, помогая освободиться, позвал на помощь.

Белый заскрежетал зубами. Теперь придётся потерпеть, прежде чем исполнить договор. Со скренорцами он связываться не собирался.

Развернувшись и схватив Велгу под локоть, он потащил её обратно к лестнице.

– Да я просто убийца королей, – пробормотал он себе под нос.

– Что? – растерянно переспросила она.

– Получается, говорю, ты мне заказала сразу двух особ королевской крови, – усмехнулся Белый. – Инглайв-то, оказывается, княжич.

– Я тоже как бы княжна, – фыркнула Велга.

– Топай давай. – Белый подтолкнул её вперёд к ступеням. – Шевелись, княжна.

Около распахнутой двери из подземелий кучей лежали тела. Глава Охотников был жив, но истекал кровью. Он встретился с Белым глазами. Чернота в его груди было потянулась к нему, но отпрянула, отвращённая слугой Морены.

– Хм. – Белый подумал, наклонился, отбрасывая оружие Георгия в сторону, поднял его самого и потащил по проходу через помещения Тихой стражи.

Вдалеке слышалась скренорская речь.

– Что ты делаешь?

– Выигрываю нам время.

Он повёл всех к спуску рядом с кухнями. Дверь на этот раз оказалась надёжно заперта на большой навесной замок, но его ловко сломал здоровый скренорец с топором.

Там, в подземельях, всё было завалено телами навьих духов и Охотников. И, как ни удивительно, в живых остался один только лойтурский учёный. Он пробирался мимо лежавших вперемешку, ещё дышавших, истекающих алой и чёрной кровью тел, прижимая к груди суму. Лойтурец подпрыгнул на месте, когда дверь распахнулась, застыл. Они встретились глазами. И, пока скренорцы вместе с Арном последовали дальше, Белый задержался, разглядывая учёного.

– Изучаешь монстров? – спросил он отстранённо.

Лойтурец затряс головой. Впрочем, он всем телом трясся от страха.

И только тогда Белый заметил, что глава Охотников ещё хрипел. Чёрный, пустой, извращённый неизвестными чарами, он всё ещё жил.

– Пошли, – позвала неуверенно Велга, но Белый только махнул ей рукой.

– А этого изучал? – спросил он учёного, показав на Георгия.

Лойтурец передёрнул плечами, головой, руками, но так ничего и не сказал. Белый наклонился над главой Охотников, подтащил его тело к двери, подпёр так, чтобы она не закрылась.

Велга за его спиной топталась на месте, оглядываясь в сторону удалявшихся людей Арна.

– Что ты делаешь? Нужно спешить…

– Выигрываю для нас время, – пояснил Белый и заглянул в рыбьи глаза Охотника. – Накормишь своих питомцев напоследок?

Он сделал ещё несколько осторожных надрезов на теле Охотника так, чтобы он умирал долго и обильно истекал кровью. Так, чтобы духи Нави, обитавшие в подземельях, точно почуяли добычу. А то, что их осталось ещё достаточно, чтобы на всю ночь занять жителей замка, Белый не сомневался.

– Изучай, – бросил он лойтурцу напоследок. – Скоро здесь будет много этих твоих монстров.

В подземелья он спускался последним, пропустив скренорцев далеко вперёд, и слышал, как издалека, крадучись и шлёпая чешуйчатыми лапами, на запах крови собирались местные уродливые русалки.

А следом за Белым по лестнице спускался уже кто-то совсем другой. И если сначала показалось, будто звук бубенцов доносился снизу, оттуда, где Арн нёс на руках обессиленную Мельцу, то скоро стало ясно, что за ними по пятам следовал шут.

Но Белый ждал.

Он ждал, когда они спустились по лестнице и окунулись в лабиринт подземелий. Он ждал, когда Инглайв показательно ковылял, едва волоча ноги. Он ждал и наблюдал.

Чародеи выбились из сил и не могли идти самостоятельно. Некоторые скренорцы тоже были ранены. Арн решил остановиться, чтобы перевязать им раны.

И стоило задержаться в одном из залов подземелий, как звон бубенцов за их спинами затих.

А Белый продолжал ждать.

Он присел за углом, так, чтобы слышать остальных, но они его не видели. И так, чтобы первым заметить шута, если тот решится показаться.

Остальные негромко переговаривались. Змай хныкал, как ребёнок, когда ему вправляли кости. Они слишком шумели. Удивительно, что их до сих пор не нашли. Если только Белый рассчитал всё верно и теперь наверху в замке у стражи появилось слишком много дел.

О смерти королевы уже наверняка все узнали. Но колокола над городом молчали, значит, пытались сохранить всё в тайне, чтобы сначала, без шума попытаться найти убийцу.

Убийцу королевы… Белый невольно нащупал нож на поясе, провёл пальцами по его рукояти. Сын королевы…

– Когда ты отпустишь меня?

Велга умудрилась подойти к нему почти неслышно. Он слишком потерялся в собственных мыслях. Он слишком потерялся…

– Сначала покажу тебе Грача.

– А потом? Собираешься держать меня в заложниках? Мой муж…

– Твой муж тот ещё оказался… – хмыкнул Белый, не глядя на Велгу. – Впрочем, все эти господа у власти… твари пострашнее, чем я. Не боишься?

Он наконец поднял глаза на Велгу. Вряд ли она могла рассмотреть его лицо в полумраке, зато он её – прекрасно. Растрёпанная, растерянная, гневная. И удивительно решительная.

– Кого? Матеуша? Он…

– Убийца. Чудище. Смотрю, Велга, ты притягиваешь к себе подлецов, убийц, насильников… у тебя особый дар.

Громко выдохнув, она сжала пальцы в кулаки, разжала, беспокойно поправляя складки платья. И, обойдя Белого, она неожиданно присела с другой стороны от него. Даже теперь, после погони, после пролитой крови и подземелий она сладко пахла дорогими маслами. И её золотое платье, её пышные, как буря, волосы словно освещали тёмные проходы под замком.

– Ты как? – глухо, смотря куда-то перед собой, спросила она.

Белый удивлённо повёл бровью.

– Ты о чём?

– О тебе. Спрашиваю, как ты?

Вопрос застал его врасплох. Он даже не понимал, как на него ответить. Разглядывая лицо девушки, Белый нахмурился. Она пыталась его поддеть? Насмехалась? К чему это всё было?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты только что убил собственную мать.

– А, это…

Наконец она встретилась с ним глазами. Её – большие, светлые, очень живые, полные боли, сострадания, любви, ненависти – были полны слёз.

– Только не притворяйся, что тебе плевать.

– А мне плевать, – процедил сквозь зубы Белый.

– Хватит, Войчех, – вздохнула Велга. – Тебе не может быть плевать. Я видела, как это случилось. Я видела, как тебе было…

Она замотала головой, не в силах подобрать слова. А Войчех и сам не знал названия своим чувствам. Они сидели где-то в груди, грызли сердце, точно червь яблоко.

– Я не знаю, – едва слышно проговорил он.

– То есть?

– Я не знаю, что чувствую.

Никто никогда прежде и не спрашивал его об этом. Это оказалось слишком непривычно, и вопрос ввёл Войчеха в ещё большее смятение.

– Ты… – он запнулся. – Спасибо.

– За что?

– За то, что спросила.

Он прикусил щёку изнутри, вдруг разозлившись за собственную мягкотелость, и поспешил усмехнуться как можно омерзительнее.

– Зуб за зуб, получается? Сначала я убил твою мать, а теперь по твоему приказу – свою собственную.

Велга не ответила, но лицо её мгновенно переменилось, взгляд обжёг ледяной водой северного моря. Так и не сказав ни слова, она поднялась и вернулась к остальным.

Когда чародеи наконец пришли в себя, Арн велел остановиться передохнуть.

Белый опёрся о стену. Он не сводил глаз с Инглайва, а сам прислушивался к звону бубенцов.

Белый Ворон слишком часто работал один. Он знал, что духи Нави его не трогали. Но он не учёл, что местные русалки были не против подкрепиться, например, скренорцами.

Первыми их заметил Станчик. Он завопил громко, пронзительно, и Белый сорвался с места, нырнув за угол.

Тварей оказалось всего три, поэтому дела были лучше, чем во дворе замка. И одна из них схватила…

– Вадзим!

У его ног тявкал Мишка, кусал мертвеца за ногу.

– Этот шут за вами попёрся! – рявкнул тот, размахивая мешком, вмазал утопцу по морде, и что-то пронзительно затрещало. – Мои гусли!

Подлетели скренорцы. С утопцами покончили быстро, но загнанный Станчик сорвался, бросился бежать. Белый следом. Остальные – за ними.

Звон бубенцов и грохот десятка ног разбудил спящие подземелья.

– Мишка! – К щенку бросилась Велга, и Белый едва не сбил её.

А Станчик, воспользовавшись замешательством, дал дёру.

– Стой, курва!

Но шут уже нырнул в тёмный проход. Белый не сразу узнал тот тупик, в котором лежал мёртвый Грач. Вперёд вынырнул Змай, взмахнул рукой, и Станчик вдруг упал точно подкошенный.

А Змай упал следом, прижимая руки к груди.

– Сука, – заплакал он. – Не слушаются… Грёбаные Охотники. Я калека, калека…

– Всё будет хорошо, милый, – над ним склонилась Мельця. – Ты поправишься.

А Станчик, стоя на четвереньках, вдруг начал плеваться кровью. Плевки переросли во рвоту.

– Эй, – окликнул чародеев Белый. – Сделайте что-нибудь!

Но Змай и Мельця уже оба были без сознания. И скоро, рухнув в лужу собственной рвоты, Станчик застыл.

Булькающий омерзительный звук эхом полетел по лабиринтам подземелья, разбиваясь на тысячу капель, и теперь точно отовсюду доносилось последнее дыхание королевского шута.

Все замерли вокруг его тела. Долго никто не произносил ни слова, только Арн хлопотал над чародейкой, пока она не пришла в себя.

– Оживи его, – проговорила Велга.

– Что? – Белый не поверил собственным ушам.

– Ты же сделал это со мной, так? Отдай ему посмертки. Сейчас они у тебя точно есть. Значит, ты сможешь оживить его.

– Зачем тебе сдался шут?

– Он знает что-то о торговых договорах. Он знает всё о планах королевы. Мне он нужен.

Нечто в её голосе, точнее, в её тоне заставило Белого прислушаться не к словам, а к их звучанию. Велга ему приказывала. Не просила, не умоляла, не предлагала честную сделку, а приказывала.

– Вопрос, а на кой ляд мне это сдалось? – раздражённо спросил Белый. – С чего бы мне отдавать свои посмертки жалкому шуту?

Это застало Велгу врасплох, но только на мгновение.

– Я тебе заплачу.

– Ты и так должна мне кучу золота.

– Слушайте, – перебил их Арн, – нам нужно уходить. За нами будет погоня…

– Сначала вас будут искать на реке, – возразил Белый. – Никто не попрётся искать скренорцев на дороге. Я выведу нас через подземелья прямо в город.

Он снова обернулся к Велге. Золото за посмертки королевы. Не такая уж плохая сделка. Матушка могла и обойтись без очередного подношения Морене.

– Тысячу золотом, – произнёс он и тут же с досадой прикусил язык. Стоило просить две.

– Хорошо, – легко согласилась Велга.

Для неё это была мелочь, и Белый уже проклял всё на свете. Нужно было попросить три тысячи.

Он присел над телом шута, брезгливо перевернул его, невольно бросив взгляд на вспухший труп Грача. Воняло от него не лучше, чем от свежей лужи рвоты. Если бы Белого не воспитала матушка, так его и самого бы уже вырвало.

Прогнать лишние мысли оказалось непросто. Он прикрыл глаза, пытаясь отыскать внутри себя крошечную золотую искру, что осталась от королевы. От матери. Она билась ярко, но была чужеродной, непрошеной, всё внутри Войчеха её отвергало. Поэтому вырвать её получилось легко, резко, на удивление болезненно, так, что он неожиданно охнул. И отдал её Станчику, запихнул с силой, как если бы выкидывал огрызок яблока в овраг, желая скорее избавиться, не задумываясь, что с ним станет.

Белый открыл глаза. На него, лёжа на спине, перепачканный в крови и рвоте, смотрел шут. Позади послышались вздохи. Кто-то даже помолился Создателю. Кто-то – скренорским богам.

А Станчик вдруг произнёс:

– Какого хрена, Белый?

И этот низкий голос прозвучал чужеродно для шута. Тот резко присел, закрутил головой, так же резко вскочил на ноги, срывая с себя грязный кафтан с бубенцами.

– Какого хрена?! – завопил он и бросил его прямо на пол.

Все отшатнулись в сторону. Велга осенила себя священным знамением, а Станчик вдруг заметил тело Грача, наклонился над ним и скривился, повторив с отчаянием:

– Какого хрена ты мне даже умереть не даёшь?!

– Что?

– Твою мать, Белый! – рявкнул Станчик, и в лице его после смерти появилось нечто очень узнаваемое, но точно чужое. – Как ты умудрился меня оживить?

– Отдал тебе свои посмертки.

Шут замотал головой, услышал звон бубенцов и, скосив глаза себе на лоб, в бешенстве сорвал колпак и бросил его в лужу.

– Твою мать! – заорал он, и по подземелью разлетелся его вопль. – Я же не просто так себя убил! Зачем было меня оживлять?

– Подожди… – Белый склонил голову к левому плечу, к правому, но всё равно не мог поверить собственным глазам. – Грач, это что, ты?

– А кто ещё?! – рявкнул он.

Не смея выйти вперёд, Велга выглянула из-за плеча Белого.

– Подожди… хочешь сказать, это Грач? В… теле Станчика?

Внимательно разглядывая шута, пытаясь найти подвох, Белый приметил и то, как ожившее тело морщилось и как оно говорило, как двигалось, пока поправляло одежду. Оно подняло суму Грача, перекинуло себе через плечо. Заметив бубенцы на сапогах, оживший принялся раздражённо отрезать их ножом, найденным в той же суме.

– Я оживлял Станчика, – пробормотал Белый. – Но он… и вправду похож на Грача.

– Кто вообще такой этот Станчик? – недовольно спросил Грач.

– Королевский шут.

Грач внимательнее посмотрел на валявшийся колпак и с презрением наступил на него, придавливая ногой.

– Не трогай! – вдруг пискнул Грач, вытянув шею, и тут же снова переменился в голосе. – Не приказывай…

Остальные наблюдали за ним в оцепенении, как за бешеным лисом, испытывая желание быстрее сбежать, но опасаясь попасться ему на глаза.

– Двоедушник, значит, – проговорила Мельця. – Две души в одном теле.

Грач дёрнул головой и вдруг схватился за виски.

– Пытался спасти одну, а теперь их две, – просипел он так, словно мучался от невыносимой боли. – А пытался спасти хоть одну…

– О чём ты?

Наконец двоедушник поднял голову. Взгляд его прояснился, а льстивое выражение стёрлось с морщинистого лица.

Он закатал себе рукав, кожа на запястье оказалась чиста. Грач сплюнул на пол.

– Твою мать! – заорал он. – Курва! Всё, всё напрасно…

Остальные наблюдали за ним с недоумением.

– Какого хрена происходит? – пробормотал Вадзим.

Но Грач не обращал ни на кого внимания. Точно бешеный пёс он кричал, рычал и ругался, не находя себе места. Белый вышел вперёд, схватил его за грудки.

– Заткнись уже и объясни всё! Какого хрена ты себя убил?

Чужие глаза Станчика глядели на него слишком знакомо, так, как смотреть мог только один Грач: с презрением и нескрываемой жгучей ненавистью.

– Ты же знаешь, зачем нас воспитала матушка?

Белый выгнул бровь:

– Чтобы убивать людей во славу её госпожи.

Позади стало удивительно тихо. Все застыли, предвкушая нечто особенное. Редко чужакам удавалось быть посвящёнными в дела Воронов.

– И чтобы приносить Морене человеческие посмертки, – кивнул Грач, скривил губы и вдруг сплюнул. – Фу, как во рту мерзко. Есть у кого-нибудь вода?

Ему дали напиться.

– Так что? – поторопил Белый. – Расскажешь, зачем убил себя? И как ты умудрился заключить договоры на матушку и на меня, если уже давно тухнешь тут?

– Я убил себя, чтобы моя душа осталась только мне. Потому что матушка собирается отдать нас Морене, чтобы возродить её.

– Знаю, – кивнул Белый.

– О, так тебе повезло, – усмехнулся Грач. – Я узнал случайно, чародеи из Совиной башни подсказали. Морена жаждет получить человечье обличье. Для этого мы много лет приносим ей человеческие посмертки. Но этого недостаточно. Для завершения обряда ей нужны посмертки четырёх взрослых Воронов: Вороны, Галки, меня и тебя.

У Белого задёргался глаз. Он сжал кулаки, ощущая себя последним дураком. Матушка всё это время обманывала его, всю его проклятую, бесполезную жизнь его растили, только чтобы принести в жертву.

Он хотел проклинать эту старуху и требовать мести. Он хотел кричать и плакать от ярости.

Но вместо этого, обведя взглядом всю толпу, он вдруг сказал:

– А где вы, суки, потеряли Инглайва, мать вашу?

Глава 5

Заперли они, замкнули они

раны кровавыя, кровь горючую.

Заговор от поруба

Щиж

Город на холме мало изменился со дня Костромы, разве что теперь он казался ещё мрачнее и загадочнее. Когда дорога повернула к воротам в Щиж, скренорцы направились в другую сторону.

– Арн решил остановиться на берегу, – объяснила Мельця. – В город заходить не будем. Тем более сегодня Купала.

– Да уж, не стоит, – хмыкнул Змай. – Они, наверное, обрыдались, когда их драгоценный Щур сбежал.

– Так они тебя ради этого и наняли.

– Не совсем, – смутился Змай. – Меня наняли вроде как его успокоить. А я самую малость переборщил и обратил его в бегство…

– Ох, горе моё луковое, – вздохнула Мельця.

Велга косилась в сторону детинца, окружённого потемневшей от времени крепостной стеной. В прошлый раз она мечтала попасть отсюда на север, к своему жениху. На этот раз она бежала от другого жениха, успевшего стать ей законным мужем. Её жизнь менялась так резко и стремительно, что она едва успевала это осознавать.

Велга нырнула чуть в сторону с дороги, чтобы не попасть под копыта лошади, тащившей повозку. В конце обоза, держась ото всех особняком, шёл Грач. Или Станчик? Велга пригляделась к нему, прежде чем заговорить, пытаясь догадаться, с кем на этот раз имела дело.

– Не устал? – спросила она, так и не разобравшись, кто теперь владеет телом шута.

– Не больше остальных, – ответил он с непроницаемым лицом.

– Наверное, ты не привык к долгой дороге, – всё ещё пытаясь понять, с кем говорила, произнесла Велга.

– Ещё бы. Я вообще не уходил от замка дальше городских стен последние лет пять. А теперь, кажется, уже не скоро вернусь. Ты же не собираешься меня отпускать? – насупился он.

– Нет.

– Я вовсе не так уж ценен.

– Ты? Один из самых приближённых к королеве людей и не ценен?

Станчик надул губы.

– И один из самых верных, – напомнил он. – А тебя, её убийцу, я могу в отместку обманывать, направлять не в том направлении. Я могу давать тебе такие советы, от которых ты быстро себя погубишь…

– Нет, – резко отрезала Велга. – Этого ты не сделаешь?

– Это ещё почему?

– Потому что, во-первых, тело это теперь разделяет с тобой Грач, и тебе не сбежать обратно в Твердов. Даже если ускачешь недалеко, Грач рано или поздно захватит власть над телом и вернётся обратно ко мне. А во-вторых, если ты и вправду не дурак, то будешь служить тому, от кого зависит твоя жизнь. Думаю, жить, пусть даже двоедушником, лучше, чем не жить вовсе.

На это Станчик ничего не ответил, только пнул камень, попавший под ноги.

Велга пошла рядом. Ноги ныли. Она стоптала их в кровь. Змай каждый вечер подлечивал свежие раны, а за следующий день Велга успевала стоптать ноги снова. Дорогие сапоги не были предназначены для долгой дороги.

– Как думаешь, – задумчиво спросила она, решив, что Станчик мог дать ей совет не хуже, а то и лучше, чем Грач, – Матеуш велит казнить меня? Или разведётся?

– Не веришь, что он может тебя помиловать?

– Не очень. Я убила его сестру и, надеюсь, сорвала заключение торгового договора. А он убил мою тётку и друга моего отца. Я не хочу возвращаться. Я ему больше не доверяю.

Она больше никому не доверяла. Кажется, Велга совершенно не разбиралась в людях. Каждый, кому она вручала свою жизнь, оказывался убийцей и предателем.

Там, в подземельях под замком, она должна была вернуться к мужу, обязана была сделать вид, что ничего не знала, но не смогла. Просто больше не смогла. Матеуш лишь притворялся её другом и союзником. На деле он оказался немногим лучше своей матери. Он оказался таким же, как все эти бояре, дворяне, короли, королевы и наёмные убийцы. Лжецом, подлецом и предателем.

Невольно Велга нашла взглядом светлую макушку Белого. Матеуш и Войчех оказались братьями. Точно в злой сказке. Королева Венцеслава испортила им обоим жизнь и прогнала от себя прочь. Но, видимо, её кровь оказалась сильной: оба её сына выросли безжалостными.

– Заключение союза ты ещё не сорвала, – сказал Станчик. – Если правление теперь перейдёт принцу Рогволоду… прошу прощения, королю Рогволоду, – исправился Станчик, и по его рассуждениям о королевском дворе Велга убедилась, что перед ней был шут, – то он продолжит дела матери. Правда, у него не осталось старых советников… Рдзенией уже много лет правил Гжегож… и твой покорный слуга осмелится сказать, что тоже помогал её величеству Венцеславе. – Он шутливо поклонился.

Пусть худ с бубенчиками он больше не носил, но по привычке потряс головой, как если бы хотел погромче позвенеть.

Как долго он сможет удерживать власть над телом и как скоро появится Грач? Велга бы и ему задала несколько вопросов.

– Ты бы теперь пригодился при дворе, – задумчиво произнесла она. – Не жалеешь?

– А у меня есть выбор?! – визгливо возмутился Станчик.

– Нет, – хмыкнула Велга. – Ты теперь пригодишься мне.

– Вот ты где! – Белый вырос словно из-под земли и подхватил Велгу под локоть. – Не уходи никуда.

Она недовольно сморщилась, вырвала руку.

– Что это ты мне приказываешь?

– Ты должна мне денег.

– Сначала убей Инглайва.

– Как найду – сразу убью, – даже не взглянув на неё, ответил Белый. – А ты, – обратился он к шуту, – обязан рассказать мне про этот обряд. Раз ты меня подставил…

– Я тебя не подставлял, – насупился Станчик.

Белый прищурился, заглянув ему в лицо.

– А, это ты, – разочарованно произнёс он.

– Я спасал свою жизнь, а до твоей мне нет никакого дела, – хмыкнул Грач.

– Твою мать! – прорычал Белый. – Какого хрена ты мне мозги делаешь? Считаешь, забавно притворяться шутом, да?

Растерявшись, Велга замотала головой. С кем она говорила всё это время? Или Грач успел так резко, так незаметно подчинить себе тело шута? Кто из них притворялся другим?

– С ума можно сойти, – пробормотала она.

Белый схватил двоедушника за руку, заставляя остановиться. Велга оглянулась на двигающийся по дороге обоз и тоже решила задержаться и послушать.

– Рассказывай, – нетерпеливо велел Белый. – Что за дичь собирается натворить матушка?

– В целом я уже всё тебе рассказал, – развёл руками тот, кто выдавал себя за Грача. – Она убила Ворону и заперла её сознание в могиле под маками, чтобы собирать в её теле силу посмертков. Ворона теперь тоже своего рода двоедушница, по крайней мере, пока матушка не сможет оживить её и отдать тело Морене.

– А почему сразу этого не сделала? Ей нравятся тела с гнильцой?

– Человеческое тело не способно принять в себя божественную сущность. Его просто разорвёт. Представь, что в чародее силы – как воды в полной чаше. А в богине – как в ковшике. И если ты станешь переливать воду из ковшика в чашу, та просто выльется через край.

– Значит, нужна чаша побольше.

– Да. Но есть только эта старая чаша, других нет. Тогда тебе понемногу приносят кусочки металла, один за другим. Крупицы. На новую чашу не хватит. Но если расплавить и старую чашу, и эти кусочки, то получится отлить новую побольше. И вот её уже можно наполнить до краёв божественной силой.

– То есть мы всё это время собирали силу для Морены, – мрачно произнёс Белый.

– И помогали подготовить тело Вороны для неё, да.

– Своими руками копали себе могилу.

– Одного до сих пор не понимаю: зачем это матушке? Разве не лучше будет, если богиня останется… богиней…

Грач громко цокнул языком и пнул камень на дороге, поднимая пыль. Велга скривилась, прикрывая рукой лицо.

– Чародеи из Совиной башни объясняли мне, как это примерно работает. Их покровитель тоже своего рода древний бог, но он, в отличие от Морены, обладает плотью. И раз в несколько столетий меняет оболочку, благодаря чему и живёт. Все остальные боги прошлого просто умирают, потому что им не хватает чародейской силы. Золотой, как моя магия. – Он щёлкнул пальцами и тут же разочарованно опустил руку, вспомнив, что его новое тело не было способно колдовать. – Обретя человеческое тело, Морена, напротив, станет сильнее. Просто станет менять тела раз в пару столетий…

– А зачем это матушке?

– Тебя не удивляет, сколько она живёт? Думаю, старуха до сих пор дышит только благодаря своей госпоже. Та даёт ей силу.

Белый кривил рот, размышляя.

– А зачем ты всё же себя убил, используя обряд… да ещё и взял заказ на меня?

– Я провёл обряд в подземельях замка, потому что знал, что туда рано или поздно заявитесь все вы. А мне нужно было найти Велгу. Заключив договор с ней, я привязал свою душу к этому свету и не мог исчезнуть раньше времени… пока не найду новое тело.

– А зачем было заключать договор именно на меня?

– Понимаешь ли, я долго размышлял, как лучше поступить, и сделал выводы, что лучше всего захватить твоё тело, – пожал плечами Грач. – Отдать матушке твои посмертки или вовсе избавиться от твоей души. Неважно. Главное, чтобы оживить Морену не получилось. А твоё тело подошло бы мне куда больше, чем любое другое. Оно, так же как и моё, обучено убивать. Мне нравится.

– Кхм…

Белого редко хвалили, и эта похвала вышла настолько сомнительной, что он одновременно испытал гордость, отвращение и желание выбить телу Станчика зубы.

– Как же я тебя ненавижу, Грач, – пробормотал он.

– Взаимно, братец.

Они замолчали, нагоняя обоз. День стоял такой солнечный и жаркий, что удивительно было думать, что где-то совсем недалеко, на Трёх Холмах, в могиле на маковом поле, лежала девушка, которая должна была стать богиней смерти.

Скренорцы разбили лагерь на берегу, подальше от предместий. Работали они слаженно, шумно. Велга и сама быстро отвлеклась от тяжёлых мыслей, помогая разобрать телегу. Лошадей намеревались продать, как и часть товаров, которую Арн всё же успел забрать.

Когда Велга и Змай собрались сходить на реку искупаться после дороги, к ним неожиданно подбежала Мельця. Её приближение было слышно издалека – так громко звенели бубенцы и монеты.

Лицо чародейки раскраснелось, покрылось пятнами. Тёмные вишнёвые глаза блестели. Она вся дрожала, отчего по лагерю непрерывно разносился звон.

– Я, кажется, замуж выхожу, – выдохнула она, и на губах родилась неуверенная улыбка.

– Что-о? – протянул Змай. – Милая, ты не шутишь?

– Если Арн не шутит, то и я нет. – От волнения она приложила ладони к горящим щекам и, скользнув взглядом по изуродованным свежими шрамами запястьям, поспешно спрятала руки за спину.

– Когда?

– Сегодня. Ночью городские празднуют Купалу, вот и проведём обряд. А потом уже на Скреноре справим. Арн говорит, по их порядкам положено неделю гулять…

Велга молча обняла её. Чародейка была так растерянна, так взволнованна, что даже не ответила.

– Что-о ж… – снова протянул Змай, и в голосе его сквозило явное недовольство. – И когда свадьба?

– Арн сказал, что сейчас, – прошептала Мельця. – Он не хочет тянуть. Хочет, чтобы я поехала с ним.

– Куда?!

– На Скренор.

– На Скренор?! – Змай подпрыгнул на месте, взмахнул руками.

– На Скренор. – Мельця поджала губы, скрестила руки на груди, снова пряча запястья.

– Это на тот Скренор, о котором я подумал? – с презрением процедил Змай. – На этот холодный, промёрзший камень посреди ледяного моря, где все воняют рыбой, одеваются в шкуры, как чучела, и колют себе уродливые рисунки на лицах?

– На Скренор, – сердито сквозь зубы повторила Мельця, – где у Арна своя усадьба, слуги и где я стану госпожой, а не буду скитаться всю оставшуюся жизнь в поисках хоть какой-нибудь работы, в итоге возьмусь за заказ от про́клятого князя, попрусь за ним в Твердов к Охотникам, попаду в темницу и буду подвергаться каждый день пыткам.

Змай поджал губы. Они с Мельцей долго сверлили друг друга взглядами. Чародейка не выдержала первой, лицо её смягчилось.

– Я люблю его, Змай.

Осторожно, точно стараясь не спугнуть двух диких птиц, Велга попятилась, почувствовав себя лишней. Им нужно было поговорить наедине. Но она успела услышать, как плаксивым, неожиданно детским голосом Змай прошептал:

– А я люблю тебя, Мельця… Что мне без тебя делать?

– Я тоже тебя люблю, балда, – вздохнула чародейка, и её подвески зазвенели, когда она сжала друга в объятиях. – Ты можешь поехать с нами. Устроишься на службу к какому-нибудь ярлу. Можешь даже гостить у нас.

– Не хочу пахнуть рыбой и одеваться в шкуры…

– Думаю, там вполне можно купить и троутосский шёлк…

Они ещё долго стояли так, шептались о чём-то, то обнимались, то плакали. Велга порой подглядывала за ними издалека, но старалась не мешать.

Все были заняты, разбивая лагерь, один только Вадзим сидел под деревом и печально бренчал на гуслях.

– Это новые? – спросила Велга.

– Ну как новые, – вздохнул он. – Старые-новые. Купил втридорога у какого-то оборванца. Думаю, краденые. Так ещё и звучание ужасное. Не представляю, как меня не забили камнями на королевском пиру за такую игру.

– Всё было не так уж плохо.

И этот здоровый бородатый мужик вскинул на неё настолько беспомощный, преисполненный боли взгляд, что Велге стало не по себе.

– Не так уж плохо? – жалобно переспросил он.

– Да, ты играл весьма неплохо…

– А на старых я играл восхитительно! – воскликнул он и так взмахнул гуслями в руках, что Велга вздрогнула, опасаясь, что он и эти разобьёт.

– Тряси этой хренью подальше от моей головы! – послышался сердитый голос Белого.

Он прошёл мимо, неся какой-то ящик.

– Как будто твоя пустая голова может пострадать ещё от одного удара! – огрызнулся Вадзим.

Но стоило Белому уйти, как гусляра вновь охватила тоска. Он тяжело вздохнул, разочарованно глядя на инструмент.

– Сколько ни настраиваю, всё без толку. Это просто никуда не годится. Тут и дерево поганое, и струны…

– Зачем ты тогда их купил?

– Как будто у меня был выбор. Я торопился проникнуть в замок, а королевские люди как раз искали гусляра для праздника. Так-то я мог бы и на дудке сыграть, и на бубне. Я всё умею.

Неловко, испытывая странное, смешанное чувство стыда и вины, Велга слегка коснулась плеча Вадзима:

– Мне жаль. Но спасибо, что спас меня в тот раз. Я это очень ценю.

– Не за что. Ты не заслужила тогда умереть.

– Сказал человек, принявший заказ на моё убийство.

Вадзим развёл руками.

– Ничего личного. Это моя работа. Я не только на тебя договоры заключал. Ещё на твоего брата и на тётку…

Он резко запнулся. Велга застыла. А Вадзим, словно ужаленный, затараторил:

– И на боярина одного, и на фарадала, и на купца. А ещё помню один случай…

– Что ты сказал? – холодно произнесла Велга.

– Случай один, – беззаботно повторил Вадзим, снова наклоняясь над гуслями. – Помню, прибываю я, значит, в Златоборск, а там, сама понимаешь, на каждом шагу князей и бояр как собак нерезаных, только режь да денюжку собирай, но был там один хер…

Велга обошла его, присела на колени прямо перед Вадзимом.

– Ты взял договор на мою тётку, – сдержанно повторила она. – У меня есть только одна тётка, которая недавно умерла. Княгиня Далибора Белозерская.

– Разве? У вас, Буривоев, столько родственников…

– Вадзи-им… – протянула вкрадчиво сладким, словно яд, голоском Велга. – Кто заключил с тобой договор на мою тётку?

Он резко посмотрел на неё исподлобья:

– Я сказать не могу. Но сама не догадываешься, кому это выгодно?

Догадка давно пришла Велге на ум, но произносить это вслух было куда неприятнее, куда страшнее, чем она ожидала. Осознавать, что человек, который спас её жизнь, легко забрал жизнь её родственника, было гадко, мерзко. Это резало по сердцу. Велга никогда не любила Матеуша, но она ценила его помощь и заботу. Её разрывало от жалости к нему и сочувствия.

Но она не знала, что на самом деле представлял из себя князь Белозерский.

– Матеуш, – произнесла Велга холодно. – Мой муж. Это он приказал убить мою тётку?

– Умница, девочка, – улыбнулся тепло Вадзим. – Соображаешь.

– И Гюргия Большая Репа тоже он?

Вадзим кивнул.

– А его зачем? – нахмурилась Велга.

– Откуда я знаю, что там у вас за боярско-купеческие разборки? – Вадзим округлил глаза. – Но вы в Старгороде все из-за одного только режете друг друга: из-за денег.

– Это, очевидно, тоже из-за Дервега, – пробормотала себе под нос Велга.

– Из-за кого?

– Из-за чего. Дервег – торговый союз, который намечается между Рдзенией, Лойтурией и ещё рядом западных государств. Если Рдзения в него войдёт, Старгород потеряет своё значение для торговли, все товары пойдут сразу через Твердов.

– Как у вас всё сложно, – скривил удивлённое лицо Вадзим. – Ну на фиг ваши дела знать. Лучше уж петь песни и резать глотки. Меньше переживаний.

– Золота тоже меньше, – добавила Велга.

– Каждому своё, – пожал плечами Вадзим и глубоко вздохнул, снова взглянув на свои гусли.

– Спасибо, Вадзим, – мягко произнесла Велга, поднимаясь. – Я не забуду.

– Спасибо в карман не положишь.

Отвечать на его неприкрытый намёк Велга не стала. Пока что ей нечего было обещать. Все её богатства оставались на складах Буривоев. До них ещё предстояло добраться.

А пока пришло время принять решение. Велга не имела права и дальше оттягивать. Каждый день, каждое мгновение лишало её преимуществ.

Матеуш был умнее, опытнее и влиятельнее. За ним стояли прикормленные дворяне и бояре. На его стороне были деньги, дружина.

На стороне Велги только тень возможного союза. И доверие князя, которое ей придётся предать.

Деньги у Велги тоже были. Точнее, товары на складах отца. И чтобы получить золото, их придётся сначала продать, отправив корабли на Благословенные острова. А для этого необходимо уничтожить Дервег и восстановить мир между Старгородом и Ратиславией.

Найти писало и бересту оказалось не так уж сложно, их всегда носил с собой Вадзим, но написать письмо оказалось сложнее. И какое-то время Велга сидела с занесённым писалом, не решаясь начать. Наконец она упрямо прищурилась, прогоняя сомнения.

Боярин Ростих!

Князь Матеуш убил мою тётку Далибору и боярина Гюргия Большая Репа. Его сестра, королева Венцеслава, убила моих родителей. Их цель – вступление в торговый союз Дервег. Война с Ратиславией развязана, чтобы расшатать старый торговый союз. Вече должно решить их судьбу. Князья Белозерские виновны перед гражданами Старгорода. Когда прозвенит колокол, вы придёте?

Она не медлила, когда подписывала письмо:

Велга Буривой

Кажется, и в этот раз ей недолго оставаться замужем.

– Кому пишешь? – раздался писклявый голос прямо у неё над ухом.

Велга дёрнула рукой, пытаясь прикрыть бересту.

– Станчик, это ты…

– Это я. – Он опустился прямо на землю рядом с ней, скрестив ноги, уставился на Велгу, слегка прищурившись. – Разве ты не хотела видеть меня рядом?

– Что?..

– Раз ты оживила меня, заставила пойти с собой, значит, зачем-то я тебе нужен…

Велга покрутила писалом в пальцах:

– Нужен.

Но доверять ему, советоваться и уж тем более полагаться на советника и любимчика человека, которого по её приказу и убили, казалось теперь не лучшей задумкой.

– Я пишу боярину Морозу, – призналась она неохотно. – Мне понадобится его поддержка.

Лицо шута вытянулось на короткое мгновение от удивления и тут же расплылось в довольной улыбке.

– Ты-ы-ы…

– Да.

– Собралась пойти против Матеуша? – Станчик радостно потёр ладоши. – Ох, моя королева терпеть его не могла. Такой зануда. Вечно присылал длинные, до скрежета в зубах подробные письма о всех своих делах. Он так страстно желал одобрения, приглашения… а моя королева не желала его видеть. Знаешь, она нарочно отослала его подальше.

– Знаю.

– Потому что он…

– Её сын, да, – сухо перебила Велга, и, кажется, её равнодушие только больше восхитило шута.

– И об этом знаешь, – обрадовался он.

– И об этом.

Они разглядывали друг друга с недоверием и взаимной противоречивой смесью ненависти и восхищения. Станчик казался дураком и слабаком, но на деле долго помогал править целым королевством. Велга походила на глупую, слабую девчонку, но на деле убила его королеву.

Это восхищало… и пугало одновременно.

– Так зачем я тебе? – спросил Станчик.

Велга поджала губы, терзаемая сомнениями.

– Что дальше будет делать новый король? – спросила она наконец. – Если Старгород решит отделиться от Рдзении, как он поступит?

– Его отец – глава Тихой стражи. – Станчик подмигнул, и Велга поспешила кивнуть:

– Знаю.

– И об этом знаешь?! – хлопнул в ладоши шут. – Хах, какая прелесть. Что ж, тогда ты знаешь, что его отец – хитрый, жестокий, но всё же воинственный. Он попытается отбить Старгород не только силой. Он будет подкупать членов вече, будет убивать тайком…

– И как его остановить?

– Заключи нужные союзы вперёд короля Рогволода.

– С кем?

Улыбка на лице Станчика стала ещё шире.

– Моя госпожа… – протянул он слащаво. – Твой отец всё подсказал тебе сам. Тебе нужен князь Ратиславии, с которым он собирался породниться. И тебе нужен правитель Ниенсканса, который выберет того, кто предложит больше денег. Напиши им. Но в первую очередь… в первую очередь тебе нужен человек, который доложит обо всех делах Матеуша. Тот, кто тебе будет верен.

– Кто же это?

Кажется, её вопрос неожиданно разочаровал Станчика. Он выгнул бровь и громко вздохнул.

– В замке за тобой тенью ходил некий Хотьжер. Он влюблён в тебя, как дурак. А влюблённые дураки легко совершают любые глупости. Напиши сначала ему. Пообещай своё время, внимание, расположение. Если хочешь – даже любовь. Напиши прямо сейчас.

Идти одной в город не стоило. Спрятав письмо, Велга нашла Змая.

– Хочу купить Мельце подарок, – прошептала она украдкой. – Не найдётся пары монет?

– Откуда? Из меня всё вытрясли эти проклятые рдзенцы, – вздохнул он. – Сейчас спросим у Арна.

– На подарок его же невесте?

– Так это он собрался жениться с бухты-барахты. Мы не готовы. Так что пусть сам и платит.

Торговля в Щиже уже сворачивалась. Велга обошла лотки в округе, но не нашла ничего хорошего. Подвески были дешёвыми, шёлк порченым, масла́ дурного качества. Свои пару монет Велга отдала посыльному, добавив к ним перстень с пальца.

– Ещё половину требуй с боярина Ростиха Мороза или его сыновей, – велела она.

Велга помнила Щиж грязным, унылым, шумным, тесным и дряхлым, таким он и оставался. Тёмные, точно пропитавшиеся духом северных болот и озёр, деревянные здания теснились друг к другу, нависая над узкими улочками.

Город готовился к ночи Купалы, и здесь, где не было храмов во славу Создателя и Пресветлых Братьев в расшитых золотыми нитями одеждах, повсюду зажигали свечи и развешивали свитые из полевых цветов венки.

На торговой площади вместо лотков посередине стоял столб, украшенный лентами, и девушки, одетые, верно, в лучшие свои наряды, все незамужние, с цветами в распущенных волосах, танцевали по кругу, держась за ленты.

Велга задержалась на краю площади, разглядывая девушек издалека. И только когда танцующие потянулись к столбу, обвязанному лентами, она заметила резьбу в виде чешуи. А сверху, распахнув зубастую пасть, со столба взирал на Щиж его бог.

Щур.

Сиди, сиди, ящур, на золотом троне…

По коже побежали мурашки. Эта песня отдавала холодом речных омутов и илом.

Но девушки продолжали петь весело, звонко, а прохожие останавливались, чтобы похлопать им, подпеть.

Позади раздался такой звон, что Велга подумала, будто её нагнала Мельця. Но, обернувшись, она заметила низенькую, крепкую женщину в высокой шапке, покрытой красным платком.

Вся грудь её, рукава, подол – всё было увешано тонкими медными пластинками. Она остановилась в паре шагов от Велги, разглядывая танцующих, и горожане, проходившие мимо, задерживались, чтобы поздороваться и поклониться.

Женщина оглянулась по сторонам, развела руки.

– Ну, девочки, кому нужна удача? – спросила она.

К ней тут же кинулись несколько девушек, вытащили из своих кос ленты, ничуть не испугавшись позора оказаться простоволосыми посреди улицы, протянули их женщине в красном.

– Всё отдам Солнечной королевне, – пообещала она. – Будет вам удача.

Она вдруг заметила Велгу, оглядела её с головы до ног, явно привлечённая богатым нарядом.

– А тебе, чужачка, – прищурив раскосые глаза, обратилась она, – разве не нужна удача?

– Мне? – переспросила Велга. – Конечно нужна.

Лицо женщины было круглым, добродушным, но улыбка вышла настолько лукавой, что она бы перепрятала монеты из сумы за пазуху, оставайся они у неё. Все повернулись к Велге, ожидая, что она сделает.

И эта проклятая песня стучала в ушах:

Щипли, щипли, ящур, орехи горькие…

Женщина протянула руку с лентами:

– Подари Солнечной королевне свою ленту, и будет тебе удача.

– Ах, это! – Велга схватилась за кончик своей толстой косы, запуская пальцы в сплетённые волосы. – А кто такая Солнечная королевна?

В толпе фыркнули. Остроносая женщина с покрытой головой посмотрела на Велгу с таким осуждением, точно та оскорбила весь город.

– Невеста господина рек, – пояснила женщина в красном, с неподвижной, точно приклеенной улыбкой.

Всё лицо её, круглое, румяное, вдруг показалось залитым смолой, настолько застывшим и безжизненным, несмотря на радостный вид, оно выглядело.

– Щура, – проговорила Велга.

Женщина кивнула.

– Ты рдзенка, – сказала она, верно сделав вывод по платью Велги. – Но слышала о нашем господине.

– Я родом из Старгорода, – пояснила Велга. – Мы тоже уважаем Щура. Он хранит наши ладьи и оберегает их в пути.

– Тогда тем более подари ленту для его невесты.

– А кто его невеста?

Женщина обернулась в сторону танцевавших. Девушки с лентами всё кружили и кружили без устали, несмотря на палящее солнце.

– Та, кто устоит на ногах.

– И вы отдадите её Щуру? – Пусть и стоял летний зной, но Велга никак не могла согреться. Пальцами она теребила косу и концы ленты, которую заплела в волосы.

Женщины вдруг разразились громким смехом.

– Ты что?! – засмеялась женщина в красном, и наконец её чудаковатое лицо сбросило застывшее выражение. Она захохотала совсем просто, по-бабьи громко, щурясь и придерживаясь за бока. – Нет, конечно. Но ночью она принесёт ему подаяние в виде барашка и проведёт все обряды для молодых, когда все соберутся у костров. Те, кто сегодня решит пожениться, придут к Солнечной королевне за благословлением.

– Ох… – У Велги из груди вырвался вздох облегчения.

И этот испуганный вздох точно прорвал дыру в её броне. Велга засмеялась вместе с женщинами, краснея со стыда, схватилась за горящие щёки.

– Всего-то, – проговорила она сквозь смех. – А я-то подумала…

– Что вы, старгородцы, там такое творите?! – громко воскликнула женщина в красном. – Ишь, придумала… Солнечную королевну Щуру!

По толпе вдруг разлетелся возглас. Все ахнули, обернулись к столбу. Одна из танцевавших упала прямо у столба, повиснув на ленте. Тут же кто-то из мужчин вышел вперёд, подхватил девушку и утащил подальше, чтобы не мешала остальным.

– Вот и первая сдалась, – удовлетворённо кивнула женщина в красном.

– Долго они будут так танцевать? – Велга потянула за край ленты в косе, расплетая её.

– Когда я стала Солнечной королевной прошлым летом, мы танцевали до самого заката. Ох, ноги тогда в кровь стёрла.

– Держи. – Велга вытянула свою ленту и протянула ей. – Надеюсь, мне и вправду теперь повезёт. Мне очень нужна удача.

– Обязательно повезёт, – подмигнула ей женщина, забирая ленту. – Осталось узнать, кто станет Солнечной королевной.

И она снова перевела взгляд на танцевавших девушек.

Песня наконец смолкла. Все слишком устали, чтобы петь. Остался только топот ног, редкие хлопки зрителей и вырезанный на столбе огромный змей, наблюдавший за горожанами.

Велга попятилась, скрываясь в толпе.

Когда они снова пересеклись со Змаем, он с довольным видом показал ей свёрток добротной шерсти багрового цвета.

– Будет прекрасно смотреться с её смуглой кожей, – улыбался Змай. – Хотя… её загар быстро сойдёт на этом дурацком Скреноре. Ну почему Мельця не выйдет замуж за троутосца? Могли бы поселиться у тёплого морюшка, каждый день пить хорошее вино, есть виноград…

Всю дорогу до лагеря Змай не переставал ныть, как бы Велга ни пыталась отвлечь его разговорами.

– Где ты нашёл такую шерсть? И сколько она стоила? Дорогая, наверное…

– Нисколько, – довольно улыбнулся Змай. – Я вместо этого купил себе новую серьгу. – Он чуть наклонился, показывая длинную серьгу в ухе. – А шерсть выменял за услугу. Одну богатую женщину на сносях мучили боли в спине. Я ей помог. – И он повёл пальцами, точно проводя по струнам.

– Заколдовал?

– Угу, – игриво подмигнул чародей, и тут же лукавая улыбка стёрлась с его лица. – Ну почему я не могу проклясть Арна, чтобы он отстал от нашей Мельци?

– Не надо его проклинать. – Велга смотрела на Змая снизу вверх, высоко задирая голову, но у неё создавалось ощущение, что она говорила с маленьким ребёнком. – Мельця будет с ним счастлива. Она же… любит его? Как давно они знакомы?

– О… – Змай закатил глаза. – Знаю я эту вашу любовь. Спасибо, не надо…

И он сердито пнул ногой камень на дороге, поднимая облако пыли. Обувь его тут же покрылась тонким серым слоем песка, отчего Змай ещё сильнее разозлился. Камень пролетел мимо Мишки, и тот с любопытством прыгнул следом, но, принюхавшись, разочарованно вздохнул и бодро побежал дальше по дороге. Кажется, ему единственному их путешествие было в удовольствие, куда бы они ни отправились.

Велга прикинула, что он вырастет крупным, может, даже станет выше неё, если встанет на задние лапы.

Следя за псом, она немного отвлеклась от разговора, но Змай, видимо, мог ворчать ещё долго.

– Этот Арн долгие годы изводил Мельцу. Даже не представляю сколько. У них всё началось ещё до того, как мы познакомились. Впрочем, – он недовольно дёрнул уголком пухлых губ, – Мельця тоже хороша. То он от неё бегает, то она от него. И всё не могли договориться…

– Вот, договорились, – миролюбиво заключила Велга.

– Договорились, – вздохнул Змай. – Только никто не подумал обо мне…

У Велги никогда не было подруг, с которыми она бы обсуждала парней, а братья никогда не говорили с ней о других девушках. И она догадывалась, что вряд ли Змай теперь ждал от неё совета. Но его терзала боль от предстоящей разлуки с близким другом. Говорили, невеста в день свадьбы умирает и перерождается уже в чужом роду. Если верить в это, то Мельця для Змая и вправду должна была в некотором смысле умереть, навсегда уехав на Скренор.

Тогда Велга умерла уже дважды. И каждый раз она возвращалась к жизни. Это был не конец.

– Если хочешь, – произнесла она осторожно, подбирая слова, – можешь остаться со мной.

– Что? – Змай удивлённо вскинул брови, голубые глаза, доверчивые, печальные, как у ребёнка, посмотрели с надеждой.

– В Старгороде пригодится чародей…

– Но в Рдзении чародеи под запретом. Рано или поздно кто-нибудь узнает, доложит, и тогда…

– Змай. – Велга заглянула ему в глаза, хотя с их разницей в росте сделать это было непросто. – Ты же видишь, что происходит. Королева мертва. Матеушу я доверять больше не могу. Рдзения изменится. А Старгород это…

– Это Старгород, – с улыбкой закончил за неё Змай. – Да, помню.

Из-за деревьев показался их лагерь. Велга косилась глазами на чародея и видела, что он так же украдкой, заговорщически улыбаясь, смотрел на неё.

– Ты что-то задумала, – произнёс он с предвкушением.

– Мм… может быть, – кивнула Велга.

– Я жестоко ошибался, – хихикнул Змай. – Ты никакой не цыплёнок. Ты лиса.

Велга наморщила нос.

– Мишке не нравятся лисы, – сказала она, – он на них тявкает как бешеный, я его тут еле удержала, когда он увидел лису у дороги. Да и лис легко загоняют охотничьи собаки. Лучше уж тогда быть змеёй. Мало кто заметит, что между ног у него проползла змея…

– Пока та не ужалит, – согласился Змай. – Да, милая. Твои укусы всегда неожиданные, но опасные. Королева Рдзении… – Он помотал головой с некоторым восхищением и неверием, точно до сих пор не мог осознать произошедшее. – Это было прекрасно. Жестоко, беспощадно, но прекрасно.

Он вдруг схватил её за щёки, потискал, как маленькую девочку.

– Обожаю! – воскликнул он. – Моя маленькая опасная змейка. Кто бы мог подумать, когда мы встретились, что за этим милым личиком и невинными глазками скрывается такая коварная женщина?..

– Отпусти! – Велга прыснула от смеха. – Мои щёки…

Мишка, привлечённый их вознёй, забегал вокруг, запрыгал, толкая их передними лапами и пытаясь перетянуть внимание на себя. Змай отпустил Велгу, присел, обнимая пса, погладил его по голове. Даже сидя на корточках, он всё равно был немногим ниже Велги.

– Только, милая моя змейка, – произнёс он задумчиво, – не выдавай свою истинную суть другим.

– О чём ты?

– Пусть тебя считают милой и безобидной. Твоё красивое личико и невысокий рост в этом помогут. Чем меньше от тебя ожидают удара, тем дольше ты продержишься в игре. Никто не доверится этому твоему Белому, у него на лице написано, что он готов любого зарезать.

Потупив взгляд, Велга почувствовала стыд. Она поверила Белому. Она доверила ему собственную жизнь. Там, в ольховой роще, на могилах родителей, она настолько утратила связь с настоящим миром, что подпустила к себе первого встречного. Она знала, что он опасен. Видела, как легко он убивает, но всё равно позволила ему управлять собственной жизнью. Велга сама сделала этот выбор, и некого было винить за это. А Белый всегда оставался Белым.

Но тогда Велга потеряла себя. Может, она правда умерла после собственной свадьбы и переродилась в кого-то нового, очень слабого, кого даже звали иначе: Вильха. В этом имени звучал робкий шелест листвы, в нём кровоточили алым срезанные ветви ольхи, в нём не было несгибаемой силы северных скал.

– Скажи, – задумчиво начала она, – ты же чародей…

– Как ты узнала?! – воскликнул Змай, хватаясь за сердце.

Велга покачала головой.

– Так вот, – продолжила она с улыбкой, – ты чародей, поэтому лучше разбираешься во всех этих приметах.

– Вот именно, солнышко, – хмыкнул Змай, – что я чародей, а не деревенская бабка-шептунья. Если хочешь знать, в какую сторону дует ветер, плюнь. Если прилетит в лицо…

– Насколько важны имена? – нетерпеливо перебила Велга.

– То есть? – Он наконец переменился в лице и отбросил игривость.

– Принято считать, что своё настоящее имя никому нельзя называть, потому что это подарит человеку власть над твоей судьбой.

– Это так, – подтвердил Змай. – Умелый чародей сможет завладеть твоей волей, если узнает имя. Да и не только это… К чему ты ведёшь?

– После свадьбы… считается, что невеста умирает в день своей свадьбы и перерождается, присоединяясь к новому роду.

– Хм…

– То есть, став женой Матеуша, я перестала быть Велгой Буривой и в глазах богов?

– Хм. – Змай отбил дробь ногой по пыльной дороге. – Не знаю. Не задумывался об этом сам и никогда не слышал от других. Но вполне может быть. С чего такой вопрос?

– Просто… задумалась.

Как бы звали Велгу теперь, выбери она себе новое имя? Ей хотелось верить, что в её новом имени было бы больше воли, больше власти. Впрочем, и Велга Буривой звучало вполне неплохо.

– Идём скорее, а то без нас начнут. – Она потрепала Мишку по голове, и он, обрадовавшись вниманию, тут же прыгнул со Змая на неё, пытаясь лизнуть в подбородок.

Велга пошатнулась, обнимая его.

– Какой ты уже здоровый.

– Настоящий волкодав растёт, – хмыкнул Змай. – Ты права. Пошли.

Они сделали несколько шагов по дороге, прежде чем Змай добавил:

– Я согласен.

– На что?

– Остаться с тобой. Спасибо за приглашение. Я буду твоим чародеем… если хорошо заплатишь.

– О цене договоримся.

– Ох уж эти старгородцы! – засмеялся Змай. – Обожаю!

Ближе к закату у реки разожгли костёр, поставили большой котелок, от которого вскоре по берегу разнёсся соблазнительный запах мяса, он тут же стянул всех поближе к огню. У котелка, вооружившись половником, точно мечом, стоял здоровый, яростный на вид скренорец, который никого не подпускал к еде.

– Сначала обряды, – грозно сказал он, стоило Грачу попытаться сунуть в котелок свой нос.

– Шут гороховый, – хмыкнул Белый и протянул Велге бутыль, она сделала глоток вина, придвинувшись к нему ближе.

Грач даже бровью не повёл. Скренорцы поделились с ним одеждой, и пусть на невысоком, щуплом Станчике всё висело, но это было лучше, чем шутовской наряд с бубенчиками. В пути Мельця немного подшила слишком длинные порты и кафтан с рубахой, но всё же выглядел наёмный убийца нелепо, а не грозно.

Его новое тело было ниже, худее, слабее. А главное, не владело чарами.

– Он теперь не сможет колдовать? – наблюдая за Грачом со стороны, спросила у Змая Велга.

Со старшим из Воронов они почти не общались. Да и сам он держался подальше от всех.

Сделав ещё глоток, Велга вернула бутыль Белому, прикрыла глаза и положила голову ему на плечо. Если не видеть его лица, можно хоть на короткое время поверить, что они вовсе не враги, а случайные попутчики, повстречавшиеся посреди болот вокруг Щижа.

Здесь, на изрезанных узкими, извилистыми речушками северных землях, где под ногами лежал мягкий белый мох, а деревья были такими древними и морщинистыми, точно видели богов ещё юными, вдали от богатых дворцов Старгорода или величественных замков Рдзении, Велге Буривой было легко быть просто Велгой, а Белому Ворону просто Войчехом.

Никто здесь их не знал. Никто ничего от них не ждал.

Велга хихикнула.

– Что? – спросил её негромко хриплым голосом Войчех.

– Вино хорошее, – ответила, потягиваясь, Велга.

Он хмыкнул.

От костра шло тепло и тянуло дымом. От вина по телу растекалась ленивая нега. А от близости Войчеха становилось спокойно.

– Чародеями рождаются, – пояснил Змай, когда Велга спросила его об этом. – Кто-то, я слышал, становится, но тогда чары изменяют тело, калечат душу. Я таких не встречал никогда, но слышал. Их называют вештицами. Они внутри чёрные, пустые. И, говорят, живут не очень долго.

– Чёрные? – удивилась Велга, приподнимая голову.

– Как Охотник? – Белый впервые за долгое время подал голос. До этого он сидел молча, смотрел на огонь и, казалось, вообще не прислушивался к их разговору.

Змай помрачнел и невольно потёр запястья, спрятанные под рукавами.

– Да, как Охотники. Их таких несколько. По крайней мере, я видел двух. Думал…

– Что? – нетерпеливо спросил Белый. – Что они такое?

– Не знаю. Наверное, это и есть вештицы или что-то похожее. Они не чародеи, а словно наоборот, полная нам противоположность. В груди у меня и Мельци золотой огонь, он похож на солнечный свет, на костёр, на… – он прикрыл глаза мечтательно, точно вкушая сладкий мёд, – на самый счастливый день в твоей жизни. На весну, на цветущий сад, на укус первого яблока в конце лета…

– Я понял, – перебил Белый. – Так что тогда такое Охотник?

Распахнув глаза, Змай посмотрел прямо на Белого, и мечтательное, нежное выражение стёрлось с его лица.

– Пустота. Чернота. Ничего. Они питаются тем золотом, что в крови чародеев. Нас с Мельцей они почти целиком выпили. Может, и до конца иссушили бы, но почему-то не спешили. Наверное, хотели растянуть удовольствие или ещё зачем. В любом случае они всё равно остались голодными.

– Я слышал разговор их главы с Гжегожем Безродным, – поделился Белый. – Они обсуждали тех духов Нави из подземелий. Судя по всему, Охотники держат их там, чтобы как раз питаться. Ведь в духах тоже горит золотой огонь.

– Ты видишь его? – Змай удивлённо вскинул брови.

Сумерки сгущались над их стоянкой, и свет от костра придавал бледному лицу Войчеха больше красок, тепла. Он смягчил его острые черты, а вино, кажется, развязало язык.

– Конечно вижу. Все Вороны видят. Мы же служим Морене. – Он всучил Велге бутыль и придвинулся к Змаю. – Знаешь, зачем мы убиваем?

– Ради денег.

– Это вы, чародеи, делаете всё ради денег.

Его слова явно оскорбили Змая. Он слегка задрал нос, глядя из-под ресниц на наёмника.

– А вы как будто ради высшей цели? – фыркнул он.

– Нет, мы это делаем потому, что у нас нет выбора, – хмыкнул Войчех. – Нас же всех забрала к себе матушка ещё в детстве. Я вообще младенцем к ней попал, Галка была уже побольше, но родителей плохо помнила. Вот Грач, да. – Он нашёл брата в толпе с другой стороны костра, тот будто услышал своё имя и встрепенулся. – Он был почти подростком, когда попал к нам. Но все остальные Воронята, которых забрал к себе Матеуш, – он с укором взглянул на Велгу, – их матушка привела совсем малышами.

– Только не говори, что тебя заставили с ними нянчиться, – усмехнулся Змай.

Покрутив в руках бутыль, Велга подумала и отпила. После того, что она натворила на пиру в честь своей помолвки, много пить было страшно. Но оставаться трезвой среди этих людей хотелось ещё меньше.

– Нет. – Улыбка у Белого получилась почти настоящей, не ухмылкой. – Матушка знает, как держать людей в узде. Вся деревня её боится. Поэтому нашлись люди, которые занялись воспитанием Воронят. Не думаю, что они хотели этого. Даже уверен, что они мечтали сбежать, но матушку боялись слишком сильно.

– Прелестная у вас семейка, – хихикнул Змай и сполз с бревна, на котором они сидели, опустился прямо на голую землю, подстилая себе собственный плащ, вытянул ноги.

– Какая есть. Другой никогда не имел. – Взгляд Войчеха вдруг стал пустым, и Велга поняла, что мысли унесли его далеко от лагеря на берегу Горькой. В Твердов.

– Так что с вашей работой? – напомнил Змай. – Ты говорил про то, зачем вы убиваете.

– А, да, – кивнул Белый. – Мы собираем искры, что остаются от человека после смерти. Они называются посмертками. Мы, Во́роны, умеем забирать их, хранить у себя. Порой посмертки спасают нам жизнь. Так, например…

– Ты вернул Велгу к жизни там, на Змаевом Оке, – догадался Змай. – А я голову ломал, как это у тебя получилось. Я же видел, что ты не чародей.

– Угу. Но обычно мы стараемся передать все посмертки матушке. А она уже приносит их в жертву госпоже.

– Моране, – произнёс Змай на ратиславский манер.

– Морене, – повторил Белый по-рдзенски.

Мирную болтовню прервал резкий грохот. Скренорец лупил колпаком по крышке котелка:

– Всем!

– Есть? – с надеждой встрепенулся Змай.

– На обряд! – Удар. – Быстро! – Удар. – Пошли жениться! Резче! – Удар. Удар.

Все собравшиеся у костра поднялись с лёгким недовольством, вздыхая, что до ужина ещё надо было дожить. И только какой-то старый, удивительно бодрый и совершенно неясно как попавший в скренорский отряд дед с рисунком змея на лице подскочил и радостно поскакал к реке.

Все остальные неохотно поплелись следом. Велга поправила на голове венок. Длинные рукава, которые теперь не держали обручья, мешали.

– А где твои украшения? – заметил Змай. – Тебе, конечно, идут цветы, но всё же…

– Должна же я что-то подарить Мельце на память.

К тому же все украшения достались ей от Матеуша. Было что-то неправильное в том, чтобы продолжать их носить. Велга никогда не жаловалась на нехватку драгоценностей. Когда она вернёт себе имущество семьи, то сможет забрать всё, что хранилось на складах. Там должно было лежать немало украшений. А если не найдётся ничего по вкусу, Велга сможет купить их позже, когда продаст товары и получит прибыль. Не стоило цепляться за чужие подарки.

– Она всё равно не носит ничего, кроме своих оберегов, – вырвал её из размышлений Змай.

Все переместились от костра поближе к воде, столпились там, дожидаясь Арна и Мельцу.

На берегу и с той, и с другой стороны в разных местах разгорались костры. И слышно было, как издалека разносилось пение.

Солнце опускалось всё ниже, но ночь не наступала. Она была самой короткой в году. Самой волшебной. И по воде, как месяц назад, на Кострому, поплыли огоньки, но на этот раз пускали венки со свечами. Ночь Купалы приближалась.

– Велга, – прошептал над самым ухом Змай, – Мельця тебя зовёт.

– Зачем?

– Просит помочь.

Велга едва выбралась из толпы здоровых мужиков. Те оглянулись на неё.

– Что? Уже всё? – с надеждой спросил кто-то. – Можно идти есть?

– Стоять! – снова ударили по крышке котелка. – Сначала свадьба.

– Да это всё равно ратиславская свадьба. У нас так не положено…

Голоса за спиной быстро слились в беспорядочный шум. Скренорцы принялись о чём-то спорить, поднялся крик, застучал половник.

Невеста сидела в самом большом шатре. Она сняла свою красивую понёву, пояс, оставила только обереги-бубенцы и рубаху.

– Что там творится? – Глаза у неё были круглые, как плошки.

– Все хотят есть. Подождут. Что случилось?

Мельця закивала. Руки её заметно дрожали, когда она распускала тёмные косы.

– Мне нужен венок. Сходишь со мной собрать?

– Никогда не плела венки, – смущённо призналась Велга.

– Совсем никогда?

– Родители считали, знатная девушка не должна праздновать языческие праздники. Да и цветы в волосах – это для бедняков…

В ответ послышалось только хмыканье.

– Давай помогу. – Велга присела позади Мельци, запустила пальцы в её густые косы. – У тебя очень красивые волосы.

– В моём возрасте уже прилично покрывать их платком.

– Вот выйдешь замуж, покроешь…

– Я думала, это никогда не случится.

Она обернулась через плечо. Тёмные глаза блестели. В них было нечто ужасающее, обжигающее, как летняя ночь.

– А ты разве не хотела?

– Не знаю. – Мельця вдруг показалась неожиданно робкой, почти как юная девушка, и это напугало. Она всегда служила всем опорой, оставаясь сильной, решительной, волевой. А теперь поддержка понадобилась ей. – Я же чародейка. Мы сами по себе. Нам никто не нужен.

– Всем кто-нибудь нужен.

Полные губы Мельци дрогнули в лёгкой улыбке.

– А что, если я совершаю ошибку? Что, если я ему не нужна?

– С чего ты решила? Он же сам позвал тебя замуж…

– Он такой же, как я. – Мельця опустила голову, провела кончиками пальцев по щеке, и бубенцы подпели ей печальной, тревожной песенкой. – Вольный. Непостоянный. Всегда в пути. Он привык ни за кого не держаться, ни на кого не полагаться, кроме самого себя. Что, если я ему надоем?

– Тогда проклянёшь его и превратишь в лягушку.

По смуглой щеке вдруг прокатилась слеза. И Велга, поддавшись порыву, притянула Мельцу к себе.

– Ты не сможешь узнать, что будет, если не попробуешь. Но ты точно станешь жалеть, если сейчас передумаешь.

– Уж тебе ли говорить? Ты уже дважды вышла замуж неудачно.

Они обе засмеялись сквозь слёзы. Велга и сама не заметила, когда успела расплакаться.

– Пойдём сплетём венки, – сказала она, взяв Мельцу за руку. – Не хочешь снять украшения? На Купалу положено.

– Знаю. – Рукава рубахи были закатаны по локоть, оголяя загорелые руки, на которых висели десятки тонких браслетов с оберегами. – Но я никогда не снимаю их. Это для защиты.

– Зачем так много? Мне говорили, бубенцы защищают от морока, но ты же чародейка.

Быстрым, едва уловимым движением, точно в танце, Мельця провела кончиками пальцев по височным кольцам в расплетённых волосах.

– Они для защиты, – повторила она. – Поверь, они все нужны.

В полях вокруг Щижа уже гуляли девушки. Их песни летали в воздухе, сплетаясь с закатными лучами, переливаясь красками в полевых цветах. Отсюда, вдали от городских стен и мрачных идолов, речному богу город на острове уже не казался столь чуждым и пугающим. Здесь, так же как и в Старгороде, пели песни и плели венки, здесь так же ждали праздники, пели песни, танцевали в хороводах…

Но всё же задержаться не хотелось. Старгород звал обратно домой.

Мельця и Велга плели венки. Они сели прямо на землю, утонув в высокой траве. Их пальцы покрылись пыльцой. Вокруг витали терпкие, резкие запахи полыни.

– Мужики нас убьют за ожидание, – покачала головой Мельця.

– Подождут.

– Согласна. Ночь ещё не скоро.

– А эта ночь и вправду колдовская? – спросила Велга. – Говорят, на зимнее солнцестояние к людям выходят духи Нави и танцуют с ними, а на летнее, наоборот, пытаются похитить…

Над их головами проплыла стремительно, точно косяк рыб в реке, стая крошечных пташек. Они пропели что-то нежно, немного тревожно, точно предупреждая о наступлении ночи.

Мельця примерила пушистый венок из колокольчиков.

– Если что и попытаются похитить сегодня, то только сердце, – улыбнулась она. – Но ты никому не отдавай его, Велга. Потом обязательно будет больно.

– И это ты говоришь в день своей свадьбы? – усмехнулась Велга.

– В ночь своей свадьбы, – уточнила Мельця. – Мне уже не так страшно. Арн давно это сердце на кусочки расколол.

– И ты всё равно собираешься за него замуж? – удивилась Велга.

– Он расколол, он пусть и собирает. Это теперь его забота.

Неудивительно, что Змай не обрадовался их свадьбе.

– Вы мучаете друг друга, – нахмурившись, произнесла Велга.

– Потому что любим.

– Разве это правильно? – сплетая между собой стебли цветов, точно волосы в косу, задумчиво спросила Велга. – Мои родители заботились друг о друге. Моя мать, конечно, была непростая, у неё был тяжёлый нрав, но отец любил её и терпел все выходки… и она уважала его, старалась ради него. – Она попыталась связать два конца, чтобы получился венок, но тот тут же начал расплетаться.

– Любовь бывает очень разной, Велга. Иногда у неё простые пути, как у твоих родителей. Встретились, полюбили друг друга, поженились. Иногда сложные, как у нас с Арном. Но мы с ним и не самые простые люди. Иногда она даётся вовсе только ради того, чтобы погубить тебя прежнюю и через смерть создать нечто новое.

– Ох… нет, я так не хочу…

Наконец скрепив два конца венка осокой, Велга подняла его с колен, и он тут же развалился.

– Давай помогу. – Мельця забрала у неё венок, ловко привела его в порядок и, протянув Велге, вдруг замешкалась. – Нет, расплетай волосы. С косой сегодня никак нельзя.

Пышные кудри Велги разметались по плечам. И Мельця, точно корону, надела ей на голову венок.

– Мне кажется, так быть не должно, – робко возразила Велга.

– Как?

– Сложно. Я думаю, любовь всё же должна созидать, а не разрушать.

Она сказала это и тут же пожалела, когда глаза Мельци потемнели, сделались почти чёрными. Закатные лучи подсвечивали её распушившиеся волосы, смуглую кожу, чародейка вдруг показалась очень мягкой и уязвимой.

– Прости, я не хотела ничего такого…

– Я понимаю, – кивнула Мельця. – И я согласилась бы с тобой. Но мне боги послали только такую любовь. Поверь, я пыталась от неё убежать. Нагнала… просто, наверное, для такой, как я, нет на свете никого, кроме такого, как Арн. А для такого, как он, нет никого, кроме меня.

– Ты его любишь?

Она кивнула не задумываясь.

– И ты будешь с ним счастлива?

– Не узнаю, пока не попробую.

Велга испугалась, что заронила в её сердце сомнения, хотела что-то добавить, как-то исправить всё, но чародейка уже поднялась на ноги, отряхивая рубаху:

– Пошли. А то товарищи Арна сожрут нас живьём, так и не дождавшись ужина. И ещё…

Они остановились посреди поля, Мельця неожиданно притянула Велгу к себе и крепко обняла.

– Спасибо, что не бросила нас со Змаем в Твердове. Мы живы только благодаря тебе.

– Вы и угодили туда из-за меня.

Чародейка помотала головой:

– Из-за своей жадности… из-за предательства князя, из-за жестокости королевы, может быть, самую малость, потому что доверились тебе. Но в целом – нет. Ты нас спасла, несмотря на прошлое. Спасибо.

Народу на берегу собралось неожиданно много, куда больше, чем было изначально.

– Местные пришли, – удивилась Мельця. – Что ж… Всё же Купала.

В землю у самой воды воткнули пламенники.

Тот старик со змеем на лице ждал вместе с Арном Мельцу. Велга нырнула в толпу, пробралась к Змаю.

– Где вас так долго носило? – прошипел он.

– Мельця переволновалась.

– Дай угадаю, она опять пыталась сбежать, а ты её уговаривала?

– Что? Нет, наоборот… подожди, опять?

Змай только шикнул на неё, приложив палец к губам, а старик вдруг громко прокричал что-то на скренорском, но слова эти были то ли редкими, то ли слишком древними, потому что Велга не поняла их значения.

Старик продолжил говорить медленно, уже не так громко, а Мельця и Арн повторяли за ним.

– Это клятвы брачующихся, – подсказал ей Змай.

– Я догадалась.

– Вроде всё, – проговорил кто-то из скренорцев сбоку от Велги. – Наконец-то пойдём ужинать.

Но стоило старику замолчать, как откуда-то из толпы местных вышла пожилая простоволосая женщина, вынесла нож и чашу с огнём, и над берегом пронёсся разочарованный вздох.

Мельця и Арн порезали ладони, смешали свою кровь, и их поженили уже по-ратиславскому и рдзенскому обычаям: огнём, водой и кровью. И когда они наконец скрепили обряд поцелуем и все захлопали, заулюлюкали, кто-то воскликнул с отчаянием:

– А теперь пойдём жрать?!

Скренорец с половником захохотал:

– А теперь пошли жрать! Эй, Вилли, открывай бочонок. Угощай всех.

Толпа потекла обратно к костру и понесла Велгу с собой. Она пыталась выглянуть из-за широких спин скренорцев, рассмотреть молодожёнов. Совесть колола её за непрошеные советы. Зачем она полезла к Мельце с этими разговорами? Только испортила праздник.

Но когда все собрались у огня и скренорец со змеем принёс большую братину, наполненную каким-то островным напитком, название которому Велга никогда не слышала, Мельця смеялась и второй после Арна отпила из братины, и ту пустили по кругу.

– Что это? – спросила Велга у Станчика… или Грача, который встал подле неё.

– О, крепкая штука. Попробуй, – посоветовал тот, принимая братину и делая глоток. – Скренорский напиток.

Велга успела заметить, как Змай округлил глаза и замотал головой, пытаясь её остановить.

– Давай. – Грач рукой накренил братину, и Велга скорее приложилась губами.

Было горько. Гадко. Ей захотелось выплюнуть. Но оскорбить скренорцев Велга не посмела. Братина пошла дальше и, когда Велга только успела отдышаться, вернулась к ней.

– Нет, – просипела она беспомощно.

– Дава-ай, – развязно повторил Грач.

На второй раз напиток показался не таким плохим и горчил уже почти приятно. Велга успела съесть кусок мяса, и вместе с питьём стало и вовсе вкусно. На третий раз она задержала братину у себя, сделала несколько глотков. Ещё через круг скренорцы дружно захохотали, требуя не оставлять напиток у себя насовсем.

Когда она встала, костёр стал расплываться, и Велга побрела во тьму, к реке.

– Мне надо умыться.

– Утонешь, – раздался совсем рядом хриплый голос Белого.

Он крепко схватил её за талию, потянул куда-то.

– Нет, – захныкала Велга, вырываясь. – Мне надо умыться. Искупаться.

Она забрыкалась, поднимая брызги, он потащил её к берегу. Когда она зашла так глубоко? Вода доставала ей до груди.

Было темно. Только вода, что плескалась под ними, звёзды, тени. Белый был разгорячённый, весь мокрый. С него стекали капли, когда Велга обхватила его за шею. Его дыхание коснулось её губ.

Она хотела что-то сказать. Слова уже крутились на языке, но так и исчезли в темноте. Вместо них были поцелуи, неразборчивые, торопливые, точно украденные. И его руки на её теле. Она клялась, что больше никогда не коснётся его. Что он больше никогда не коснётся её. Никогда.

– Никогда, – прошептала Велга.

– Что?..

Но слова ничего не значили. Ничто больше не имело значения. Только ночь. И река. И поцелуи. И его руки.

Они едва не упали в воду, ухватились друг за друга. Смех Войчеха оказался таким тихим, нежным. И его улыбка. Велга коснулась его растрёпанных волос, убирая прядь за ухо. Кончики её пальцев заскользили дальше, по шее и ниже, к груди.

Всё было иначе. Ушли ярость, жестокость. Вместо них пришло нечто новое, чему не получалось найти названия.

И когда они уже задыхались, то замерли посреди реки, прижимаясь друг к другу лбами. Они молчали. Слова бы всё испортили. Разрушили бы эту ночь.

Последнюю, что осталась у них для них двоих.

На рассвете всё изменится.

Было только сейчас. И Велга хваталась за это сейчас, прижимаясь теснее к Войчеху. Она почти не различала его лица, только видела лёгкую улыбку на губах, видела, как блестели его глаза.

Если бы только родная мать не отдала его ведьме, оставила у себя, быть может, Кажимеж Буривой сосватал бы единственную дочь старшему сыну королевы. Быть может, Войчех вырос бы другим. Быть может, Велга не презирала бы себя за то, что так сильно желала поцеловать его. Быть может, они бы не тянулись друг к другу так же сильно, как и отталкивали. Всё было бы иначе. Просто. И однажды они взялись бы за руки и уже никогда не отпускали.

Но оставалась только эта ночь. Только сейчас.

И в этом сейчас на короткое украденное время они выбрали быть вместе.

Потому что не было другой жизни, только эта, в которой она – купеческая дочка. А он – наёмный убийца. И они никогда не будут ни друзьями, ни любовниками. Только врагами. Если повезёт – просто чужими друг другу.

Если повезёт…

Вспыхнул ярче костёр, и заиграла дудочка. Раздались весёлые вопли. Велга и Белый, не разрывая объятий, оглянулись на гулявших.

– Не замёрзла?

Велга поняла, что правда дрожала от холода, хотя только что её бросало в жар.

– Пойдём к огню.

Она кивнула, когда с берега вдруг донеслась знакомая песенка:

Сиди, сиди, ящур, на золотом троне…

Велга вздрогнула, прильнула к Белому. Они переглянулись.

– Дурацкая песня, – проговорила Велга.

– Дурацкий город, – процедил Белый. – Как им в голову пришло поклоняться этой страхолюдине? Был бы от этого Щура какой-нибудь толк.

Они поспешили выйти из воды. Воспоминания о другой ночи, тоже проведённой в Щиже, о ночи, когда всё в очередной раз перевернулось с ног на голову, торопили их вперёд. А девки, прибежавшие из Щижа или предместий потанцевать со скренорцами, продолжали петь:

Лови, лови, ящур, красную девицу,

Коя лучше всех, коя краше всех…

Уже оказавшись на берегу, Велга и Белый оглянулись на реку. Горькая была безмятежна, и только там, где они недавно прошли, расходились круги на воде.

– Как думаешь, – сказала Велга, – Щур где-то здесь?

– Леший его знает. Не думаю, что он слишком пострадал тогда. Для такой древней и могущественной твари это просто царапины. Он за свои века столько успел пережить. И это точно переживёт. Да и нас с тобой.

– Главное, чтобы мы с тобой не оказались у него в пасти. – Велга обняла себя руками, ёжась от пробежавших по коже мурашек. – С чего он вообще начал меня преследовать?

Белый промолчал, но в молчании его было нечто… чужеродное, подозрительное.

– Что? – спросила Велга, коснулась его запястья, заглядывая в лицо. – Что ты знаешь?

– С чего ты решила, что я что-то знаю?

– Говори!

Он громко вздохнул, закатывая глаза:

– Это Галка. Она заключила договор со Щуром, попросила убить тебя. Она пыталась, видимо, обмануть свой собственный договор на мою жизнь.

– Вот как…

– Вот так.

Велга попятилась, снова обернулась на реку, словно надеясь найти там ответы на все вопросы.

– В чём именно заключался договор?

– Галка потребовала то ли убить тебя, то ли привести к ней. Не помню точно. Это и не имеет значения. Щур явно пытался тебя сожрать.

– Убить Велгу Буривой, так?

– Примерно так. К чему уточнения?

Она дёрнула плечами, хмурясь. Колдовские договоры были полны условностей, ровно как и все договоры, что заключали между собой правители, купцы, воины… Всегда были условности.

Щуру приказали убить Велгу Буривой. Но она теперь звалась иначе. И если имя Вильхи Велга примерила на себя условно, то Велгой Белозерской стала перед богами и духами Нави. По всем законам мира живых. Имело ли это значение?

Толпа у костра весело пела, празднуя свадьбу Мельци и Арна. Не стоило теперь никого отвлекать, да и все были слишком пьяны. В том числе сама Велга.

– Так что ты придумала?

– Ничего. После обсужу это с Мельцей и Змаем. Они должны что-нибудь придумать. Чародеи лучше нас разбираются в таких вещах.

Белый кивнул:

– Правильно. Не забивай пока себе голову. Пойдём выпьем, а то я протрезвел, да и ты тоже.

И, взявшись за руки, они, скользя босыми ногами по траве, пошли к костру.

– Белый! – из темноты, точно бес, выскочил Грач. – Мой дорогой друг Белый, – проговорил он писклявым голосом, и стало ясно, что это Станчик овладел телом. – Держи корону дураков.

– Что?

Но Войчех ничего не успел сказать, как шут нахлобучил ему венок на голову. Белый дёрнул рукой, намереваясь его скинуть, но Велга остановила.

– Оставь, – улыбнулась она. – Пошли.

– Что?

– Прыгать через костёр.

– Ты пьяна…

– Сегодня все пьяны!

И они перелетели через огонь. Вспыхивали в ночи искры. Мелькали тени. Пела дудочка. И звенели бубенцы на руках Мельци, когда она пустилась в пляс, утягивая за собой Арна. К их костру стянулись незнакомые люди, и скренорцы всем наливали, всех угощали.

Ударили бубны, как сердце, как кровь, как первобытная страсть.

Послышались трещотки. Вновь запели девки. И Велга подпевала им, пока Войчех опять не утянул её за собой в темноту.

И было поле, и неровная дорога, и серебряная река, в которой купались звёзды, и со стороны Щижа по водам Горькой реки поплыли венки с горящими свечами, а потом Велга, раскинув руки, и следом Войчех.

Снова его губы на её губах. И ночь. И горячие, почти обжигающие прикосновения. И его пальцы между её бедрами.

– Что ты делаешь? – Она сжалась, и стыд заставил оцепенеть.

– Подожди…

Велга ахнула, схватилась за его плечи. И дно ушло из-под ног. А Войчех снова повёл пальцами.

– Прекрати…

– Тебе не нравится? – прошептал он прямо ей в губы.

– Нравится, но…

– Тогда зачем прекращать?

Огни свечей расплывались, мерцали, завораживая, заморачивая голову.

– Это неправильно…

– Но тебе же нравится. – Он развернул её, прижал спиной к своей груди, его ладонь сжала её. – Это как посмертки… только без них.

– Я замужем…

– К лешему твоего мужа! – прошипел Войчех.

Из груди Велги вместо возражений вырвался стон. И она, задыхаясь, хваталась за задранный подол своей рубахи, за руки Войчеха, желая то ли оторвать их от себя, то ли прижать ещё ближе.

Город на холме, точно огромный, свернувшийся змей, переливался сотней огней. Никто не спал в эту ночь. Берег сотрясали удары бубнов.

– Мой венок…

Мимо проплывали чужие венки с зажжёнными свечами, но её венок с ромашками и васильками соскользнул с головы и затерялся в темноте. Венок Войчеха скрылся следом.

Велга шаталась, и Войчеху пришлось подхватить её, уводя к берегу.

– Что? – спросил он растерянно.

– Мой венок. – Велга оглянулась, пытаясь разглядеть его в темноте, но заметила только рассыпавшиеся по воде цветы. – Он что, утонул?

– Да…

– Это дурная примета.

Но Войчех не дал ей договорить, снова поцеловал.

Огни на воде расплывались, мерцали. Велга прикрыла глаза, прижимаясь к груди Войчеха. Они стояли по пояс в воде, но кожа горела, и подувший ветерок принёс прохладу и щебет трещоток. Ударил бубен, и эхо разнеслось над рекой.

Город на холме опустился во тьму…

– Что это…

Пальцы Войчеха сжали её жёстче.

– Пошли на берег…

Они бегом кинулись из воды. Венки заколыхались, когда поднявшиеся волны накрыли их сверху.

– Что это… это он?

Выбравшись на берег, они остановились у самой кромки воды, прижимаясь друг к другу, прислушиваясь, но бубны били слишком гулко, и вдали, в полях и выше по реке, улюлюкали дико и вольно.

Все огни в округе погасли. Остались только редкие свечи на реке, что не успели потухнуть.

– Чтобы я ещё раз вернулся в этот грёбаный город, – пробормотал Войчех.

Оба замолчали, прислушиваясь, приглядываясь. И жаркая весёлая ночь вдруг окрасилась волнением. В страстном звуке бубна звучала угроза. В шелесте волн виделась опасность. А в голосах людей проснулся страх.

– Щур! – завопили на другом берегу. – Щур забрал Солнечную королевну!

И все сорвались с места. Опустели стоянки вокруг костров. Заглохла музыка.

Раздавался только топот, и трава шуршала под ногами, дыхание сбилось.

– Щур…

– Щур забрал королевну!

Тени мелькали в ночи. Крики разрывали тьму. Кто-то вопил в ужасе:

– Солнечную королевну забрали!

Кто-то смеялся истошно:

– Забрали!

Безумие. Вся ночь дышала безумием. Оно осталось на губах Велги после поцелуев Войчеха. Оно отдавало слабостью в сдавшемся теле после его прикосновений. Разум потух, когда загорелись костры. И всё людское исчезло, когда потухли огни на берегу Горькой реки.

Велга взвизгнула, споткнувшись. На земле, прямо на голой траве сплелись девушка и парень. Обнажённые. Велга ахнула, попятилась, закрыла глаза.

– Пошли. – Войчех дёрнул её за руку, и они побежали дальше.

– Что… они…

– Это Купала, – бросил сердито Войчех. – А ты что ожидала?

Она ничего не ожидала. Её никогда не пускали на Купалу. Это было грешно, как говорили родители. Постыдно.

Велга оглянулась на бегу, но в толпе бегущих, в ночи и в высокой траве, растущей на берегу, давно уже скрылись любовники. Это было бесстыдно.

– Щур забрал королевну!

Смерть пришла в Щиж. Смерть. Щур. Древний господин рек. Но всё, о чём думала Велга, – о нагих любовниках, отдавшихся страсти. Почему… почему она устояла? Почему устоял Войчех? А если бы…

Из мрака выглянул огонь.

На пристани Щижа, под его высокими чёрными стенами, горел большой костёр. И от берега в лодке, украшенной цветами и свечами, отплывала девушка в красном.

– Солнечная королевна! – заулюлюкали от пристани.

– Забери её, Щур!

Велга и Войчех остановились, глядя на лодку.

– Что происходит?

А народ, бежавший вместе с ними, радостно захлопал.

– Щур забрал Солнечную королевну.

И кто-то тут же завёл знакомую обрядовую песню:

Сиди, сиди, ящур, на золотом троне,

Щипли, щипли, ящур, орехи горькие…

В растерянности Велга крутила головой, всё пытаясь понять, что случилось. Где беда? Почему никто не испугался Щура?

– Тьфу. – Белый скривился. – Это просто обряд. Игра. А я уж подумал…

– Я тоже, – проговорила на выдохе Велга. – Я поверила.

– Вы что, – на них обернулся взъерошенный светловолосый парень, – никто не отдаст Солнечную королевну по-настоящему. Она просто проплывёт на лодке до поворота.

– Придурочные вы тут все, – пробурчал Белый и повернулся к Велге: – Пошли обратно. Не на что тут смотреть. Лучше выпьем.

В полумраке он нашёл ладонь Велги, переплёл их пальцы. Вдвоём они пошли мимо людей, выстроившихся на берегу и махавших Солнечной королевне, пока она медленно плыла по течению.

Лови, лови, ящур, красную девицу,

Коя лучше всех, коя краше всех…

Песня звучала весело, задорно, но от неё пробирало могильным холодком. Щур оставался где-то там, в водах северных рек. Он никуда не делся. И он до сих пор не исполнил договор.

Велга и Войчех медленно ступали по берегу, возвращаясь обратно в скренорский лагерь. Позади горели огни, впереди лежала тёмная дорога, и ночь наполнилась смехом, стонами и криками.

Стало невыносимо стыдно держаться за руки с чужим мужчиной, когда где-то далеко Велгу искал её муж. Её враг. И стало невыносимо стыдно вспоминать всё, что она позволила сделать с собой, и всё, что сделала с ним сама. Но куда больше, куда ужаснее было, что Велга теперь желала большего…

– А-а!

Этот крик был другой. Он пронзил ужасом и страхом. Он растерял всю шутливость. И он тут же перерос в вопль:

– Щур!

– Помогите!

Белый и Велга обернулись, но огонь на реке погас. Лодка перевернулась. Крики слились. Все визжали. Плескалась вода.

– В воде! Она в воде!

– Спасите королевну!

Сильнее сжав руку Войчеха, Велга, не моргая, смотрела на реку. Она видела только размытые тени, но знала, знала наверняка: Щур забрал Солнечную королевну.

Никто не сунулся в воду. Она звала на помощь, бултыхалась, вопила, но продлилось это недолго. Скоро и толпа на берегу замолчала. Господин рек пожелал принять то, что ему предложили. И никто не посмел возразить.

На берег опустилась тишина. И слышно стало, как что-то большое, неповоротливое медленно проплыло мимо.

Велга попятилась. Белый последовал за ней.

– Это моя лента, – пробормотала она.

– Что?

– У Солнечной королевны была моя лента. Что, если…

Это из-за неё. Из-за неё Щур забрал Солнечную королевну. Он искал Велгу.

Белый не дал ей договорить. В лагере разожгли огонь. Они сели ближе к костру, Войчех нашёл вино, и Велга пила, пила, пока её не перестал бить озноб. А дальше был берег. И медленный, крадущийся беспощадный рассвет, что должен был забрать с собой всё, кроме воспоминаний.

Ночь рассеивалась и испарялась, а вместе с ней обращался в морозный туман над рекой и жар костров. Велга сильнее прижалась к Войчеху, положила руку ему на грудь. Пламя, что разгорелось за ночь, медленно затухало. Уходило всё: страсть, страх, сожаление. Всё уходило вместе с самой короткой ночью.

Велга должна была ненавидеть Войчеха. Она повторяла это себе как молитву: она должна его ненавидеть. Это её долг перед родными. Велга обязана делать то, что правильно. То, что от неё ожидается. Она теперь старшая Буривой.

Они оба дышали размеренно, всё тише и тише, постепенно успокаиваясь. И Велга ощутила, как Войчех будто наконец-то расслабился. Его всегда напряжённое тело ощущалось мягче, податливее. Точно он первый раз за очень долгое время опустил мост на крепостной стене. Будто впервые подпустил кого-то так близко.

Туман окружал их со всех сторон, становилось всё прохладнее. Велга теснее жалась к Войчеху. Немного приподнявшись на локте, она огляделась, обвела глазами берег, прислушиваясь к песне лягушек, к далёким весёлым голосам, и наткнулась взглядом на насторожённый прищур Белого, почувствовала, как напряглись мышцы под её ладонью.

– Что такое?

– Утро.

Велга кивнула. Забрезжил рассвет, и наступил новый день.

– Утро, – отозвалась она эхом, легко, почти не касаясь, проводя ладонью по его груди к шее, растрёпанным волосам, острому подбородку, носу, лбу – точно кончиками пальцев пытаясь запомнить его очертания.

Скоро ей предстоит всё забыть. Так будет правильно.

– После пожара, – проговорила она негромко, почти не чувствуя собственных губ, – мне приснился сон. Он был такой же, как это утро, размытый в мареве, полный тумана, эха. Мне приснился яблоневый сад.

Светлые глаза распахнулись широко. И грудь поднялась в глубоком вдохе.

Велга избегала смотреть ему в глаза.

– Всё происходило ещё до пожара, но было иначе. И там, в саду, собралась моя семья. Все, кроме Кастуся. Мать, отец, братья, даже Рыжая. Мне подумалось, что там, в этом саду, должен быть кто-то ещё, я будто слышала их голоса, но никого больше не видела…

– Кто-то ещё? – Голос Войчеха прозвучал хрипло, глухо. Он почти не шевелил тонкими бледными губами.

– Думаю, это мои предки, которых я не встречала, но те, кто дорог моим родным. Мои бабушки и дедушки, прабабушки и прадедушки. – Она слегка улыбнулась, размышляя о том, как где-то там, под сенью яблоневого сада, Кажимеж Буривой обнял своих родителей, как Осне расцеловала своих старших сыновей.

– Любопытно, в моём саду… а в какой сад попал бы я? К Здиславе или к Венцеславе?

Велга думала, он ждал ответа, но голос Войчеха вдруг стал полон горечи и обиды:

– Плевать. Обе бессердечные стервы. Обе никогда не считали меня своим сыном. Обе заслуживают смерти.

И пусть Велге стоило наслаждаться его муками, она не могла. Она положила голову ему на грудь, точно пытаясь прикрыть собой огромную рану там, где билось его сердце.

– Ты веришь, что это и есть… жизнь после смерти?

– Может быть, – пожала плечами Велга. – А может, и нет. Не знаю. Это сон, который мне приснился.

Некоторое время они молчали, слушая дыхание друг друга и журчание реки.

– Но мне хочется верить, что такое место существует. Я не могу знать этого наверняка, я просто надеюсь, что это не конец. Что однажды я снова обниму своих родных. И мы найдём покой. Вместе. Уже навсегда.

В горле встал ком. Велга заморгала, пытаясь заглушить слёзы. Она не плакала так давно. В последнее время всё, о чём она помышляла, – это смерть. Не та горькая, пугающая, сжимающая ей рёбра тоской и скорбью. Иная: мстительная, яростная, кровожадная. Она жаждала смерти своих врагов. Велга решительно, без лишних раздумий выносила смертные приговоры другим. Чем она теперь отличалась от Венцеславы, от Здиславы, от Белого Ворона?

– Но это, наверное, всего лишь мечта. – Велга отстранилась от Войчеха и присела, глядя на реку. – Пресветлые Братья говорят, после смерти грешников ждёт Пустошь, но мало что говорят о том, что ждёт благочестивых людей. Теперь… теперь меня, видимо, тоже ожидает Пустошь. И вечный холод…

– Пресветлые Братья ни хрена не знают, – раздался из-за её спины голос Войчеха. – Смерть… впрочем, я тоже не знаю, что там после смерти.

– Ты же служишь Моране.

– И что? Я предпочитаю держаться от неё подальше. И, надеюсь, встретимся мы не скоро.

Велга обернулась через плечо:

– Если то, что рассказал Грач, – правда…

Белый недовольно дёрнул уголком губ:

– Тогда дела наши плохи. Точнее, мои. Тебя это вряд ли коснётся.

– Если Здислава оживит богиню смерти, разве не всем придётся плохо?

Он присел рядом:

– Если Морена обретёт человеческое тело, значит, её можно будет убить.

– Так ты…

– Я? Нет. Я не собираюсь бросать вызов госпоже. Наоборот, предпочту не допустить такого. Матушка пусть обломает зубы… а, точно. – Он сам усмехнулся своей шутке. – Нет уж. Лучше остановить матушку до того, как она проведёт свой обряд.

– Как ты её остановишь?

– Как обычно.

Он скосил на Велгу глаза, и она наконец сообразила.

– Ох… конечно, понимаю, она не лучшая мать на свете, но всё же она тебя воспитала…

– А ещё она убила мою сестру, хотела убить Грача и теперь попытается убить меня, если я не пойду на опережение. Поверь, у матушки нет ни капли сострадания или любви к нам. Мы для неё лишь слуги госпожи. И когда мы перестаём приносить пользу, оказываемся на маковом поле.

– Почему там?

– Говорят, маки сажают на могилах чародеев, чтобы они не выбрались наружу.

– Да, я тоже слышала об этом. Но вы же не чародеи. Только Грач. И даже он больше нет.

– Хм…

Белый жевал губы, размышляя.

– Если в могиле Вороны уже давно не сама Ворона, а Морена, то маки вполне имеют смысл. Видимо, матушка не хотела, чтобы госпожа выбралась на свет раньше срока. Может, это какая-то часть обряда.

Он помотал головой, точно мысленно споря с самим собой, слегка повернулся к Велге, но так и не взглянул на неё, промолчал.

– Что? – Она слегка подалась навстречу.

– Мы приносили посмертки своих жертв матушке, а она, оказывается, всё вкладывала в Ворону. Видимо, госпоже нужно очень много жизней, чтобы… ожить.

– И твоя жизнь – последняя, что ей нужна.

– Вряд ли последняя, – невесело улыбнулся Войчех. – Но нужная, чтобы набраться сил. Так что выбор у меня небольшой. – Он достал нож с чешуйчатой рукоятью и, сделав «страшные» глаза, провёл лезвием над рукой вдоль запястья. – Или так, – сказал он, – или так, – и взмахнул ножом в воздухе, точно перерезая кому-то горло. – Или я, или меня.

Повисла тишина, которую нарушало лишь противное пение лягушек. Из-за деревьев показались лучи зари. Покой, найденный ими на короткое предрассветное время, растаял в утреннем свете.

– Значит, убьёшь её.

– Угу.

Стараясь не смотреть на Войчеха, Велга поднялась, одёрнула подол, поправила волосы. За этими суетливыми движениями легко было спрятать правду. Когда они доберутся до Старгорода, Велга найдёт людей князя, вернёт власть над собой и над остальными, тогда придёт время для справедливости.

Белый Ворон убил её семью. И он должен был ответить за это. Он должен был страдать так же, как страдала Велга.

Впрочем… она оглянулась на Войчеха, пригляделась к его острым чертам, к сломанному носу, к узким, всегда злым, каким-то будто оскалившимся губам… кажется, Белый Ворон потому и заставлял страдать других, что был ужасно несчастен сам. Всегда. Ещё задолго до их встречи. И вряд ли такой человек, как он, мог по-настоящему найти покой.

– Наверное, нужно вернуться, – проговорила нерешительно Велга.

Ей не хотелось, чтобы ночь заканчивалась, но это уже произошло. Стоило прекратить обманывать саму себя.

Войчех посмотрел на неё, и нечто новое, едва уловимое промелькнуло в его взгляде. Велге вдруг стало не по себе.

– Пошли, – кивнул он.

Белый протянул ей руку, помогая подняться по берегу.

И это тоже было непривычно, неправильно, непохоже на Белого Ворона. В этом было что-то от Войчеха. От того, кто ей доверился. Но Велга должна была продолжать врать. Она не просила об этом доверии, да и никогда его не желала. Велга и Войчех не были ни соратниками, ни друзьями, ни любовниками. Он верно сказал: или ты, или тебя. Никак иначе. И Велга предпочитала ударить первой.

Если подумать, она даже творила благое дело. Белый мог ошибаться. Он мог проиграть и погибнуть от рук матушки. Тогда к жизни вернулась бы Морана. Но если Белого казнят в Старгороде по закону, то этого не случится.

Её пробил озноб от собственных мыслей. Каждый день Велга постоянно думала о смерти. О чужой смерти. Она втиралась в доверие и потом предавала его решительно, беспощадно. И она должна была сделать это ещё не раз, чтобы защитить себя и Кастуся.

Три Холма

Издалека усадьба Матеуша Белозерского казалась покинутой.

Выглядывая из-за деревьев в роще, где они дожидались темноты, Велга прислонилась к старому шершавому стволу. В темноте, когда погрузились в дремоту птицы и звери, несмотря на тишину и редкий клич сов, охотившихся в полях, на Трёх Холмах становилось тревожно.

Ночью, когда в усадьбе не горели огни, легко было представить, что с отъездом хозяина вся округа тоже обезлюдела. Но вот мелькнула тень на смотровой башне.

– Это он? – нетерпеливо спросил Грач.

Первым желанием было отшатнуться от Ворона в теле шута. Это всё ещё выглядело слишком непривычно. Станчик был невысоким, сухощавым, остроносым, бледным, с яркими рыжеватыми волосами. Лицо его покрывали веснушки, а светло-зелёные лисьи глаза смотрели с лукавым прищуром. Тяжело было найти человека, ещё меньше похожего на Грача. А тому, кажется, и самому приходилось неловко, неудобно в новом теле.

– Так это он? – повторил он.

– Откуда я знаю? Темно же.

– Раньше я мог почувствовать человека издалека, – вздохнул Грач. – Тяжело жить, как обычные люди.

– Привыкай, – злорадно хмыкнул Белый за их спинами. – Зато матушка теперь не захочет тебя грохнуть. Тут уж приходится выбирать: или ты живёшь не в своей шкуре, или не живёшь вовсе.

– Привыкну, – мрачно пообещал Грач. – И тебя переживу. И ещё стану главой Воронов.

– Как ты собираешься это сделать?

– Мм? Стать главой?

– Нет, управлять Во́ронами, если откажешься от Морены. Мы заключаем договоры благодаря её силе. Она слышит тех, кто обратился к ней, посылает Клюва, тот берёт договор… а без госпожи всё сломается.

– У меня есть способ…

Велга было подумала, что Грач просто не хотел делиться своими тайнами, но потом заметила, как прожигал его взглядом Белый, как желваки заходили на его лице. Он молчал, но в молчании том было больше ярости, чем в любом крике. Старший брат отлично научился поддразнивать младшего за те годы, что они провели вместе.

Верхняя губа Белого дёргалась, как у кота.

– Так что за способ? – произнёс он сквозь зубы.

Грач повёл бровью. В сумраке его лицо казалось серым, все яркие рыжие краски стёрлись, и Велга вдруг задумалась, не становится ли она такой же невзрачной с наступлением темноты.

– У меня есть умные друзья, куда умнее нашей матушки.

– Неожиданно, – хмыкнул Белый.

– А ты что, веришь, будто умнее матушки никого нет?

– Я удивлён, что у тебя есть друзья.

Если он надеялся так разозлить брата, то просчитался. Грач расхохотался. Писклявый смех Станчика звучал неожиданно низко, почти бархатисто, когда телом двоедушника владел Грач.

– Что ж, я нашёл парочку среди чародеев Совиной башни, – сказал он с гордостью, но вдруг в голосе промелькнуло нечто тёплое, трогательное, очень искреннее. – Я повстречал девушку из моего родного табора. Чири. Мы выросли вместе, но, когда наш табор погиб, нас разметало по разным сторонам света. Я попал к Здиславе, она – в Совиную башню. Спустя много лет мы отыскали друг друга. Чири свела меня с ратиславскими чародеями. Они пообещали помочь, если я спасу твоего брата, – обернулся он к Велге.

– Зачем Кастусь понадобился чародеям Совиной башни?

– Они же служат ратиславскому князю. Тот, видимо, подозревал, что Венцеслава что-нибудь такое устроит. А князю нужен союз со Старгородом не меньше, чем самому Старгороду.

– Хм. – Велга постучала пальцами по стволу дерева. – То есть теперь, когда ты не выполнил их требования, они откажутся тебе помогать?

Кажется, она попала в цель. Брови Грача слегка дёрнулись, но он тут же беззаботно улыбнулся:

– Почему же?

– А какая им от тебя выгода?

Он не нашёлся что ответить.

– Но если чародеи Совиной башни помогут Старгороду выстоять против рдзенской короны и признать его независимость, то договор всё равно будет заключён. И мой брат даже может жениться на княжеской дочке, если ратиславскому государю это так нужно.

– Ты это к чему?

Остальные слушали их разговор не перебивая. Только Змай цокнул языком и покачал головой, на что Велга слегка улыбнулась:

– К тому, что Старгородское княжество перезаключит торговый союз с Ратиславией, если станет независимым. Сообщишь об этом чародеям башни?

Грач сомневался только одно мгновение. И протянул руку. Велга свою спрятала за спиной.

– Уж извини, боюсь лишний раз жать руки вам, Во́ронам, – улыбнулась она приветливо. – Но вот свидетели нашего договора.

На смотровой башне вдруг загорелся свет.

– Это он, – пробормотала Велга. – Идём.

Грач оглянулся на Белого:

– Прощай, братец. Повезло тебе, что не пришлось тебя убивать.

– Повезло, что мне не пришлось убить тебя первым. Ты поэтому так торопился самостоятельно вогнать себя в могилу? Перессал? Тогда мог бы сразу себя закопать, маками засадить…

Грач не ответил, сорвался с места, покидая рощу. Велга поспешила за ним.

– Змай, пригляди за Мишкой, – бросила она через плечо. – Мишка, стоять! – добавила она, когда щенок сорвался с места. – Ждать.

Наёмник шёл быстро, не оборачиваясь, и, чтобы не отставать, Велге пришлось почти побежать.

Шуршала под ногами выжженная жарким солнцем середины лета трава. Ухали совы в полях.

А на смотровой башне у ворот усадьбы князя Белозерского горел одинокий пламенник. Все остальные владения Матеуша оставались погружены во тьму.

– Как ты его уговорила? – спросил Грач, даже не взглянув на неё.

Он вдруг споткнулся и ругнулся себе под нос:

– Грёбаный шут… у него ноги, что ли, кривые? Спотыкается на ровном месте. Ужасно неудобное тело…

Стоило ему договорить, как Грач вдруг согнулся, упёрся ладонями в колени, точно задыхаясь от долгого бега.

– Зато моё тело живо, а ты гниёшь в подвалах! – захихикал тонким голоском Станчик.

Оцепенев, Велга попятилась от двоедушника. Она уже не раз наблюдала, как Грач и Станчик по очереди захватывали тело, но каждый раз это заставало врасплох и ошарашивало своей противоестественностью.

Но Грач быстро вернул себе власть над телом. Сжав кулаки, он стукнул себя по коленям, зарычал с остервенением:

– Грёбаный шут…

И так же резко, как согнулся, снова выпрямился. Задышал тяжело, провёл ладонью по лицу, словно стирая следы Станчика. Ехидная улыбка сменилась жестокой усмешкой.

– Если однажды это случится в бою, это будет мой последний бой, – пробормотал он.

– Ты в порядке? – осторожно спросила Велга, всё ещё сомневаясь, что говорит с Грачом.

– Буду. Не переживай. Нашего договора это не коснётся. Я смогу выполнять работу. Только дай время.

– Я не об этом.

Тяжело было разобрать, о чём думал Грач, но смотрел он на Велгу долго, пристально. Наконец пошёл дальше, и она последовала за ним.

– Так как ты его уговорила?

– Кого?

– Дружинника князя. Как ты уговорила его освободить Воронят?

– Он сам предложил. Я пыталась узнать, как выкрасть брата, когда Хотьжер сам вышел на меня через Змая. Говорит, искал повсюду на Трёх Холмах…

– А Белого?

– При чём тут он?

Они вышли с поля на дорогу, что поднималась вверх по холму к воротам в усадьбу, и Велга смогла разглядеть Хотьжера, стоявшего наверху смотровой башни. Он, видимо, наконец-то заметил их, потому что пламенник вдруг погас, и дорога погрузилась в полную тьму. Велга опустила голову, глядя себе под ноги.

В тишине отчётливо послышались шаги по ступеням.

– Как ты уговорила Белого тебе помогать?

– Я ему плачу. Он ещё должен убить Инглайва, посла Ниенсканса.

Грач остановился перед закрытыми воротами:

– Ты ему не платишь за то, чтобы он путешествовал с тобой и защищал.

– Не плачу.

– Это был не вопрос, – усмехнулся Грач, и в низком голосе прорвалось что-то тонкое и ехидное от Станчика. – Вопрос в том, почему он тебе помогает?

На её удачу, отвечать не пришлось – приоткрылись ворота и показался Хотьжер.

– Господица, – кивнул он. – Шут?..

– Это один из Воронов, – пояснила Велга. – Он заберёт Воронят.

Хотьжер растерянно закрутил головой, пропуская их на двор.

– Все заснули. Чародейка сработала на славу.

– Чародейка? – переспросил Грач. – Я думал, она со скренорцами ушла на север…

Тени скрыли их лица, оставив только голоса, и в голосе Хотьжера отчётливо слышалось замешательство.

Велга обогнала его, остановилась посреди двора. В усадьбе было темно и тихо. Так тихо, что в этом виделся подвох. Она оглянулась на Хотьжера и, пусть не могла увидеть его лица, засмотрелась на его тень. Можно ли было ему по-настощему доверять?

Можно ли было хоть кому-нибудь доверять? Обманом, золотом и взаимной выгодой она скрепляла договоры один за другим, но ни один из них, кажется, не держался на любви. Все были отравлены выгодой.

Оказывается, безусловно любить Велгу мог теперь только Мишка. Всем остальным от неё что-то было нужно. Все они способны были предать.

Но чтобы спасти Воронят и Кастуся, ей ничего не оставалось, кроме как довериться Хотьжеру.

– Воронята готовы?

– Да, конечно.

– А повозка?

– Всё готово.

Велга поспешила к крыльцу, оставив мужчин позади.

– Где Кастусь? – Она вбежала на первые две ступени.

– Он в покоях князя.

Велга поднялась по лестнице, обернулась напоследок. Грач и Хотьжер направились к длинной избе, где князь держал похищенных учеников Воронов.

Нельзя было терять время. Дверь в усадьбу тяжело подалась. Дерево рассохлось за лето. Внутри свет тоже не горел, а Велга была в доме Матеуша слишком давно и слишком недолго, чтобы хорошо всё запомнить.

Она ступала еле слышно, вздрагивая от каждого шороха и скрипа. Большой деревянный дом даже ночью жил своей жизнью, поскрипывая ступенями, охая ветром в трубах, скребясь мышиными коготками в норах, прогрызенных в толстых бревенчатых стенах.

В усадьбе князя даже в его отсутствие оставалось немало людей, следивших за порядком, но чары Мельци Тёмной сработали на славу. Все спали беспробудным сном. Велга никогда прежде не встречалась с чародеями, она плохо представляла, на что те способны, но возможности Мельци поражали.

Вся усадьба на Трёх Холмах точно погрузилась в волшебный сон, осталась одна только Велга. И Кастусь, заточённый в самой высокой башне. О таком мог бы, пожалуй, спеть хорошую песню Вадзим.

Брат и вправду нашёлся наверху, под самой крышей, в светлице, где Матеуш обычно работал. Наверное, ему тяжело было подниматься по лестнице так высоко, но из большого окна открывался вид на все земли на Трёх Холмах.

Кастусь спал на лавке у стены. Он не открыл глаза, когда сестра позвала его по имени.

И этот безмятежный покой заставил Велгу задержать дыхание. Это было слишком похоже…

– Кастусь. – Она коснулась его плеча. Ничего. – Кастусь!

Велга затормошила брата, он распахнул глаза, подскочил на месте:

– Велга?!

Брат кинулся ей в объятия.

Они упали на пол, прижимаясь друг к другу, обвивая друг друга руками.

– Тише, – сквозь слёзы прошептала Велга. – Не разбуди тут всех.

И она вдруг расцеловала его в круглые, явно доставшиеся от отца, точно такие же, как и у самой Велги, щёки.

– Фу! – Брат попытался вырваться, но она не отпустила, продолжая целовать. – Да хватит!

Наконец они сели на полу друг напротив друга. Кастусь возмущённо утирал лицо рукавом рубахи.

– Ты вернулась насовсем? Вышла замуж?

– Насовсем…

С улицы послышался неразборчивый шум, и Велга оглянулась. Она поднялась с пола, выглянула из окна. Во дворе показалась повозка, а от избы у частокола тихо, крадучись ступали люди. Воронята.

– Нам нужно будет незаметно сбежать отсюда. – Велга оглянулась на брата.

– Сбежать?

– Да.

– Но это же теперь твой дом, – недоумевал Кастусь. Его голос был по-прежнему сонным, он тянул слова, зевая.

– Закрывай рот, когда зеваешь. – Велга отошла от окна и зажгла свечу на столе, огляделась, чтобы найти писало и бересту.

Кастусь поднял руку, пытаясь прикрыть новый зевок, а Велга, слушая это, тоже не выдержала и зевнула.

– Ты же точно вышла замуж?

– Да.

– За Матеуша или кого-то другого?

Наконец обнаружив писало, Велга удивлённо посмотрела на брата:

– Что за чудной вопрос. Конечно, за Матеуша. За кого ещё я могла выйти?

– Тогда почему мы должны сбегать? Это же теперь и твой дом тоже.

– Потому что… ох, всё так сложно. Кажется, я недолго пробуду замужем.

Она придвинула кресло к столу, положила берёсту поближе к свече.

Кастусь остался сидеть на полу, серьёзно глядя на сестру.

– Я почему-то не удивлён, – вдруг произнёс он.

Это прозвучало так дерзко, насмешливо и в то же время не по-детски, что Велга вскинула голову.

– Считаешь, я слишком часто выхожу замуж? – усмехнулась она.

– Чаще других, это точно.

– Хм… дай мне немного времени. Мне нужно отправить пару писем.

– Кому?

– Своему первому мужу.

Старгород

Всю свою жизнь Велга, как и все из рода Буривоев, провела в Старгороде, но она почти никогда не видела город издалека, и вид, открывшийся с дороги от Трёх Холмов, поразил её настолько, что она остановила лошадь.

– Что-то случилось? – насторожился Хотьжер.

Белый посмотрел на него с нескрываемым презрением.

– У неё уже есть пёс, – бросил он с отвращением.

– Что?

– Вон, – кивнул он, – видишь псину? Ушастый такой, блохастый…

– У Мишки нет блох, – поправила его Велга, не отрывая взгляда от детинца на высоком холме.

Но Белый будто и не услышал.

– Так что пёсик у неё уже есть, – продолжил он. – Второй не нужен.

Все обернулись на него с недоумением.

– Будет мордобой… – с предвкушением сладко протянул Вадзим, потирая руки.

Однако Хотьжер только пожал плечами:

– Моя работа – заботиться о безопасности Велги.

– Госпожи, – поправил Белый.

– Велги, – перебила их она. – Меня можно называть просто Велга. Ладно. – Она спешилась и на мгновение замешкалась, перехватывая узду поудобнее. Ноги болели после долгой езды в седле. – Хватит пустых разговоров. Нам стоит уйти с дороги куда-нибудь подальше, чтобы не попадаться проезжающим на глаза.

Остальные наблюдали за ней с лёгким недоверием. И Велга, нахмурившись, постаралась говорить строже:

– Вадзим, а ты ступай в город и найди Ростиха Мороза. Пусть ответит на моё письмо.

Вадзим вернулся после заката. От него пахло хмелем и чесноком. Наткнувшись на взгляд Велги, он опустил глаза к земле и затоптался на месте, словно маленький ребёнок, провинившийся перед родителем.

– Я это… дожидался ответа. Где мне ещё было ждать? Ну не на улице же?

– И куда пошёл? В «Весёлого кабанчика»?

– Нет, конечно. – Он передёрнул плечами. – У нас же там долг выше крыши. Если покажусь на глаза Милке, она меня на месте прибьёт.

Белый хмыкнул:

– Прибьёт, ага, ну конечно…

Все повернулись к нему, и он, явно недовольный всеобщим вниманием, злобно прищурился:

– Что? Я вообще молчу.

– Так что, – нетерпеливо произнесла Велга, – Ростих ответил?

Вадзим улыбнулся и засунул руку за пазуху.

– Ответил.

– Что там?! – Она сорвалась с места, не в силах больше терпеть.

– Откуда я знаю?! – с чрезмерным возмущением воскликнул Вадзим. – Я же не прочитал чужое письмо… ладно, прочитал. – Он ухмыльнулся, сверкая тёмным лукавым взглядом. – Держи.

И он вскинул руку в воздух, заставляя Велгу тянуться. Она застыла на месте, уставилась пристально.

– Вадзи-им…

– А ты отними, – поддразнил гусляр.

– Ох, Создатель, – вздохнул громко Змай и повёл пальцами.

– Ай!

Схватившись за запястье, Вадзим выронил письмо:

– Ты что сделал, чародей?!

– Проучил.

Велга не прислушивалась к их разговору. Всё внимание её сосредоточилось на берёсте, упавшей на песок. Точно весь мир вокруг скрыл туман и ничего больше не осталось. Она схватила письмо, развернула, но буквы, начерченные писалом, вдруг расплылись перед глазами.

Потряся головой, прищурившись, Велга на подкашивающихся ногах добрела до дерева, присела под ним, пытаясь сосредоточиться.

– Что там? – раздался голос откуда-то из тумана.

Она не ответила.

Наконец упрямые буквы сложились в слова. Велга точно снова училась читать.

Старгород с тобой. Ждём удара колокола.

Сведённая неожиданной судорогой ладонь смяла берёсту, ощущая, как та заколола кожу. Другой рукой Велга зажала себе рот.

– Ну что?! – нетерпеливо воскликнул Змай, заглядывая ей в лицо.

Замотав головой, Велга опустила руку, но так и не нашла в себе сил ничего сказать. Это казалось невозможным, невероятным, неосуществимым. Но это должно было случиться. Прямо сейчас. И Велга должна была сделать это сама.

– Городское вече ждёт знака о начале собрания. Они готовы меня поддержать. Или хотя бы выслушать.

Оглянувшись на запад, Велга сорвалась с места:

– Собираемся! Нужно успеть пройти в детинец до заката, пока ворота не закрыли.

– Но если ворота закроют, как же вече соберётся?

– Все члены совета живут в детинце. Зато князь войти не успеет.

Она подняла взгляд и поняла, что её спутники выстроились перед ней, ожидая дальнейших распоряжений. И все они, кроме Вадзима, который, очевидно, успел всё обдумать, пока шёл из города в лагерь, выглядели растерянными.

– Тебе стоит быть осторожной, – предупредил он, – князь уже вернулся.

– Это ненадолго.

– Думаешь, он сбежит, когда начнётся вече? – спросил Змай.

Велга не сдержала улыбки, с ужасом и в то же время со страстным предвкушением ожидая встречи с мужем:

– Думаю, после этого вече в Старгороде больше никогда не будет князей.

Глава 6

Как из неба синего дождь не канет,

так бы у раба божьего кровь не канула.

Заговор от поруба

Старгород

– Я туда не пойду! – Вадзим столбом встал посреди улицы.

Мужик, тащивший на спине большой мешок, обходя гусляра, пожелал тому скорой смерти. Вадзим сделал шаг в сторону с дороги, но так и остался стоять.

Белый закатил глаза:

– Да ничего с тобой не случится. Пошли.

– Ни за что. Я ещё жить хочу.

Вблизи от Красных ворот всегда было людно. Там проходили все, кто прибывал в Старгород со стороны Трёх Холмов и направлялся к Торговым рядам. В закатное время от реки тянулись в обратную сторону купцы и мелкие торговцы, и на дороге было много не только пешеходов, но и повозок с лошадьми, скотины.

Приезжие торопились выйти из города до закрытия ворот.

Змай переводил взгляд с одного на другого и выглядел всё обеспокоеннее.

– Не хотите предупредить, что может случиться? Мы разве идём не в обычную корчму? Я думал, за жизнь надо будет переживать уже после, когда мы попрёмся бить в этот ваш вечевой колокол.

Сжав покрепче руку Кастуся, Велга вздохнула:

– Они должны «Весёлому кабанчику» кучу денег.

– Не-а. – Белый помотал головой. – Мы все должны «Кабанчику» денег. Ты тоже.

– Я?!

– Да, ты. – Он скрестил руки на груди. – Платье кому продали?

– Разве это был не подарок?

– С какого хрена мне дарить тебе подарки? Ты чё, моя баба?

– Я вообще не баба, – процедила Велга. – Для тебя: господица Велга.

– Госпожа, – поправил Белый. – Конечно, понимаю, ты замуж так часто выскакиваешь, а твои мужья так быстро сбегают, что тяжело привыкнуть, но надо как-то постараться…

Раздражение в груди росло всё сильнее. Они теряли время на глупые споры, а солнце всё ниже и ниже опускалось над городом.

– Ладно, – бросила недовольно Велга. – Я возмещу весь ваш долг…

– Наш долг, – поправил Белый.

– Весь наш долг, – вкрадчиво, таким сладким голосом, что стало приторно, произнесла Велга. – Раз вы такие жмоты…

– Мы не жмоты, милая, – жалобно пролепетал Вадзим. – Мы нищеброды. И ты нам до сих пор не заплатила…

– И вам я тоже заплачу! – Она едва не подпрыгнула на месте от бешенства. – Когда верну себе имя и власть. А для этого нужно собрать вече. Но сейчас лучше пошевеливайтесь! Нужно торопиться. Иначе ничего не будет: ни долга, ни вашей оплаты, ничего!

– Весомо, – пробормотал Вадзим, но с места так и не сдвинулся.

На них начали оглядываться прохожие. Белый удивлённо вскинул брови.

– Нечего орать. – Он ощетинился, как бродячий кот. – Идём. Сама встала посреди улицы и треплешься…

– Я?!

– Ты. Пошли.

И он первым свернул с улицы от Красных ворот к переулкам, что вели к корчме. Велга повела Кастуся следом. Они едва не упали, когда Мишка нырнул им прямо под ноги, стараясь обогнать. Щенок рос быстро. Он стал совсем высокий, ростом почти с Рыжую, худой, какой-то неожиданно облезлый и совсем перестал походить на пухлого медвежонка, каким был весной. Змай уверял, что пушистый мех со временем обрастёт.

– Я всё же тут подожду! – крикнул им вслед Вадзим.

– Вот ссыкло, – буркнул Белый.

Велга зажала Кастусю уши, но тот явно успел услышать и захихикал.

– Вот ссыкло, – повторил мальчишка.

– Нельзя говорить такие слова, – одёрнула его Велга.

– Ты мне не мать, – огрызнулся Кастусь. – С чего мне тебя слушаться?

– С того, что я теперь старшая в семье, и тебе придётся меня слушаться. – Она немного наклонилась и прошептала ему на ухо: – А то сосватаю тебя какой-нибудь старой, страшной вдове.

– Не сосватаешь!

– Сосватаю-сосватаю, – приглаживая непослушные кудри на его голове, пригрозила Велга.

Белый оглянулся на них через плечо, криво улыбаясь.

– Я бы на твоём месте, малец, не спорил с ней. Даже я начинаю бояться твоей сестры.

– И правильно делаешь, – ядовито улыбнулась Велга.

Из-за поворота показался «Кабанчик».

– Думаю, вы и без нас справитесь, – произнёс Змай.

Хотьжер неуверенно покрутил головой, явно не решаясь оставить госпожу хоть на мгновение.

– Он прав. – Велга постаралась улыбнуться, но улыбка эта вышла кислой. С каждым шагом внутри нарастало волнение. – Нечего делать там всей толпой. Мы быстро.

Она поправила на голове платок, хотя теперь в своём наряде она всё равно привлекала слишком много внимания. Знатные господицы не заходили в эту часть Старгорода. На левом берегу в основном жили мастеровые и небогатые купцы, которые не могли позволить своим жёнам такие ткани.

И когда они зашли в корчму, все ожидаемо повернули головы в сторону Велги. Все, включая хозяев.

– Мать честная, – протянул корчмарь.

– Явились не запылились! – подбоченилась Милка.

Белый вскинул руки:

– Не смотри так грозно, Милка. Мы пришли с миром.

– Лучше бы вы пришли с деньгами.

И, потирая затылок и взъерошив светлые волосы, Белый ехидно поглядел на Велгу:

– Со всеми вопросами к госпоже Вильхе…

Шаги Милки прозвучали громко, яростно, точно удары молотка по крышке гроба. Она стремительно подошла ближе, оглядела с головы до ног Велгу, её брата, Белого. Кастусь в растерянности покосился на сестру.

– Госпожа Вильха, значит? – с сомнением повторила Милка.

– Можешь так меня звать, но это необязательно, – мягко ответила Велга.

Она вдруг подумала, что стала говорить почти как Матеуш или её собственная мать: тихо, но уверенно. Так, чтобы собеседник старался прислушаться.

– Я обещаю вернуть долг, но пока не могу. – Она сняла с руки ещё один перстень. – Пока возьми это в качестве предоплаты. Будет ещё. Больше. Но пригляди, пожалуйста, за моим братом.

Милка кончиками пальцев взяла перстень так осторожно, точно тот был раскалён. Она недоверчиво осмотрела камень и золото, попробовала на зуб, но, судя по всему, так и не поверила, что тот был настоящий.

– И ещё. – Велга приблизилась почти вплотную и прошептала: – Заприте двери и окна, не спешите их открывать с утра.

– Что?

– Оставайтесь в безопасности и держитесь подальше… от всех, – тихо проговорила Велга. – Договорились?

Подавальщица отстранилась. Она больше не шутила, не насмехалась, всю самоуверенность точно смыло.

– Что-то будет?

– Оставайтесь в «Кабанчике». – Велга улыбнулась так беззаботно, что стало не по себе от собственного лицемерия.

Она поймала на себе взгляд Белого. Теперь он смотрел на неё иначе. С недоверием, может, даже с уважением. Как на противника.

– Договорились? – спросил он Милку.

– Договорились, – пробормотала подавальщица. – Руки пожимать не будем. Знаю я, куда вы суёте эти руки… Как зовут мальца?

– Кастусь.

Присев перед Кастусем так, что их лица оказались на одном уровне, девушка предложила:

– Кастусь, хочешь научу тебя точить ножи?

– Конечно!

– Отлично. Когда наточишь все ножи на кухне, накормлю тебя пирогами.

– Эй! – Велга потянулась к брату, хотела схватить его за руку, но Войчех её остановил. – Я плачу тебе, чтобы ты позаботилась о моём брате, а не оставляла его с острыми предметами…

– Я и забочусь о твоём брате, – возразила Милка. – Но это не значит, что он будет просиживать портки без дела. Даже пирогами накормлю.

– Надеюсь, хоть без крапивы, – хмыкнул Белый и приобнял Велгу за плечи. – Пошли, Вильха, – прошептал он ей на ухо.

Она вдруг, не задумываясь, прижалась к нему. Ей нравился его запах, его голос. Ей всё в нём нравилось, кроме того, кем он был. И скоро всё это должно было закончиться.

В Войчехе ощущалось раздражение. Злость. То, как он обнимал её, как говорил, как смотрел. Казалось, даже голос его звучал иначе: остро, холодно, так, словно он пытался порезать Велгу каждым словом, пронзить насквозь. Он ненавидел её ещё сильнее прежнего. Но теперь, кажется, он ненавидел её как раз потому, что желал. Потому, что подпустил слишком близко. И потому, что они оба молчали о том, о чём и говорить не стоило.

Оба понимали: это скоро закончится. Всё закончится.

– Я заберу Кастуся завтра, – пообещала Милке Велга.

Они возвращались обратно на дорогу, что вела к мосту через Вышню. Белый так и не отпустил Велгу из объятий. Она не пыталась вырваться. Солнце садилось всё ниже. У них оставалось слишком мало времени.

У Водяных ворот было людно. С Торговой стороны спешили успеть до закрытия вернуться домой жители правого берега, уходили с закатной службы в храме Святой Лаодики жители левого берега.

С площади у храма, от которого лучше всего было видно Людское подворье в детинце, все уже расходились. Велга мельком оглядела народ и повернулась на Купеческое подворье.

Колокол находился там же, где в Старгороде прошло первое вече, – прямо посреди городской площади, напротив входа в храм Святой Лаодики. И он молчал уже двадцать пять лет. С тех пор, как к власти пришли Белозерские.

– Ну что, идём? – Хотьжер первым сделал шаг.

– Нет, – остановила его Велга. – Ещё рано.

Солнце выглядывало из-за белой крепостной стены, лизало высокие золотые купола храма.

– Подождём подальше отсюда. Идите за мной.

Она повела их узкими улочками между купеческими усадьбами.

Заслышав чужаков, из-за заборов на них залаяли собаки.

– Куда мы?

– Нужно дождаться, пока закроют все ворота, – пояснила Велга. – Не стоит стоять на виду. Матеушу уже могли доложить, что я в городе.

– Если князь прикажет, ворота откроют и так, – произнёс Хотьжер.

Его слова заставили Велгу оглянуться по сторонам. И, чувствуя, как поднялось волнение, как сомнения закружили голову, она присела, подозвала к себе Мишку и потрепала его за ухом, пытаясь успокоиться, собраться с мыслями.

Заслышав колокол, Матеуш направится к Озёрным воротам, они ближе всех к его усадьбе. Это не займёт много времени, дороги в это время безлюдные. Он доберётся раньше, чем все члены вече соберутся на площади. За это время Велга не успеет ничего им рассказать. Когда Матеуш подъедет к Озёрным воротам, те окажутся закрыты, но там будут стоять дозорные. Они будут обязаны подчиниться приказу…

– Белый, Хотьжер, – Велга подняла голову, обняла напоследок Мишку и выпрямилась, – вы сможете убрать стражу у Озёрных ворот, а потом у Княжьих?

Белый только кивнул. Хотьжер нахмурился:

– Есть ли смысл? Рядом Скотьи ворота, их на ночь не закрывают.

– Но Матеушу слишком тяжело ходить пешком, – возразила Велга, – а в той стороне дорога, убитая скотиной, которую там пасут. Белая башня уже давно закрыта, рядом с ней даже стражи нет. Нет, он велит ехать сначала к Белой башне, а после к Водяным воротам.

– Я могу о них позаботиться, – предложил Змай.

– Отлично. – Велга слегка коснулась его предплечья в знак благодарности.

Хотьжер одобрительно кивнул:

– За это время мы успеем добраться до Русальей башни. Главное, чтобы вече собралось и что-то решило, пока князь не соберёт дружину.

– Хорошо.

– Но ещё есть Южная башня…

– Нет, Южную не трогайте, – остановила его Велга. – Пусть Матеуш придёт.

– Что?..

– К тому времени все члены вече уже соберутся на площади. Если повезёт, я даже успею рассказать им всё про князя.

– Но если князь приведёт с собой дружину, а члены вече будут безоружны.

– Для нас лучше, – Велга сложила руки за спиной, – если князь будет один, тогда народ схватит его голыми руками и мы избежим кровопролития.

– Было бы замечательно, – хмыкнул Вадзим.

И Велге хотелось промолчать, скрыть свои замыслы, но ей пришлось договорить:

– А если нет, то бойня только сильнее настроит народ против Матеуша. Люди и без того ненавидят князя и считают его про́клятым. К тому же у Южной башни на берегу находится Арн со своими людьми. Они дождутся, когда князь приведёт дружину, и пойдут следом. Так что сбежать он не сможет.

– Моя маленькая змейка, – пробормотал себе под нос Змай. – Что ж, тогда крови точно не избежать.

– Крови в любом случае не избежать. – Велга сложила руки за спиной. – Вопрос, сколько её прольётся.

Кровь порождала ненависть. Ненависть порождала разрушение. Но только через разрушение могло прийти новое начало. Только через смерть.

– Велга, – покачал головой Хотьжер, – погибнет много людей…

– Королева Венцеслава забрала Старгород не лестью и золотом. Ими она соблазнила старое вече. Но у ратиславцев город отняли силой. На стороне Матеуша немало людей. И члены вече тоже вряд ли единогласно меня поддержат. Им плевать, что Белозерские попытались вырезать весь мой род. Им плевать на всех, пока их дома целы, а кошельки набиты. Но когда они увидят, как он расправляется с горожанами, когда беда затронет каждый дом, каждого человека в Старгороде, тогда они по-настоящему возненавидят Рдзению. Потому что, хочет того Матеуш или нет, он рдзенец, а не старгородец.

– Если начнётся погром, – Вадзим нахмурил брови, – рдзенская корона пришлёт уже кого-нибудь посерьёзнее, чтобы нас усмирить. Но старгородцам это понравится ещё меньше. Тогда точно будет война. Старгород это…

– Это Старгород, – с раздражением закончили остальные одновременно.

– Что?

– Да ничего, – усмехнулся Белый. – Надоело уже это слушать.

Велга насупилась:

– Ничем не лучше твоего «плоть – земле, душу – зиме»…

Никогда прежде она и не надеялась, что получится задеть Белого, но он, кажется, оскорбился, хотел что-то сказать, но его перебил Вадзим:

– А как ты собираешься победить Рдзению? У них-то людей побольше будет.

– Зато их казна пуста.

Велга даже не взглянула на него.

– Если Рдзения начнёт войну, на Трёх Холмах их будут ждать ратиславское войско и наёмники из Ниенсканса. Рдзении дешевле вовсе не вступать в эту войну.

Вадзим присвистнул:

– А у тебя всё продумано.

Велга смогла сдержать улыбку, но почувствовала, как покраснели её щёки.

Стоя в окружении мужчин, она ощущала себя ничтожно маленькой и слабой, но старалась говорить холодно, рассудительно. Так, как делала это Венцеслава во дворе замка. Так, как она делала это на свадебном пиру, когда Белый пронзил её сердце. Так, словно ни один клинок, ни одна стрела не могла причинить ей вреда.

И мужчины, как ни удивительно, слушались её. Но Велга слишком хорошо понимала, что дело не в её равнодушном голосе, не в её прямой спине. Нет. Всё дело в золоте, хранившемся на Торговой стороне в подвалах храма Буривоев.

– Главное, чтобы теперь всё прошло так, как задумано. – Велга не сводила глаз с крыш домов.

Ворота обычно закрывали сразу после захода солнца. Зажигались огни в домах. Велга обвела взглядом улицу, на которой стояли боярские усадьбы. Никто на Купеческом дворе не собирался засыпать. И дальше, насколько она могла разглядеть, на воеводском дворе и даже у Южной башни тоже зажгли огни не только в домах, но и на улице.

Наступила ночь.

Старгород ждал, когда его позовут.

– Идите, – сказала Велга.

Белый, Змай и Хотьжер разошлись в разные стороны.

Велга осталась наедине с Вадзимом.

– Ну, – вздохнул он неопределённо, – пошли?

– Пошли.

Улочка, что вела к площади, оказалась настолько узкой, что здоровый Вадзим едва мог протиснуться между двумя высокими частоколами, огораживающими купеческие усадьбы. Правый берег был старым, и в пределе городских стен селились только древние роды, за исключением Буривоев и Белозерских. Князей в черте Старгорода никогда не селили.

Впереди бежал, весело виляя хвостом, Мишка. Велга шла второй, она торопилась, точно пытаясь обогнать стук собственного сердца.

– Помедленнее, – тихо позвал её Вадзим. – Я тут сейчас застряну.

– А ты втяни пузо.

– Я уже втянул, – сипя, ответил гусляр. – Для кого это вообще строили?

– Для старгородцев, – прыснув от смеха, ответила Велга.

– Какие-то худые у вас старгородцы. Бедные, видать. Кушать не на что.

– Заплатить богатым гуслярам найдём чем, – пообещала Велга. – Пошли скорее.

Наконец они упёрлись в белую храмовую стену, обошли здание, направились к открытым даже в ночное время воротам в детинец.

Колокол висел посередине детинца на Людском подворье, напротив крыльца в палаты воеводы. Велга обычно не обращала на колокол никакого внимания, но отец как-то раз остановил её возле него и показал на знаки ветвей, волн, змей и… рыб. Все, кто стоял за древней историей Старгорода, когда-то давно объединились здесь.

– Ну что? – Вадзим потёр ладони. – На таком я ещё не играл. – Он улыбнулся с предвкушением, по-разбойничьи хищно. – Начинать?

Велга поёжилась и невольно попятилась. Когда пробьёт колокол, уже не будет пути назад.

Она всё ещё могла сбежать. Она могла прямо сейчас развернуться и навсегда покинуть Старгород…

– Начинай, – едва слышно прошептала Велга.

Вадзим посмотрел на неё задумчиво, долго, наконец кивнул.

– Никогда не играл ни одной песни, которая собрала бы столько слушателей, – попытался пошутить он. – И после которой прольётся столько крови.

Он уже не сомневался, что так и будет.

Крови избежать не получится.

Вадзим взялся за верёвку, спускавшуюся от языка колокола.

– Ну, – вздохнул он и потянул.

И колокол зазвенел.

Впервые за двадцать пять лет. Впервые с тех пор, как в Старгород пришли рдзенцы. С тех пор, как на престол сели Белозерские.

И с каждым гулким ударом, что разносился по детинцу, с каждым громогласным призывом, точно по колдовству, захлопали двери и ворота. В небо взлетели с тревожным щебетом потревоженные птицы. Послышались шаги. Всё громче. Всё больше.

Старгород был готов. Он ждал только знака.

И Велга позвала. Это она. Единственная дочка Кажимежа Буривоя. Неудачная невеста влиятельных людей. Она смогла.

Бурей в груди зарождалась гордость. Она заставила расправить плечи, вскинуть высоко голову. Велга сделала пару шагов в сторону ворот, приготовившись встретить членов вече. Старейшие, мудрейшие, влиятельнейшие и богатейшие люди Старгорода спешили к ней. Они хотели выслушать её. Они собирались последовать за ней…

– Идут, – точно до сих пор не веря своим глазам, произнёс Вадзим за её спиной.

– Конечно, – фыркнула Велга, поглаживая Мишку у своих ног. – А ты сомневался?

– Ждал подвоха, – признался гусляр.

– И всё равно пошёл со мной? Хотя боялся подставы?..

Сомнение ужалило, точно оса. И Велга вдруг закрутила головой, переводя взгляд с ворот на Вадзима. Сердце забилось быстро, как пташка в силках.

– Думаешь?..

Она не успела даже закончить мысль. Над Старгородом прогремел взрыв. В небо поднялся дым.

Закричали люди. А Велга уставилась в чёрное небо, не в силах понять, что произошло.

– Это со стороны Южной башни, – пролепетала она. – Там, где Арн…

– Ложись! – гаркнул Вадзим.

Он схватил её в охапку, как куклу. Вдвоём они упали прямо под колокол. И тот вдруг зазвенел, когда о него, точно град, посыпались камни. Велга зажала руками уши, но всё равно расслышала тонкий собачий визг.

– Мишка! – Она потянулась к щенку, но тот со всех лап понёсся к палатам воеводы, нырнул под крыльцо.

– Куда?! – Вадзим удержал Велгу на месте.

Грохот повторился. Снова взрыв. И снова. Колокол зазвенел, когда в него посыпались удары.

– Что это?

А сверху всё летели и летели…

– Щепки, – проговорил Вадзим. – И камни…

– Какого лешего происходит?

Наконец взрывы затихли, и грохот по колоколу прекратился. Но с неба медленно, кружа, словно снег, опускалась пыль.

– Етить твою колотить. – От Вадзима шёл такой жар, что Велга вспотела в его хватке. – Кажется, ворот этих ваших Южных больше нема.

– Что?

– Вон. – Вадзим перевернулся на спину, ткнул пальцем куда-то в сторону храма Святой Лаодики.

Там, на примятых золотых куполах, растерявших золотой блеск в ночи, лежало нечто большое, тёмное.

– Ты хочешь сказать, это и есть ворота? – не поверила Велга.

– Хочу сказать, что поздравляю, – с презрением процедил Вадзим. – Кровь пролилась. Как ты и хотела.

– Нет, – Велга замотала головой. – Нет… Я этого не хотела. Не так…

Но было уже поздно. По правому берегу Старгорода пронёсся эхом, разрастаясь, усиливаясь сотней голосов, протяжный стон.

В Старгороде полилась кровь.

* * *

Пламенник с шипением потух, упав в воду, собравшуюся на дне канавы, что начиналась у Озёрных ворот. Следом полетело тело первого дозорного.

– Пошли быстрее. – Белый оглянулся на Хотьжера. – Чё ты стоишь?

Тот склонился над вторым телом и что-то бормотал.

– Ты чё? – скривился Белый. – Молишься?

Даже в темноте Белый смог разглядеть, какое полное негодования лицо скорчил дружинник, и насладился им вдоволь.

– Ты правда молишься? – с презрением произнёс он. – Пошли. Нельзя терять время.

Хотьжер схватил мёртвого дозорного за ноги и потащил к канаве.

– Ты убил их исподтишка, – возмущённо прошептал он. – Как…

– Как убийца? – подсказал Белый. – Правильно. Потому что я и есть убийца.

Тело с плеском приземлилось в воду.

– Давай! – Белый тут же сорвался с места. – Шевелись. И так всю работу за тебя сделал! – И он поспешил к улочке, что терялась в закутках между Озёрными воротами и Княжьей башней.

Белый хорошо знал Старгород. Он часто бывал там, на правом берегу даже чаще, чем на левом. На левом он обычно останавливался на ночлег. На правом выполнял договоры. Там жило больше богачей, и они охотнее нанимали Воронов.

Поэтому, где и какие ворота, Белый запомнил хорошо. В его деле всегда стоило помнить, как уйти из города.

А в укреплённой части Старгорода ворот было семь: Водяные, что вели к реке, сразу на мост к Торговым рядам, где обычно проходило больше всего народу и где днём легко получалось затеряться в толпе; Белая башня около Сутулого моста, с которого старгородцы любили скинуть кого-нибудь в реку в виде казни; Княжья башня, у которой обычно почти никто не бывал, стояла на самом краю высокого берега и потому накренилась; Озёрные ворота, что вели к Белому озеру и усадьбе князя Белозерского; Скотьи ворота, через которые выводили на выпас скотину и которые обычно не закрывались даже ночью, что было удобно для работы Воронов; и, наконец, Южная башня, от которой шла дорога на кладбище или на тракт к Златоборску.

Всё это стоило держать в памяти, чтобы, если что, уйти от погони. Но Белый обычно работал осторожно, так, чтобы погони не возникло.

– Нам сюда. – Он свернул в узкий переулок.

Хотьжер, верный пёсик Велги, остановился.

– Нет, сюда. – Он кивнул в сторону широкой улицы, что вела от Озёрных ворот. – Я вырос в Старгороде вообще-то.

– Плохо вырос, – скривился Белый, глядя на Хотьжера снизу вверх.

– Получше некоторых.

Шутки про свой рост Белый слышал не так часто, как про нос. Может, поэтому они злили сильнее. Не привык.

– Хватит, чтобы дотянуться до твоего горла и перерезать его.

Можно было убить Хотьжера прямо сейчас и сказать, что он погиб от рук дозорных на воротах. Но он ещё мог пригодиться.

– Если хочешь всех заранее предупредить, что идёшь, то, конечно, иди там, – кивнул Белый. – Но когда собираешься убить кого-нибудь неожиданно, – процедил он последнее слово, – то нужно действовать осторожно.

– Я не собираюсь нападать как подлец. – Глупое лицо мальчишки вытянулось от возмущения. – Я вызову их на…

– На что? На честный бой? – Белый не сдержал издевательского смешка. – Ты совсем дурак?

– Я благородный человек, а не убийца. Ты… напал на них со спины!

– Твою мать, – пробормотал себе под нос Белый. – Слушай, парень, ты сейчас нам всё дело запорешь. Вряд ли твоя госпожа, – с насмешкой произнёс он, – будет рада, если в городе поднимут тревогу. А её поднимут, если ты предупредишь стражников, что собираешься их убить.

Он ожидал, что Хотьжер теперь топнет ногой, как ребёнок, которому не дали игрушку. Тот и вправду насупился совсем по-детски.

– Я не собираюсь поступать подло…

– Отлично, – хмыкнул Белый. – Тогда не поступай никак. Возвращайся обратно. Без тебя справлюсь.

– Но…

– Правда. – Он поднял руку, останавливая Хотьжера, точно собаку. – Лучше не мешай.

«Взрослые и без тебя справятся».

Хотьжер раздражал буквально всем: манерой речи, верным щенячьим взглядом, которым он смотрел на Велгу, каждым словом. А раздражение в работе могло только помешать. Нужно всегда оставаться хладнокровным. Рассудительным.

Белый напоследок оглянулся на парня и нырнул за угол. Велге придётся щедро отсыпать ему золота за такую работёнку. Он даже не заключил договор на эти убийства. Не то чтобы Во́роны не убивали без договора. Убивали, когда приходилось. Не ради развлечения. Ради собственного спасения.

Но всё же… но всё же…

Деревянная мостовая под ногами звонко стучала, пришлось замедлить шаг. Белый умел ходить почти бесшумно, но это влияло на скорость. Впрочем, пока не зазвенел колокол, время ещё оставалось.

Выглянув из-за угла, Белый пригляделся. Как и у Озёрных ворот, дозорных здесь оказалось двое. Ворота Княжьей башни уже закрыли. Если прибудет князь – пока позовут подмогу, пока разберутся, пока откроют, пройдёт слишком времени. Велга права. Князь не станет тратить время, велит ехать дальше. А дальше разберётся Змай.

– Кто там?

Белый вздрогнул, нырнул в темноту улочки. Нет, его не могли заметить. Он схватился за нож, готовясь напасть, как вдруг раздались шаги и знакомый голос с примесью неизлечимой дури:

– Сдавайтесь!

Ладонь точно сама по себе потянулась к лицу. Белый ударил себя по лбу.

– Какой тупица, – прошептал он и высунулся из-за угла, наслаждаясь разворачивающимся зрелищем.

Хотьжера скорее всего бы побили, а то и зарезали без разговоров. И Белый с удовольствием посмотрел бы на это, если бы не одно но.

Дозорные подняли бы тревогу. Поэтому, когда те отвлеклись на оголившего меч дружинника, Белый выскочил из-за угла. Вмиг он оказался за спинами дозорных, одному перерезал горло, второму зажал рот. Тот укусил.

– Курва…

Они упали на землю, покатились, как сцепившиеся коты, вляпались в лужу крови, что растеклась от первого дозорного.

А Хотьжер – этот высоченный бестолковый детина – с возмущением взирал на всё это со стороны.

– Курва, – простонал почти со слезами на глазах Белый, когда наконец зарезал второго дозорного.

Он похлопал себя по груди, посмотрел на ладони. Те стали липкими от крови.

– Курва… новый кафтан. Хороший же.

Усевшись на землю между двумя телами, Белый размышлял, был ли смысл вообще их прятать. Крови от них на этот раз осталось столько, что обнаружат их всё равно слишком быстро.

– Тебе жалко кафтан? – Отвращение в голосе Хотьжера можно было потрогать.

– А тебе, хочешь сказать, жалко людей? – огрызнулся Белый.

Пусть дружинник и любил притворяться благородным, а всё же даже для него это было уже слишком.

– Помоги лучше спрятать тела.

– Думаешь, никто не заметит лужи крови?

– В темноте, может, и повезёт. Всё лучше, чем оставлять их на виду.

К Русальей башне они бежали, уже не скрываясь. И каждый шаг отдавал ударом в висках. Когда зазвенит колокол? Сколько времени осталось? Как быстро прибудет князь?

– Стой! – Хотьжер вдруг схватил Белого за шиворот, как котёнка закинул за угол.

– Ты чё творишь, сука?

Но его вжали в стену.

– Там люди… – прошептал Хотьжер.

Его глупые щенячьи глаза стали круглыми, как блюдца.

– Что? Колокол ещё не прозвенел. – Белый попробовал выглянуть, но Хотьжер потянул его назад.

– Это не вече. Это люди князя.

– Ты уверен?

– Да. Я их знаю. Три года с ними служил.

– Сука! – Они выругались одновременно.

Белый вырвался из хватки, прижался спиной к забору усадьбы, за которой они прятались.

– Охренеть, – пробормотал Ворон.

– Да, – взъерошив волосы на голове, вздохнул Хотьжер. – Князь, получается, всё знает и ждёт, когда зазвонит колокол.

– Да я не про это, – усмехнулся Белый. – А про то, что ты умеешь ругаться. Ты же такой пра-авильный. – Он с издёвкой прищурился.

Левое запястье вдруг начало зудеть, и он потянулся, чтобы почесать его сквозь кафтан и повязки, но замер. Почему знак договора вдруг начал так жечь?

Хотьжер дёрнул уголком губ, точно его ужалил комар.

– Я не святой, – произнёс он. – Но при господице Велге…

Выглянув из-за угла, Белый обвёл взглядом дружинников. Показалось?

– Госпоже, – с наслаждением оттого, как перекосило Хотьжера, поправил он. – Она теперь замужняя женщина, так что её правильно называть госпожой.

Они смотрели друг на друга точно два кота перед дракой.

А время шло. И удар колокола ждали не только они. И не только члены вече. Весь Старгород застыл в ожидании знака. Крови теперь точно было не избежать.

– Сука, – снова ругнулся Белый, облизывая губы. – А ведь скренорцы ждут князя с дружиной за другими воротами. Без них начнётся настоящая резня.

– Нужно открыть ворота, – кивнул Хотьжер.

Они оглянулись по сторонам. На Купеческом дворе, что располагался между Русальей и Южной башнями, все улицы были слишком узкими. Усадьбы теснились друг к другу, словно пытаясь согреться. Заблудиться там было проще простого. Однажды Белый убил купца в одной из этих усадеб, но он воспользовался тогда медленным ядом, подсыпанным в вино, и времени сбежать у него было столько, что он даже не спешил.

– Ладно, – недовольно признал Белый. – Теперь ты веди. Как незаметно обойти людей князя?

Нахмурив лоб, Хотьжер закрутил головой:

– Я не…

И в этот миг зазвенел колокол.

И тут же в ближайшей усадьбе хлопнули двери.

– Куда?! – заревели в стороне. – Всем по домам.

– Кто?!..

Колокол ударил снова.

– Как?..

И снова.

– Пошли от моих ворот!

– Это приказ князя Белозерского! Всем оставаться дома.

Колокол пел, созывал старгородское вече, созывал всех, кто ждал этот миг. Ждал всех, кто решится выступить против князя.

Народ выходил на улицу: мужчины, женщины – все старшие члены влиятельных семей покидали дома посреди ночи, потому что их позвал вечевой колокол.

А люди князя разгоняли их обратно:

– Куда? Как посмели?!

Белый не видел, что произошло, только услышал, как кто-то из мужчин возмущался. И один толчок, одно оскорбление, один взгляд – что бы ни случилось там, на одной из улиц Старгорода, – оно тут же перерастёт в драку.

– Пошли!

За углом поднялся крик. Когда Белый и Хотьжер вышли из-за забора, на улице перед распахнутыми воротами чужой усадьбы уже пролилась кровь. Они не остановились, чтобы рассмотреть.

А из соседнего двора бежали мужчины. Все вооружены. Они явно ждали этой ночи.

– К Южной башне! – крикнул Войчех.

Хотьжер был выше, он побежал не оборачиваясь и быстро оказался далеко впереди. По улицам, поворот за поворотом, среди поднимавшегося гвалта, под удары вечевого колокола, Белый нырял, точно заяц, задирая голову, чтобы разглядеть Южную башню.

На воротах стояли дозорные.

Не один. Не два. Десяток.

И пока Хотьжер в растерянности пятился, Белый кинулся к лестнице на башню. Он так дёрнул дверь, что та едва не слетела с петель.

Там их никто не ждал. Все знали, что удар придётся снаружи. Белый взлетел по ступеням, выглянул на дорогу за крепостной стеной. У реки было безлюдно. Где проклятые скренорцы?

– Мельця! Засада!

Он успел позвать только раз, и голос его потонул в пении колокола. А на башню уже взлетел дружинник, замахнулся мечом. Белый увернулся, ударил под дых, навалился всем весом, подпирая к краю стены. И дружинник перелетел через стену. Его вопль оборвался в одно мгновение.

А прямо возле тела остановилась женщина. Белый прищурился, узнавая Мельцу Тёмную.

– Мельця! – гаркнул он. – Люди князя уже в городе!

Она что-то неразборчиво крикнула, не поднимая головы. Дёргаными, резкими движениями она поправляла то ли волосы, то ли одежду. Белый не сразу понял, что чародейка снимала украшения.

– Какого лешего?..

Обереги и бубенцы полетели на землю к её ногам. Мельця растрепала косы, вырывая из них колокольчики. И наконец вскинула руки.

Башня содрогнулась, и Белый упал на пол, едва не ударившись челюстью о стену. Резко потемнело. Поднялся свист и грохот. Закричали люди.

Он перевернулся на спину.

Над головой проплывал пепел. Небо было серым, низким.

Белый снова оказался в могиле, заросшей маками. Их тонкие, неестественно длинные корни уходили глубоко в землю, проникая прямо в могилу. Они проросли сквозь его грудь, руки, шею.

Схватившись за горло, он попытался заговорить, но даже во рту у него пророс мак, и Войчех закашлялся, выплёвывая его. Багряный цветок упал на ладонь, а следом потянулись белые корни. Они залезли глубоко в горло. Войчех всё тянул и тянул, пока наконец не вырвал, отбросил в сторону.

На нём была белая рубаха до пят. Кто переодел его?

Войчех вскинул голову.

– Матушка. – Наконец он смог говорить, но голос прозвучал незнакомо.

А наверху, на краю могилы, где виднелось пепельное небо и летели искры горящего мёртвого сада, появился Белый Ворон. Длинные серебристые волосы развевались на ветру.

– Плоть – земле, – произнёс он мёртвым, бездушным голосом.

Войчех протянул ему руку. Белый Ворон сам спустился в могилу, сам вложил в его руку нож с чешуйчатой рукоятью, сам направил себе в грудь. И когда губы и тело его окрасились алым, как маки, цветом, когда кровь потекла горячая, живая, когда он упал в объятия своей смерти, Войчех откликнулся:

– Душу – зиме.

Когда он открыл глаза, крыша башни над головой раскачивалась. Всё вокруг шаталось, и Белый, упираясь в стену, поднялся на колени, выглянул на улицу. В ушах стоял звон. Летели щепки, кололи лицо. Он закашлялся от пыли. А когда чёрное огромное облако наконец немного осело, он увидел вдали разбитую золотую крышу храма.

Внизу, у подножия башни, лежали неподвижно тела. Валялись доски и камни.

– Охренеть…

Может, и Хотьжера прибило?

Белый метнулся к другому краю стены, выглянул на дорогу.

Скренорцы с чародейкой неторопливо входили в город. Ворот не было.

Переведя взгляд на храм, Белый наконец-то понял. Чародейка просто снесла ворота.

– Охренеть, – повторил он.

Башню по-прежнему шатало, и Белый, держась за стены, побежал вниз по лестнице. Ступени точно норовили уйти из-под ног.

Скренорцы были уже в городе, когда Белый выбежал из башни. На земле лежали дозорные: их всех разбросало по сторонам после взрыва.

Хотьжера нигде не было.

Мельця ступала чуть в стороне. Она заметила Белого, кивнула ему в знак приветствия. Он хотел предупредить её о людях князя, но запястье вдруг свело, точно его сломали.

Он согнулся от боли, зажмурил глаза. Пыль попала в нос. Он закашлялся. А когда распахнул глаза, скренорцы уже ушли вперёд по улице, в сторону Людского подворья.

Отовсюду разносились крики.

Прислонившись спиной к стене башни, Белый тяжело задышал, собираясь с мыслями.

Он не готов к уличным боям, к давке, к беспорядочной резне. Все мужчины пришли готовыми. Все были в железе. Белый обычно действовал исподтишка. Он предпочёл бы убегать и скрываться, а не идти напрямую.

Но в Старгороде уже начались погромы. Поднявшееся облако пыли медленно оседало, и всё отчётливее проступали мелкие стычки, возникавшие на улицах.

И уже не понять, кто на чьей стороне.

Одно он знал точно: нужно было найти Велгу.

Старгород наводнили дым и кровь. Улицы оглушили крики, кашель, скрежет металла.

Белый бежал почти вслепую, не вступая ни с кем в драку, избегая ударов. Он уворачивался, прятался, скрывался.

А запястье жгло.

Купеческий двор путал, заводил в тупики. Люди высыпали на улицы. На каждом углу лилась кровь.

– Кра! – Над головой Белого пролетел ворон.

Птица скользнула когтями по лбу, вцепилась в волосы, но тут же отпустила.

Белый вскинул голову, провожая ворона взглядом. Матушка. Он знал это точно. Что́ старая ведьма забыла в Старгороде? Собирала посмертки, как настоящий падальщик?

Но ворон уже улетел куда-то в сторону разрушенного храма и Людского подворья. Белый поспешил следом.

Туда стекался весь народ. Бои начались пока только на западе и в Купеческом дворе, по дороге к Южной башне.

Всё было точно вспышками. Дым. Крики. То чёрное, то серое. Кровь. Мечи.

Белый уворачивался и бежал, уворачивался и бежал.

И когда он настиг ворот на Людское подворье, заметил наконец Велгу Буривой. Её окружили старгородские бояре. Все кричали, требовали чего-то. Она держалась стойко, отвечала им прямо в лицо с таким пылом, точно готова была вызвать на бой.

– Нужно найти князя! – ревел Ростих Мороз. – Это он устроил бойню! Это всё он.

– Сначала остановите погромы в детинце.

Белый попытался пробиться через толпу, расталкивая всех без разбору. Бояре вели себя не лучше кметов: ругались, пихались, пыхтели, как свиньи.

– Он во дворце! Его никто даже не видел в городе! – воскликнул кто-то в стороне.

– Горбун давно уже сбежал!

– Зарежу уродца!

– Нет! – подпрыгнув от гнева, точно маленькая злая собачонка, воскликнула Велга. – Должен быть суд.

– Разве он судил моего отца?! – закричал ей в лицо какой-то рдзенец. – Идём во дворец. Князь должен за всё заплатить.

Белый не успел добраться до Велги.

Бояре вдруг сорвались с места, и её точно волной понесли за собой к воротам.

В толкучке, в мельтешении лиц Белый не сразу заметил Инглайва. Тот, переодевшись в ратиславский наряд, мало чем отличался от местных мужчин. И он был совсем рядом.

Кто-то вдруг закричал:

– Князь в храме!

И все сорвались с места.

Пискнула Велга. Её едва не сбили с ног. Белый рванул ближе. Точно из ниоткуда возник Хотьжер. Он схватил Велгу как куклу, понёс в сторону, прочь от людского потока.

И, точно бес из-под земли, за его спиной возник Инглайв.

– Сзади!

Хотьжер не услышал. Его ударили по голове ловко, с умением. Он обмяк, и тут же по нему прошлись обезумевшие бояре. А Велга оказалась в руках скренорца. Он схватил её за шею, она выдохнула робко, пугливо.

А Белый, увернувшись от обезумевших мужчин, вынырнул позади Инглайва:

– Плоть – земле.

Тот обернулся, когда нож уже оказался у него в боку. Белый никогда не играл честно. Не его это путь.

– Душу – зиме.

Стоило убить его ещё тогда, в ольховой роще.

Скренорец был здоровый, как медведь. И шкура у него оказалась такая же непробиваемая. Удар клинка ему – что укус комара.

Брызнула кровь. Инглайв заревел, развернулся.

Пищала Велга.

Толпа с площади схлынула, и они наконец остались одни: Велга, Инглайв, Белый и Хотьжер.

Белый отскочил, держа в руке нож. Инглайв достал меч.

– Ну чё, блоха, – пропыхтел он, – недолго тебе скакать.

И он двинулся прямо, как буря, как волна. В прошлый раз Белый легко уходил от ударов, на его стороне была тьма и непроходимость рощи. Здесь, на голой площади, он был лёгкой добычей. Воронов не готовили биться на мечах. Их учили убивать тихо, подло, осторожно.

И когда Инглайв ударил, Белый едва увернулся от меча.

Велга пискнула, словно мышь, отбежала в сторону, кинулась было к воротам, вернулась, склонилась над Хотьжером.

– Беги, дура! – завопил Белый и, отвлёкшись, едва не пропустил удар.

Он бросился в сторону, попытался обойти сзади, но Инглайв уже развернулся, снова бросился с мечом.

Как вдруг сверху камнем влетел ворон, вцепился скренорцу в лицо.

Белый не медлил. Инглайв попятился, покачнулся, и нож тут же вошёл ему в шею. Ногой он прижал запястье к земле, надавил. Меч выпал, и Белый поспешил оттолкнуть его в сторону.

Инглайв потянулся к лицу, и ворон тут же слетел. Лицо скренорца было красным, глаз залит кровью.

Проверять, сколько он протянет с такими ранами, Белый не стал. Он перерезал Инглайву горло, пока была такая возможность.

Оставалось собрать посмертки. Хотя Белый знал, что уже не сто́ит опасаться этого здорового скренорского ублюдка, но отошёл подальше, сжимая челюсти.

Красная пелена спадала с глаз. Сознание возвращалось толчками.

Посреди опустевшей площади остались только Велга, очнувшийся Хотьжер и Белый Ворон.

А город всё ещё кричал, утопая в крови.

Запястье зудело. Белый закатал рукав, сорвал повязку.

– Договор выполнен, – проговорил он и показал Велге чистую кожу. – Гони золото.

Из глаз её брызнули слёзы. Она сидела на земле, обнимала Хотьжера и, хлюпая носом, сердито смотрела на него.

– Всё тебе будет, – пообещала она. – Но сейчас надо найти Матеуша.

– За него ты мне не платишь.

– А его тебе убивать и не нужно! – вдруг завизжала она, вскакивая на ноги.

Её трясло. Губы дрожали. По покрасневшим щекам катились слёзы. Она выглядела жалкой и слабой, и Белый с извращённым, болезненным наслаждением любовался её ничтожным видом. Она стала… обычной. Всего лишь девушкой. Такой же, как все.

И такую жалкую, почти проигравшую Буривой уже было куда легче презирать. А презирая её, получилось бы легко забыть. Губы Войчеха расплылись в кривой усмешке.

Он наблюдал, как Велга, шатаясь, упрямо пошла к воротам с подворья, а за ней верным псом засеменил Хотьжер.

Теперь они могли проститься.

Навсегда.

Шершавая рукоять ножа в ладони лежала ладно, как надо. Но желание пронзить этим клинком Велгу Буривой вдруг пропало. Она больше не была ему нужна. Ни живой, ни мёртвой.

Она уходила всё дальше, а в груди Белого разрасталось восхитительное ощущение свободы. Ничто больше их не связывало. Ему больше не была нужна Велга. А он больше не нужен был ей.

Вдруг что-то кольнуло. Неприятно, гадливо. Он больше не был ей нужен.

Но она же всегда была такой: слабой, плаксивой, чувствительной, взрывной и крикливой. Всегда. Он это знал.

Но теперь она уходила. Навсегда. И Белый обретал свободу.

Над площадью разнёсся крик ворона, и Войчех вскинул голову, выслеживая матушку. Грёбаная ведьма выжидала. Она не позволила Инглайву убить его вовсе не из любви или заботы. Теперь, когда из всех Воронов остался только Белый, он нужен был ей живым.

Пока что.

А Белому больше не был нужен никто.

И всё же он пошёл следом за Велгой Буривой.

Они быстро нагнали членов вече.

Бои на улицах продолжались. Людей князя давили. Белый заметил Змая и Мельцу вместе со скренорцами. Северяне подоспели вовремя. Но одно дело – подавить бунт княжеской дружины, другое – справиться с войском рдзенской короны. А рано или поздно новый король пришлёт подкрепление, чтобы наказать старгородцев.

Новый король.

Белый хмыкнул, пытаясь вспомнить мальчишку. Своего брата.

У него было целых два настоящих брата. И теперь он собирался увидеть смерть старшего из них.

Над Старгородом поднимался вой. Крепость изнутри стала походить на поле боя, усеянное мёртвыми телами, наполненное скорбным стоном.

В сумерках брезжащего рассвета богатые храмы и пышные усадьбы потеряли свой горделивый вид. Везде лилась кровь. И повсюду совершенно не горделиво, а грязно умирали люди.

Смерть гуляла по Старгороду. И Белый видел, как духи Нави, не такие дикие и озлобленные, как в Рдзении, но потерянные, отстранённые от людских дел, взирали на царивший ужас с хладнокровным презрением.

В отличие от Воронов они не любили смерть. Белый Ворон, напротив, с каждым последним вздохом случайного человека на улице, с каждой каплей крови ощущал себя свободнее. Чище. Сильнее.

Он не вкушал чужие посмертки. Но наблюдать, как хрупки чужие жизни, было так же приятно, как забирать их самому.

Матушка сделала из него чудовище. Из всех своих Воронят она вырастила уродцев, неспособных наслаждаться жизнью. Вместо огня она вдохнула в их сердца лёд. Вместо ласки познакомила с болью. Возможно, Белый был немногим живее главы Охотников, в чьей груди чернела пустота.

Потому что он, как ни пытался напитаться чужим огнём, сам оставался пуст.

Взгляд наткнулся на Велгу в её золотом платье. Она вся пылала, как летний день. Может, поэтому он и тянулся к ней, пытаясь хоть на мгновение ощутить простое счастье жизни, доступное другим людям?

Там, в ольховой роще, он будто впервые вдохнул полной грудью. И теперь чем дальше они становились друг от друга, чем больше бояр окружало Велгу, тем тяжелее становилось дышать.

Как он раньше жил, не дыша?

Медленно, стараясь не привлекать внимания, Белый подошёл к остальным, прислушался.

Мороз задержался, оглядываясь на город, покачал головой.

– Ладно, отстроимся, всё восстановим. Хорошо хоть ничего не спалили, – вздохнул он. – А то где чародеи, там вечно пожары, чтоб их, – добавил он почти плаксиво.

– А храм? Храм-то?

– Отстроим! Краше прежнего будет.

Велгу и самых старых членов вече увели к Озёрной башне, откуда почти не слышно было звуков сражений. Людей князя теснили, а когда показалось солнце, принесли вести о том, что дружина полностью сдалась и подчинилась вече.

– Князя видели во дворце, – выступил Ярош. – Схватим его, пока не сбежал.

Открыли тяжёлые Озёрные ворота, и народ потянулся из города к усадьбе Белозерского.

Солнце поднялось над городом, но никто уже не увидел при свете дня, что стало со Старгородом. Вече спешило.

Никто даже не попытался их остановить. Стражники разбежались, завидев толпу.

– Где князь?!

Велгу точно несло бурным течением. Белый протиснулся к ней, схватил за ворот, притянул к себе, буквально как щенка из воды выдернул.

– Держись рядом, – прохрипел ей на ухо, обхватил одной рукой вокруг талии, прижал.

Их толкали со всех сторон, давили. Во дворце было слишком тесно, а народ всё шёл и шёл.

– Где князь?!

– Уродец, выходи!

Вверх по ступеням. Велга перебирала ногами изо всех сил, лишь бы поспеть за разъярённой толпой. Белый подталкивал её в спину, она буквально подлетала в его руках.

– Они разорвут его на части, – пробормотала Велга, но Белый, что удивительно, услышал.

– Поздно опомнилась. – Он почти подкинул её на верхнюю ступеньку.

Толпа вы́сыпала в проход к залу. Ставни были закрыты. Темно. Почти как ночью. Слышны только крики, ругань, топот. Весь дворец шатало.

– Он в престольной палате! – выкрикнул кто-то.

– Нет-нет-нет, – залепетала Велга.

Они её слушать не будут. Толпа жаждала крови. Как дикий зверь, почувствовавший человечину, она уже не желала ничего другого.

Кровь старгородцев пролилась, как того желала Велга. Ненависть вспыхнула ярко, жарко, испепеляюще. И её не погасит уже ничто, кроме крови князя.

На что она надеялась? Что сможет усмирить вече? Этих упрямых, самонадеянных, властных мужчин? Она? Глупая маленькая девчонка.

– Нет-нет-нет… – продолжала повторять она, как молитву.

– Поздно.

Распахнули двери в престольную палату, и яркий солнечный свет на мгновение ослепил. Белый прищурился. Все остальные тоже замедлились. Они ворвались в зал, но тут же растерянно замешкались, оглядываясь по сторонам.

– Где он?

Престол оказался пуст.

Деревянные, увитые рыбьими и змеиными узорами столпы, подпиравшие вход в зал, остались позади. Белый провёл Велгу вперёд. И толпа, которая только что несла её, словно река маленькую рыбку, расступилась.

Все посмотрели на Велгу Буривой.

А она – только что испуганная, оробевшая – вмиг переменилась.

Легко, словно ветер, Велга выскользнула из рук Войчеха.

Шаг её стал твёрдым, уверенным. Не оглядываясь, она пошла прямо. Члены вече, собравшиеся вокруг, расступились, пропуская её вперёд. К престолу.

Стало совсем тихо. Даже народ, всё напиравший и напиравший сзади, едва слышно, словно далёкая гроза, затих в проходе от лестницы к залу.

Велга взобралась на подмостки, на которых стоял трон, обошла его полукругом. Не поднимая глаз, она коснулась вырезанных змей, что обвивали княжеский престол.

Наконец она остановилась, встав к нему спиной, и свет из окон упал на неё, озаряя окаменевшее лицо.

Она опустила голову, и Белый увидел, как она зашевелила губами, но никто не разобрал ни слова.

– Что ты там лепечешь?! – гаркнул кто-то от окна.

Боярин Мороз вышел вперёд:

– Закрой свой…

Он не успел договорить. Велга вскинула голову. И солнечный свет пламенем окрасил её платок.

– Князья Белозерские предали Старгород! – воскликнула она тонким голосом.

В толпе раздались смешки.

– Они обещали нам процветание и мир, но втянули в бедность и войну. – Велга грозно сверкнула глазами. – А сегодня князь Матеуш поднял оружие на собственный народ.

Она, такая маленькая, хрупкая, в своей ярости показалась настолько смешной, что мужчины в зале снова заулыбались. Но вот она расправила плечи, сложила руки за спиной. И голос её стал ровным, хладнокровным, совсем как у…

Венцеславы…

– Казна Рдзении пуста, все средства уходят на борьбу с чудищами. Земля рдзенцев проклята. Их владения на левом берегу Модры заполонили духи Нави. Сама мать-природа их ненавидит и наказывает за грехи.

Кто-то осенил себя священным знамением. Кто-то с отвращением скривился.

– Рдзенцы – все бесы, – послышалось от стены.

– И всё золото уходит на то, чтобы защитить людей от духов. Только Старгороду ничего не остаётся. Рдзенская корона тратит всё больше на Охотников, мало того что продолжает повышать нам налоги, так ещё и втянула в войну.

– А гибнут-то наши дети, – поддакнул Ростих Мороз.

– Мой сын погиб весной…

– И мой…

– Мы все кого-то потеряли! – кивнула Велга. – Мои старшие братья сражались за рдзенскую корону и погибли за неё. Мой отец желал мира с Ратиславией. Он понимал, что Старгород не должен страдать ради чужих целей. Но он всё равно отправил сыновей на войну, следуя приказам королевы. И в благодарность за это королева Венцеслава заказала убийство всей моей семьи!

Словно молния ударила прямо во дворец. Мужчины замолчали. Никто не произнёс ни слова.

И только позади, там, откуда было не расслышать Велгу, шептались, передавая её слова.

– Вот как поступают князья, когда правят Старгородом. Сначала они отдали наши земли рдзенцам, и полилась кровь граждан, что были не согласны. Потом они решили отправить нас на войну. Белозерские забирают наше золото и нашу кровь, но ничего не дают взамен. Князья просто используют нас!

– Ты сама княжна… – выступил кто-то вперёд, но Белый не смог увидеть наглеца из-за чужих спин.

– Я не княжна. Я вышла замуж за князя, но…

– Ты Буривой. Вы, Буривои, однажды уже предали Старгород. За это и поплатились.

Раздались смешки, словно эхо. Белый оторопел, ожидая, что теперь-то Велга сдастся, теперь замолчит, но она, даже не поведя бровью, кивнула:

– Да. Князья Буривои тоже предали Старгород. За это они и потеряли право править. Все князья, что когда-либо садились на престол Старгорода, предавали его. Все посадники, которых присылали то Ратиславия, то Рдзения. Все они хотели власти только для себя…

За стеной послышался глухой крик ворона. Никто не обратил внимания на него, но Белый насторожился. Возглас повторился.

Медленно, стараясь не привлекать внимания, Белый протиснулся к стене, пошёл вдоль, в угол за престолом, прижался ухом. За перегородкой кричал ворон. Звал его.

Все стены дворца были испещрены узорами рыб и змей. Работа была искусная, тонкая. Верно, мастер провёл немало времени, украшая дворец князя. За всей этой путаницей узоров так легко было скрыть маленькую дверцу прямо за престолом.

– Так что ты встала у трона своего муженька?! – возмутилась вдруг какая-то женщина. Белый не смог её разглядеть, как ни пытался. – Надеешься, мы Матеуша прогоним и тебя вместо него посадим?

Белый оглянулся. Кажется, никто не заметил его, настолько хорошо высокие подсвечники, престол и столбы скрывали проход.

– Нет. – Велга сделала шаг в сторону, к окну, и всё её золотое платье охватил пожар. Она и сама вся горела, точно пламя. – Старгород только что доказал, что ему не нужен князь. У него есть вече. Народ должен сам решать судьбу города. Мы не Ратиславия, не Рдзения, нам не нужны господа. Мы сами себе господа. Старгород это Старгород.

– Старгород это Старгород, – эхом отозвалась толпа, и никто не промолчал на этот раз. Словно молитву, это подхватили все, даже те, кто остался у самой лестницы.

Белый достал нож и, прислушиваясь краем уха к разговорам, вставил лезвие в узкую щель, пытаясь найти замок.

– Мы должны сами решать свою судьбу с помощью вече. Так было заведено у нас издревле. Мы не Ратиславия и не Рдзения, – повторила она, – это мы нужны им, а не они нам. Так зачем нам подчиняться чужим государям? Нам не нужны князья! – Велга распалялась всё больше, говорила всё громче, твёрже. И сама вдруг даже будто стала выше. – Белозерские – предатели. Они пролили кровь Буривоев, они убили Гюргия Большая Репа, они уничтожали нас, старгородцев, подло, исподтишка…

Щёлкнул замок. Белый толкнул дверь.

– Где доказательства?! – выкрикнул кто-то. – Откуда знаешь, что это Белозерские убили твою семью?

Матеуш забился в угол крохотной светлицы, точно крыса.

– Он здесь! – крикнул Войчех, оглядываясь через плечо. – Я нашёл князя.

Велга выглянула из-за престола, округляя глаза. На лице её читался неприкрытый ужас. Как будто она уже успела пожалеть, что Матеуша нашли.

Бояре бросились к двери, едва не смели Белого, ворвались в светлицу. Матеуш не кричал. Ему хватило достоинства и воли молча стиснуть зубы, когда его начали бить.

– Хватит! – вперёд вырвался Ростих. – Хватит, я вам сказал. Он должен ответить на суде. По закону!

Князя вытащили к престолу, бросили на пол к ногам Велги. Она стояла над ним точно святая, точно кара за всего грехи.

– Он должен ответить за убийство моего отца! – завопил Ярош.

Только тогда Матеуш наконец заговорил. Он вскинул голову, ощетинился, почти зашипел:

– А как ты докажешь, что это я его заказал? Твоего отца убили в подворотне грабители…

– Я докажу, – перебила ледяным голосом Велга.

И посмотрела на Войчеха. В глазах её зажглось нечто… чужое. Новое. И это заставило его попятиться. Он ещё не знал, даже не догадывался, что она скажет, но внутреннее чутьё говорило: беги!

– Вот убийца твоего отца, Ярош. – Велга подняла руку, указывая на Войчеха. – И мой убийца. Сын Венцеславы Белозерской, он пришёл в мой дом в ночь после моей свадьбы и на моих глазах убил моих родителей. Он пытался убить и меня, но мне помогли добрые люди. И это он убил твоего отца, Гюргия Большая Репа, и мою тётку, Далибору Белозерскую.

По одному, словно куклы на верёвочках, члены вече поворачивались к нему. И теперь все эти влиятельные люди смотрели на Белого. На того, кто всегда оставался в тени. На того, кто убивал таких, как они, незаметно, легко, не задумываясь. На того, кто всегда избегал чужих взглядов. Теперь его заметили все.

И они были повсюду. Десятки. Десятки людей.

– Этот убийца сам признался мне, что ему заплатили за мою смерть, – звенящим от гнева голосом произнесла Велга. – Он – как и все Белозерские – подлый убийца и лжец. И он должен умереть.

* * *

За всю ночь Велга так и не сомкнула глаз, но на рассвете, как от неё и ожидалось, пошла на рассветную службу в храм Святой Лаодики.

Рассвет отбрасывал блики на покорёженный купол. Повсюду на площади валялись обломки, мусор, щепки и камни, да и крыша храма, на которую упали ворота, провалилась. Внутрь никого не пускали.

Прихожане возмущались, стоя на пороге, пока Пресветлый Брат объяснял им, что проводить службу опасно. Но, завидев Велгу, они притихли, уставились на неё без всякого стеснения.

– Службы в ближайшее время не будет, – повторил Пресветлый Брат, воспользовавшись тишиной. – Идите в другие храмы. Здесь опасно. Крыша может обвалиться.

Велга не сдержала облегчённого вздоха и, поспешно развернувшись, засеменила обратно, к усадьбе Ростиха Мороза. Новое платье, доставшееся от одной из дочерей боярина, оказалось узковатым для широких бёдер Велги, и она едва могла в нём ходить. Казалось, швы вот-вот затрещат.

– Слава Создателю, – пробормотала она.

Хотьжер с недоумением покосился на неё. Он ступал рядом размеренно, спокойно. Где Велге нужно было сделать три шага, ему хватало одного. Она ощущала себя несправедливо маленькой рядом с ним.

– Ты рада, что храм разрушен?

– Я рада, что не придётся стоять целую службу, пока все будут на меня пялиться.

Она заметила его непонимающий взгляд.

– Люди ненавидят меня за то, что случилось с городом.

– Скорее, все просто удивлены, что ты жива, да ещё и вернулась столь… шумно.

Одна из улочек оказалась совсем разрушена и завалена мусором, мебелью и телегами после ночного погрома. Видимо, тут прошли бои и люди пытались загородить проход. Велге и Хотьжеру пришлось искать другой путь.

– Какой ужас. – Велга осенила себя священным знамением. – Надеюсь, люди не пострадали… хотя бы немногие.

Да, ей нужен был этот погром, ей нужен был беспорядок, но теперь, когда всё осталось позади, когда Велга добилась своей цели, всё стало слишком… по-настоящему. Прошлой ночью люди умирали по-настоящему.

– Утром к храму привозили тела, – не глядя на неё, ответил Хотьжер, но точно назло не стал ничего уточнять, и Велге пришлось спросить:

– Сколько?

– Около сорока.

– Ох, Создатель…

Если кому-то и стоило молиться на рассвете, так это Велге. Она замотала головой. Рано, ещё слишком рано об этом думать. Беда никуда не ушла…

Ей стоило молиться. Молить о прощении. Но…

– Я хочу увидеть Матеуша, – проговорила сквозь зубы Велга. – До начала суда. Где его держат?

Хотьжер потупил взгляд, кусая губы.

– В подвале храма твоей семьи, – ответил он наконец.

В этом было что-то справедливое. Щёки Велги вспыхнули.

– Пошли.

У входа стояло двое стражников, видимо из людей Яроша или Ростиха. Велга их прежде не видела.

Из подвала храма несло сыростью и гнилью. Велга поёжилась, остановившись на верхней ступени.

– Мне пойти с тобой? – предложил Хотьжер.

Она помотала головой, звеня височными кольцами.

– Я сама. Мишка, нельзя.

Пёс остановился, послушав хозяйку. Он явно не был согласен с её приказом, но всё же попятился, остался рядом с Хотьжером.

Звуки шагов по каменным ступеням разнеслись по всему подвалу. Рукой Велга коснулась кирпичной стены, скользя кончиками пальцев по шершавой поверхности.

Отец никогда не брал Велгу с собой на храмовый склад. Кажимеж Буривой считал, что торговля не женское дело. Впрочем, ничего из того, что теперь делала Велга, не считалось женским делом. Но выбора у неё не осталось.

– Дорогая… – Змай поднялся с лавки, завидев её на нижних ступенях. Он выглядел помятым, нездоровым. – Что-то случилось?

– Хочу поговорить с князем перед судом.

– Сходить с тобой?

Велга нахмурилась:

– Змай, Матеуш ничего мне не сделает…

– Я знаю, моя змейка, дело не в этом. – Он склонил голову набок, и тёмные волосы упали на лицо. Он убрал прядь за ухо, и Велга наконец заглянула в его глаза. Он смотрел на неё словно на маленького, голодного котёнка. – Ты уверена, что справишься?

– Ко…

Горло сжало. Велга не смогла договорить, просто кивнула.

– Если что, я здесь. – Змай легко коснулся её плеча, подталкивая к двери.

Ключ заскрежетал в железном замке. Дверь отворилась. Внутри было темно. Ни окна, ни лучины. Впрочем, по задумке там должны были храниться товары. Никто не собирался запирать в подвале храма человека. Тем более князя.

– Возьми свечу, дорогая. – Змай взял со стола подсвечник и протянул Велге. – Осторожно, не обожгись. Воск капает.

Не особо вслушиваясь в его слова, Велга забрала свечу, ступила в темноту.

– Закрой за мной дверь, – попросила она не оборачиваясь.

Заскрипели едва слышно петли, и свет за спиной померк.

Огонь свечи вырвал из темноты голые каменные стены и человека в льняной рубахе. В углу на тонком тюфяке, щурясь, точно крот, лежал Матеуш. Он приподнялся на локте, прикрыл глаза рукой, растопырив пальцы.

– Кто там?

Кажется, он не узнал её голос, да и её саму не разглядел.

– Это я, Велга.

– Ох, моя девочка…

– Не называй меня так.

Свеча в руке дрогнула, и воск пролился, капнул на тыльную сторону ладони. Велга зашипела, поспешно присела, поставила подсвечник на пол.

И, подняв голову, она встретилась с Матеушем глазами.

– Прости…

– Этого недостаточно.

– Я знаю. Но если бы я мог…

– Вече приняло решение тебя казнить.

Он вздрогнул всем телом, вжался в стену. Взъерошенные волосы падали на лицо, придавая ему ещё более жуткий, болезненный вид.

– Когда?

– После суда. Будет суд перед людьми. Так положено. Но вече уже всё решило. В живых тебя не оставят.

Судорожно он провёл длинными пальцами по голове, отчего волосы пришли в ещё больший беспорядок. Глаза забегали по сторонам. Он закрутил головой, точно надеялся найти выход, спасение. Но была одна только Велга, а единственный выход за её спиной оказался заперт.

– Мне жаль, – произнесла она холодно, без тени сочувствия.

Матеуш наконец задержал на ней взгляд, замер. Он приоткрыл губы, но не произнёс ни звука.

– Мне правда жаль, – уговаривая то ли себя, то ли его, повторила Велга. – Но так решило вече.

Вряд ли Матеушу стоило знать, что это она убедила вече, что Белозерского нельзя оставить в живых.

– Суд состоится сегодня.

Он закивал. Её муж. Её друг… На короткое время Велга поверила, что они стали друзьями, что ему можно доверять. Может, так оно и было. Может, несмотря на свои игры, на козни, на всю ненависть к другим, Матеуш действительно доверял Велге и даже любил её.

Может, они бы даже смогли стать настоящей семьёй. И, не узнай Велга правду, прожила бы всю жизнь бок о бок с верным другом и заботливым супругом. Но эта жизнь была бы отравлена ложью. И эта жизнь никогда уже не наступит.

И это она, Велга, приговорила Матеуша к смерти. И сейчас она сама пришла рассказать ему об этом.

– Зачем ты это сделал?

Ответ был давно известен и без его объяснений и оправданий. Но Велге хотелось услышать это из его уст.

– Ради тебя.

Велга обняла себя, поёжившись от холода то ли в подвале, то ли в груди.

– Не смей…

– Что?

– Не смей так говорить. Как будто это я виновата в смерти Далиборы.

Матеуш с детским недоумением замотал головой:

– Нет-нет, я такого не говорил.

Велга сжала кулаки, сделала шаг, едва сдерживаясь, чтобы не ударить.

– Но если ты ради меня, ради брака со мной убил мою родную тётку, то так и выходит! Ты убил мою тётку! Ради меня?! Так получается, Матеуш?

– Не кричи. – Он закрыл уши руками, вжал голову в плечи, пряча взгляд.

Точно огромная крыса, он зашуршал по полу, прячась в углу от света.

Велга подошла ближе, наклонилась над ним:

– Хватит! Хватит! – Она схватила его за руки, пытаясь отцепить их от ушей. – Это сделал ты, Матеуш! Ты убил Далибору и Гюргия. Хватит отнекиваться.

– Я не отнекиваюсь. – Он заплакал, вырываясь. – Хватит, не бей меня.

– Я и не бью тебя, – прошипела Велга. – Хотя ты и заслуживаешь этого. Зачем ты это сделал? За что?!

Но он только упирался, вырывался, закрывал лицо, точно маленький ребёнок, который верил, что так спрячется от всего мира.

– Хватит. Говори! Это ты натворил. Возьми ответственность за свои преступления! – Велга взвизгнула, ударила его ладонью куда-то по плечу. – Хватит вести себя как ребёнок!

На неё уставились два огромных испуганных глаза: чёрный и серо-голубой. Велга отступила, опустила руки. Сжав губы, она процедила сдержанно:

– Зачем ты убил их? Скажи. Пожалуйста.

Глядя исподлобья, прикрыв рот рукой, отчего звук поначалу вышел приглушённым, Матеуш наконец произнёс чужим, очень спокойным, равнодушным голосом:

– Гюргий пытался собрать вече после гибели твоих родителей. Настраивал людей против Белозерских. Он хотел обвинить меня в смерти твоих родителей.

– А Далибора?

– Она была уже старой. И… мы не любили друг друга. – Матеуш поднял голову, и голос его зазвучал чётче, всё так же хладнокровно. – Я давно с этим смирился, я к такому привык. Разве могу я желать быть любимым?

– Хватит, – замотала головой Велга. – Сколько можно так…

– Я знаю, что ты никогда не любила меня, – перебил её Матеуш, но ни во взгляде, ни в голосе не прибавилось ни тепла, ни вины. Только холодное принятие.

– Это здесь ни при чём. Ты убил Далибору. Свою жену. Мою тётку… и после этого ты позвал меня замуж?

Губы Велги дрожали от гнева. Она никогда ни с кем не дралась, разве что с Кастусем, но это скорее было глупое детское препирательство, за которое они оба получали наказание.

А она настроила всё вече против Матеуша. Справедливо?

Он молчал, глядя куда-то мимо Велги, на огонёк, дрожавший у самого пола. В щель под дверью задувал сквозняк, отчего свеча грозила потухнуть.

Справедливо ли было это всё? Существовала ли вообще хоть какая-то справедливость?

Велга верила, что, когда отомстит всем обидчикам своей семьи, ей станет легче, что она снова начнёт молиться искренне, умиротворённо, как прежде. Что во снах снова покажется цветущий сад.

Но смерть, которой она избежала сама, но которую принесла другим, точно отравила что-то в душе. Горе породило только новое горе. Ненависть порождала всё больше ненависти.

И теперь, когда Матеуша не станет, когда его казнят по её приказу…

– Мне жаль, – повторила Велга едва слышно, потому что не знала, что ещё сказать.

И медленно, на подгибающихся ногах подошла к своему другу, мужу…

И рухнула на пол рядом с ним. Матеуш тут же обхватил её руками, притянул к себе, уткнулся носом куда-то в шею:

– Мне страшно, Велга…

– Знаю. Мне тоже… – Голос её дрогнул, из глаз потекли слёзы. – Мне жаль. Мне так жаль, Матеуш…

Она развернулась, обхватила его руками за шею.

– Мне так жаль, – повторяла она без остановки, точно в горячке.

Он должен её ненавидеть. Обязан её ненавидеть. Велга прикусила губу до крови. Лучше бы он бросил ей в лицо оскорбления, обвинения. Она заслужила его презрения так же сильно, как он заслужил её мести. Они заслуживали друг друга: жестокие, беспощадные к тем, кто им доверял.

Тётка Далибора никогда не любила мужа, даже, пожалуй, испытывала к нему отвращение, но она дала брачные клятвы и потому оставалась на его стороне. Всегда. А Матеуш предал её.

Велга никогда не тешила себя надеждой, что сможет полюбить Матеуша, но научилась его уважать. А он любил её. Может, не так чисто и искренне, как это было в песнях. В его любви было нечто извращённое, больное, одержимое, залитое кровью, но он всё же любил. И Велга его предала.

Им стоило сцепить пальцы на шеях друг друга и душить, пока один не закроет навеки глаза. Но они прижимались друг к другу, и его пальцы, такие холодные, гладили её по волосам, стянув платок. А его золотистые мягкие волосы промокли от её слёз.

– А Пушок? И Пчёлка, Мурзик, Белка…

– Они у меня. Я о них позабочусь, ты не переживай, – пообещала Велга.

Они говорили тихо, обнимали друг друга трепетно, прижимались так тесно, что ощущали, как бились их сердца.

– Я обо всём позабочусь, ты не переживай. – Пальцы Велги запутались в волосах Матеуша.

Произнося каждое слово, она сжималась внутри, и наружу рвалось признание, а она давила его, гнала прочь. Нет, это ей, только ей нужно, чтобы Матеуш узнал правду. Это ей нужно услышать его проклятия, обвинения, ощутить его ненависть, но ему хотя бы сейчас, хотя бы раз в жизни необходимо ощутить себя любимым. Матеушу нужен был родной человек. Хотя бы перед смертью.

Он крепко-крепко обнял её за талию, укачивая, как ребёнка, точно утешая. Как если бы это ей предстояло умереть завтра. Точно он был её палачом, а не наоборот.

Если бы он узнал… лишь бы он не узнал.

Свеча прогорела, и в подвале стало совсем темно, но Велга и Матеуш так и застыли в объятиях друг друга, забылись на какое-то время тревожным, пугающим сном.

Их разбудил скрип дверных петель.

– Велга, – позвал Змай, – скоро уже закат.

Пальцы Матеуша сплелись с пальцами Велги, сжали их так крепко, что она пискнула от боли.

– Я… иду…

Ступая на тусклый свет в проходе, она медленно, покачиваясь, прошла до двери.

– Велга… – позвал её тихий, словно шелест листвы на ветру, голос. – Пообещай, что будешь меня помнить.

Она бы никогда не смогла его забыть. Но вряд ли в воспоминаниях её сохранились бы нежность и любовь, которой так желал Матеуш.

– Обещаю.

Оказывается, порой ложь могла послужить благому делу. И всё равно она ощущалась неправильной, гадкой, отравляющей саму Велгу.

Она отвернулась, чтобы не смотреть, как Змай закрывает дверь княжеской темницы. Как она выдержит завтрашнюю казнь, если даже скрежет ключа в замке режет ей уши?

Ступени на лестнице гулко отзывались под ногами, когда Велга и Змай поднимались. Они остановились у самого выхода из подвалов.

– Змай, – спросила Велга, не глядя на него, – ты же чародей…

– Так…

– Помнишь, мы говорили про имена?

Чародей кивнул.

– Матеуш забрал моё девичье имя и дал новое. Если подумать, раз он забрал моё имя, значит, оно теперь принадлежит ему?

– Не совсем понимаю, к чему это всё?

– Сила имён. Как ты и говорил. Нельзя никому называть своё настоящее имя, потому что тогда человек приобретёт власть над твоей жизнью. Матеуш Белозерский забрал имя Велги Буривой, её больше нет. Есть только Велга Белозерская…

Лицо Змая вытянулось, глаза расширились от удивления, и вперемешку с восхищением, даже уважением, показался ужас.

Он помотал головой, закрыл рот ладонью, точно останавливая себя.

– Щур желает получить Велгу Буривой, но её больше не существует.

– Если подумать, цыплёнок, то ты уже выходила замуж за…

– Оддбьёрна Раннвайя, – без запинки проговорила Велга. – Точнее, за его свата, лендермана Инглайва.

Змай только надул щёки и тяжело выдохнул, не в силах ничего сказать.

– Но, может, в глазах Создателя этого недостаточно. Не знаю. Не смогу узнать, пока не попробую. Завтра увидим, достаточно ли это Щуру.

Велга переступила через порог, выходя из подвала на улицу, неподалёку у дерева заметила Хотьжера. Он не стал мешать их разговору.

– Ты… поэтому князя казнят через утопление? – Змай остался по ту сторону дверного проёма. – Чтобы… завершить обряд?

– Нет, – помотала головой Велга так решительно и резко, что височные кольца издали тревожный звон. – Так всегда поступали в Старгороде с князьями, когда их свергали.

– Жестокие у вас в Старгороде обычаи.

– Старгород это Старгород, – сухо, не зная, что ещё сказать, проговорила Велга.

– Старгород это Старгород, – эхом отозвался Змай. – Что ж, княгиня…

– В Старгороде больше не будет князей, – поправила его Велга. – Не стоит меня так называть.

– Как пожелаешь, господица… или госпожа. – Он неожиданно отвесил ей неглубокий, немного издевательский поклон. – Прости, но завтра не приду на суд. Не люблю смотреть казни.

– Да, конечно… Можешь не приходить.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и на языке у Велги крутились оправдания, извинения, сожаления, но она так ничего и не сказала. Но этот взгляд… этот пронизывающий взгляд из-под опущенных ресниц проник ей глубоко в душу. Змай тоже промолчал, развернулся и стал спускаться по ступеням. Дверь за ним медленно закрылась.

Велга подошла к дереву, под которым лежали Мишка и Хотьжер, оба выглядели полусонными. Летний зной казался ненастоящим, неправдоподобно жарким, живым, невозможным, пока в холодном подвале храма оставался запертым Матеуш.

– Всё хорошо, господица? – спросил Хотьжер.

Она только кивнула.

– Теперь за Белым Вороном?

– Нет. – Она сцепила пальцы на поясе. – С меня хватит. Скоро вече.

Весь Старгород собрался у Сутулого моста.

И Велга вместе с Ярошем и Ростихом поднялись на середину. Все молчали. Ждали. Предвкушали. Как падальщики.

От Торговых рядов, где стоял храм Буривоев, через Вышню и до самого Сутулого моста повели Матеуша. И даже издалека было слышно, где он проходил. Народ вопил, оскорблял.

Велга не слушала. Она сжала перила и смотрела на воду.

– Помнишь, Белозерские скинули твоего предка с этого моста? – прошептал ей на ухо Ярош. – Вот ты и отомстишь наконец-то.

Велга промолчала. А он не замолкал:

– Так и должно быть со всеми предателями.

Велга снова не сказала ни слова.

Толпа завыла где-то возле Водяных ворот, и стало ясно, что Матеуш перешёл Вышню.

Ногтями Велга сильнее впилась в старое, грубое дерево перил, чувствуя, как в пальцы вонзились занозы.

– Знаешь, что говорят? Будто Матеуш на самом деле сын королевы Венцеславы. – Ярош никак не замолкал. Велга не отвечала. – От такого уродца отказалась даже собственная мать.

Неудивительно, что любовь его стала больной и несчастной. Никто никогда не давал Матеушу настоящей любви. Так откуда он мог знать, какая она? Как мог он вырасти честным и добрым, как мог он понимать, что хорошо, а что плохо, если родная мать не подарила ему ни одного поцелуя, ни одного доброго слова?

Гул становился всё ближе.

Велга не отрывала глаз от воды. И там, под мостом, ровно под тем самым местом, где она стояла, ей улыбнулась девушка с длинными белыми волосами. Она поманила её рукой, и даже сквозь рябь можно было прочитать по губам:

– Сестрица… мы ждём…

Они знали. Они всё понимали. И принимали.

Велга зажмурилась. По щекам потекли слёзы, и она украдкой стыдливо стёрла их. Все наблюдали за ней. Все ждали от неё стойкости, силы, беспощадности… и справедливости во всей её жестокой бессердечности.

– Сомневаюсь, что горбун умеет плавать, – хмыкнул с отвращением Ярош. – Ростих, а его просто сбросят или привяжут камни?

Велга зашептала молитву Святой Лаодике, чтобы не слышать ответ.

Ненависть порождала только ненависть. Смерть порождала только смерть.

И Велга вступила в этот бесконечный круг. Она толкнула колесо, помогла продолжить его ход, хотя была способна, наоборот, его остановить. Не она это начала. Но, когда в её силах было это закончить, Велга выбрала насилие. Она выбрала смерть.

– Велга…

Мягкий голос заставил её обернуться.

Матеуш стоял прямо перед ней, босой, в распоясанной рубахе. Облитый помоями, весь в нечистотах. Народ, что прежде его боялся и уважал, поизмывался вдоволь, как только получил такую возможность.

Велга должна была это остановить. Это было в её силах. Но она ничего не сделала.

– Матеуш, – проговорила она едва слышно.

Он потянулся к ней руками. Велга не пошевелилась. А Ярош оттолкнул князя ногой.

– Пшёл! Не смей её трогать!

– Спокойно, Ярош, – остановил его Ростих. – Нужно по-людски всё сделать. Прочитать приговор вече…

Велга смотрела прямо в глаза Матеушу. Его глаза – светло-серый и чёрный – блестели от слёз. Они подались друг к другу навстречу, когда Ярош вдруг схватил князя за грудки:

– Тебе же сказали: прочь!

И он толкнул его к перилам.

Закричали люди. Матеуш попытался вырваться, замахал длинными руками. Велга взвизгнула. Ростих кинулся к Ярошу:

– Хватит!

Но всё случилось в один миг. Ярош зарычал, точно зверь, подхватил Матеуша и перекинул через перила в воду.

Велга зажала себе рот, пошатнулась.

Она не увидела этого. Она была так рада, что не увидела, но поняла всё, когда на берегу, на Сутулом мосту, везде, откуда было видно казнь, завизжали люди:

– Щу-ур!

И Велга сорвалась с места. Она бросилась не глядя вниз по мосту. Ей хотелось заткнуть уши. Она уже не думала, что скажут люди. Она не думала ни о чём и только слышала дикий крик, и плеск воды, и рёв зверя, обитавшего в северных реках.

Ноги несли её всё дальше и дальше, на порог семейного храма. И там Велга упала в объятия Змая.

– Получается, сработал твой обряд с именами? – спрашивал он.

Велга мотала головой и захлёбывалась слезами.

– Ну, змейка, ты всех перехитрила…

И в первую очередь Велга перехитрила саму себя.

Чародей долго гладил её по волосам. Так долго, что наступил закат и их нашёл Хотьжер.

– Как ты, господица?

Глаза Велги высохли, все слёзы она уже пролила. Лицо опухло, губы онемели. Она помотала головой и в тупом оцепенении едва слышно проговорила:

– Пойдём домой.

И пусть дома у неё больше не было, Велгу ждал во дворце боярина Ростиха брат. Там её ждала тишина. И невыносимо долгий медный закат, когда над городом из десятков храмов разносилась молитва. От неё щемило сердце. Велга опустилась на колени перед распахнутым окном, сложила руки у груди и тоже стала молиться.

Но умиротворение, смирение, понимание всего того, что случилось и ещё должно было случиться, не пришло.

Она обрекла на смерть двух человек. Двух человек, которые были повинны в смерти её родных. Двух убийц. Но это не ощущалось как справедливость.

Мишка лёг рядом с молящейся Велгой, положил голову ей на ноги. От него исходил жар. Он стал тяжёлым, даже голова уже едва помещалась на коленях, хотя только недавно он мог лежать на них целиком.

Ладони Велги, возведённые для молитвы, бессильно опустились, легли на голову и холку Мишки.

– Что я наделала?..

Без всяких мыслей, полная оглушающей пустоты, она уставилась в распахнутое окно, в которое было видно кусочек неба. Оно выглядело настолько чистым, настолько безмятежным. Этот удивительный, пронзительно чистый голубой цвет. Он дышал светом, покоем. Когда небо так поразительно прекрасно, не должно случаться ничего плохого.

Весной, летом, когда тепло, когда всё расцветает, благоухает, когда весь мир живёт, не должно случаться смерти. Пусть это будет время осени и зимы. Но не летом, не весной. Не в юности.

Ни Велга, ни Войчех, ни Матеуш – никто из них не должен был узнать смерть на вкус так рано. Они должны были познавать радость, любовь, ласку. Если и плакать, то только от смеха, если кричать, то только от распирающего грудь счастья.

Ничего плохого не должно случаться с теми, кто юн. С теми, кто ещё хочет и может любить.

* * *

В погребе, где его заперли, было темно, но это никогда не мешало Белому чётко видеть. На этот раз он был не рад своему дару. Потому что он видел матушку.

И теперь, когда раскалывалась голова от ударов чужих кулаков, когда всё тело ныло и плохо слушалось, после всех дурных видений, он уже сомневался, видел ли он её по-настоящему.

Здислава сидела у стены напротив на голом полу. Обнажённая, улыбающаяся.

– Фто, сынок? – произнесла она вкрадчиво. – Думаефь, это конес?

– Не знаю.

Умирать не хотелось. Встречаться с госпожой Белый совершенно не желал.

– Впрочем, если я умру от рук старгородских палачей, ты своё не получишь, – усмехнулся он. – Такая смерть не так уж плоха. Лишь бы тебе досадить, старая сука.

– Ха! – Из беззубого рта вырвался хохот, словно карканье. – Нет, – прошептала она тише и продолжила так же шёпотом, отчего пришлось напрягать слух: – Ты пока не умрёфь, Белый Форон. Есё рано. Ты мне нуфен.

– Чтобы оживить твою госпожу? – нахмурился он. – Ты всё это только ради неё делаешь? Ты собрала нас, вырастила, научила убивать, и всё только ради того, чтобы сделать свою богиню человеком?

– Не селовеком, – возразила Здислава. – Богиней ис плоти и крофи. Настоясей.

Нож у Белого отняли. Но он мог убивать и голыми руками. Ему нечего было терять.

И он сорвался, бросился вперёд…

Чтобы схватить руками пустоту и ночь…

* * *

Закат лизнул на прощание крыши старгородских домов и потускнел, затухая. Зажигались огни в домах. Затихали голоса. А Велга всё не отходила от окна. Всё не могла принять решение.

И когда пришла холопка и предложила готовиться ко сну, Велга велела отдать её кафтан и платок.

– Мои? – удивилась холопка.

– Да. Я отдам, когда вернусь. А ты ложись спать. Прямо здесь, на моей постели.

– Госпожа, я не понимаю…

Пусть Велга и стала замужней женщиной, но по-прежнему выглядела как девчонка. И вела себя так же. Неудивительно, что все таковой её и считали. Если она хотела, чтобы её воспринимали иначе, то говорить, ходить, даже думать она должна была по-другому.

Не просить. Приказывать.

– Не задавай вопросов. И давай пошустрее.

Хотьжеру скрыть своё оружие и лицо под плащом оказалось легче. Он в целом одевался скромно, не привлекая внимания. Но его поведение могло вызвать подозрение даже у самого ленивого и невнимательного стражника.

Они вышли из дворца боярина Мороза через выход для слуг, по двору двигались осторожно, держась в тени. К главным воротам даже не приближались, перелезли через частокол точно воры, приставив бочку. Велгу Хотьжеру пришлось почти перекидывать, потому что сама она всё равно не могла дотянуться.

И всё это время он уговаривал её вернуться.

– Господица, это опрометчиво…

– Ты даже не знаешь, что я собираюсь сделать, – пропыхтела она, пока Хотьжер её подсаживал.

– Знаю.

И он наконец перекинул её на другую сторону частокола. Велга упала словно мешок с репой, зашипела, потирая ушибленный бок.

– Цела? – выглянул сверху через частокол Хотьжер.

– Цела, – прошептала Велга, отползая в сторону.

Юноша приземлился на ноги куда ловчее, чем она, помог ей подняться, отряхнул и всё с тем же осуждением повторил:

– Это плохо закончится.

– Если ты против, – фыркнула Велга, – зачем помог мне сбежать из усадьбы?

– Ты бы всё равно пошла, – пожал он плечами. – А так я хотя бы прослежу.

Он так и продолжал отговаривать её всю дорогу до дворца Белозерского.

Не сговариваясь, они остановились вдвоём напротив чёрной громадины. Окна княжеского терема были темны. Внутри было тихо. Всех холопов, мастеров, дружинников – всех людей князя – разогнали. Осталась только пара стражников, стороживших единственного пленника.

– А ведь он мог бы владеть этим дворцом, – пробормотала Велга.

– Что?

Но она только помотала головой.

Обернись всё иначе, быть может, Войчеха тоже нарекли бы братом Венцеславы, дали ему имя Белозерских. Но ему повезло ещё меньше Матеуша. И ему так же не оставили выбора.

– Мне нужно… – Велга запнулась, не в силах договорить. Она никогда ещё не отдавала таких приказов. Ей уже приходилось заключать договоры с Во́ронами на чужие жизни, но повелевать убить кого-либо вот так…

– Ты уверена?

Велга не смогла произнести это вслух, только кивнула.

В отличие от князя, наёмного убийцу никто бы не пожелал вызволить, да никто и не решался теперь подойти к усадьбе Белозерского, поэтому и оставили всего двух стражников.

Хотьжер управился с ними быстро. Велга увидела, как он оттаскивал бездыханные тела в бывшую мастеровую столяра. Скоро всему этому придёт конец. Скоро о Белозерских в Старгороде не останется ни одного свидетельства. Одни воспоминания.

– Ключи. – Хотьжер зазвенел связкой, возвращаясь из мастерской. – Темно только. Ничего не разберу.

Велга не разрешила зажигать свечей или пламенников, и они долго провозились, пытаясь открыть замо́к.

Белого держали в простом погребе. Он ждал их под самой дверью.

Рассмотреть его лицо было нельзя, только волосы белели в темноте.

– Что тебе нужно? – спросил он ровным голосом.

Ему никто не ответил.

– Я найду лестницу или верёвку, – оценив высоту погреба, решил Хотьжер.

Он ушёл. Велга осталась у края погреба, заглядывая в темноту.

Ночь была тихой, безмятежной, такой тёплой, что вдруг стало невыносимо обидно, что приходилось думать в такую ночь о смерти. Но теперь Велга всегда думала о смерти.

– Что тебе нужно? – повторил Белый.

– Я пришла тебя спасти.

Он не ответил. Светлое пятно внизу – единственное, что получалось разглядеть, – вдруг пропало.

– Войчех? – позвала Велга. – Войчех, не уходи. Я не обманываю.

– Я не ухожу. – Голос его стал звучать тише, откуда-то со стороны.

В отличие от Велги Войчех мог её видеть. Но не желал.

– За всех помолился? – спросил он язвительно Хотьжера, когда вылез из подпола.

Тот не ответил.

– О чём ты? – спросила Велга, но они оба промолчали.

– Ну, – хмыкнул Белый, обращаясь по-прежнему к Хотьжеру и делая вид, будто не замечал Велги, – ты хотя бы поумнел. Может, не умрёшь так быстро. Только держись подальше от рыжей. Не повторяй моих ошибок.

Рядом с усадьбой князя была своя пристань. Там стояли лодки и даже ладья. Хотьжер со знанием выбрал для Белого добротную лодку, вдвоём они подтащили её к воде. Велга наблюдала за ними издалека, постоянно оглядываясь то на дорогу, то на дворец. Но было тихо. Даже собаки не лаяли. Ночь выдалась такой тёмной, непроглядной, точно сам Создатель помогал им скрыться от чужих глаз.

После они втроём встали на берегу возле лодки. Хотьжер неловко потоптался на месте.

– Нам нужно поговорить. – Велге было неловко просить оставить их вдвоём.

Белый хмыкнул. Хотьжер кивнул, отошёл.

Велга, не зная куда деться, обняла себя руками, села на борт лодки.

Войчех опустился рядом.

Река требовательно забилась о борт, зазывая в путь. И Велга вдруг с тоской вспомнила, каково это – плыть по реке в неизведанное, не зная пути, не надеясь вернуться. Это так же сильно пугало, как и манило.

Она могла бы теперь сесть в лодку вместе с Войчехом. Она могла бы попытаться забыть всю прошлую жизнь.

– Как думаешь, если это правда, если этот твой сад настоящий, мы встретимся там?

– Что?

– Мы встретимся в этом твоём саду после смерти?

Велга замешкалась.

Сад ждал её. Не в эту ночь, не теперь. Но однажды. Там остались родные – все, кого она любила.

Все, кого она не могла отпустить до конца.

– Не знаю, – проговорила она едва слышно.

Разговор их оглушал пронзительной тишиной. Они не плакали, не обнимались, как с Матеушем. Они даже ни разу не коснулись друг друга. Но в груди всё кричало, рвалось. В груди ревела буря, она звенела в ушах, билась в висках.

Но Велга и Войчех не произнесли ни слова. Даже не пошевелились.

Войчех на неё не смотрел. Оцепенев, он уставился прямо перед собой. Плечи напряжены, челюсти крепко сжаты. Он едва разомкнул губы, чтобы произнести:

– До встречи.

И щемящее, мучительное чувство заставило Велгу присесть ближе, потянуться, коснуться влажными губами колючей небритой щеки.

Она ожидала, что теперь буря вырвется из неё, снесёт эту жалкую лодчонку, затопит весь город, уничтожит их двоих и закрутит в водовороте. Но ничего не произошло.

Войчех застыл как каменный. Так и не взглянул на неё.

«Прощай», – хотела сказать она, но промолчала.

Больше Велга не медлила, поднялась, перелезла через борт на берег, оглянулась на Войчеха в последний раз – всё такого же прямого, неподвижного, непробиваемого.

Его она отпустить могла, пусть какая-то больная, израненная часть души и рыдала в этот момент. Сама Велга не проронила ни слезинки.

Ей хотелось закричать, схватить Войчеха за плечи и трясти, трясти, бить и кусать, пока он не оживёт, пока не скажет хоть что-нибудь, что может стереть прошлое и всё исправить, пока не остановит её.

Войчех ничего не сказал. Она тоже.

И Велга ушла.

Она слышала, как зашелестели волны, когда лодка оттолкнулась от берега.

Всё закончилось.

Теперь навсегда.

* * *

Стоило сойти с главной дороги к Красным воротам и увязнуть в веренице узких улочек, как скоро запахи еды, пива, весёлые голоса и воспоминания, что прятались где-то в подсознании, привели их к «Весёлому кабанчику».

Вадзима Велга нашла недалеко от входа в корчму. Он сидел прямо на земле, писал что-то на цере, хмуря чёрные брови.

Мишка кинулся к нему навстречу, ткнулся носом в лицо, лизнул в щёку.

– О, разбойник. – Мужчина потрепал его за ухом, погладил по холке.

– Что пишешь? – спросила Велга, заглядывая в восковую табличку.

Гусляр тут же ревниво прижал церу к груди:

– Песню.

– О чём?

– Вот напишу, узнаешь.

Настаивать Велга не стала. Она сняла суму с плеча, протянула ему. Мишка сунул любопытный нос, но, не учуяв ничего съестного, разочаровался и тут же отвлёкся на кошку на крыше, затявкал на неё.

– Что там? – Вадзим посмотрел недоверчиво, точно ожидая обнаружить ядовитую змею.

– Разверни.

Сохраняя недовольное, даже мрачное выражение лица, Вадзим отложил церу в сторону и принял суму, вытащил наружу большой замотанный свёрток, потянул за верёвочку, за вторую, откинул ткань.

Дерево было свежим, блестящим, даже ещё пахло смолой.

– Сделано по заказу у лучшего старгородского мастера. – Велга с предвкушением вглядывалась в его лицо.

А Вадзим трепетно откинул ткань, раскрывая гусли с резным узором яблоневых ветвей и морских волн.

– Может, однажды сыграешь мне на них?

Он не ответил.

– Если захочешь, – растерялась Велга. – Например, песню о чудище и…

– Яблоневом саде…

– Например, её. – Она натянула свою самую лучезарную улыбку, но губы дрожали, и Велга сцепила руки за спиной, качнулась на пятках, не находя себе места.

Вадзим молчал. Он положил гусли на колени, перебирая струны. Наконец он заиграл, прикрыв глаза.

Это было что-то совсем новое, незнакомое. Первые звуки наполнили сердце светлой грустью, что отдавала на вкус пеплом и оседала горячими искрами на руках.

Но песня быстро оборвалась, так толком и не начавшись.

– Спасибо. – Голос Вадзима прозвучал сдавленно. – Очень хорошая работа. Я, – он так и не посмотрел на Велгу, – я обязательно однажды спою тебе… о чудище и яблоневом саде.

– Договорились.

Велга сняла с плеча другую суму, ничуть не легче по весу. Донести это всё до корчмы было нелегко.

– А это плата, как и договаривались. Три тысячи. И ещё одна. За Станчика.

– Передам Белому.

– Хорошо.

– Почему ты его отпустила?

Вадзим наконец посмотрел ей прямо в глаза. Велга нарочито весело улыбнулась и пожала плечами:

– Всё же он только исполнитель. Заказчика я уже наказала. Надоело лить кровь… да и я не желаю ему зла. Наоборот, хотела бы видеть его счастливым. Он… хороший. По-своему.

– Белый никогда не будет счастливым, – глухо произнёс Вадзим. – Он умеет только страдать. Даже если однажды ему улыбнётся удача и счастье буквально упадёт ему в руки, он раздавит его и будет ломать, пока оно не обратится в пыль. Иначе он не умеет. Чтобы быть счастливым, нужно быть куда смелее и сильнее.

Велга опустила ресницы, неуверенно сделала шаг в сторону:

– Пойдём? Пора уже вернуть долг «Кабанчику».

Мгновенно в здоровом, даже устрашающем на вид Вадзиме что-то переменилось. Робко, почти пугливо он пошёл следом за Велгой. Днём там было куда тише, чем ночью, но всё равно корчма гудела, словно улей. Из распахнутых настежь окон доносились десятки голосов, и только один звучал звонче остальных:

– Куда руки тянешь?! Плати сначала. Бать! Бать, тащи кочергу… Раскалённую, конечно.

Мишка, кажется, узнал голос, сам остановился у двери.

– Ждать, – велела Велга.

И тот с редкой готовностью её послушался.

В жаркий летний день дверь даже не закрывали, и сквозь открытый проём видно было подавальщицу, спорившую с зарвавшимся посетителем.

– Хех. – Вадзим замешкался на пороге.

– Что?

– Выставляй кошель перед собой, как щит, – прокряхтел он. – А то и до нас кочергой дотянется. Она спрашивать долг не будет. Сначала в жопу кочергу, потом уже вопросы.

Велга слегка усмехнулась и удивилась, что пошлые шутки уже больше не смущали. Матушка пришла бы в ужас, узнай, с кем связалась её дочь.

Переступив порог «Весёлого кабанчика», Велга невольно скользнула глазами по залу. Там, где она когда-то танцевала с Белым, теперь стояли столы. Видимо, за лето в корчме прибавилось посетителей.

– Так ты идёшь? – Она оглянулась на Вадзима, а тот всё ещё топтался на улице.

Гусляр закивал и, прижимая к себе новые гусли, точно и вправду держал щит, зашёл внутрь.

Милка, не обратившая на Велгу никакого внимания, тут же вытянула шею, точно хищник, заметивший добычу.

– Во-о-от ты где… – прищурившись, протянула она. – С-скотина…

– Милка, мы с долгом пришли! – воскликнул Вадзим.

– Знаю, что с долгом!

– В смысле, мы… это… с ним всё, – оторопело проговорил гусляр.

– Он имеет в виду, что мы пришли вернуть долг, – пояснила Велга.

Милка повела бровью, медленно, точно в указ остальным посетителям, чтобы даже не думали задолжать ей, обвела взглядом весь зал и, перехватив одной рукой заставленный поднос, подошла к ним, покачивая бёдрами.

Отвязав от пояса кошель, Велга протянула его подавальщице:

– Вот… Там всё.

– Я ещё пересчитаю сама, – надула губы Милка. – Не спеши убегать.

– Я не спешу, – пообещала Велга. – Снаружи подожду, а то душно у вас. А вы пока… с Вадзимом посчитайте.

И, не желая мешать, она вышла на свежий воздух. Ей и самой не хотелось задерживаться в «Кабанчике». Кажется, она никогда не захочет туда вернуться, чтобы не бередить память. Некоторым воспоминаниям лучше растаять во времени. Другой вопрос, смогут ли воспоминания, настолько яркие, жаркие, безумные, забыться?

Велга прислонилась спиной к стене соседнего здания, дожидаясь Вадзима, и невольно продолжала погружаться в раздумья, проклиная себя и свои мысли. Оставалось только надеяться, что Войчех уже был далеко от Старгорода и никто и ничто не могло заставить его вернуться.

Наконец, спустя почти лучину, на пороге снова показался Вадзим. Он улыбался. Смущённо, очень глупо, но очень счастливо.

– Всё чётко? – спросила Велга, спрятав руки за спиной.

– Монетка к монетке. – Гусляр широко улыбнулся и присел, подозвал к себе Мишку, прижал к груди. – Не скучай, дружок. – Щенок лизнул его в лицо. – И расти большим и сильным. Защищай нашу господицу Велгу. Она видишь какая маленькая, хилая… а ты… у-у-у, волчара!

Прежде чем распрощаться, они обнялись. Вадзим так крепко прижал Велгу к груди, что она едва не задохнулась.

– Может, однажды увидимся, – улыбнулась она.

– Конечно увидимся! – возмутился он. – Я же обещал спеть тебе свою новую песню.

И они пошли по дороге в разные стороны. Вадзим – к Красным воротам, что вели на большой тракт, Велга с Мишкой – к пристани на Торговых рядах.

Скренорцы готовились к отплытию, и пока они таскали товары и собирались на юг, Змай рыдал в голос, прижимая к себе Мельцу. Арн поглядывал на них издалека с лёгким недовольством, но не вмешивался.

– Ну, хватит. – Мельця гладила друга по волосам. – Я привезу тебе лучший троутосский шёлк, если перестанешь плакать.

– Синий, – хлюпая носом, попросил Змай. – К цвету моих глаз.

– Хорошо, дурилка, – улыбнулась сквозь слёзы Мельця. – Будет тебе синий шёлк.

Она заметила Велгу, отстранилась от Змая и распахнула руки для новых объятий.

– Позаботься о моём балбесе, – попросила она. – А то пропадёт один.

– Обязательно, – пообещала Велга.

Они долго ещё прощались, а после Велга, Змай и Мишка так же долго стояли на причале, глядя вслед скренорскому драккару.

– А если они не успеют вернуться до зимы? – встревожился Змай. – Бури опасны.

– Ты видел, что сотворила Мельця с нашим храмом? – хмыкнула Велга. – Что ей какие-то бури? Море испугается её.

– Это да…

Они продолжили молча смотреть на реку.

На Торговых рядах было шумно и ещё более суетливо, чем обычно. Теперь, когда мир с Ратиславией был восстановлен, все спешили на юг, чтобы успеть продать товар на Благословенных островах и вернуться до начала зимы.

– Грач предложил мне работу, – вдруг сказал Змай.

– Что? А как же…

– Не переживай, тебе тоже подсоблю, если что, – успокоил он. – Но вряд ли у тебя найдётся столько же дел для меня. А Грачу теперь нужен чародей, чтобы обучать способных Воронят и заключать новые договоры.

– Хочешь сказать, – нахмурилась Велга, – что кто-то уже заключает договоры с новым братством?

Вмиг весёлый гомон голосов на пристани приобрёл зловещий тон и в лицах случайных прохожих Велга прочитала тайну, которую вряд ли хотела бы узнать.

– Конечно, – хмыкнул Змай. – Это же Старгород, моя дорогая змейка. Здесь всегда кто-нибудь кого-нибудь захочет убить.

И он бросил в воду один из своих перстней.

– На удачу, – сказал он. – В подарок этому вашему Щуру, чтобы не обижал мою Мельцу.

Он щёлкнул Велгу по носу, потрепал Мишку за ухом и сошёл с причала.

– Кстати, – бросил он через плечо, – думаю, ты тогда угадала.

– О чём ты?

– Щур не пришёл бы просто так. Он пришёл, потому что должен был забрать то, что обещал. Можешь теперь спокойно купаться в речках.

– Воздержусь, – холодно отказалась Велга.

Змай пожал плечами и быстро пошёл по берегу в сторону Красных ворот. Велга не знала точно, но догадывалась, что где-то там и нашли своё новое убежище Во́роны Старгорода под руководством Грача.

Ей хотелось надеяться, что она никогда не прибегнет к их помощи, но уже с разочарованием догадывалась, что так не получится.

Потому что Змай был прав: в Старгороде всегда кто-то кого-то хотел убить ради богатства, власти и влияния. Старгород оставался Старгородом.

У моста через Вышню Велгу и Мишку дожидался Хотьжер.

– Всё в порядке, княгиня?

Втроём они ступили на мост. Мишка ловко вилял между ног прохожих, носился туда-сюда. Доски застучали под их ногами, а северный ветер развевал платок на голове Велги. Она остановилась у перил и сняла его. Кудри растрепались, упали на лицо. Щурясь, Велга вытянула руку с зажатым платком над водой. Золотая ткань колыхалась, словно пламя.

– Не называй меня так, Хотьжер, – попросила Велга. – Князей в Старгороде больше не будет. Я даже не нанимала тебя на службу. Я Велга. Просто Велга.

Люди всё шли и шли по мосту, Велгу и Хотьжера обходили стороной, но никто не останавливался, чтобы просто посмотреть на реку, проститься с ладьями, что уходили на юг. Все в Старгороде куда-то спешили.

Велге и Хотьжеру некуда было торопиться. Он встал слева от неё, опёршись локтями о перила, сцепил пальцы.

– Я рад. – Он опустил голову, пытаясь спрятать улыбку.

– Что? – растерялась Велга.

Платок в её пальцах развевался, точно прощаясь с ладьями или, наоборот, словно огонь на берегу, зазывая вернуться домой.

– Рад, что ты больше не княгиня.

– Это ещё почему?

Хотьжер смотрел на юг, в сторону Златоборска, куда утекали воды Вышни и куда впервые за долгое время снова отправились купеческие ладьи. Их паруса раздувались на ветру.

– Пока ты была княгиней, ты оставалась слишком… далеко.

– Я же всегда была рядом, – нахмурилась Велга.

– Но не для одного из шести детей Млада Калины, небогатого старгородского дворянина.

Платок выскользнул из пальцев Велги, и северный ветер тут же подхватил его, понёс над рекой дальше и дальше, пока тот не упал в тёмные воды Вышни.

Наконец Хотьжер посмотрел на Велгу. Его глаза, ореховые, тёмные, очень тёплые, полные страха, смотрели прямо, без обмана, без подвоха. Велге очень хотелось верить, что на этот раз она не ошибалась и этим глазам действительно можно доверять.

– Я рядом, – повторила она, опуская ресницы.

Ей казалось, она научилась скрывать свои чувства, но какая-то очень глупая, смущённая улыбка предательски расплылась на губах. Мужчины никогда не смотрели на Велгу Буривой так. Просто. Нежно. Тепло.

– Пошли домой?

Велга позвала Мишку, он тут же подбежал, и втроём они пошли дальше по мосту, на правый берег. Домой.

Три Холма

– Матушка. – Белый замер, пригляделся.

Он не выпускал нож из руки, готовясь нанести удар. Но размытый силуэт в тенях оказался всего лишь грудой мусора. После того как Вороны покинули убежище, кто-то явно успел порыться на пепелище в поисках добра. По двору были раскиданы мешки и доски. Землю усыпали черепки разбитой посуды. Даже печь и ту разобрали.

В землянке у воды тоже оказалось пусто. Падальщики из деревни отодрали даже доски деревянного лежака.

Впрочем, вряд ли сюда кто-нибудь ещё вернётся. Грач увёз Воронят в Старгородское княжество, поближе к своей новой госпоже. Теперь вместо богини смерти он служил рыжей стерве.

Лопаты нигде не нашлось. Пришлось сходить в деревню, зайти в бывший дом кормилицы. Её сын, узнав Белого, осенил себя священным знамением:

– Говорили, вы все мертвы.

– Не дождётесь, – буркнул Белый. – Дай лопату. И топор.

Мужчина, его ровесник, молочный брат, имени которого Белый никогда даже не пытался запомнить, задавать вопросов не стал, молча дал, что просили.

Белый вернулся к избе Воронов, прошёл через перелесок, остановился на опушке, крепче сжимая черенок лопаты.

Маки давно отцвели, и шуршащие коробочки семян склонились над могилой Вороны. Войчеху казалось, он до сих пор ощущал кровь Галки, которой пропиталась земля.

Он не собирался задерживаться, но не нашёл в себе силы сразу приступить к делу, присел рядом с могилой, лопату положил рядом. Идти к яблоне на берегу он не хотел. Лучше тут. Где её сердце сделало последний удар.

– Я ухожу, – сказал он в пустоту.

Маки ответили тревожным шёпотом. Мол, куда ты пойдёшь, Белый Ворон? Твой дом здесь.

– Вадзим ждёт меня в деревне. Мы поедем… не знаю куда. Ещё не решили. Не могу так больше. – Неожиданно для него самого в голосе прозвучало раздражение. – Нет, не так. Могу, но не хочу. Тошнит уже от всего. Особенно от матушки. Я хочу… да сам не знаю, чего хочу, но по-другому. Сам, понимаешь? А то мы всю жизнь по чужой указке…

Маки молчали. Галка тоже. Ворона безмолвно подслушивала. Может, насмехалась? Сколько в ней ещё осталось самой Вороны или душу её давно забрала Пустошь?

– Хочется жить. Попробовать что-то… кроме всего этого. В общем, к лешему Морену, матушку. И тебя, Ворона, к лешему! Всех к лешему! Буду жить.

Он вскочил, схватился за лопату. Лезвие с яростью вонзилось в землю, разрезая зелёные стебли. Белый отбросил в сторону груду земли, корней и листвы. Потом ещё. И ещё. Он копал не останавливаясь.

Он не остановится, пока не покончит с этим.

Нет, он не пойдёт следом за Вороной и Галкой. Не сейчас и никогда потом.

И, может, однажды, когда придёт настоящий его срок, он заслужит место подальше от маковых полей. Где-нибудь, где цветут яблони и сладко пахнет. Где смерть не ощущается тленом и болью. Где искупление переливается солнечным светом на зелёной листве.

Где-нибудь, где его тоже будут ждать. Может, даже девушка, чьё имя пахнет солёной водой и северным ветром.

Яма становилась всё глубже. И Войчех уже залез с ногами внутрь, выбрасывая землю. Он не пытался быть осторожнее. Что бы там ни лежало, оно недолго будет целым. Он уничтожит всё, что осталось от Вороны. Всё, чем дорожит матушка.

Наконец показался край драной ткани. Мешок. То, что от него осталось. Белый бросил лопату наверх, потянулся к мешку, схватил, дёрнул. И в руках его оказалась Ворона. Целая. Юная. Совсем такая же, какой он её помнил.

Бледная. Только длинные чёрные волосы прикрывали перепачканное нагое тело. Она не дышала. Не сон и не смерть. Безвременье поглотило её. Безвременье и чары Здиславы.

– Пора тебе обрести покой, сестрица, – пробормотал Белый и, подхватив холодное, но совсем не окоченевшее, как у мертвеца, а, наоборот, податливое, мягкое тело, вылез из могилы.

Он положил Ворону на траву, взялся за топор.

– Отрубленную голову даже матушке не пришить. – Он перехватил поудобнее древко топора.

Много чего успел повидать и сделать Белый за свою жизнь, но рубить головы ему ещё не приходилось. У него не было ни сочувствия, ни жалости к Вороне, та давно умерла. Но всё же что-то совершенно неправильное, противоестественное ощущалось в том, чтобы рубить мёртвое тело давно погибшей сестры.

Она казалась напряжённой, точно вот-вот могла открыть глаза. Позвать его. Совсем как во сне.

Войчех замахнулся топором.

Он обернулся слишком поздно. Старуха была проворней. Её заклятия – ещё быстрее. Им Войчех не мог сопротивляться. Быть может, он никогда не мог сопротивляться матушке. Никто из Воронов.

Земля посыпалась с края могилы. Маки оказались смяты. Раскололись коробочки, посыпались чёрные семена на землю, прошептали: «Твой дом здесь, Белый Ворон. И здесь твой конец».

Старуха сказала другое:

– Плоть – земле. Душу – зиме.

* * *

Закат был багровым, знойным, душным, пропахшим травами, цветами, ледяной водой из ключа и ряской из запруды, как часто случается в разгар жаркого лета.

Вадзим в который раз оглядывался на тропинку, что вела через перелесок от деревни Пяски к убежищу Воронов. Он нередко бывал в этих местах, но никогда не любил задерживаться. На этот раз вовсе не хотел заходить и Белого уговаривал держаться подальше.

Но тот всегда был упрямым и не очень умным.

К чему лезть на рожон, когда можно держаться подальше от беды? Но Белый настоял, что опасность никуда не исчезнет, пока у матушки оставалась хоть малая надежда исполнить задуманное.

Грач оказался умнее, он приходить в Пяски и вовсе отказался, укрылся где-то в Старгороде под защитой Велги Буривой. Неудивительно, что Грач в итоге основал своё братство. Он и детишек так истязать не будет, и работу выполнит не хуже этих диковатых деревенщин во главе со Здиславой. Может, даже лучше. И без всяких смертельных договоров, заключённых с самой смертью.

Вадзим достал церу, записал: «Смертельный договор со смертью». Название для песни было звучное, но, пожалуй, слишком напыщенное.

В животе заурчало. Вадзим заелозил на месте. Белый обещал вернуться почти сразу после обеда, чтобы они смогли дойти к ужину до ближайшего постоялого двора или хотя бы успеть разбить лагерь где-нибудь на Трёх Холмах и приготовить поесть. Но в итоге день уже давно клонился к вечеру, подступала ночь, а Белый не возвращался.

И тревога в груди Вадзима нарастала.

Но всё же Белый был здоровым мужчиной. Даже если он повстречал матушку… ведьму… ведьму. Эти ведьмы и колдуны могли расправиться с кем угодно. А такие хитрые, злобные твари, как Здислава, тем более.

Вадзим пригляделся к солнцу, всё ближе подбиравшемуся к верхушкам деревьев на западе, и пообещал себе, что, когда солнце коснётся…

– Нет. – Он подскочил, схватил с земли суму, засунул в неё церу. – Нельзя больше ждать.

Сорвавшись с места, он двигался по тропе широким, размашистым шагом, но чем ближе была избушка Воронов, тем медленнее он ступал. Тем сильнее нарастала в груди тревога.

Он не хотел это видеть. Вадзим уже понял, предвидел всё каким-то удивительным чутьём, что, видимо, появлялось у всех, кто оказывался связан с Во́ронами.

У смерти был свой след. Как шлейф дорогих заморских масел, он оставался там, где она прошла.

И пусть надежды не оставалось, Вадзим цеплялся за неё до последнего, каждым шагом точно пытался замедлить приближение смерти. А она уже наступила. Давно. Может, три или даже четыре лучины назад.

Могила оказалась раскопана. На краю, раскинув руки в стороны, лежал Белый Ворон.

Вадзим остановился в нескольких шагах от него, зажал себе рот рукой.

Он знал уже точно, наверняка, да и нечего было гадать: кровь на груди Белого уже запеклась, побагровела. Но Вадзим всё равно приглядывался – вдруг пошевелится. Вдруг ещё дышит.

Вдруг…

– Я ж тебя просил не ходить… просил же… зачем ты попёрся? А?..

Ему не ответили. Некому было отвечать.

Здислава сидела невдалеке, прислонившись спиной к бревну, зажав в руке старый костяной нож. На её драном шерстяном платье расплылось похожее тёмное пятно.

Медленно, не желая знать правду, Вадзим подошёл к краю могилы. Та была пуста.

– А как же…

Вадзим закрутил головой, ощущая, как нарастал безумный, ослепляющий страх, что заставлял сорваться с места и убежать прочь, не оглядываясь, не возвращаясь, но не нашёл ничего: ни тела, ни костей.

Долго ещё сердце не могло успокоиться, и Вадзим вглядывался в перелесок, в поля, пытаясь найти следы той, что лежала в могиле под маками. Ворона пропала.

Зато последние из Воронов навсегда остались здесь, на маковом поле.

И, едва различая что-либо мутным взглядом, Вадзим поднял лопату, но пошатнулся, воткнул её в землю, уперевшись о черенок. Глаза защипало, он закрыл лицо рукой.

– Ох, что ж ты… – только и смог проговорить он. – Что ж ты… такой дурак?

Ему не ответили. Ни поле, ни лето, никто… некому стало говорить. В убежище Воронов никого не осталось.

Закат алел, как маков цвет, и прощальные лучи заходящего солнца падали на бледное лицо Белого Ворона, придавая ему красок. Как будто ещё было не поздно…

Эпилог

Старгород

Месяц живень

К Яблочному Спасу успели похоронить всех погибших и проститься с теми, кто, несмотря на скорое приближение зимы, решился отправиться в путь.

Бои до города так и не дошли, все сражения прекратились на Трёх Холмах с появлением войск из Златоборска и Ниенсканса. Велга Буривой заключила договоры о мире со скренорским ярлом и ратиславским князем. Стоило им явиться, и рдзенский король вернулся на левый берег Модры.

Всё получилось ровно так, как задумывал её отец, разве что без свадеб.

Наверное, Кажимеж Буривой гордился бы Велгой. Сама она до сих пор с трудом верила, что с ней – ещё недавно чужой дочерью, невестой, женой, но никогда просто Велгой Буривой – обсуждали договоры о мире и поддержке правители государств.

Все покидали Старгород: мёртвые уходили в землю, враги – на левый берег Модры, союзники – ниже и выше по течению Калины, купеческие суда, набитые товарами со складов, – на Благословенные острова.

А в самом Старгороде праздновали заключение мира.

– Господица…

Голос Хотьжера отвлёк Велгу от созерцания Торговой стороны. Там, на берегу, даже теперь, когда солнце клонилось к земле, не останавливалась торговля. Старгород вернулся к своей обычной жизни.

– Велга… гости ждут. Боярин Ростих без вас не начнёт.

Она обернулась:

– Да, извини. Уже идём. Кастусь…

– Мне обязательно там быть? – плаксиво спросил он.

– Мы уже это обсуждали, и не раз. Давай, пошли. Покажем тебя народу и сразу же отпустим. Я попрошу принести тебе побольше пряников.

– Ну ла-адно.

Брат недовольно поднял Пушка со своих коленей и переложил на постель.

Не ему одному не хотелось спускаться к гостям. Подобные смотрины были немногим приятнее, чем сватовство. Что тогда, что теперь, её будут рассматривать как товар.

Но это их обязанности.

– Идём. – Велга взяла брата за руку и вдруг отметила, насколько он вытянулся за лето. Пожалуй, ростом он пойдёт в мать, и однажды ей придётся смотреть на дурака Кастуся, задирая голову.

– Что? – Он нахмурился.

Взъерошенный, сердитый, похожий на ёжика, Кастусь, верно, приготовился к привычным придиркам от старшей сестры, но Велга лишь пригладила ему волосы.

– Ничего, – улыбнулась она. – Просто. Пошли.

Держась за руки, они спустились по лестнице в общий зал.

Столы заставили угощениями. Только яблоками, как это обычно бывало, на этот раз не пахло. Свежий урожай не успели привезти, а сад Буривоев, который обычно угощал яблоками добрую часть старого дворянства, сгорел ещё весной.

Но жаловаться на голод старгородцам никогда не приходилось. Боярин Ростих и на этот раз нашёл, чем накормить членов вече. Певцы и скоморохи приготовились развлекать гостей. Только самих гостей не было.

– Все во дворе. У ворот собирается простой народ, всем любопытно. Ростих решил показать всем, чтобы обид не было.

Велга кивнула.

Втроём они вышли на крыльцо.

Бояре, их жёны, дети, друзья – вся знать уже собралась. И весь двор, вся улица у распахнутых ворот была наводнена людьми. Казалось, весь Старгород собрался.

Ростих стоял на крыльце спиной к дверям вместе с женой в окружении сыновей. Гул поднялся такой, что он не услышал шагов позади.

– Мы здесь, боярин, – негромко произнесла Велга, вставая подле.

– Хорошо, хорошо, Велга. – Он улыбнулся ей. – Значит, начнём?

– Начнём.

Кастусь подошёл к перилам, поднялся на мысочки, чтобы выглядеть выше. Велга едва сдержалась, чтобы не засмеяться.

Не время было. Он теперь мужчина, участник вече.

Ростих поправил кафтан на широкой груди, беспокойно пригладил бороду.

Велга сделала шаг вперёд. Встала между братом и Ростихом. Её место теперь тоже здесь. Пусть не княжны, но госпожи. Участницы вече. Пусть она и сама едва выглядывает из-за высокого боярского крыльца. Это место она заслужила.

– Всё хорошо, Ростих, – негромко проговорила она. – Начинайте.

Боярин кивнул:

– Народ Старгорода, вы видели, что произошло. Вы видели, как предавали нас присланные князья раз за разом. Что ратиславские, что рдзенские – все они думали о короне, о государях, о князьях да королях, которые сидят далеко отсюда. Им нет дела до Старгорода, нет дела до наших обычаев, наших порядков, наших людей. Они думают только, как обогатить свою казну.

Гомон на улице поутих. Все прислушались, даже те, кто стоял совсем далеко, пытаясь разобрать, что говорил боярин. А Ростих с каждым словом становился увереннее, точно крылья выросли за его спиной.

– Но это мы, старгородцы, приносим золото в их казну. Это наши корабли плавают по всему свету. Наши купцы привозят товары со всех уголков земли. Наши мастера создают такие поделки, которые никому не повторить. Нам не нужны ни князья, ни короли. Нам нужен Старгород – вольный, сильный, независимый. Старгород это Старгород. Он сам себе князь, сам себе господин.

Боярин взмахнул рукой, и один из его сыновей развернул знамя, спуская его с крыльца так, чтобы можно было разглядеть со двора. Велге с её места ничего не было видно, но она уже знала, что было на том знамени. Она сама утвердила вместе с остальными членами вече рисунок.

Белым на красном – цветах смерти и жизни – был изображён огромный ящер, что лежал у ног древа, проросшего из пустого престола. Вода и земля, что сплелись в крови каждого старгородца. И не было больше никого на престоле. Городом теперь правил народ.

– Вот оно, знамя Старгорода! – воскликнул Ростих. – Нет и не будет больше князей в Старгороде. Нет и не будет больше Старгородского княжества. Отныне это вольные Старгородские земли, и живут тут вольные люди. Над нами нет государя. Мы сами себе государи и господа. Старгород это Старгород!

Знамя нацепили на длинный кол, подняли, и по улице, кажется, до самых Водяных ворот, разнёсся возглас:

– Старгород это Старгород!

Велга вцепилась пальцами в перила. Кастусь беспокойно затоптался рядом, она поспешила положить одну руку ему на плечо.

– Всё хорошо. Это сейчас уже закончится.

Толпа, крики, громкие звуки – всё это пугало его теперь.

– Я в порядке, – храбрясь, пробормотал брат.

Он не сводил глаз со знамени, которое сын Ростиха понёс по улице. Народ расступался, пропуская его вперёд, и даже издалека видно было белое древо на красном поле.

Все, кто стоял на крыльце, долго смотрели ему вслед.

– Ну, пошли, – выдохнул облегчённо Ростих. – Вроде все довольны.

Гости со двора потянулись во дворец боярина. Во дворе и на улице заиграли волынки и трещотки. Везде выставили угощения для горожан. Члены вече не пожалели золота для праздника. Пусть надолго запомнят, как Старгород праздновал свою свободу.

– Пошли, отведу тебя в спальню. – Велга снова взяла Кастуся за руку, чтобы не потерять в толпе.

Мартышка и кошки куда-то убежали. Они быстро прижились во дворце Ростиха, их полюбили кухарки и подкармливали лакомыми кусочками.

– Ты к остальным пойдёшь? – недовольно спросил брат. Он не любил теперь оставаться один.

– Меня там ждут, – пожала плечами Велга. – Я старшая. Так положено. Радуйся, что от тебя это пока не требуется. Спокойной ночи.

Велга прикрыла дверь в спальню брата, обернулась, но вернуться в зал она смогла не сразу.

Прислушиваясь к радостным голосам внизу, Велга остановилась на краю лестницы, когда заслышала шаги.

– Велга, – наверх поднимался Хотьжер. В руках у него было две чаши. – Я… подумал, ты захочешь медовухи. А то её все пьют. Скоро ничего и не останется.

– Не думаю, что боярин Ростих не запасся на несколько пиров вперёд, – улыбнулась Велга, но чашу приняла.

– Ты идёшь?

Она отвела взгляд:

– Да, сейчас… мне нужно немного побыть одной.

Хотьжер с пониманием кивнул:

– Я буду внизу.

В ответ получилось только улыбнуться.

Наконец она осталась одна.

Велга подошла к распахнутому окну, поднесла чашу ко рту. Медовуха оказалась приторно-сладкой, она оставила липкий след, и Велга невольно облизнулась, коснулась кончиками пальцев губ, подбородка, шеи…

Чужие, сухие, резкие, прикосновения тут же пришли на ум.

Из окна дворца боярина Ростиха открывался вид на соседний берег и Торговую сторону. На дорогу на Три Холма, в Рдзению, на запад. Туда, куда ушёл Войчех.

Пусть Создатель никогда больше не сведёт их пути. Пусть никогда Велга не услышит имени, что шорохом ночных теней звучало на ветру, что ощущалось на губах поцелуями столь горькими, что горечи той не подсластит и самый сладкий мёд. Пусть он останется там, в прошлом, которое пахло дымом и кровью.

Никогда больше она не хочет видеть его. И ничего так постыдно не желает, как узнать, что с ним стало.

Снизу вдруг раздался радостный гул. Велга оглянулась, заслышав перелив струн. На праздник пришёл гусляр.

В пару глотков Велга осушила чашу. Ей стоило напиться в этот вечер. Ей стоило напиться и плясать всю ночь, пока она не упадёт без сил. Плясать так весело, так лихо, чтобы в голове стало пусто.

Она поставила чашу, коснулась рукой гладких перил, спускаясь по ступеням. И с каждым шагом она ощущала себя легче, моложе, красивее, точно сбрасывала тяжёлый вес ответственности, что сама на себя и взвалила. За минувшее лето она будто постарела на пару десятков лет, а теперь вновь стала собой.

В зале танцевали. Не так, как положено на дворянских пирах. Нет, все были уже слишком пьяны и носились в безудержной, беспорядочной пляске. Велгу тут же подхватил хоровод. На лице её засияла улыбка. И ноги стали ловкими, послушными. Казалось, она не танцевала – порхала.

Её подхватил сначала Ярош, потом один из сыновей Ростиха, а после него и сам Ростих.

– Прекрасно, – повторял он. – Прекрасная Велга.

Она смеялась. Платок упал с головы, и огненные кудри разметались по плечам.

Вместе с боярином они сделали круг по залу, остановились, запыхавшись, обмениваясь радостными пьяными взглядами. Ростих вдруг схватил её ладони в свои, пожал их горячо, затряс так, точно пытаясь оторвать.

– Твой отец гордился бы тобой, Велга, – неожиданно произнёс он, притянул к себе и расцеловал в щёки. – Кажимеж был бы счастлив узнать, какой умницей ты выросла.

От растерянности Велга не сказала ни слова, так и осталась стоять на месте, когда Ростих отпустил её и поспешил к остальным гостям.

Никто никогда не называл её умной и не гордился ни её красотой, ни её скромностью или изяществом… а просто… её делами.

Стало душно. Щёки горели. Рассеянно прибрав растрепавшиеся кудри, Велга прошла вперёд, пытаясь выбраться из толпы. Она нырнула кому-то под локоть, благо, что почти все в зале были куда выше неё, и вдруг оказалась перед гусляром, сидевшим на лавке.

– Вадзим, – поражённо прошептала она.

Гусляр как раз закончил играть, отпил из предложенной холопкой чаши, утёр ладонью потный лоб. В задумчивости он провёл по струнам, точно пробуя их на вкус.

– Ну что, добрые люди Старгорода, не хотите услышать песню о соколе и вороне?..

Он вдруг поднял чёрные глаза, посмотрел прямо на Велгу и запнулся. Она тоже не сводила с него взгляда.

– Я… я спою свою новую песню, – пробормотал он негромко, но Велга различила каждое слово.

– Что ещё за песня?! – возмутился чей-то пьяный голос из толпы. – В жопу твою песню, гусляр, спой про сокола и ворона!

– В жопу твоих сокола и ворона, – огрызнулся Вадзим. – Я сочинил свою песню. Не хуже. Про чудище…

– И яблоневый сад, – проговорила обескровленными губами Велга.

Вадзим снова посмотрел на неё, поправил гусли на коленях, нерешительно, точно испугавшись чего-то, касаясь струн.

– И яблоневый сад, – произнёс он на весь зал.

Раздались недовольные возгласы, но они были редкими и быстро затихли. В основном никто не возражал. Да и вряд ли они могли теперь переубедить Вадзима. Гусляр расправил плечи, прикрыл глаза и вдохнул полной грудью.

У Велги закружилась голова. Она обняла себя руками. Её вдруг пробрал озноб.

Вадзим запел.

О деве в яблоневом саду. И о чудище, что пожелало её крови. О смерти, о любви, о речном змее, о чародеях, о королевах, обо всём, о чём хотелось бы забыть.

Но сад молчит, чернеющий от гари,

И лепестки все сгинули в пожаре,

Что ты принёс…

Это была красивая песня. И лживая, как и все песни о любви. Потому что любовь исцелила боль, развеяла ненависть, смягчила души. Потому что любовь помогла двум сердцам воссоединиться, но Велга слишком хорошо знала, чем закончилась на самом деле сказка о чудище и яблоневом саде. И потому ей стало тошно от этой лживой сладости. Что за глупая мечтательность заставила Вадзима так бессовестно соврать? Зачем было придумывать конец, которого быть не могло?

Она слушала, как в песне влюблённые радовались своему счастью, и в груди росло раздражение. Стоило бы позвать Хотьжера и велеть выгнать гусляра со двора. А лучше и вообще из города. Нельзя, чтобы народ стал шептаться про Велгу Буривой, влюбившуюся в наёмного убийцу.

Не в силах слушать, она развернулась, проталкиваясь сквозь толпу. Народ плотной стеной выстроился вокруг гусляра, слушал жадно. И Велга, кажется, уже ощущала на себе их осуждающие, насмешливые взгляды. Поняли ли они, о ком эта песня? Станут ли они презирать или жалеть её? Что хуже?

Велга вырвалась наконец из толпы, метнулась обратно к лестнице, как вдруг гусли сменили свой сладкий напев. И яблоневый сад остался вдалеке. Влюблённые распрощались на берегу реки навеки. И чудище оказалось в одиночестве на маковом поле. А девушка осталась ждать его в яблоневом саду.

Велга замерла. Последние слова ударили её точно оплеуха. Неожиданно грустно и неровно всплакнули и затихли струны.

– Что?..

Она оглянулась, пытаясь разглядеть за спинами гостей Вадзима, но людей было слишком много.

– Маковое поле…

Раздались хлопки, и народ вдруг в восторге заулюлюкал, закричал.

– Ещё! – воскликнули в толпе. – Давай ещё!

– Про чудище…

– И яблоневый сад.

Велга нырнула обратно в толпу, протискиваясь, расталкивая локтями.

– Красиво-то как, – всхлипнул в стороне женский голос.

– Сказки всё…

– Но красиво.

Велгу едва не сбили с ног. Она увернулась, нырнула кому-то под руку и, наконец, выбралась на площадку к гусляру. Он пил из поднесённой чаши.

– Вадзим!

Он удивлённо взглянул на неё.

Велга стояла задыхаясь. Растрёпанная, растерянная, онемевшая. Она смогла только помотать головой, умоляя сказать, что всё это неправда. Сказка. Красивая, грустная сказка, полная лжи, как это всегда и бывает.

Но Вадзим вытер тыльной стороной ладони чёрную бороду, потупил взгляд и как-то очень неловко, стыдливо даже, посмотрел на Велгу. Кивнул.

Белый Ворон, которого звали Войчех, и вправду остался на маковом поле. Рядом со своими сёстрами.

А Велге Буривой из Старгорода остался её дом в яблоневом саду.

Она попятилась к стене, оттуда дальше к выходу. Люди на этот раз перед ней расступались, пропускали.

Создатель услышал молитвы Велги. Больше они с Войчехом никогда не встретятся. Никогда.

Ноги точно сами повели её прочь из дворца боярина.

Никогда.

Будто из ниоткуда появился Мишка, побежал рядом.

Никогда.

Велга держалась за грудь. Сердце, казалось, вот-вот разорвётся. Она и не знала, что оно ещё способно было болеть. Чувствовать.

Никогда…

Она оглянулась и заметила Хотьжера с Белкой на плече, следовавшего за Велгой по пятам. Он ничего не спросил. Она ничего не сказала.

На закате Старгород окрасился в медовые оттенки, наводнился тенями и шорохами. Город на высоком холме, что всегда шумел, погрузился в умиротворяющую дрёму. Велга шла быстро, и скоро радостный гул, доносившийся со двора Ростиха, затих.

А она шла всё дальше, всё быстрее, по улицам, с которых стёрли всех рыб, напоминавших о бывших правителях, по Сутулому мосту, вперёд, к разорённой усадьбе Буривоев.

Покорёженный забор разобрали, как и всё пожарище. Ничего не осталось. Только пустырь на месте дворца и высокая трава там, где ещё в конце весны пышно цвёл яблоневый сад.

Велга ступила в траву, пошла медленно, вспоминая, как прежде гуляла здесь не между чёрными стволами.

Прошлым летом, как и каждое лето до этого, в это самое время Буривои собирали яблоки, отмечали Яблочный Спас. Но в Старгороде больше не осталось плодоносящих яблонь.

Было чарующе мирно. Точно на кладбище. И мёртвый сад, казалось, неразборчиво шептал, пытаясь заговорить с Велгой, позвать десятком, сотней голосов всех Буривоев, что когда-либо ходили по этой земле.

Она прикрыла глаза, представляя братьев и мать с отцом, представляя нянюшку и всех, кого она потеряла в ту весеннюю ночь.

И Войчеха тоже. Он тоже ушёл. Ей теперь и о нём молиться.

«Мы встретимся в этом твоём саду после смерти?»

Никогда. Уже никогда.

Войчех, рождённый от королевы Венцеславы, Белый Ворон, воспитанный слугой Мораны, человек, который убил родителей Велги, не мог ступить в сад, где её ждали те, кого она любила. Те, кто любил её.

Теперь он будет вечно вдали от неё, а она от него.

Они не встретятся уже никогда. Никогда.

Велга прислушалась, изо всех сил пытаясь разобрать голоса в ветре, но как ни желала, не смогла услышать ни слова. Было ещё слишком рано.

– Смотри. – Голос Хотьжера вырвал её из мыслей.

Он смотрел куда-то себе под ноги, наклонился, раздвигая траву. Мишка тут же сунул свой нос, видимо надеясь, что там будет еда.

– Ростки, – произнесла Велга. – Хотьжер, это же ростки пробились!

– Это яблоня?

– Да. Будет новый сад. – На губах её зародилась неуверенная улыбка. И Велга наконец заплакала. Не так горько, не так безутешно, как прежде.

Но хоть кто-нибудь должен был оплакать Войчеха. Хоть кто-нибудь должен был помнить его настоящее имя.

Хотя, пожалуй, теперь о нём будут плакать сотни прекрасных дев по всей Ратиславии и Рдзении – везде, где могли услышать песню Вадзима. Девушки будут вздыхать, восхищаясь храбростью Войчеха и красотой Велги. Они будут мечтать, чтобы однажды их тоже похитило чудище. Они прольют слёзы, почти искренние, почти настоящие, по тому, кого звали Белым Вороном.

Но только Велга могла оплакать Войчеха.

Она опустилась прямо на землю, прижала колени к груди. Мишка нырнул в траву, словно в воду, Белка побежала следом. Они быстро потерялись в зарослях, и слышно стало только их весёлую возню.

Хотьжер подумал и тоже присел.

– Всё хорошо?

– Я просто… – Губы пересохли, сколько бы Велга их ни облизывала. – Просто я устала. Слишком много людей. Хочется тишины.

Он кивнул.

– Пожалуй, сейчас не время, но я всё же спрошу…

Голос его вдруг дрогнул, и Велга вскинула на него взволнованный взгляд:

– Нет.

– Что? Велга, ты же не знаешь, о чём я хочу спросить… пожалуйста, выслушай.

– Знаю. – Она села на колени, приблизилась к нему, прошептала едва слышно: – И я не могу сказать «да», не сейчас.

Это было правильно: сказать ему «да».

– Велга…

– Пожалуйста, спроси меня ещё раз весной.

– Что?

– Сейчас я не могу согласиться. Я похоронила родителей. Я велела казнить собственного мужа. На моих руках кровь, а на душе скорбь. Мне нужно время, чтобы снова стать собой. Возможно, какой-то немного другой, такой, которая тебе и не понравится.

– Что ты, как ты можешь мне не…

– Весной, – повторила мягко Велга. – Пожалуйста, задай свой вопрос снова весной, если не передумаешь. Тогда я буду знать, что тебе сказать. А ты, может, поймёшь, нужен ли тебе вообще мой ответ.

Велга научилась обманывать тех, кто ей доверял. Ей предостояло теперь научиться и оправдывать чужое доверие. И верить собственному сердцу – тоже.

В тёмных глазах Хотьжера отразилось понимание. Он молча кивнул и поднялся, сделал шаг в сторону, пропуская её вперёд по тропе.

Велга тоже встала, отряхнула платье от травы, оглянулась на сад. Мишка наконец отстал от мартышки и, виляя хвостом, побежал следом за хозяйкой. Он остановился у её ног, слегка прижавшись боком, и закрутил головой по сторонам.

За полысевшими деревьями стал виден соседний берег. Велга разглядела, как возводили леса вокруг нового дворца.

Вдвоём с Мишкой они пошли дальше. Чуть позади проследовал Хотьжер.

Дорога ложилась под ноги легко, и больше не тянуло назад.

Что-то закончилось. Что-то началось

Декабрь 2021 г. – февраль 2024 г.

КОНЕЦ

Благодарности

Спасибо моей семье.

Эта история – о моей любви и верности вам.

Спасибо клубу «Медный лис», который научил меня пить, курить и ругаться матом, спать под открытым небом у костра и носить эту вашу непонятную реконскую одежду двенадцатого века. Благодаря вам я лучше поняла, как жили бы мои персонажи.

Спасибо Лидии Магоновой, иллюстратору этой дилогии, которая идеально воплощала мои идеи и дополняла их.

Спасибо моим читателям, которые пришли в Золотые земли и решили остаться. Мы проходим этот путь все вместе.

Content

Ульяна Черкасова
Дождись меня в нашем саду

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог

Благодарности