Кароль Мартинез

Сшитое сердце

Автор благодарит за поддержку Национальный центр книги.

Франсуазе Мартинез и Лорану Амио

Carole Martinez, Le cœur cousu

© éditions Gallimard, 2007

Книга издана при содействии Lester Literary Agency & Associates

© Александра Василькова, перевод, 2024

© “Фантом Пресс”, издание, 2024

Пролог

Меня зовут Соледад.

Я родилась в стране, где черствеют тела, с мертвыми руками, неспособными обнимать, с никчемными пальцами.

Моя мать, пока не нашла стену, чтобы, укрывшись за ней, разродиться, так наглоталась песка, что он проник в мою кровь.

Под моей кожей скрыты неиссякающие песочные часы.

Может быть, под солнцем моя нагота просвечивала бы насквозь и вы увидели бы, как проходит, пересыпается во мне песок.

Переход.

Весь этот песок когда-нибудь придется вернуть пустыне.

Едва я родилась, моя мать увидела, что меня ждет одиночество.

Я никогда не смогу ни отдавать, ни принимать.

Это было предсказано линиями на моих ладонях, моим упорным отказом дышать, впустить в себя зараженный воздух, желанием сопротивляться внешнему миру, который рыскал вокруг меня, будто щенок, стремясь прорваться внутрь через все отверстия.

Воздух вошел против моей воли, и я заорала.

До того дня моя мать шла, не замедляя хода, и ничто не могло ее остановить, ничто не могло сломить упрямства разыгранной женщины. Разыгранной и проигранной. Ничто – ни усталость, ни море, ни пески.

Никто и никогда не скажет нам, сколько длился наш переход, сколько ночей детям пришлось, следуя за матерью, спать на ходу!

Ей не было дела до того, что я расту, цепляясь за ее утробу, чтобы не выплеснуться вместе с водой по дороге. Я боролась за то, чтобы продолжать путь и не прерывать его.

Старая мавританка, которая остановила мою мать, потрогав ее живот, – та, что пробормотала непонятное “Ahabpsi!”, словно воздвигая стену, та, что ладонью и словом поставила заслон неукротимой воле этой женщины, выносившей девочку, но желавшей продолжать путь, идти и идти, хотя прошла уже больше, чем могла, и не в силах была идти дальше, та старая арабка, чьи рыжие от хны руки были сильнее пустыни, та, что стала для нас краем света, концом странствий и кровом, – эта неграмотная женщина прочитала и мое одиночество по моим ладошкам.

Ее взгляд мгновенно проник в утробу моей матери, и ее руки проникли туда за мной. Она извлекла меня из недр плоти, где я затаилась, из недр этой плоти, позабывшей обо мне, чтобы продолжать идти, и, высвободив меня, старуха поняла, что мои руки мне не пригодятся – я словно отказалась от них при рождении.

Эти женщины, не понимавшие одна другую, одинаково меня нарекли, каждая на своем языке. “Соледад”, – даже не взглянув на меня, сказала моя мать. А старуха эхом откликнулась: “Вахида”.

Ни та ни другая не умели читать.

Моя старшая сестра Анита долго отказывалась верить в то, что так явственно было написано на моих ладонях, записано в моем имени. И ждала. Ждала, что мужчина даст мне новое имя и что мои пальцы смягчатся.

Я помню время, когда юнцы из квартала Марабу слонялись вокруг нашего дома в надежде, что я пройду мимо. Иногда поодиночке, а иногда сбившись кучками с равнодушным видом подпирали стены в переулках, дожидаясь меня, и замолкали, когда я появлялась.

Я не была по-настоящему красивой, как моя сестра Клара, но, похоже, была наделена особой прелестью, пригвождавшей их к стенам.

Сестры смеялись, пересказывая мне их признания – юнцы умоляли замолвить за них словечко, – и сестры, уступая мольбам, с легкой насмешкой описывали нелепые симптомы их любви, лепет и влажные взгляды. И мы смеялись.

Но мне представлялись восставшие члены, которым вдруг делалось тесно в штанах, и мне было одновременно смешно и противно.

Выбор у меня оставался – у меня не было отца, который заставил бы меня выйти замуж. Власть надо мной могла проявить только Анита, старшая сестра.

Но она этого так и не сделала.

Она ждала, бесконечно откладывая свою первую брачную ночь, связанная обещанием, которое вот уже пятнадцать лет отдаляло мужа от ее ложа: “Сначала выдадим замуж всех четырех…”

Я не могла решить, кому из этих прилипал я достанусь, и однажды сбросила старую черную шаль, мамино наследство, пообещав себе взять в мужья того, кто ее подберет, кем бы он ни оказался.

Это было осенью.

Я глаз не сводила с темного пятна на охристой земле – замершей у моих ног лужицы черной ткани.

Они набросились на нее все разом.

Стоя неподвижно под полуденным солнцем, я ждала, что поднятая ими пыль уляжется и из клубка влюбленных высунется чья-то рука. Но когда туча пыли рассеялась, от моих поклонников остались лишь клочья волос, несколько зубов и длинные лоскуты черной ткани, потерянные в пылу сражения.

Площадь была пуста, а шаль разодрана.

И тогда я стала шарить в пыли красной пустыни, ища лоскут, на котором было вышито имя моей матери.

Фраскита Караско.

Мама умела писать только иглой. В ткань каждой вещи, выходившей из-под ее рук, было вписано слово любви.

Имя осталось невредимым. Спрятав его под юбкой, я пошла к старшей сестре Аните и нашла ее среди других женщин и мокрых простыней.

В сумрачной прачечной стояла дремотная жара.

Я немного помедлила за спиной у сестры, глядя, как двигаются по деревянной доске ее прекрасные руки сказительницы в цыпках от мыльной воды. Внезапно – должно быть, почувствовав мой взгляд, – она обернулась и улыбнулась мне, машинально вытирая тыльную сторону ладоней о повязанный вокруг талии белый передник в брызгах воды и света.

Другие прачки, склоненные над своими корытами, навострили уши, удары вальков заглохли, и даже щетки, которые с тихим шорохом скребли ткань, взбивая почти чистую пену, вынырнули из воды.

– Я никогда не выйду замуж, я разогнала своих поклонников, – призналась я.

– И как же ты это сделала? – со смехом спросила Анита.

– Сбросила шаль. Они подрались и разорвали ее.

– Эту твою ужасную траурную шаль! Они подарят тебе другую, повеселее. Если скинутся, денег точно наскребут. Или украдут шаль у чьей-нибудь сестры.

– Мой сын тоже за тобой волочился?! – завопила Мария, свернув шею мужской рубашке, и по толстым голым предплечьям прачки потекла млечная вода.

– Не знаю, я видела только пыль сражения.

Мое безразличие оскорбило женщин. Вальки снова застучали в такт, яростно лупя по простыням в воде, все быстрее и быстрее, до тех пор, пока уставшие руки не сбились с ритма.

– Вы только поглядите на нее! И эта тоже вся в портниху! – драла глотку Мануэла. – Анита, выдай ты уже замуж свою сестру! Она перестанет крутить задницей перед всяким, кто в штанах, когда в доме появится мужчина, который ее от этого отучит.

– Уж точно не твой муж, Анита, задаст этой потаскухе трепку, какой она заслуживает! – подхватила Мария. – Этот убогий до того не мужик, что за пятнадцать лет брака не сумел заделать тебе ребенка!

– Эта шлюха, эта безотцовщина, еще и привередничает! – прибавил чей-то третий голос.

Моя сестра от души веселилась. Ничто не могло затронуть радости, наполнявшей ее со дня свадьбы.

Женщины злились, обвиняя меня в том, что я околдовала их сыновей, их братьев, их отцов…

Аниту их ревность забавляла. Она знала, чьи мужья точно участвовали в битве.

– Приглядитесь к синякам, к отметинам на теле ваших мужчин! Они вернутся к ночи, стыдясь, что их так отделали, но прижимая к сердцу клочок черной ткани!

И тогда горбунья Мария встала напротив моей сестры, уперев руки в бока, и уставилась на нее со дна двух темных колодцев на лице. Где-то очень далеко, в самой глубине, пыталось блеснуть что-то угасшее.

– Ваша мать померла, и прекрасно! У вас остались платья, но когда-нибудь мы их сожжем, эти ваши заколдованные платья и шали, которые она вам оставила и которые наводят порчу! Мы сдерем их с вас, а если не сможем – сожжем вместе с вами! И на этот раз дьявол вас не защитит!

– Ты забыла про свадебное платье, которое моя мать сшила так, что не видно было твоего горба, и за которое ты даже не заплатила? – сказала моя сестра. – Если бы не это платье, у тебя не было бы сына. Потому что твой муж всего раз тебя и покрыл – в ночь после свадьбы, так ведь?

– Чертово платье съела моль в день, когда умерла эта ведьма, твоя мать. Съела! Мне пришлось бросить его в огонь, оно кишело личинками!

– Глупости! Бабьи суеверия! А у тебя, Мануэла, пузо в нос утыкалось, когда твой Хуан венчался с тобой в церкви. Если бы не моя мать, вы с мужем не смогли бы помешать людям судачить! Ты целых два месяца из дома не выходила, чтобы никто не заметил, как у тебя живот пухнет, и только благодаря моей матери все поверили, что ты еще девственница! Если бы не прекрасное свадебное платье, над которым она слепла, выкраивая его из тряпок, валявшихся у вас дома, не избежать бы тебе позора!

– Я тогда любила наряды и ни о чем не догадывалась. Но доброй христианке не сотворить такого из лоскутков. Я так плакала четыре года спустя, когда умер мой малыш. Вытащила платье, чтобы на него взглянуть… и на меня страх напал. Оно все расползлось! И поблекло – а ведь раньше можно было принять его за атласное! Остались только грязные тряпки, сметанные одна с другой!

И тут все женщины разорались.

Мне удалось среди плеска воды, раскатов голосов, ударов вальков и хлопанья простыней, среди истерических воплей, в которых испанский, пересыпанный арабскими и итальянскими словами, мешался с французским, шепотом повторить моей сестре те слова, что я неустанно твердила, пока шла к прачечной:

– Анита, я хочу остаться девушкой. Тебе больше не надо дожидаться свадьбы последней из твоих сестер. Рожай собственных детей! Мать нарекла меня именем одиночества, и я хочу оправдать его. Я освобождаю тебя от твоего обета, потому что никогда не выйду замуж.

Анита поняла, и с тех пор у меня больше не было поклонников.

В тот день моя молодость погибла, треск разорванной ткани стал ее предсмертным хрипом.

Это было осенью.

Признаки проявились сразу.

В тот же вечер я зачерствела. Мою кожу избороздили морщины и трещины. От прежнего моего лица ничего не осталось, и я поняла, что время больше меня не страшит.

Мое лицо за одну ночь взрыхлили тени грядущих лет. Мое тело ссохлось, как забытая на солнце старая бумага. Я уснула с гладкой и нежной кожей двадцатилетней девушки, а проснулась в теле старухи. Я превратилась в мать своих старших сестер, бабушку своих племянников и племянниц.

Это едва ли не трогательно – внезапно постаревшее, изможденное лицо, и тяжкий груз усталости, и запавшие глаза, следы битвы, которая была проиграна без вас, пока вы спали.

Утром я проснулась разбитая. И все же я узнала себя, узнала старушку, которая смотрела из зеркала и улыбалась мне.

Наверное, таким образом меня избавили от долгой агонии тканей, от мелких повседневных смертей, от патины, от тихого угасания света, от медлительной ласки времени.

Я оплакала свою погибшую красоту, я оплакала свои выцветшие глаза. В этом большом иссохшем теле еще оставалась вода. Слезы затекали во впадины. Все складки покраснели от соли и осени.

Привыкаешь жить, запертая в старушечьем теле.

Мне бы так хотелось, чтобы вокруг было больше деревьев!

Осень здесь обагряет что может.

Мир двигался дальше без меня. У меня на глазах родились и выросли дети старшей сестры, чей дом я все еще обременяю своим присутствием. Я улыбалась, живя уединенно посреди шумной толпы племянников, посреди прекрасной сутолоки, а кругом была пустыня.

Я терпеливо ждала, зная, что ждать больше нечего.

Я все еще боюсь одиночества, которое пришло ко мне вместе с жизнью, пустоты, которая подтачивает, разрушает меня изнутри, она разрастается, наступает, как пустыня, и в ней звучат мертвые голоса.

Моя мать превратила меня в свою живую могилу. Я заключаю ее в себе, как раньше она заключала в себе меня, и ничто никогда не расцветет в моей утробе, кроме ее иглы. Мне надо спуститься в яму, туда, где время спутывается, свивается, туда, где покоятся обрезанные нити.

Сегодня утром я наконец открыла шкатулку, которую до меня открывала каждая из моих сестер, и нашла в ней большую тетрадь, перо и чернила.

И я подождала еще, дождалась ночи, дождалась, пока дом станет пустым и черным. Дождалась, пока настанет наконец время писать.

Я села в темной кухне за большой деревянный стол, зажгла над ним масляную лампу. Она высветила остовы кастрюль и старые тряпки, постепенно разогрела запахи еды. Устроившись за столом, я раскрыла тетрадь, разгладила большие, чуть шершавые белые страницы, и слова пришли.

Этим вечером на меня нашло желание писать. И вот я сижу за столом, впереди у меня ночь письма, и я знаю, что испишу оставшееся мне время, что зачерню это большое бумажное солнце скрипящим пером. Чернила у меня появились, когда иссякли слезы. Мне больше нечего оплакивать. Не на что надеяться, кроме страниц тетради. Ничего не осталось от моей жизни, кроме этих бумажных ночей в пустой кухне.

Я сунула в тетрадь обрывок шали, которую накидывала на плечи в те времена, когда у меня были поклонники.

От вышитого имени исходит аромат моей матери.

Столько лет прошло, а запах ее все еще вплетен в ткань.

Только это и осталось у нее от перехода, этот рубец в благоухании: отпечаток полей, по которым она шла, ночных олив, апельсиновых деревьев в цвету и нарциссов, покрывающих гору сахарной белизной. Дыхание камней, сухой земли, соли и песка. Столько всего смешалось в моей матери… В детстве, когда она подпускала меня к себе, я тайно странствовала по синим прядям ее волос, пытаясь представить себе места, в них заключенные.

Аромат и блеск иглы в беспрерывно снующих пальцах – вот что от тебя осталось.

Этот запах пропитывал ткани, проходившие через твои руки. Твой запах сохранялся на теле новобрачных до утра.

Очень скоро пошли слухи, будто платья Фраскиты Караско, портнихи из предместья Марабу, действуют на мужчин как приворотное зелье.

Ты примешала свой запах к каждому медовому месяцу в наших краях. Сотни белых платьев, спадая, заполняли брачные покои дроздами, разбойниками, пещерами, лесами и волнами, выхваченными из нашего путешествия. В твои времена море билось о деревянные каркасы кроватей, а простыни под любовниками, которых носило по волнам, скручивались в узлы.

Мне кажется, все мы растем из ствола твоего тела, все мы – ветки, рожденные тобой одной. Иногда мне нравится думать, что твои длинные руки всего лишь поймали на лету несколько пушинок одуванчика, что мой отец был брошенным на ветер семенем, теплым дыханием в твоей горсти.

Мне надо написать тебя, чтобы ты исчезла, чтобы все могло раствориться в пустыне, чтобы мы могли наконец уснуть неподвижно и безмятежно, не боясь потерять из виду твой силуэт, растерзанный ветром, солнцем и камнями дороги.

Матушка, мне надо поднять из глубин погребенный мир, чтобы вплести в него твое имя, твое лицо, твое благоухание, чтобы потерять там иглу и забыть о желанном поцелуе, которого я так от тебя и не получила!

Мне надо тебя убить, чтобы я смогла умереть… наконец.

Моя наполненная светом тетрадь станет большим окном, в которое одно за другим выскользнут преследующие нас чудовища.

В пустыню!

Книга первая

Берег

Первая кровь

В патио старая Франсиска терла в деревянной лохани ночную сорочку дочери и ее простыню.

Моя мать, Фраскита Караско, еще совсем ребенок, ждала, стоя голышом среди ночи в разгаре лета и подтирая пеленкой струившуюся по ляжкам кровь.

Вокруг слов старухи плескалась красноватая вода.

– Теперь ты каждый месяц будешь кровить. А на Страстной неделе я тебя посвящу. Иди ложись, да не запачкай другую сорочку.

Фраскита в ночной тишине расстелила поверх соломенного тюфяка выданную матерью мешковину и улеглась.

Кровь текла, но было совсем не больно. Она и утром будет течь, когда Фраскита проснется? Или вся вытечет во сне, словно из треснувшего кувшина? Кажется, ляжки у нее уже побледнели… Лучше ей не спать, почувствовать, как она умирает…

На рассвете она встрепенулась – так, значит, она еще жива!

В раме окошка виднелись дома Сантавелы, стоявшие чуть ниже и уже подрумяненные робкой лаской вставшего только что солнца. Оно мало-помалу наберется уверенности, и вскоре придется дышать пореже, чтобы, затаившись за выбеленными камнями, до вечера продержаться на запасенной прохладе. И только тогда можно будет, не боясь лучей угасающего светила, смотреть, как оно напорется на лезвие горизонта и, широко разливая предсмертные краски, медленно скроется за большим ножом окровавленных гор. А потом с востока на запад поползет черный, местами побитый молью занавес ночи и, может быть, раскаленный воздух всколыхнется под влажным соленым дыханием. И тогда всей деревне приснится бескрайняя вода, синяя от всех небес, которые в нее смотрелись, – путники, изредка забредавшие в Сантавелу по извилистым дорогам, рассказывали о приливах, о ее ярости и ее красоте.

Фраскита – моя мать – смотрела на камни и высохшие деревья, кольцом охватившие ее мир, и думала, что жить хорошо даже здесь, а ее кровь продолжала течь, но она уже ни о чем не тревожилась, кроме того, как бы не запачкаться.

“Во время месячных не ешь винных ягод и ежевики, не то на лице останутся пятна”. “Помни, что на этой неделе нельзя есть мясо, если не хочешь, чтобы на подбородке выросли волосы!” Того не пей, к этому не прикасайся – советы не иссякали.

Конечно, это не смертельно, но раньше жить было проще.

За те восемь месяцев, что оставались до поста, Фраските ни разу, как она ни старалась, не удалось обмануть проницательности матери, та чуяла приближение крови еще до того, как просочится первая капля, и тотчас спешила с новыми запретами, собранными за три недели у всех деревенских старух.

Больше всего девочка опасалась первого вечера месячных. Мать неизменно являлась к ней в комнату среди ночи, набрасывала ей на плечи одеяло, вела на каменистое поле и там в любое время года мыла, бормоча загадочные молитвы.

А назавтра приходилось как ни в чем не бывало браться за повседневные дела: вставать на рассвете, чтобы подоить коз, разносить соседям молоко, печь хлеб, убирать, потом вести скот на холмы и находить, что ему пощипать среди всех этих камней. Самой же, разумеется, не есть ничего из лучшего, что таит в себе природа, поскольку все, обычно считавшееся полезным, вдруг становилось опасным, когда показывалась кровь.

В отличие от подружек, с которыми она болтала на холмах, – те всем подряд объявляли, что стали взрослыми, – Фраскита ненавидела свое новое состояние, находила в нем одни только неудобства и охотно оставалась бы ребенком.

Но никто никогда не упоминал о ночных молитвах или о посвящении в Страстную неделю. Фраскита не забыла слов матери в ночь первой крови и чувствовала, что рассказывать об этом не должна.

Кому она могла бы довериться?

Она была единственной дочерью. Всех родных со стороны матери вместе с половиной деревни унесла загадочная болезнь. Когда Франсиске было сорок пять и она уже свыклась с тем, что детей у нее никогда не будет, вдруг, против всех ожиданий, ее живот стал расти.

Мать и дочь казались неразлучными, будто спаянными этим чудом позднего рождения. Они долго ходили по дорогам бок о бок, в одном темпе. Сначала мать приноравливалась к детскому шагу, затем поступь делалась все стремительнее – до тех пор, пока мать не выдыхалась, и дочь приспособилась к пределам возможностей усталого тела той, что шла рядом. В детстве Фраскита не могла в одиночку выстоять под взглядом деревни, матери же необходимо было держать девочку при себе, чтобы не усомниться в ее существовании.

Их тела двигались так слаженно, что невозможно было различить, которое из двух задает темп другому.

Фраскита не проболталась о странностях матери, держала накопившиеся вопросы при себе.

С первого дня поста будущую посвященную кормили лишь пресными лепешками, молоком и фруктами. Из дома ее выпускали только к воскресной мессе. Оттого что, выходя за порог, она сжимала в правой руке крохотный крестик из оливкового дерева, а в ботинки мать насыпала ей острые камешки, она выглядела святой.

Ритуал и тайна делали свое дело, и Фраскита в конце концов втянулась в игру. Что с того, что ей больно ступать, что ставни в ее комнате закрыты, что мать заточила ее в темноте и тишине, – она стремилась к высшей цели, к этому посвящению, которое сделает ее женщиной. Цель была уже близка, и Фраскита молилась Богу и Пресвятой Деве с пылом, усиленным постом и одиночеством. В иные дни она даже не сомневалась, что Мария и Ее Сын где-то здесь, и тогда в экстазе, с блуждающим взглядом, падала на колени. В эти благословенные минуты ей казалось, что пустая комната внезапно наполняется их присутствием, Фраскита растворялась в молитвах, возносила их со всем пылом двенадцатилетней девочки, которую несколько недель морили голодом. Она вся уходила в выученные, произнесенные и преподнесенные слова, вся обращалась в уста, тянущиеся к непостижимому.

И сердце тогда билось в такт всему миру, внезапно заполнявшему ее темную каморку. Мир входил вереницей через щели в ставнях и трещины в стенах, вливался в замкнутое пространство ее комнаты, накапливался там, напирал на нее со всех сторон. Она чувствовала, как он бьется в ее грудной клетке и трепещет за ее веками. Сначала врывалось небо с ветрами и облаками, затем шествовали горы, нанизанные одна за другой, словно бусины продернутого под дверью ожерелья, следом за ними шло открытое море, и стены набухали, как промокашки. Все творение собиралось вокруг нее и в ней, девочка становилась небом, горами и морем. Она входила в мир, и мир входил в нее.

Но тут мать открывала дверь – и все исчезало.

Вечер Страстного вторника. Фраскита спит, измученная слишком долгим ожиданием. Мать, выпрямившись, стоит в темноте у постели дочери. Сыплет, что-то бормоча, крупную соль. В нос так и шибает чесноком. Костлявые руки шевелятся над юным, уже припухшим от сна лицом. Сновидения разбегаются. Белые пальцы скользят по лицу. И внезапно в сухой черноте ночи скрежещет голос.

Мертворожденный крик.

Не разбудить бы отца. Тишина.

Материнская пантомима ускоряется.

Фраските и страшно, и смешно. Она, не рассмеявшись, идет в темноте за матерью. Босиком, отяжелевшей в тишине поступью. Следом – легкие тени.

Обе, она и мать, выходят на дорогу, ведущую к кладбищу. Когда они оказываются среди могил, мать снова начинает молиться. Голос льется из нее как вода. Голос наполняет, переполняет рот, выплескивается, она им отплевывается.

Слышится женский крик, и полураздетая пара, сбежавшая сюда, в безмолвие мертвых, подальше от ушей живых, улепетывает со всех ног. Фраскита дрожит, стоя перед женщиной, которая незнакомым голосом на неизвестном языке обращается к своим предкам.

В пустых руках матери появляются две черные повязки.

– Теперь я завяжу нам глаза. Ты должна будешь запомнить все молитвы, какие услышишь. Они появились до первой книги, и мы тайно передаем их от матери к дочери. Это можно делать только на Страстной неделе. Тебе придется выучить их все, и ты в свой черед передашь их тем из своих дочерей, которые окажутся достойными. Молитвы нельзя записывать и нельзя проговаривать про себя. Их произносят вслух. В этом весь секрет. Некоторые из них ты будешь сопровождать действиями, которым я научу тебя позже.

Глаза завязаны.

Мать заставляет ее несколько раз повернуться кругом. Ориентиров не остается. Земля уходит из-под ног. Голова кружится. Глаза ищут, ищут свет. Хочется сбежать.

И тогда в ночи раздается голос. Это не голос матери. Он идет словно из недр земли – потусторонний голос, обволакивающий, шепчущий голос, одновременно близкий и далекий, одновременно ясный и глухой, одновременно вне Фраскиты и у нее под кожей. Она должна все повторить. Все запомнить. У нее всего четыре ночи на то, чтобы вобрать в себя тысячелетнее знание.

Фраскита в страхе повинуется. Она повторяет в темноте сказанное, и тяжелые слова с силой впечатываются, запечатлеваются в ней по мере того, как она их произносит.

В эту первую ночь моя мать выучила наизусть молитвы, изгоняющие солнце из головы, молитвы от порезов и от ожогов, от болезней глаз, от бородавок, от бессонницы… На каждую мелкую человеческую напасть была своя молитва.

На вторую ночь молитв было меньше, и ей показалось, что их труднее понимать, произносить и запоминать. Эти молитвы исцеляли от сглаза и оберегали от вольнодумцев, от белой дамы и от исчадий тьмы.

На третью ночь голос научил ее двум таким сложным, таким непроницаемым молитвам, что Фраскита не сумела даже уловить, к кому они обращены. Она старательно повторяла невнятные, почти непроизносимые звуки. Таинственная речь, наполнившая ее рот, была материальной и плотной, и Фраскита долго ее пережевывала. Ей казалось, что, по мере того как она выговаривает слова, странный вкус касается ее нёба, щекочет язык.

Эти заклинания заставляют про́клятых подниматься, будто тесто, и позволяют перебрасывать мосты между мирами, открывать решетки гробниц, выявлять завершенное.

Наконец в последнюю ночь этот идущий из тьмы, но уже привычный голос наделил ее даром.

Теперь ты умеешь с помощью святых исцелять мелкие телесные недомогания, ты умеешь освобождать души с помощью той, кого здесь называют Марией, но у нее много других имен, и ты научилась слышать жалобы и уроки умерших. Но запомни! Ты должна будешь бережливо распоряжаться своей силой – молитвы первой ночи можешь применять когда тебе заблагорассудится, но если не хочешь утратить те, что получила во вторую ночь, ты должна произносить их лишь тогда, когда чужак попросит тебя о помощи. Близким ты ее оказать не сможешь. Что же касается заклинаний третьей ночи, тех, которыми призывают духов, их можно использовать лишь один раз за столетие: как только ты произнесешь одно из них, ты тотчас его забудешь. Берегись – взывать к потустороннему небезопасно, мертвые не всегда благожелательны, и эти последние заклинания обладают собственной волей. Помни, что существуют живые слова, опаляющие умы, в которые вселяются. Я передаю тебе эту шкатулку. Откроешь ее через девять месяцев, день в день, не раньше. Если не устоишь перед искушением, потеряешь все, чему до сих пор научилась, как до тебя потеряла это твоя мать. Прощай.

Шкатулка

Еще совсем ребенком Фраскита уединялась с шитьем. Мать очень скоро заметила ее сноровку, то, как удивительно она владеет иглой, и смеялась, глядя, как девочка пришивает оторванную пуговицу или кропотливо подрубает край.

Фраскита набила руку, зашивая прохудившиеся штаны, и от штанов к штанам нитка ложилась все ровнее, стежки становились все более мелкими, движения – быстрыми, глаз – верным.

На время предшествовавшего инициации поста Фраскиту от шитья отлучили. Для нее это было тяжелым лишением, и потому сразу после Пасхи девочка с удвоенным пылом вернулась к работе.

До тех пор Фраскита, штопая, стремилась воспроизвести переплетение нитей ткани, воссоздать ее и так в этом преуспела, что работа становилась невидимой. Напрасно отец искал протертые места на коленях или в промежности своих штанов – они были как новые. Но после Страстной недели Фраските наскучило такое смирение, и она все чаще показывала свое искусство. Теперь простыни были усыпаны крохотными белыми цветочками, а на шрамах ткани, прикрывая соединенные края раны, замелькали еле заметные птички. Белым по белому, черным по черному – штопка дала ей возможность приобщиться к вышивке, и на материнских шалях появились розочки.

Только рукоделие и помогало Фраските устоять перед грозным искушением, перед шкатулкой, стоявшей в углу ее комнаты.

Тяжелый, черный, грубо сработанный куб ее ждал. Деревянную поверхность, покрытую патиной, так и тянуло погладить.

Углы шкатулки, конечно, обтерлись за века, но ни один жучок, ни один древоточец ни разу не позволил себе полакомиться ее темной плотью.

В первое время Фраскита садилась перед шкатулкой и часами ее разглядывала, пытаясь слиться с сумрачной материей, так в нее всматривалась, что вскоре знала каждый след от сучка. Она до того сосредоточивалась на этом предмете, что начинала кружиться голова.

Но шкатулка не поддавалась, шкатулка даже не приоткрывала свою тайну.

Теперь Фраскита могла выходить из своей комнаты когда ей заблагорассудится. Она бродила по окрестностям со своим маленьким стадом, а вернувшись домой, помогала матери по хозяйству, потом бралась за штопку и штопала усердно, стараясь забыть про шкатулку.

Поначалу Фраскита думала – ей ни за что не продержаться девять месяцев, не устоять перед неодолимым желанием открыть шкатулку. Не раз она уже готова была приподнять крышку, которую не охранял никакой замок. Но, подумав о матери, которая совершила эту ошибку до нее, отводила руку.

На десятое воскресенье после Пасхи Франсиска начала в кухне обучать ее действиям.

– Видишь ли, мелодию я знаю, а слова забыла. Я не могу прочитать эти молитвы, но каждая из тех, которым тебя научили, должна сопровождаться действиями, которые я тебе покажу. Сегодня мы займемся carne cortada[1]. Для того чтобы лечить порезы, достаточно произносить заклинания, повторяя действия, которые я сейчас при тебе совершу.

Взяв два крупных белых яйца, она разбила их о край чашки, перемешала белок с желтком и вылила все это в чугунок.

– Да сними же ты их с огня, пока не подгорели! – забеспокоилась Фраскита.

– Они и должны подгореть, а когда совсем почернеют, пропитай тряпку оливковым маслом и собери на нее то, что останется от яиц. Чтобы порез зажил быстрее, ты должна вот так нарисовать на нем три креста.

И тут Фраскита, пристально смотревшая на мать, заметила, как за последнее время поседели ее волосы, как увяла кожа на руках. Она обнаружила, что ее мать стала старухой.

– Мама, как ты потеряла дар?

– Я получила ту самую шкатулку, когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас. И за три месяца до конца испытания открыла ее, решив, что никто никогда об этом не узнает. Шкатулка была пуста, а я тут же забыла все молитвы, которые мне передали.

– Но кто же научил меня, если ты их забыла? Значит, это не твой голос я слышала среди могил?

– Нет. Когда я открыла шкатулку, мне показалось, что я открываю собственный череп. Все слова, запертые в нем несколько месяцев назад, разом вылетели. Я тут же опустила крышку. В голове у меня оставалась всего одна молитва третьей ночи, ты слышала ее от меня на кладбище. Мы потеряли ее на сто лет.

– А кто посвятил тебя?

– Моя мать. Я хочу попросить тебя об услуге. Спрячь эту шкатулку в надежном месте!

– Куда мне ее отнести?

– Понятия не имею, но ее надо спрятать! Я очень боюсь самой себя, девочка моя. Ты должна унести подальше свой секрет, сделать его недоступным для твоей матери! И смотри, чтобы я тебя не выследила!

Той землей правил человек по имени Эредиа. Вся она, до последнего камешка, принадлежала ему. Никто не знал, когда и при каких обстоятельствах его семья завладела этим краем – в стороне от проторенных людьми дорог и от божественного света. Богу Эредиа оставил лишь далекие синие небеса. Белые скорлупки хижин на холмах Сантавелы были как в тисках зажаты между лазурью и камнями. Небо принадлежало Богу, камни – сеньору Эредиа, от которого зависела жизнь деревни. Случалось, люди уже не знали, к кому из них двоих обращать молитвы.

В тот же вечер Фраскита нехотя пошла в принадлежавшую этому сеньору оливковую рощу, чтобы зарыть там шкатулку.

Она впервые ночью вышла из дома одна и теперь не узнавала дорог, по которым ходила, сколько себя помнила. Самые обычные, знакомые предметы в темноте как-то странно выпирали. Она спотыкалась о каждый камень, запиналась о ступеньки, размахивая руками в ухабистой тьме. Деревня была непривычной, Фраскита удивлялась размерам домов и очертаниям деревьев. Все словно растворялось, медленно таяло в ночи: листья сливались между собой, окна казались дырами в бесформенной груде фасадов, линии расплывались, исчезали в полумраке, земля поглощала камни, а небо поглощало землю. Мир был заполнен неясными темными пятнами, будто изрыт провалами. Лохмотья забрызганного огоньками неба, разодранного пилой гор, свисали до самой земли. Стеной стояли смоковницы, иные, уже усыпанные шарами крупных незрелых плодов, словно смотрели, как она проходит в тени деревьев.

В правой руке Фраскита держала отцовскую лопату, в левой – плетеную корзину. Очень страшно было идти по узкой тропинке, наполовину съеденной ночью, точно выгрызавшей из нее куски. Встала огромная луна. Облила размытым белым светом оливы, которые потрескивали, будто пальцами щелкали.

Фраскита удивилась, какой шумной оказалась ночь. Остановившись у самого большого дерева, какое нашла, она вырыла под ним довольно глубокую яму, опустила туда шкатулку, засыпала яму и хорошенько примяла руками сухую землю. Фраскита начинала приручать ночь. Она внимательно посмотрела на оливу, которой доверила свое сокровище, чтобы запомнить ее. Ствол, раздвоенный у основания, соединялся выше, как если бы два дерева несколько лет росли рядом, а потом сплелись.

Поглощенная созерцанием древесной четы, она понемногу забыла о страхе, но вдруг мужской голос у нее за спиной произнес какое-то число, и она едва успела спрятаться за тем самым стволом, который разглядывала. Тень двигалась прямо к ней.

У тени было лицо прекрасного юноши.

Остановившись перед двойной оливой на том самом месте, где Фраскита только что зарыла свою шкатулку, он прокричал во весь голос: “Сто девяносто восемь!”

Фраскита проводила взглядом широко шагавшего красавца с тонкими чертами лица, так ее напугавшего. Он встал навытяжку перед следующим деревом, оглушительно выкрикнул: “Сто девяносто девять!” – и двинулся дальше, считая оливы. Едва он скрылся из виду, девочка подхватила лопату с корзиной и пустилась наутек.

И ни разу не обернулась, пока не добежала до деревни.

Поравнявшись с первыми домами, она встретилась взглядом с блестящими глазами какого-то беса, обернувшегося котом, чтобы не давать покоя полевкам, и замерла на месте. Желтые глаза мерцали между небом и землей. Зверь несколько мгновений смотрел на нее, будто взглядом прикалывал, как бабочку, к ночному пейзажу, потом отвел глаза, плавно соскользнул с дерева и растворился в темноте. Фраскита опомнилась, хотя так и не смогла до конца убедить себя, что это всего-навсего соседский кот, и побежала дальше. Тяжело дыша, толкнула дверь, ощупью пробралась через комнату и упала на постель.

Шли дни, шли недели. Натерпевшись страха во время ночной вылазки, Фраскита и не думала возвращаться к двойной оливе, под которой зарыла свое сокровище.

Зато ее мать постоянно находила всевозможные предлоги, чтобы перевернуть все вверх дном в их маленьком домике или сдвинуть с места какой-нибудь старый камень в патио. Любопытство не давало ей покоя. Желание проникнуть в тайну шкатулки так разгорелось в ней, что она едва не утратила разум.

– Надеюсь, ты не потеряла то, что было тебе доверено, а спрятала в надежном месте. Одному Богу известно, что может случиться, если кто-то найдет эту шкатулку и раньше нас ее откроет. Она все еще в доме? – в конце концов спросила мать у Фраскиты.

– Нет, в доме ее давно уже нет. Мы сходим за ней через три месяца туда, где она спрятана, и можешь не беспокоиться, никто раньше нас ее не откроет!

– Ты схоронила ее во дворе?

– Не во дворе и не в деревне. Она далеко, без моей помощи тебе ни за что до нее не добраться.

– Так скажи мне, куда ты ее отнесла! Я знаю место, где ее можно спрятать так, что никто никогда у нас ее не заберет.

– Ей хорошо и там, где она теперь.

– Как ты можешь настолько не доверять своей старушке-матери?

– Мама, пойми, того, что появится в шкатулке, когда придет названный тем голосом срок, в ней еще нет. Если ты откроешь ее сегодня, она будет так же пуста, как сорок лет назад, когда ты совершила ту же ошибку. Обещанный мне дар растет там в темноте. Дай ему столько времени, сколько требуется!

Мать ударилась в слезы и рассыпалась в извинениях, но не прошло и трех дней, как она снова принялась расспрашивать.

За вопросами последовали приказы, затем посыпались удары.

Фраскита целый месяц терпела побои. Она держалась стойко – ни кнутом, ни пряником ничего от нее было не добиться, она не уступала, оставалась такой же безмолвной и непроницаемой, как сама шкатулка. Она сама превратилась в запертый ларец, и тщетно мать день за днем пыталась взломать крышку. И даже отцу, который не лез в бабские дела, несколько раз пришлось вмешаться, не то мать убила бы ее.

Тридцать дней мать лютовала, затем ее поведение полностью изменилось. Она замолчала и целыми днями накручивала на палец длинную седую прядь. Она перестала есть, перестала причесываться, перестала выходить из дома, она чахла и угасала.

Эта вторая стадия продолжалась столько же, сколько первая.

Наконец в одно прекрасное утро заметно исхудавшую женщину будто что-то вытолкнуло из дома. Она бродила по дорогам вокруг деревни, вполголоса разговаривая сама с собой, и рыла ямы где придется.

И тогда к Фраските пришел священник.

Он был человеком городским, глухим ко всем этим бабьим поверьям. Терпеть не мог шабашей, суеверий и ведьмовства, которым занимались, при всей своей набожности, иные из его прихожанок.

Странным он был священником, не склонным наказывать. И он не верил в дьявола.

“Если моя молитва бесплодна, значит, я плохо поел за обедом, значит, в церкви холодно, и я никогда не обвиню в своих человеческих упущениях никакого чертенка с копытами. Петр отрекся от Христа, потому что боялся. Дьявол здесь ни при чем! Если дьявол и существует, то только в головах у людей”. Он часто это повторял.

Он никогда не читал с кафедры строк, где говорится об одержимых, и ни в одной своей проповеди не упоминал нечистого, больше всего опасаясь, как бы не началась эпидемия одержимости. И пусть его паства ни слова не понимала на латыни, незачем было подливать масла в огонь. Чтобы не будить лиха, лучше вообще о нем не говорить.

Пастырь долго боролся с темными вековыми поверьями, трогавшими души, о которых он пекся, но ему не удалось наставить своих овечек на истинный путь. Он всего лишь заставил их умолкнуть – ему перестали рассказывать про сглаз и про окровавленные цыплячьи головы, которыми трясли у постели больного ребенка. С ним ни о чем таком больше не говорили, опасаясь рассердить умного человека.

Выслушав исповеди Фраскиты и ее матери на следующий день после Пасхи, он глубоко вздохнул, и обе отделались двумя-тремя часами коленопреклоненных молитв в маленькой церкви. Но, увидев, как истощенная старушка день за днем голыми руками – свою лопату муж у нее отобрал – роет ямы, он догадался, что внезапное помешательство связано с нелепой историей, о которой они говорили на исповеди за несколько месяцев до того, и отправился к Фраските.

– Фраскита, что ищет твоя мать? – спросил он.

– Шкатулку. – Девочка не пыталась увильнуть от ответа.

– А что лежит в этой шкатулке? – продолжал расспрашивать падре.

– Этого мы не знаем.

– Так что же, твоя мама не знает, что ищет так рьяно? Больно смотреть, как она целыми днями ворочает камни и скребет землю. У старухи все руки ободраны.

– Да, вот именно, она ищет нечто не известное ей и даже еще не существующее.

– Так что же, и пресловутой шкатулки, о которой она неотступно думает, тоже не существует?

– Шкатулка-то существует, но пока что она пуста. Ну, то есть, я так думаю.

– Ничего не понимаю, но ты сейчас же принесешь эту шкатулку и отдашь ее матери, пока она не умерла от изнеможения среди камней.

– Нет.

– Именем Бога велю тебе это сделать.

Фраскита поглядела на него и медленно покачала головой.

– Ты упряма, дочь моя. Разве ты не видишь, что опасность угрожает не только твоей матери? Я знаю здешних людей, нам не придется долго ждать, чтобы другая женщина принялась, в свой черед, рыть повсюду ямы, а потом мужчины перестанут называть твою маму la fada, полоумная, и придумают для нее какую-нибудь серьезную причину копать. Они решат, что она видела во сне клад или еще что-нибудь такое, и некому станет работать в оливковой роще, и лопаты будут перекапывать этот холм до тех пор, пока он не рассыплется.

– Ждать осталось уже недолго. Через двадцать дней мы сможем открыть шкатулку, и тогда мама успокоится.

– Да уже через неделю будет поздно! Люди с воображением выдумают какую-нибудь нелепицу, и через семь дней мы ничем не сможем помочь тем, кто займется этими беспредметными поисками. Берегись, Фраскита, ты слишком упряма!

И рассерженный священник вышел, больше ничего не сказав.

Он угадал – назавтра землю рыла не только мать Фраскиты. С каждым днем копающих становилось все больше, и сколько бы девочка ни твердила им всем, что в шкатулке, которую они ищут, ничего нет, ее не слышали. Лопаты вгрызались в твердую, насквозь промерзшую землю.

Напрасно Эредиа старался остановить толпу мужчин, женщин и детей, которые перерывали его владения в поисках предполагаемого сокровища. Его власть, как и власть его сыновей, была бессильна против этой мечты, бессильны оказались даже их собаки. Умы охватила лихорадка, а оливки гнили, потому что никто их не собирал.

Некоторые закопались так глубоко, что оказались в ловушке и провели не один день в яме, которую сами и вырыли, прежде чем их нашли и вызволили из каменной темницы.

Случались осыпи, драки, обморожения. Женщины и дети перетаскали тысячи корзин, наполненных землей, пылью и камнями.

После недели таких трудов шагу нельзя было ступить, без того чтобы не подвернуть ногу или не провалиться в яму. Однако никто ничего не нашел, кроме нескольких разбитых кувшинов, нескольких древних костей и великолепной бронзовой маски. Эта древняя маска изображала юношу пугающей красоты, его глаза были яростно искорежены. Античный шедевр был деревенским ни к чему, и его переплавили. Тот, кто его нашел, сделал из бронзы украшения для жены и дочери. Прекрасный юноша превратился в женские побрякушки.

Вот тогда люди начали задумываться, что же они так искали больше недели. И осознали, что понятия не имели об этом, и сказали, что у женщины, молча продолжавшей рыть землю тут и там, взгляд определенно странный.

Деревня постепенно образумилась и прислушалась к советам священника. И мужчины и женщины вернулись к работе, одна только мать Фраскиты продолжала упорствовать.

Наконец срок, назначенный голосом, подошел к концу.

Фраскита дождалась черной ночи, чтобы повести мать в белую, заиндевевшую рощу Эредиа.

Она без особого труда нашла двойную оливу. Земля была беспорядочно изрыта лопатами, и еще не засыпанные кратеры придавали пейзажу сходство с лунным.

Фраските не удалось разыскать отцовскую лопату, и она терпеливо копала камнем. Вскоре она добралась до крышки шкатулки и смогла высвободить ее из холодной земляной оболочки.

Мать широко улыбалась, она радовалась совсем по-детски, и ее окруженные морщинами глаза блестели, как два черных шарика.

– Открывай, открывай же!

Фраскита онемевшими пальцами приподняла крышку.

Шкатулка была заполнена катушками с нитками всех оттенков, сотни булавок были воткнуты в одну из тех подушечек, какие портнихи носят на запястье вместо украшений. Еще там были ножницы с тонкой резьбой в красном бархатном футляре, закрепленном на крышке узкими кожаными ремешками, простенький наперсток и аккуратно размещенные на широкой синей ленте иглы разных размеров.

– Всего лишь шкатулка для рукоделия, – прошептала мать. – Всего-навсего!

– Да ты посмотри, какие цвета! Каким блеклым кажется наш мир рядом с этими нитками! Все у нас запыленное, а краски выцвели от солнца. Какое чудо! Эти катушки сияют даже в полутьме! Наверное, есть где-то страны с чистыми красками, пестрые страны, такие же веселые, как то, что лежит в этой шкатулке.

– Я целыми днями рыла землю в поисках обычной шкатулки для рукоделия!

Мать стянула с головы шерстяную косынку, спутанные серебряные волосы рассыпались по темной шали. И тогда она рассмеялась открытым, освобождающим смехом, она смеялась долго и сияла в ночи, будто еще одна луна. Она смеялась, и дочь вторила ее смеху, и обе катались по земле, не боясь испортить одежду.

Наконец Франсиска поднялась и села рядом с оливой. Ее глаза утратили нездоровый блеск, зрачок уже не заполнял радужку, веки не трепетали, будто ноздри испуганного животного. Ее взгляд сделался спокойным, он больше не был замутнен вожделением. Фраскита узнала мягкий, приглушенный серый цвет материнских глаз и почувствовала, что та вновь стала свободной.

– Уже поздно. Пойдем домой.

Бабочка

И тогда для моей матери настало время цветных ниток.

Они ворвались в ее жизнь, и она увидела мир по-другому.

До того в ее повседневной жизни только и было цветного, что олеандр, страстоцвет, мякоть смоквы, апельсины и лимоны, охристая земля оливковой рощи, небесная синева, сумерки, орарь священника, платье Мадонны, картинки с изображениями святых, пыльная зелень местных деревьев и несколько неуловимых бабочек – вот и все, она подсчитала. А в этой шкатулке было так много катушек, так много оттенков, что казалось – не может для каждого найтись название. Многие цвета были ей совсем незнакомы – вот как у этой нитки, до того блестящей, будто свили волокна света. Она дивилась, как неуловимо синий переходит в зеленый, оранжевый – в красный, а розовый – в фиолетовый.

Синий-то, конечно, синий, но какой синий? Полуденная синева летнего неба, приглушенная синева того же неба несколько часов спустя, темная синева ночи, перед тем как она превратится в черноту, мягкая, выцветшая синева платья Мадонны и все эти незнакомые оттенки синего, каких не бывает на свете, смешанные, более или менее разбавленные зеленым или красным.

Чего от нее ждали? Что она должна была сделать с этой новой палитрой, которую ночью подарил ей голос?

Забросать красками приглушенную зимнюю деревню. Вышить прямо на мерзлой земле яркие цветы. Наполнить пустое небо пестрыми птицами. Раскрасить дома, подрумянить оливковые щеки матери и ее обветренные губы. Ей не хватит на все это ниток, да и жизни не хватит.

И она стала смотреть, что найдется в доме.

На столе не было скатерти, на окнах не было занавесок, на полу не было ковра, и салфеток у них не было, и ничего не было. Не было ткани, на которой можно вышивать.

Были простыни, да и тех мало.

– Простыни должны оставаться белыми, – сказала мать.

Две шали и две мантильи.

– Все это должно оставаться черным, – сказала мать.

Нательное белье.

– Белое опрятнее, – сказала мать.

– А мои юбки, мои блузки? – спросила Фраскита.

Две смены одежды на все про все, она носила их попеременно.

Она вообразила, что ей это позволят, что можно переступить через обычаи всего края? Здесь не принято носить цветное! Говорят, в других местах, в других деревнях девушки по праздникам наряжаются, но только не в Сантавеле! У наших женщин нет ни лент, ни прочих украшений!

– Потому что никто им этого не привозит и не продает, – объяснила Фраскита. – А если я буду одеваться в цветное только дома?

Тогда у нее останется всего одна блузка на выход, которая сносится вдвое быстрее.

– Я буду реже выходить из дома!

А на все то время, пока будет вышивать, она что, голая останется? Будет сидеть голая в своей комнате, с иглой в руке?

– В рубашке!

Еще куда ни шло – черные и белые цветы и птицы, коими она в последнее время заменяла штопку. Эти выдумки можно было разглядеть, только очень внимательно присмотревшись, так что отец пока не заметил сказочного бестиария, поселившегося на его штанах. Но что за прихоть эта ее жажда красок! Прекрасно без них обходились!

– Только не я!

Мать заплакала.

– Дай мне старый мешок! – Фраскита не унималась.

Мать нашла для нее истрепанный мешок. Он совсем расползался, юная швея сумела выкроить из него только полоску шириной в несколько сантиметров.

В углу комнаты висела на ниточке паучиха, ткала свою паутину.

– Я скоро выучусь прясть и ткать.

А пока упрямица разглядывала лежавший у нее на коленях лоскут мешковины и обдумывала, что можно с ним сделать.

Она долго на него смотрела.

Как раз тогда в эти края и приехала племянница сеньора Эредиа. С тех пор, как умерла его жена, здесь не видели нарядных женщин.

В следующее воскресенье она пришла к мессе.

Народу собралось больше, чем обычно, особенно мужчин.

Весна в том году была ранняя, она так и ворвалась в церковь.

Жаждущая красок Фраскита подстерегала платье племянницы.

И вот тусклые серые ткани расступились, пропуская белоснежный шелк. Белый цвет сразил швею. Платье углубилось в тень нефа.

К белому моя мать вернется позже.

Платье легло широкими складками на дерево первой скамьи.

Чтобы понять белое, надо овладеть красками, всеми красками.

Внезапно что-то затрепетало в обтянутых тонким кружевом пальцах, и тут же развернулось алое крыло. Крыло быстро билось и казалось огромным в крохотной руке. Эта вещь, беспрестанно встряхиваясь, раскрываясь и опадая, как горло индюка, заворожила Фраскиту. Она так увлеклась, стараясь рассмотреть вышивку на красной ткани, что не слышала ни слова из проповеди.

Веер! Она сделает веер!

В тот же день она достала свой лоскут мешковины и принялась за работу. Из осторожности она, придумывая новые стежки и осваивая цвет, сначала использовала обрезок ткани. И, пока нитка порхала в воздухе, на острие иголки напоролась неизвестно откуда взявшаяся бабочка.

Случается, мы прерываем прогулку и даже забываем, куда шли, остановившись у обочины дороги и засмотревшись на какую-нибудь мелочь, полностью уйдя в созерцание. Частица пейзажа. Пятнышко на странице. Взгляд цепляется за пустяк, который внезапно рассеивает нас, разрушает, а затем понемногу восстанавливает. И тогда мы продолжаем прогулку, а время течет дальше. Но что-то произошло. Бабочка задела нас, мы дрогнули, а она улетела и, может быть, унесла с собой крохотную частицу нас, наш долгий взгляд, упавший на ее развернутые крылья. И мы, одновременно отяжелевшие и ставшие более легкими, идем дальше своим путем.

Солнечный луч пронизал природные витражи ее крыльев, согревая оранжевые тона, насыщая индиго. Фраскита долго изучала на просвет узор в виде глазков. Она осторожно распяла насекомое на крышке своей рабочей шкатулки, стараясь не повредить тонкий слой красок на крыльях.

Когда она была ребенком, мать объяснила ей волшебство полета:

– Если ты поймаешь бабочку за крылья, пыльца, что позволяет ей летать, останется у тебя на пальцах, а она больше взлететь не сможет.

Может быть, когда-нибудь она наберет достаточно пыльцы, для того чтобы покрыть ею собственные крылья, те, которые она соткет для себя, и взлетит с этих гор. Но сколько бабочек ей придется убить и приколоть к рабочей шкатулке?

Веер – это уже крылышко. Та же игла, что прервала движение насекомого, оборвала его полет, теперь старалась воспроизвести то, что она сразила. Девочка выбрала оттенки ниток и несколько недель трудилась, в точности повторяя узоры на крыльях своей бабочки.

Закончив крыло, она прикрепила его к палочкам из светлого дерева. Потом взмахнула веером, и в потоке воздуха и красок то, что было всего лишь фантазией, мелькнувшей мыслью, снова завладело ею. Взлететь.

И тогда она решила сделать второе крыло, в точности такое же, как первое, создав таким образом целую бабочку – бабочку из ткани. Второй веер она вышила быстрее. Развернув оба крыла, сшила их вместе, открыла окно в своей комнате и стала ждать. Она ждала, что огромная бабочка из ткани, лежавшая на полу ее комнаты, взмахнет разноцветными крыльями и улетит. Для этого она присыпала свое творение летательным порошком. Бабочка, послужившая ей моделью, ее стараниями обратилась в прах, и останки должны были оживить копию.

Несколько дней подряд окно, выходившее на каменистое поле, оставалось открытым. Фраскита простодушно надеялась. Ее создание отправится туда, куда сама она не может!

Мать ни разу не заговорила с Фраскитой о той великолепной вещи, которую фантазия ее дочери распростерла на полу. Франсиска заявила, что цвет – позор, который нельзя выставлять напоказ, и не могла взять свои слова обратно. Однако вышивка была так прекрасна, что она не вытерпела и, когда Фраскиты не было дома, показала ее нескольким соседкам. Они восхищались, но молча. Особенно одна старая дева, согнутая и корявая, седая старая дева с кожей морщинистой, будто кора старого ствола. Она снова и снова просила показать ей вышивку. Мать не могла отказать ей в этой милости, и соседка, стоило Фраските выйти за порог, спешила в дом Караско.

Однажды, когда швея вернулась от воскресной мессы, комната оказалась пустой.

Первое творение Фраскиты летело над горами.

Нагая Мадонна

Наблюдая за кружевницей – так она прозвала паучиху, которая поселилась в ее комнате, – Фраскита задумалась, сможет ли сама когда-нибудь вырабатывать собственную ткань.

Вся красота – в этих ограниченных нитями пустых промежутках! Пронизывать и скрывать. Протыкать мир. Какая роскошь – видеть насквозь! Прозрачность… Тонкая ткань обрамляет кусочек мира и выявляет его красоту, окутывая дымкой… Показать красоту живого существа, прикрыв его кружевом…

Она почувствовала, сколько всего ей еще надо будет понять и чем овладеть: цвет, белое, ткани, прозрачность. Время шло…

Приближалась Страстная неделя. Вскоре народу явят Мужа Скорбей, вскоре на деревенских улочках снова увидят голубую Мадонну Страстей Христовых, вскоре она, поднявшись на свой цветочный пьедестал, поплывет над маленькой толпой жителей Сантавелы. Ее изумительное бледно-голубое платье заставит плакать деревенских, провожающих ее на долгом пути к месту крестных мук Сына, плакать от любви и нежности.

Каждый год одна и та же группа из шести женщин, никого и близко не подпуская, обихаживала голубую Мадонну. Эти женщины пользовались в деревне большим влиянием, им нравилось окружать свою работу плотной завесой тайны. Когда одна из них умирала, оставшиеся выбирали замену, и без споров при этом не обходилось.

Мадонна показывалась лишь два раза в год – на Успение и на Страстной неделе. На все остальное время огромная статуя святой бесследно исчезала. За пять дней до вербного воскресенья священник должен был отдать ключи от церкви шести женщинам, которые завладевали ею на все время праздников. Начинались приготовления, и никому уже не позволялось входить в примыкающую к нефу комнату. Хозяйками маленькой прохладной церкви становились шесть женщин, прислуживающих Мадонне. Марию принаряжали к празднику. Деревенские выстаивали мессу и в определенные часы приходили молиться, но никто не смел войти без предупреждения, чтобы не застать Мадонну нагой.

К Страстной неделе усердно готовились не только эти шесть женщин, но и носильщики Мадонны, costaleros, – десять самых сильных мужчин Сантавелы снова начали репетировать вместе с кающимися грешниками из своего братства. Каждую ночь в час, когда деревня засыпала, они собирались в сапожной мастерской, а потом шли по улицам, стараясь плавно поднимать и нести paso, постамент для Мадонны. Накрытые плотным покрывалом costaleros вслепую шли мелкими шажками, разворачивая paso в узких переулках и держа прямо на лестницах с неровными ступенями, повинуясь стуку колотушки и голосам тех, кто видел препятствия, каждую весну и каждое лето заново вспоминая рокот барабанов, размеряющий их долгий путь.

На другом конце Сантавелы у плотника по имени Луис собирались два десятка мужчин разного возраста из братства Мужа Скорбей. Это братство веками служило деревянному распятию. Весь год оно возвышалось позади алтаря, а на Страстной неделе и его тоже выносили наружу. Требовались немалая смелость и большой опыт, чтобы удерживать крест, когда он покачивался над головами в тесных улочках, поминутно грозя обрушиться на носильщиков и на тех, кто с криками толпился вокруг. Готовясь к празднику, и эти мужчины, обычно слывшие любителями драть глотку, тоже несколько ночей перед шествиями шагали в повседневной одежде по улочкам с огромным, грубо сколоченным пустым крестом того же веса и размера, как тот, который они понесут всем напоказ на Страстной неделе.

Два братства с незапамятных времен неведомо почему враждовали и соперничали. Люди из братства Пресвятой Девы презирали носильщиков Христова креста, те отвечали им взаимностью. Весь год между двумя кланами то и дело вспыхивали ссоры, а в дни подготовки к Пасхе – особенно, тогда любой пустяк становился поводом для раздоров.

Чтобы стычек было поменьше, деревня обязала предводителей обеих групп каждое утро встречаться и договариваться о маршрутах вечерних репетиционных шествий. Теперь можно было спать спокойно: эти мужчины уже не рисковали передраться, столкнувшись на каком-нибудь перекрестке. И по ночам тишину улочек Сантавелы нарушали лишь медленные шаги и шумное дыхание носильщиков. Так было каждую ночь – или почти каждую…

В деревне поклонялись Христу и его страданиям, но каждому ближе была голубая Мадонна. То, что она появлялась так ненадолго, придавало ей в глазах верующих особую ценность. Пресвятая Дева, кроткая и страдающая, плакала стеклянными слезами среди цветов под своим расшитым балдахином, и оттого, что постамент чуть покачивался, казалось, будто она сама идет мелкими шажками над головами женщин, и те нашептывали ей нежные слова, слова любви, а мужчины, которых обычно не увидеть было на воскресной мессе, внезапно проникались редким благочестием и восхваляли ее красоту. Сантавелу трогали ее материнская скорбь, ее девичье лицо и вся эта окутывающая ее голубизна.

Больше всего на свете Фраските хотелось когда-нибудь присоединиться к шести прислужницам голубой Мадонны, но она не знала, как подступиться к этим замкнувшимся в набожном безмолвии женщинам. На рассвете и в сумерках они молча шли вереницей, сияющие, облаченные в белое до первого дня шествий, овеянные святостью и словно отделенные, отрезанные от прозаического мира своей близостью к небесному телу Мадонны. Все время приготовлений и праздников эти несколько женщин спали вместе в древнем пещерном жилье, расположенном чуть поодаль от деревни. Крестьянки поочередно приносили им еду.

Должно быть, Фраскита пыталась повлиять на судьбу, устроив так, чтобы ее вместе с рабочей шкатулкой заперли на ночь в маленькой пустой церкви.

Вот тогда она и увидела наготу Пресвятой Девы и долго плакала.

Чего же, собственно, она ждала? Она ожидала увидеть что-то нежное, трогательное, нечто среднее между телом девственницы и телом матери. Швея знала лишь собственную наготу – свою тонкую кожу, какая бывает лишь у совсем юных девушек, свои едва наметившиеся груди, которые она каждый вечер массировала кончиками пальцев, чтобы быстрее росли, густые темные волосы, постепенно захватывающие подмышки и лобок.

Нагота Пресвятой Девы не могла не ослеплять.

Родителей Фраскиты позвали к соседям на посиделки, и девочка, воспользовавшись этим, улизнула из дома. Она проскользнула в церковь до того, как шесть служительниц Мадонны оттуда вышли, спряталась за алтарем и, охваченная волнением, ждала. К тому времени, как она осмелилась выбраться из своего укрытия, церковь давно опустела. Взяв оставленную женщинами догорающую свечу, девочка вошла в комнату, где те трудились уже два дня, зажгла от этой свечи несколько других, и вскоре стало достаточно светло для того, чтобы она смогла Ее созерцать.

За окном была непроглядная темень. Фраскита, опустив глаза, со страхом и нетерпением приблизилась к пьедесталу Мадонны, опустилась на колени и, не переставая молиться, медленно подняла голову к Ней.

И тут послышался мерный шаг носильщиков paso. Они спускались из верхней части деревни и собирались свернуть в улочку, огибавшую церковь справа.

Фраскита сбилась, опустила голову, ничего не успев увидеть, и снова сосредоточилась на молитве, чтобы ее поступок был как можно более чистым и прекрасным. Ничто не должно было испортить этот чудесный момент близости, она подготовилась, она тщательно отрепетировала движения у себя в комнате и каждый раз во время репетиции испытывала обморочный восторг, поднимая глаза на воображаемую Деву.

Но тут с левого бока церкви послышалось тяжелое дыхание – дыхание носильщиков Мужа Скорбей. Обе процессии должны были вот-вот сойтись на узкой тропинке, которая вилась до кладбища. Фраскита ждала их встречи. Все стихло, и в наступившей тишине кто-то проворчал:

– Христос отстает от расписания, он должен был раньше пройти позади церкви.

Луис тотчас откликнулся ему в тон:

– Ничего подобного, ты просил нас замедлить шаги на выходе с площади с источником, чтобы вы могли спокойно спуститься по ступенькам Сантисимы. Это вы пришли слишком рано. Вы, наверное, наспех преклоняли колени, раз уже оказались здесь.

– Ну давай, продолжай задирать нас, только, пожалуйста, держись подальше, потому что от тебя винищем несет! Вы небось снова напились, перед тем как тронуться в путь. Каждый год из-за вас репетиции разлаживаются. А теперь, когда мы сошлись лицом к лицу, Сын должен уступить дорогу Матери!

– Вот как? С чего бы это? Потому что так угодно господину башмачнику? Всем известно, что Сын прибывает на кладбище раньше Матери. Верно, парни?

– Так и двигались бы побыстрее! А теперь слишком поздно, они сошлись лицом к лицу, и Мадонна должна пройти!

Тон понемногу повышался, раздался еще один голос:

– И где же она, ваша Мадонна? Разуй глаза! Носилки у вас пустые, а раз Мадонны там нет, то пропустите крест! Ну-ка, уйдите уже с дороги! Нам есть чем заняться, а люди скоро из окон начнут выглядывать из-за вашей дурости.

– Мы чисты, Мадонна в наших сердцах.

– Ага, а крест у нас на плечах, так что дайте пройти!

– Если не отойдете, мы сами прорвемся!

Внезапно и крест, и paso полетели на землю, и Фраскита услышала, как мужчины дерутся.

Эта сцена повторялась каждый год, несмотря на все меры предосторожности, и братства так жестоко бились между собой накануне Страстной недели, что злые языки этим и объясняли, отчего ни один из кающихся грешников во время праздников не показывал лица и из-под ниспадавшей с paso ткани видны были лишь эспадрильи costaleros. И в самом деле, по традиции служители Мадонны, несущие свечи и книгу правил, скрывались под высокими остроконечными красными колпаками с отверстиями для глаз, а служители Христа носили черные капюшоны с длинными концами, опускавшимися за спиной на широкую белую тунику. С открытыми лицами выступали только сопровождавшие шествия музыканты с барабанами и духовыми инструментами и шесть прислужниц Мадонны, теперь одетые в черное, с высокими гребнями в волосах.

Фраскита, наморщив лоб, изо всех сил пыталась сосредоточиться, чтобы не слышать шума.

Драчуны наконец выдохлись и, еле волоча ноги, двинулись дальше каждый своим путем. Последние проклятия растворились в ночи, и снова воцарилось спокойствие.

И тогда, возобновив молитву, девочка подняла взгляд.

Тела не было! У Мадонны не было тела!

Пресвятая Дева лишена была плоти, только прекрасное белое лицо, а ниже под голубым платьем скрывалась пустая оболочка.

Плечи, торс, нижняя часть тела были всего-навсего грубым, убогим каркасом из деревяшек и железок.

Фраскита долго стояла перед неподвижным скелетом этой нелепой Мадонны, перед этим насаженным на штырь лицом, перед железным каркасом и белыми руками, соединенными с телом стальной проволокой.

Значит, вот какой секрет так тщательно охраняли шесть женщин – голубая Мадонна была всего лишь платьем и фарфоровой маской. Ее тайна сводилась к пустоте, к отсутствию – а все думали, будто от нагого тела девственницы, матери и святой исходит неодолимая сила. Для жителей Сантавелы голубая Мадонна была не просто изображением, эта Мадонна была плотью, спасенной от распада могуществом божественной и сыновней любви. Нетленное тело каждый год сходило с небесного престола ради того, чтобы воодушевить живых, чтобы им достало сил поклоняться безликому Отцу.

Сын таким могуществом не обладал – его тело из дерева, хлеба и вина претерпевало множество превращений и множество бед.

Но с тем, что у Мадонны не было даже сердца, что ей нечем было любить своих чад, Фраскита смириться не могла.

“Под ее одеждами цвета неба ничего нет. Христос – из хлеба, а Пресвятая Дева – железная!” – негодовала удрученная открытием девочка.

Запертая в церкви с нагой Девой Фраскита всю долгую бессонную ночь молилась, отгоняя сомнения, и обдумывала, как поступить с такой нелепостью. С первыми лучами солнца женщины открыли дверь, и девочка улизнула, никем не замеченная.

Она решила исправить ошибку, подарить Мадонне сердце.

Ей удалось выкроить из своего лоскута мешковины подушечку в форме сердца, после она, выбрав самые шелковистые нитки, мельчайшими стежками принялась за вышивку. Она долго заполняла фон ярко-красным, а потом вытатуировала иглой в центре этого кровавого сердца сияющий крест – той блестящей нитью, названия которой она не знала.

Она вышивала с молитвой до кануна вербного воскресенья, когда Пресвятая Дева должна была впервые в этом году показаться верующим, и снова провела ночь в запертой церкви.

Но на этот раз кое-кто увидел, как она вошла, и отметил, что она не вышла.

Падре улыбнулся, думая о любопытной девочке, пожелал ей, чтобы больше никто ее там не застал, и отправился на боковую, потому что неделя предстояла долгая.

Празднества вызывали у него двойственное чувство. Душа его радовалась, когда он видел все эти приготовления, ему нравились праздничный блеск, сияние свечей в ночи, барабаны на улицах, удвоенный пыл прихожан, расширенные глаза детей и молитвы, хором возносимые к небу. Нравилось даже слушать, как толпа восторженно кричит Деве “¡Guapa![2]¡guapa! ¡guapa!” Однако его пугали безрассудные обеты иных прихожан, ползущих на коленях по каменистым дорогам следом за скорбной процессией, он страдал, когда они бичевали себя до крови, полосуя нанесенные накануне раны. Гноящиеся спины и колени, пронзенные ладони и крики боли – все это казалось ему напрасным. Он опасался столкновений между братствами и охватывающей деревню истерии. Эти несколько дней тянулись для него дольше всех других дней в году. Еще больше, чем о душах, он пекся о телах, готовых к любой жестокости и любому насилию, и постоянно был настороже.

Страстная неделя и на этот раз проходила как обычно – с привычными безумствами, молитвами, надеждами и общей истерией. Христа повели на смерть, сухое дерево креста под пятничным солнцем трещало так сильно, что прихожане в страхе разбежались. В субботу, объявленную днем молчания, никто, даже самый отъявленный безбожник, не произнес ни слова. А в воскресенье Христос и Пресвятая Дева снова появились на улицах, и их радостно и шумно встретили. Воскрешение сопровождалось таким ликованием, будто возродилась к жизни вся мертвая деревня Сантавела. Сама природа будто оживала, в последний раз встряхнувшись под порывом ветра, чтобы сбросить с себя ошметки зимы.

С наступлением темноты голубая Мадонна и ее Сын, обойдя окрестные земли, вернулись в церковь. Их проводили до дверей, крест снова занял свое место позади алтаря, и священник со вздохом отдал ключи шести женщинам, которым назавтра предстояло раздеть Пресвятую Деву и подготовить ее к возвращению на небеса.

В понедельник на рассвете деревенские женщины вошли в неф.

Восемь часов спустя по всей деревне, из конца в конец, поднялся шум.

Свершилось чудо.

На паперти, куда несколько минут назад, призывая падре и возвещая о чуде, выбежала одна из шести женщин, которым поручена была забота о голубой Мадонне, теснилась толпа.

В эту Страстную неделю у Мадонны выросло сердце – сердце из крови и света!

Но поскольку никто не имел права видеть наготу Пресвятой Девы, никому не позволено было взглянуть и на это сердце. Самому падре пришлось долго упрашивать стражниц впустить его в церковь.

Его провели в комнату, где возвышался остов святой, и он уже с порога увидел собственными глазами, как трепещет в самой середине куклы из соломы и металла великолепное красное с золотом сердце, словно подвешенное в пустоте.

Отец Пабло не склонен был верить в чудеса, но и он, увидев это, на мгновение лишился дара речи. Он медленно и почтительно, будто опасаясь развеять мираж, приблизился к Мадонне и, подойдя на расстояние вытянутой руки, разглядел вышитое сердце, привязанное к остову множеством цветных ниток и вздрагивающее от легчайшего дуновения.

Лицо Мадонны словно озарилось новой радостью, стало почти живым в огненных отсветах того, что трепетало в ее груди.

Окружавшие ее женщины громко молились, и сердечко будто бы билось, вторя им.

И тогда падре вспомнил про Фраскиту и, чуть покачнувшись, смог оторваться от созерцания ожившей Девы. Ни слова не сказав женщинам, которые молились, распростершись на холодном камне, он вышел наружу, молча оглядел толпу деревенских, стоявших на коленях вокруг церкви с непокрытыми головами под палящим солнцем, и направился к Фраските.

Они бок о бок шли по тропинке, ведущей к оливковой роще Эредиа, и наконец священник нарушил молчание.

– Фраскита, я видел, как ты вечером накануне вербного воскресенья вошла в церковь, но не видел, чтобы ты оттуда выходила, – мягко произнес он.

Уличенная Фраскита покраснела и, немного помедлив, шепотом призналась:

– Я провела там ночь.

– Ты видела Пресвятую Деву нагой?

Большие черные глаза девочки смотрели на священника так простодушно, что она вдруг показалась ему совсем ребенком. Он хотел проникнуть в тайну, узнать, где Фраскита взяла это сердце.

– Да, я видела Пресвятую Деву нагой, но не в ту ночь. В тот раз женщины уже одели ее. Это была не первая ночь, которую я провела рядом с ней.

И тогда священник кротко и ласково спросил:

– Имеешь ли ты какое-то отношение к тому, что привязано внутри ее тела?

– Вы про сердце? Правда, красивое? Как вы думаете, ей приятно, что я его сшила для нее?

– Ты сшила это сердце?

– Да, и я не понимаю, почему никто не сделал этого до меня. Она была такая пустая. Это люди вырвали у нее сердце?

Сраженный наивностью и талантом Фраскиты падре на мгновение лишился дара речи, но потом, поддавшись панике, рассердился:

– А что вся деревня сейчас кричит о свершившемся чуде – это ты понимаешь?

Девочка молча опустила глаза, священник увидел, что она вот-вот расплачется, и все же продолжил:

– Эти несчастные женщины почти в беспамятстве лежат, распростершись вокруг твоей вышивки. Ты уже во второй раз доводишь деревню до помешательства. Как тебе удается обманывать людей?

– Я никого не хотела обмануть. – Фраскита разрыдалась. – Я всего лишь хотела сделать ей подарок.

Священник опомнился. Отдышавшись, он прошелся по тропинке и вернулся.

– Ты поставила меня в затруднительное положение. Не знаю, что сказать.

В его памяти ослепительно вспыхнуло вышитое сердце, и он, взглянув на заплаканную девочку, погладил ее по голове и обнял.

– Ты сделала Пресвятой Деве роскошный подарок, разве можно отказать ей в таком чуде?

Фраскита разрыдалась еще сильнее, и священник стал тихонько ее баюкать, стараясь успокоить. Когда плач затих, он решился задать последний вопрос:

– Где ты взяла золотую нить?

И, поскольку девочка его не поняла, он пояснил:

– Откуда взялась нитка, которая так ярко блестит?

– Из моей шкатулки для рукоделия, той, что искала моя мама, помните?

– Помню ли я об этом? Да я до сих пор как выйду пройтись и помолиться, так непременно подверну ногу, угодив в одну из этих проклятых ям. Ну так вот, малышка, мы ничего им не скажем, пусть думают что хотят, но пообещай мне держать язык за зубами и никогда не хвастаться своим умением работать иглой!

Фраскита, улыбнувшись, пообещала, и падре удалился, уверенный, что маленькая швея никому не расскажет о том, что сделала.

Вообще-то в этой истории и впрямь было нечто чудесное, и деревенские жители не так уж и ошиблись, поверив в чудо. Доброму священнику захотелось в последний раз взглянуть на сердечко Мадонны, но женщины захлопнули дверь у него перед носом.

Каким блаженством было на мгновение слепо поверить в чудеса!

Но это ослепление не могло продержаться долго под натиском его разума. Вера священника была другого свойства. Порой она его покидала, и он должен был молиться, чтобы вновь ее обрести. Божьи знаки не так просты, их не так легко разгадать! Это всего лишь ребяческая выходка, прихоть талантливой девочки с необыкновенно чуткой душой. Может быть, отдать ей в починку свой старый потрепанный орарь? Наверное, Фраскита сумеет вернуть ему утраченный блеск, совершит еще одно маленькое чудо.

В конце концов падре решил в следующий раз, как пойдет в город, принести ей несколько червячков, вырабатывающих блестящую нить, которую называли шелком.

Он на всю жизнь запомнил это вышитое сердце, воспоминание о нем являлось в тоскливые минуты. Когда душу терзало сомнение, перед глазами представали прозрачное тело Мадонны, пронизанное цветными нитями, и подаренное ей сердце, и священника успокаивала несомненная красота этой картины.

Подвенечное платье

Вскоре моя мать стала считаться девушкой на выданье.

Когда ей рассказали про сына колесника, ей было, наверное, лет шестнадцать.

После смерти отца парень унаследовал мастерскую. Хороший работник и заботливый сын, редко выходит из дома. Из хорошего сына часто и муж получается хороший!

Ей назвали его имя – Хосе Караско.

Ей тайком указали на него в церкви: красивое круглое лицо, опаленное огнем кузнечного горна.

И пошли поговорить с его матерью, обреченной до собственной смерти носить траур по мужу.

Дом семьи Караско был большим и сумрачным, после смерти хозяина двери и окна в нем затворили. Скоро десять лет, как внутрь не впускали ветер.

Мать и дочь проложили себе путь в застоявшемся, сгустившемся от давнего горя воздухе, уселись в полумраке за кухонный стол, и понемногу обеим удалось позабыть о запертом в доме десятилетнем зловонии воспоминаний и пригоревшего сала.

Хосе к ним не вышел, но они поговорили… вернее, говорила мать Фраскиты, вдова Караско все больше помалкивала, довольствуясь отдельными звуками, а девушка смирно держалась в сторонке – собственная свадьба ее не занимала.

Но когда гостьи вышли из дома и по глазам резанул дневной свет, Фраскита услышала, как грохочет молот.

Его удары неслись из мастерской, примыкавшей к дому Караско. Воображение Фраскиты дорисовало к молоту руку, а к руке – мужчину, и что-то произошло.

С этой минуты тело торопило ее под венец.

Переговоры затягивались: конечно, у красавицы за душой ни гроша, но она – единственная дочь, и после смерти родителей то немногое, что у них было, достанется ей. А пока что приданое, по мнению старухи Караско, было очень уж скудным.

В церкви Фраскита, хотя Хосе сидел далеко позади нее, чувствовала его дыхание у себя на затылке. До помолвки их взгляды раз десять встречались – всегда в ту минуту, когда она, с полным ртом размякшего тела Христова, возвращалась на свое место и вновь опускалась на колени.

Однажды мать заметила, как они переглядываются, и в то воскресенье дочь, едва войдя в дом, получила оплеуху.

– Твои глаза не должны видеть никого, кроме падре! – кричала Франсиска.

– Почему? – спросила будущая невеста.

– Потому что он носит юбки, – ответила мать и заплакала. – Стоит только кому-нибудь увидеть, что ты вытворяешь, тебя назовут пропащей, станут болтать, будто ты отдаешься за деньги, раздвигаешь ноги, если заплатят, и никто не захочет взять тебя в жены. Вспомни большую Лусию, которую заваливают под каждым кустом, не спрашивая, хочет она того или нет, и все потому, что во время мессы она повернулась к своему нареченному. И ты думаешь, этот красавчик ее простил? Он при случае с ней переспит, а женился-то на другой.

Фраските хотелось, чтобы мать побольше рассказала ей про красотку Лусию, чью жизнь сломала деревня, и про то, что она делает в кустах с мужчинами, и про первую брачную ночь, но она знала, что мать ни на один вопрос не ответит.

Поскольку замужние женщины на холмы уже не ходили и некому было отделить правду от вымысла в небылицах пастушек, а с пропащими девушками никто больше не разговаривал, мужской член в представлении молоденьких девушек принимал самые разные виды.

Об этом говорили много, и Фраскита часто слушала разговоры, сидя в уголке на пятках.

“У меня между ног есть какая-то неизвестная штука, которую я смогу найти только с помощью мужа, – в конце концов заключила она. – Как бы там ни было, достаточно присмотреться к животным”.

Когда дул южный ветер, удары молота врывались в ее комнату, били по ней. И тогда ей представлялось обещанное большое мужское тело. Она чувствовала, как его раскаленные руки скручивают сырое дерево, гнут, заставляют подчиниться, превращают в кольцо, в безупречное колесо, которое не сломать никакому камню. Сначала она металась, оказавшись во власти этих твердых ладоней, затем покорялась им, и ее влажная плоть раскрывалась.

Ей надо было чем-то себя занять, чтобы не исчезнуть, чтобы желание не поглотило ее полностью. Тогда-то ей и дали старое подвенечное платье, которое надевали в день своей свадьбы ее тетки по отцу.

Однажды безветренным утром – в такие утра, даже напрягая слух и затаив дыхание, Фраските не удавалось услышать, как Хосе работает в кузнице, – ее, затерявшуюся в тишине патио и пытавшуюся воссоздать внутри себя биение, которое она уже не отличала от ударов собственного сердца, навестила кузина.

Через руку у нее было перекинуто сложенное платье.

Фраскита наденет его последней.

В это куцее платье все женщины ее семьи втискивали свое тело, перед тем как оно переставало им принадлежать.

Конечно, платье так давно служило символом непорочности, что вылиняло и ткань износилась… Но ничего другого Фраските предложить не могли. Теперь это ее платье. Торопиться некуда, день свадьбы еще не назначен. Хосе готов на ней жениться, старуха Караско продолжает упираться, но только для того, чтобы чуть подольше удержать его под башмаком и вытянуть все, что можно, у родителей девушки. Она и так выдоила их досуха, придется ей уже решиться. Фраскита покинет семью в этом платье.

Все это высказав, кузина – с тем налетом торжественности, что делает вещи значительными, – развернула блеклое платьице и приложила его к долгому телу девушки. Слишком короткая юбка с годами замялась жесткими складками. Гостье вдруг захотелось поскорее отделаться от линялой тряпки, и она со вздохом сунула ее Фраските: “Вот, управляйся как знаешь, я уверена, ты будешь выглядеть великолепно!”

Будущая новобрачная, от души поблагодарив кузину, немедленно утащила это тряпье к себе в комнату, и через стенку было слышно, как она радостно вопит.

– Она заранее так радуется замужеству? – удивилась гостья. – А ведь Караско – люди неласковые. Он, спору нет, парень работящий, но я сроду не видела, чтобы он улыбался. А от этой старой карги, его матушки, меня в дрожь бросает! Вечно она хочет всем распоряжаться, я не уверена, что ваша бедная малютка сумеет занять свое место в этой семейке, – во всяком случае, не раньше, чем помрет старуха. А эта ведьма, похоже, не собирается расставаться с жизнью!

– Они люди зажиточные и согласны взять нашу дочку, – смущенно ответила мать.

– Дело ваше, но мне все это совсем не нравится, Фраскита слишком юная и нежная, она беззащитна перед старой грымзой.

– Мы тоже стареем, и отцу будет спокойнее, когда она выйдет замуж. – Франсиска подвела черту под неприятным разговором.

Проводив гостью, она тотчас пошла к дочери. Молодая швея разложила платье у себя в каморке и разглаживала складки рукой, будто ласкала тело любимого.

– Ты такая радостная, – заметила мать.

– Потому что я скоро выйду замуж в самом прекрасном платье на свете.

– Мы не оставили тебе выбора, потому что у нас его не было. Но мы можем подождать, если хочешь, отложим свадьбу.

– Ой, нет, мне так не терпится! Я чувствую, что готова принадлежать Хосе, готова родить ему детей!

– Что ж, ты меня успокоила. – Франсиска вздохнула и вышла из комнаты.

Фраскита не торопилась. Она долго разглядывала заношенное платье, в котором венчались позабытые всеми прабабки. Так много молодых женщин его отпускали, подшивали, расставляли, чтобы в него вместились их девственные формы.

Через несколько дней она решилась начать, решилась взяться за ткань, пожелтевшую за проведенные в сундуке годы. Фраскита вынесла платье из дома. Она замачивала его в отварах трав и в соленой воде. Расстилала на солнце, оставляла на всю ночь под звездами, заливала и пропитывала лунным светом и росой и в конце концов получила мягчайшую ткань и целыми днями вышивала.

Никто так и не узнал, что именно она сделала. Одни сказали, что она, преступив библейские запреты и законы природы, соединила то, что разделил Всевышний, другие – что она вырастила шелковичных червей, привезенных для нее падре из Гренады вместе с растением, которым они питаются.

Фраскита отделилась от матери, как падает с дерева созревший плод. Она в одиночестве бродила по дорогам в поисках чего-то прекрасного, что могли таить окрестности деревни. И находила это в самых неожиданных местах, и забирала, чтобы вплести в свое платье.

Она пыталась извлекать волокно из всего, что попадалось под руку. Если бы ей пришлось ждать свадьбы дольше, она весь мир пропустила бы через свои пальцы. Она бы размотала, размочила и выжала все, добывая то, что можно прясть. Все превратилось бы в нить – и озаренный весенним светом пейзаж с его холмами, и крылья бабочек, и все живущие среди камней цветы, и сами камни, и оливковая роща Эредиа; сам Господь крутился бы, насаженный на острие ее веретена.

Все перешло бы в ее платье: тропинки и города, которых она никогда не видела, и далекое море; все овцы Испании; все книги, все слова и читающие их люди; кошки и ослы – ничто не устояло бы перед ее одержимостью.

Ничто не казалось ей слишком грубым, слишком странным, слишком низким, в ее глазах все было достойным, чтобы обратиться в нити. Она рвала крапиву и огромные листья смоковниц, ломала ветки олив, удерживала под гнетом на дне чана с водой до тех пор, пока не отделятся волокна, а потом мокрыми выбивала о камень, чтобы смягчить. Она испробовала все соединения, ткала полотно, смешивая волокна и добавляя к шелковым нитям, которые ловко добывала из своих коконов, нити попроще, чтобы шелк ярче сиял. Ей удавалось извлекать из материи больше, чем в ней было. В любой час ее можно было застать с веретеном в руках, она создавала странную пряжу, более или менее прочную, блестящую или матовую, потоньше и потолще, а ее комната тем временем превращалась в питомник бабочек, полнилась взмахами крыльев и наполнялась листьями белой шелковицы – Фраскита не могла решиться ошпаривать все коконы до того, как из них вылетят бабочки. Она вымачивала, а потом отправляла в духовку все растения, какие могли дать ей окрестности. И в конце концов создала волокна, от которых при сушке шел такой запах, что булочник больше не разрешал ей использовать хлебную печь.

Поглощенные своими делами родители едва замечали, что за чудеса она творила. Они позволяли ей вволю вымачивать, сушить, колотить, прясть, ткать, кроить, шить и вышивать. Они ни о чем ее не спрашивали и ни в чем ей не отказывали, хотя им поднадоели и бабочки, и ткани, которые вечно хлопали на ветру за домом. Они решили, что отныне она совершенно свободна во всем, что касается шитья и одежды.

В конце концов Фраскита освоила ретичелло и мерёжки, научилась плести сеточки и кружева, она прорезала и заполняла отверстия, целыми днями работала, наслаивая ткани одну на другую, показывая в прорезях под полосами белого шитья иную белизну атл[3] асной подкладки.

Фраскита превратила застиранное бесформенное платье в роскошный белый цветок. Вырезы и вставки, тончайшие вышивки и изящные аппликации преобразили старую тряпицу, за век навидавшуюся свадеб и брачных ночей.

Платье было готово, а родители все еще не назначили дату венчания.

Ждать вскоре стало невтерпеж, и Фраскита решилась задать вопрос отцу, к которому никогда не обращалась напрямую.

– Тебе не пристало меня расспрашивать! Боже правый! – возмутился степенный крестьянин, как всегда сопровождая имя Божие торжественным жестом. – А выйдешь замуж – и мужа не вздумай расспрашивать. Ты не должна с ним говорить, пока он сам не захочет, и смотреть на него, пока он сам на тебя не посмотрит.

Но вопрос, похоже, даром не пропал – через несколько дней мать дала Фраските пять кусков полотна и велела сшить из них простыни с подзорами.

Наконец-то ее свадьба состоится! Последние оставшиеся недели девичества она провела, вышивая скудное приданое своими грезами.

В день венчания Фраскита до рассвета отправилась за белыми цветами и ограбила розарий семьи Эредиа. Там ей повстречалась большая Лусия с распущенными волосами и в платье с блестками – она отплясывала, подыгрывая себе на аккордеоне. Фраскита тепло поздоровалась с доступной красоткой, немало ее этим удивив, и убежала, сверкая голыми икрами, подхватив подол, отяжелевший от сотен еще сонных цветов, которые, вернувшись домой, она приколет к своему корсажу.

Матери не позволено было помочь ей одеться, и та сидела в зале на скамье в ожидании платья дочери, не сомневаясь, что оно окажется прекрасным, уверенная, что снова увидит чудо. Глаза ее сверкали, раскаленный взгляд зашипел бы, упав в холодную воду. Но все ее тело было спокойным, лишь взгляд метался, да трепетал красный петух, вышитый на веере, который дочь подарила ей по случаю свадьбы.

Фраскита ни разу не примеряла платье. Она готовилась к свадьбе в одиночестве. Облачившись в платье, будто в новую кожу, она посмотрелась в осколок зеркала, в котором видны были лишь крохи ее. Но каждый кусочек, который в нем открывался, казался ей лучше прежних. Вплетя в темные волосы белые и золотистые шелковые нити, она подняла их и уложила, затем прикрепила к воткнутому в прическу высокому гребню роскошную фату из белоснежного кружева, тонкого, словно паутина. На текучей живой фате, каскадом льющейся на пол, играли тени и свет. Зеркало вместило каждый завиток, каждую подробность этого шедевра. Фраскита впервые увидела свой глубокий взгляд, чернеющий среди всей этой белизны, увидела свой красивый рот и даже поймала незнакомую прелестную улыбку. Поначалу она испугалась этой чужой женщины, идущей на ее свадьбу, не сразу с ней освоилась. Фраскита несколько раз прошлась по комнате и приняла себя.

Мать не удивилась, когда она открыла дверь своей комнаты, но все же обнять ее не посмела, опасаясь помять платье. Стараясь пригасить горящий взгляд, чтобы не повредить роскошное белое творение, она неспешно рассматривала каждый цветок и каждый стежок, не позволяя себе перебегать от фаты к вышивкам у выреза, но тщательно изучая каждую складочку.

Наконец Фраскита прошла через патио и остановилась на пороге. Свита женщин, ожидавших ее, чтобы проводить до маленькой церкви, окаменела. Слышно было только, как ветер шуршит покрывалами. Фраскита затмила сиянием голубую Деву.

Деревня тотчас почуяла, что эта женщина обретает себя среди завитков белой ткани. Поняла по ее походке, по тому, как она покачивалась, озаренная светом, по свободе и особенной четкости ее движений, что эта плоть полностью себя осознает. И возмутилась, глядя, как она идет, раздвигая свои границы, слыша, как она возвещает о себе, словно барабанный рокот бьется о стены.

Великолепным было полное соответствие платья телу этой юной женщины, внезапно заполнившей пустоту, в которой до того она сжималась.

Одними только взглядами не истребить было это новое, вышедшее на свет существо. Поначалу Фраскита не теряла уверенности, ее будто не задевали ни кружившие около нее взгляды, ни движение толпы, инстинктивно собравшейся, скучившейся, сплотившейся перед ней. Она рассекла толпу, не замедляя шага. Огромная людская масса, разрезанная надвое, молча отползала в стороны, затем, злобно шумя, вновь соединялась у нее за спиной.

Толпа, словно волна, катила следом за ней, словно струя яростно бурлила за кормой.

Она прошла через деревню, поднимаясь и спускаясь по каменным лестницам, загоняя тени в дома, когда платье не могло раскинуться во всю ширь на узких улочках. Ткань растекалась по стенам, разрушая плотины. Камни набухали, будто промокашка.

Это была безудержно хлынувшая на улицы вода. И под лаской белоснежной мягкой ткани солнце дрожало между длинных голых ляжек.

В тени сверкнули несколько блесток. Красотка Лусия не пропускала ни одной свадьбы, она была здесь, только она и радовалась, на все это глядя, ничто от нее не ускользало.

Родителей, шедших следом за невестой к маленькой церкви, постепенно поглотила волна.

О них нещадно злословили.

Искали выход, способ прекратить это позорище, ломали головы, строя предположения, кривились от ярости. Обезображенные, перекошенные лица. Дрожащие от бешенства руки и ноги. Толпа корчилась, ворочалась в пыли, выплевывала желчь, переполнявшую рты. Смотреть было тошно на этот чудовищный шлейф, тянувшийся за невестой. У девушки мурашки бежали по коже под платьем.

Набросились на свекровь:

– Ты же говорила, что твой сын, женясь на Фраските, ничего не получит? Да разве может быть такое платье у бесприданницы? Плохо вы торговались. Вам достается нищая принцесса, все деньги семьи потрачены на тряпки. Ее отец, должно быть, годами втихаря торговал вином Эредиа, чтобы справить ей такой наряд.

Драли глотки, прячась в тени, говорили о красоте ткани, которую вскоре изомнут, судачили, порицали семью за нескромность.

А потом все это вдруг выплеснулось из подворотен на солнечный свет, в лицо невесте.

Никто не желал верить, что невеста сама сотворила это чудо иглой, еще немного – и свадьба была бы загублена.

И тогда Фраскита сдалась.

До тех пор она не оборачивалась, движение ткани ее пьянило, роскошь шелка на время затмила все прочее, но тут она поняла, что вся красота этого уголка мира влилась в ее платье. Поняла, что лишила свою деревню рассыпанных по ней мелких красот, собрав их на своем платье. Равновесие мира нарушилось. Все кругом было безобразным – унылая и голая деревня, серые склоны холма, на щеках у женщин не играл румянец, глаза ни у кого не блестели, солнце светило на нее одну.

И даже падре, ждавший в полумраке нефа, глядел на нее сурово: уж не украла ли она у него кусок ораря, который он ей доверил?

Фраскита услышала, как вдова Караско требует приданого побольше, и поняла, что старик отец вот-вот ввяжется в драку у входа в церковь.

И тогда она подставила себя под взгляды, позволила им разрушить ее красоту и понемногу ссутулилась, потускнела, облупилась.

Вся ушла в свои стиснутые кулачки. Беспорядочное биение сердца скрылось в этом ларчике из пальцев. Она так сильно сжала кулаки, что сначала ей показалось – она никогда больше не сможет их разжать. Никогда больше не будет ни пальцев, ни рук, ни иглы, ни кольца. Ее руки, спрятавшись в складках платья, окончательно закрылись, выжидая, пока в них укроется все, что дрожало внутри.

Красотка Лусия ушла, никто больше не улыбался в тени.

В тот день Фраскита поняла, что своим мастерством себя не украсит, и розы, приколотые к корсажу, одна за другой увяли. Силуэт платья от этого сильно пострадал.

Отцветшая невеста стала уже не так красива, и семьи примирились, теперь можно было войти в церковь, молиться, пить и танцевать.

Моя мать и не пыталась оборвать поникшие головки с пожухшими лепестками, пусть себе уродуют ее приунывший шедевр.

В тот раз никто не узнал, что под каждым поблекшим цветком скрывалась роскошная вышитая роза.

Весь день новобрачную овевал запах умерших цветов, а когда где-то пробило полночь, платье увяло.

– Смотрите! Новобрачная завяла, как цветок! – завопил какой-то ребенок.

Все повернулись к новобрачной, быстро забытой посреди этого праздника, и на тело моей матери обрушился громовой, великолепный, мощный и дружный смех, какого деревня до тех пор не знала.

Не осталось никакого следа за кормой и никакой родниковой воды, ничего не осталось, кроме оглушительного рева грязной волны.

Она сбила с ног мою мать.

Молодую чету со смехом отвели в брачный покой и, пошатываясь, ушли допивать вино и догуливать ночь.

Смех догорал много лет. Изредка вспыхивал, как тлеющий пожар. Его сразу узнавали, он мог в любую минуту зародиться в глотке старухи, и та беспричинно обнажала расшатанные зубы. И всегда его подхватывали глотки по соседству. Этим смехом заражались, он передавался, как передаются болезни, и лица лопались, раскрывались, будто гранаты. В воздухе всегда оставалось несколько зернышек, готовых прорасти у кого-нибудь во рту. Время от времени деревню сотрясали взрывы хохота, люди до колик смеялись над женщиной, которая венчалась в белом платье и увяла в день своей свадьбы.

Об этом сложили песню.

Медовый месяц

Моя мать посмотрела на тяжелое белое платье, упавшее к ее ногам, и присела на корточки, чтобы собрать расплескавшуюся ткань.

По ту сторону ширмы ждал разморенный в ночном комнатном тепле мужчина.

Ее знобило за слабым заслоном из дерева и ткани. Ее дрожь передалась нарисованным цветам.

Она встрепенулась, услышав долетевшую из темноты мелодию аккордеона – свадебный подарок пропащей девки.

Наконец она вышла в сорочке. Ее сосредоточенное лицо обрамляли густые и мягкие черные волосы. Лежащий на кровати мужчина поманил ее к себе.

И разом, не медля, ни слова не сказав, в нее вошел.

Грубое полотно, на котором она, мечтая об этой первой ночи, вышила их инициалы, раздражало голые ягодицы, кожа горела от того, что терлась о простыню под навалившимся и быстро толкавшимся в нее мужчиной. Он яростно в нее вцепился, грубо раздвигал ляжки и так тискал груди, что она прикусила язык, чтобы не закричать. Он стал ей более чужим, чем был до помолвки, когда смотрел на нее во время мессы, а она стыдилась отвечать на его взгляды, чувствуя, как тяжело они липнут к ее губам, грудям и бедрам.

Теперь он входил в нее, уже на нее не глядя.

Все закончилось быстро. Скрип затих. Он рухнул на нее и вышел, отделился от взрезанного им посередине тела.

Моя мать неподвижно лежала с раскинутыми ногами, беззащитная, в задранной до плеч сорочке, и ждала, не произойдет ли что-нибудь еще. Она прислушивалась к каждому нервному волоконцу, исследовала саднящую кожу, выискивая наслаждение, которое ее тело, отдаваясь, надеялось получить в обмен. Пока длился праздник, ее муж был оживленным и словоохотливым, теперь же он молча лежал рядом с ней, и его кожа нигде не соприкасалась с ее телом. Тяжелая масса волос моей матери, рассыпавшаяся под ними обоими, укрывала треть кровати синеватым сумраком.

Она не осмеливалась высвободить свои длинные шелковистые пряди.

Аккордеон умолк.

Придется научиться получать удовольствие от любовных действий мужа, она, неискушенная в этих играх, не вправе была ждать большего от этой первой ночи, подумала Фраскита и, мягко оттолкнув уснувшего мужчину, собрала волосы и заплела их, как делала каждый вечер. В конце концов, он сделал ее женщиной, об этом свидетельствует тонкая струйка крови, ползущая у нее между ног.

Она вылила в фаянсовый таз кувшин прохладной воды, вслушиваясь в ее журчание в тишине первой брачной ночи, и вымылась бережнее, чем обычно.

Назавтра ее муж встал на рассвете, даже не взглянув на нее. Фраскита осталась одна.

Она знала, что для этой кровати она чужая. Всё здесь к ней присматривалось, мебель и все предметы ее разглядывали. Она подобралась в постели, отыскивая след своего тела, но на испачканной простыне нашла лишь вмятину от большого тела мужа и след других ночей и других, совсем уже чужих утех. Ямка, в которую она втиснулась, была ей не по мерке. Слишком маленькая и неправильная. Первая брачная ночь весит слишком мало, чтобы оставить на вещах свой отпечаток. Предметы сопротивлялись ее присутствию, отказывались приспосабливаться к ее формам. Фраскита поняла, что ее саму со временем вылепит эта продавленная кровать.

Хосе уже был в мастерской. Удары молота отмеряли местное время. Теперь ветер был ни при чем – когда моя мать делала первые шаги в логове Караско, весь дом вздрагивал под рукой колесника.

Свекровь ждала ее. Без единого слова она указала где что, на два больших шкафа с постельным бельем, запас свечей, стол, за которым ели и на котором некогда лежало тело покойного свекра Фраскиты, на стул, где она сможет сесть, когда выдастся минутка, сесть и штопать, – ее стул, ее место.

Рядом с молчащей старухой то, что плакало в первое утро, понемногу затихло, и обе женщины взялись за работу.

Вдова Караско почти не разговаривала.

Невнятное бурчание, проглоченные слова, разодранные, выпотрошенные слова, которые она долго жевала, а потом выплевывала, как комок табака. Черные, обслюнявленные, наполовину переваренные. Старуха говорила, будто плевалась. Она мучила язык, выкручивала его, как старую тряпку, пристраивая в беззубом рту. К каждой фразе она добавляла струйку грязной слизи, смешивая звуки в чудовищную кашу, и при этом никогда ничего не повторяла. Фраскита повиновалась обломкам слов, признавала власть бесформенного языка. Невестка обязана была ловить эти ошметки речи.

Старуха плевалась ими с ненавистью.

Немногословный сын мгновенно выполнял материнские требования. Он покорялся пустому рту, стальным губам, тонким, как сточившиеся за годы лезвия, атрофированному языку. Сын не упрямился, не задавал вопросов, никогда не отказывал.

Тело старухи Караско было таким же, как ее бурчание – разрушенным, кривым и сухим.

Она по-прежнему одевалась в черное, но с дверей и окон дома траур сняли. Солнечный свет снова вошел в этот дом, подчеркивая следы, оставленные десятью годами полумрака.

И женщины побелили известкой померкшие стены большой комнаты.

В полдень, когда солнце светило вовсю, лучи вливались в дом через его открытые поры, окна и двери. Заново выкрашенные стены округлили комнату, ее углы затерялись в сиянии известки, и Фраскиту поглотил дом, чью утробу она белила, пока ее собственную утробу незримо выстилала молочная белизна моей старшей сестры Аниты.

Дом, наконец обновленный, опять закрылся, чтобы уберечься от жары, Фраскита снова услышала, как звенит дерево под ударами колесника.

Она поставила свой стул – несколько квадратных сантиметров древесины, которые уступила ей семья Караско, – у самого большого окна в белоснежном зале и села, положив на колени единственную незаконченную простыню из своего приданого.

И открыла свою рабочую шкатулку. От разноцветных катушек на белый экран стен легли радужные отсветы.

Ниток было так много, оттенки их были такими яркими и разнообразными, что простая деревянная шкатулка на мгновение показалась старухе ларцом с драгоценностями. Фраскита развернула простыню, вытянув длинные руки, и два полотняных крыла, всколыхнув жаркий воздух, опали на пол.

Как ни странно, Караско не подошла к невестке. Сидя на другом конце комнаты, она молча смотрела, как та вышивает.

Фраскита работала старательно, ее пальцы касались грубого полотна почтительно и бережно, такое обхождение швеи приберегают для шелка, атласа и парчи. Ее руки ласкали шершавую льняную ткань, как поглаживают кожу. Затем нитка крупно вилась в насыщенном воздухе позднего лета, по белым стенам бежали цветные линии, иголка, блеснув на солнце, ныряла в толщу ткани, оставив за собой крохотный след – мелкий стежок, и малюсенькое пятнышко постепенно росло, заполняя бледное полотно.

Когда невестка вышивала, старуха Караско съеживалась, чтобы ни тень руки, ни тень иглы ни разу не наткнулись на ее иссохшую тень.

Моя мать, вооруженная всего лишь иголкой, заставила крепость сдаться.

Старуха, изумленная этим чудом, не раз – тайком и безмолвно – дарила Фраските лоскутки. Других подарков вдова Караско никогда и никому не делала, а невестка, против всех ожиданий, стала ее единственной гордостью.

Швея, не поднимавшая глаз от работы, не заметила радости на лице старухи, когда на полотне появилась дорожка, пересекающая вышитые синей нитью сумерки, и не увидела улыбки, обнажившей пустой рот, эту страшную беззубую дыру.

Соприкасаясь с красотой, вдова Караско смягчалась с каждым днем. Наверное, не будь для этого слишком поздно, она и разговаривать заново бы научилась.

Но взгляд Фраскиты, чьи глаза всегда устремлены были на дверь, на окно или на тусклую поверхность ткани, которую она неутомимо покрывала вышивкой, стал обращаться внутрь, когда растущий в ее животе ребенок начал шевелиться. И она, забросив работу, умилявшую старуху своим великолепием, целыми днями вслушивалась в эту тайну внутри своего тела, пыталась уловить ее мысли. С первого же движения ребенка она заговорила с ним, используя голос, как иглу, вышивающую ее изнутри.

Повивальные бабки

Врача в деревне не было. Повитухи обихаживали и младенцев, и покойников.

В Сантавеле были две повивальные бабки, которые открывали двери мира.

Они обмывали новорожденных и трупы.

Случалось, что пеленка становилась саваном, что, явившись к постели роженицы, они тотчас закрывали дверь, едва отворившуюся в жизнь, что новорожденного купали в первый и в последний раз или что ребенок, рождаясь, отправлял свою мать на тот свет. Но обе считались лучшими повитухами, какие были в деревне за несколько веков.

У каждой имелись свои секреты. Немолодая, сухопарая акушерка Мария действовала быстро, но уверенно. До родов она несколько раз посещала беременных женщин. Она следила за созреванием животов – так следят за тем, как наливаются плоды на ветках, – и умела, прикасаясь к ним, перевернуть неправильно лежащего ребенка или распознать того, кто проживет недолго, так мало, что ради спасения матери надо оставить его по ту сторону, захлопнуть дверь у него перед носом.

Таких женщин она отправляла к Бланке.

– Мария велела мне идти к вам, похоже, он не жилец, – плакала женщина.

– Не плачь, он вернется. Через три месяца ты снова затяжелеешь, – отвечала толстая цыганка и поила женщину горьким зельем, которое не даст ей уйти вместе с малышом.

Когда Мария видела, что ребенок вскоре станет слишком крупным для того, чтобы выйти, протиснуться через женский таз, Бланка своими травами приближала роды. Двум этим теткам были известны размеры тел всех девушек в деревне.

Лишь немногие, боясь сглаза, предпочитали рожать без помощи. Они закрывались дома, а потом, держа младенца за ножку, звали мужа, чтобы принес чем перерезать пуповину.

Но, как часто случается, когда две фигуры занимают одну и ту же клетку на шахматной доске, деревенская молва каждой из них назначила цвет. Мария слыла святой, а Бланке, при всем уважении к ней, отвели роль черной фигуры – роль ведьмы.

Мария была здешняя, ее посылали в город за перевалом, чтобы она изучила там акушерскую науку, а Бланка была всего-навсего одинокой цыганкой, которую годы назад скитания привели в деревню. Мало-помалу ее признали, но она осталась и навсегда останется чужой.

Мария на первое место ставила гигиену, Бланка – магию. Одна была представительницей будущего и науки, другая – прошлого с его темными, полузабытыми силами. Если смотреть из сегодняшнего дня, они находились на противоположных концах времени. Эти две женщины, при всем взаимном уважении, никогда между собой не разговаривали. Во время родов присутствовала только одна из них. Однако, если дело оборачивалось неладно, одна посылала за другой. И тогда повитухи, не перемолвившись ни словом, действовали слаженно, и очень редко случалось, чтобы они не спасли мать, поскольку для обеих, в отличие от большинства их предшественниц, жизнь женщины была важнее жизни ребенка, – должно быть, их слаженность на этом безмолвном соглашении и держалась.

В дом Караско пришла Мария.

Она заботливо приготовила постель, привычно складывая вчетверо длинными мускулистыми руками изношенные, но чисто выстиранные простыни, расстилая одну поверх другой и тщательно разравнивая. Затем помогла Фраските устроиться и начала массировать ей живот, увещевая кричать во время схваток.

– Не стесняйся, голубушка! Ори громче, чем орала твоя соседка месяц назад, ори так, чтобы вся деревня тебя слышала. Чем больше будет от тебя шума, тем быстрее выйдет младенец и тем он будет здоровее, – наставляла она.

Фраскита послушалась, отдала себя в руки этой жилистой женщины, знавшей свое дело и действовавшей так уверенно. Пока Мария мяла ей живот, а соседки утирали пот с ее багрового лица, она вопила как резаная свинья.

После нескольких часов мучений, когда Фраскита почти потеряла голос, повитуха сказала, что пора.

– Малыш не хочет выходить, придется выгнать его оттуда!

Взяв простыню, она скрутила ее, как веревку, и подозвала двух женщин:

– Идите сюда! Вы обе крепкие, так помогайте! Беритесь за концы простыни и становитесь с двух сторон от кровати. По моему сигналу натягивайте простыню и, двигая ее сверху вниз, изо всех сил давите Фраските на живот. А ты, детка, как почувствуешь, что схватка на подходе, подай мне знак, вдохни, задержи дыхание и тужься. Поняла? Теперь кричать уже не надо, да и голос у тебя пропал, надо только тужиться! Ну!

Фраскита десять минут тужилась как могла, потом сдалась:

– Я больше не могу, у меня не получается, с меня хватит!

Мария посмотрела на нее властно, но без удивления.

– И как же ты хочешь это бросить, дурища? Ты должна вытолкнуть малыша из своего тела, никто не может сделать это за тебя! Ну, давай, еще разок-другой – и будешь тетешкать чудесного младенца! Вот увидишь, какое это счастье…

Фраскита опомнилась и так натужилась, что на лице полопались все мелкие сосуды и кожу усеяли крохотные красные пятнышки.

Наконец ребенок показался, и зрители с воплями разбежались. Мария ухватилась за головку, повернула ее, будто хотела открутить, велела Фраските сделать последнее усилие и высвободила тельце, вынесенное волной. Перерезала серебряный шнур, еще соединявший лилового ребенка с матерью, утопавшей в белых и алых простынях.

– Вот крикунья, эта за словом в карман не полезет! – приговаривала повитуха. – Я окунаю в водку льняную нить, перерезаю пуповину и завязываю двойным узлом. Надежно пришвартовываю ее по эту сторону ворот, чтобы она здесь и осталась! Она чистенькая, это добрый знак! Как ты ее назовешь?

– Ана, как матушку Караско! – ответила Фраскита.

– Хорошо. Ну вот, Анита, я окунаю тебя в лохань с горячей водой, чтобы смыть то, что ты принесла с собой оттуда. Вот и готово! Это еще не все, но поскольку здесь никого не осталось, чтобы мне помочь, то придется заниматься вами обеими одновременно. Потому что это еще не все, голубушка, надо дождаться, пока выйдет послед, и запеленать ребенка. Эти крошки выходят из теплого местечка и легко простужаются! А мы ведь не зря так старались, верно? Вот, подержи-ка ее у себя под одеялом, пока я с тобой разберусь. Ну глянь, разве она не красавица?

Повитуха снова захлопотала в изножье кровати, велела Фраските еще потужиться, и послед шумно плюхнулся в подставленное ведро.

– Вы только посмотрите на этих кумушек! И вот так всегда! Во время родов трещат, забивают мне голову своей болтовней, а как доходит до дела, так ни одной рядом не останется. Едва ребенок покажется – все разбегаются. Они его боятся, от него еще пахнет неведомым, понимаешь ли, он приходит с той стороны. Женский живот – всего лишь прихожая!

Продолжая говорить, она внимательно осматривала плаценту – так гадают по внутренностям животных. Потом снова забрала малышку у матери и, запеленав ее и уложив в деревянную колыбельку, подала Фраските рюмку водки, уселась на стул и сама несколько раз изрядно хлебнула из горлышка.

– Эй, трусихи, возвращайтесь и позовите отца! Пусть придет, надо похоронить послед! – прокричала она.

– Что ты там увидела? – спросила моя мать, показав на ведро.

– А что, по-твоему, я могу там увидеть? Будущее твоего ребенка? Дату его смерти? Вздор! Ничего я там не вижу, кроме хорошего, совершенно целого последа! Все на месте, ни одного недостающего кусочка, и это означает, что ты удачно отделалась, голубушка моя. Кровотечения из-за малышки Аниты у тебя не будет.

Мария, сидевшая на стуле, задрав до колен юбки и большой передник, который надевала по такому случаю, явно устала. Она больше шести часов безотлучно была при моей матери, и это далось ей нелегко. И все же, собравшись с силами, она встала и потянула к себе запачканные простыни:

– Простынями я сама займусь, а то каждый раз, как я их оставляю, из этого такое раздувают. Никому не доверяют их стирать, такие здесь дурацкие суеверия. Кстати, я не видела у твоей постели ни твоей матери, ни старухи Караско. Куда они обе запропастились?

– Караско уже не может подниматься наверх, она дряхлеет, а моя мама не хочет мешать, ты же знаешь, она такая впечатлительная, – сонно пробормотала Фраскита.

Мария сняла передник, увязала его в узел вместе с простынями и, в последний раз с довольным видом взглянув на девочку, широко раскрывшую еще невидящие голубые глаза, прибавила:

– Завтра приду искупать ее, проколоть ей уши и приложить к груди. А ты пока не вставай с постели.

Фраските было спокойно рядом с ее спящей девочкой, она не тревожилась, видя, до чего та крохотная, нежная и хрупкая. Она смотрела на свой перетянутый Марией живот и думала, что вступила в свою женскую жизнь. Лучшее и худшее – два межевых столба брака. Фраскита не узнала рядом с мужем ни того ни другого. Она слушала удары молота, мерно, как часы, бьющего по дереву и по железу. Худшего не случится, ее дети будут расти под стук молота, и сотни колес, выкатившись из рук Хосе, побегут по всем дорогам края.

Смерть старухи

И вот Мария вернулась в дом Караско, где еще пахло молоком.

На этот раз она закрыла ставни, занавесила зеркало, эту ловушку для душ, остановила часы… Она пришла убирать покойника.

Старуха Караско ушла мелкими, неслышными шажками. Это немощное и тираническое тело, столько лет занимавшее так много места, постепенно исчезало.

Однажды утром ее нашли – голышку, вытянувшуюся на большом деревянном кухонном столе. Почти ребенок, хилый ребенок с высохшим, костлявым телом, человеческая былинка, завернутая в вышивку Фраскиты. Она заботливо подтянула сумерки синих нитей к самому подбородку – жалкая попытка спрятаться. Так забиваются под одеяло страшным грозовым вечером.

Караско захотела уйти, укрывшись тонким заслоном красок, в полотняных доспехах, под защитой красоты. Низ ее изможденного лица раздирала безгубая улыбка.

Сколько ей могло быть лет? Этого не знал никто, и никто не потрудился спросить ее об этом или заглянуть в архивы священника. Хосе было тридцать пять, она казалась втрое старше.

Она родилась кривобокой и нелюбимой. Отец перед самой смертью в конце концов сумел от нее отделаться, пристроил ее своему подмастерью. Караско женился на ней, чтобы расплатиться с долгами, и получил все разом: мастерскую, дом и мебель. Как будто оно было прицеплено к крохотной корявой женщине. Ни любви, ни желания, но и без них родился ребенок – Хосе.

Муж клюнул на наживку, не подозревая скрытого в ней прочного крючка, сначала бился, а потом, растеряв силы, покорился воле жены, этого железного создания. И тогда он нашел убежище в своей мастерской, и так же, следом за ним, это сделал его сын. Старуха никогда туда не входила, она лишь указывала им на ее дверь, если они медлили приступать к работе.

Караско верховодила в доме, безжалостно ломая людей, до того дня, когда ее невестка уселась на стул у окна и принялась вышивать. И тогда железо треснуло, показалась скрытая за ним плоть, выступили красные от ржавчины слезы, и старая женщина выбрала кротость тишины, покой и смерть. Ее тело постепенно таяло, и к моменту рождения Аниты она была уже настолько тонкой, настолько легкой, настолько прозрачной, что моя мать могла брать ее на руки и ухаживать за ней, как за больным ребенком.

Несколько месяцев Фраскита согревала в объятиях обеих – крикливую, вертлявую, полную сил, хорошенькую, упитанную малышку и старуху с таким же беззубым, как у девочки, ртом, которая не плакала, не двигалась и ни о чем не просила.

Вскоре молодая женщина стала кормить свекровь, притягивая ее старое лицо к своей груди, – ничего другого она придумать не могла, – и старуха, должно быть впавшая в детство, тихонько сосала пресное молоко. Девочка день ото дня становилась все прожорливее, а старуха день ото дня слабела. Ей довольно было самой малости, чтобы насытиться, она умирала.

Так было до того утра, когда ее нашли мертвой, лежащей на кухонном столе. Она, уже не встававшая со своего кресла, сумела дотащиться и вскарабкаться туда, где ее семья традиционно выставляла напоказ останки своих усопших.

Старуха уступила место девочке, теперь молоко Фраскиты доставалось ей одной.

Мария обмыла жалкое тело, чтобы избавить его от всего связанного с этим миром, и выплеснула воду за порог, тем самым указывая выход душе.

Моя мать, одетая в черное, с белым младенцем на руках, встречала всех жителей деревни, в последний раз пришедших к Караско. Но ни один из них не взглянул на старую мертвую оболочку, и никто, уходя, не говорил о покойнице. Все смотрели на служившую саваном простыню с тончайшей вышивкой и потом несколько дней лишь о ней и толковали.

Фраскита вновь пообещала себе покончить с шитьем, когда могилу старухи осквернили, саван украли, а желтое тело, которое было его сердцевиной, бросили валяться на земле.

Болезнь Хосе

Пока мать умирала, Хосе почти все время проводил в мастерской – казалось, за ее пределами его ничто не интересовало.

Он ни на час не терял из виду свой дом, страдал, если участие в процессии или сломанная ось заставляли его отойти на несколько шагов от него, и никогда не смотрел ни на небо, ни на горизонт, целыми днями мастеря колеса и телеги, которым предстояло катиться по дорогам.

Ко всеобщему удивлению, колесник не прервал работу ради того, чтобы отдать матери последний долг, не был ни на похоронах, ни даже на заупокойных мессах. Он словно и не заметил ни смерти старухи, ни появления на свет дочери, ни в чем не отступил от своих привычек, продолжая повиноваться смолкшему голосу вдовы Караско, по-прежнему слыша бессвязные фразы, которыми она так часто, так больно его жалила, что ранки все еще не затянулись.

И все же после рождения Аниты у него мало-помалу вошло в привычку под вечер прерывать работу и, усевшись на скамью в курятнике за домом, смотреть, как суетится во дворике пернатый народец. Дав себе эти несколько минут передышки, он вставал и снова брался за дело.

Фраскита целый год носила траур, и муж ни разу не отметил, что она в черном. Но однажды утром, выходя из кухни и собираясь пойти в мастерскую, он внезапно осознал, что голос матери умолк. Тишина его ошеломила. Распоряжений не было, и отныне ничто не принуждало его вставать из-за стола и браться за работу. Фраскита увидела, как он замер на месте. Она стряпала обед рядом с остановившимся человеком, тот ничего не ел ни в полдень, ни вечером и в ту ночь не спал рядом с ней.

На следующее утро она не застала его в кухне, но и мастерская была пустой и тихой. В конце концов Фраскита нашла мужа за домом, он сидел на старой скамейке, погрузившись в созерцание птичьего двора.

Моей матери не нравилось, когда пугали ее птиц, но это не помешало Хосе покинуть семью и ремесло и переселиться в курятник.

Теперь Хосе лишь несколько раз в день вставал со своей скамьи и обходил огороженное стенами пространство за домом.

Бессильны были и просьбы моей матери, и ее приказания, и угрозы, и даже советы священника, навестившего его в этом невероятном убежище. Казалось, никакие слова до него уже не доходят.

Моя мать трижды в день приносила ему поесть, мыла его в лохани, одевала потеплее или полегче в зависимости от времени года и убирала экскременты, которые он оставлял в углу двора. Она построила над ним маленький деревянный навес, защищавший его от дождя и от солнца.

Поначалу Фраскита старалась скрывать от деревни внезапное помешательство мужа, успокаивала встревоженных заказчиков, уговаривала потерпеть. Она даже родителям своим не сказала, что их зять выжил из ума.

Но любопытным соседкам тишина в мастерской не давала покоя, и они выискивали малейшую возможность проникнуть в тайну. Все они под разными предлогами перебывали в доме Караско и, не подавая виду, вели свое маленькое расследование. Вскоре они поняли, что им здесь не рады и что во двор их не пустят.

Языки развязались, предположения посыпались самые удивительные: одни утверждали, будто Хосе покинул деревню, другие – что ведьма-жена, та, что венчалась в белом платье и увяла в день свадьбы, в припадке ярости обезглавила его ударом топора. В конце концов женщины убедили мужей, что дело неладно, и отправили в дом Караско небольшую делегацию.

Несколько мужчин, очень официально потребовав, чтобы им дали переговорить с Хосе, разумеется, не ждали, что предполагаемая убийца отведет их в курятник. Фраскита оставила их среди всполошившихся кур. Не добившись ответа от словно бы бесчувственного тела, они извинились за причиненное беспокойство и ушли пристыженные. С тех пор о колеснике в деревне не заговаривали, и никто больше не купил у моей матери ни одного яйца.

За те два года, что Хосе прожил среди пернатых, он совершил удивительное путешествие по ступеням птичьего общества.

Напуганные его появлением куры поначалу жались к петухам в полной неразберихе перьев, помета и пыли. Но вскоре молчаливый верзила перестал вызывать у них беспокойство, огромный петух, повелитель курятника, стал подбираться все ближе к новому предмету, торчавшему посреди двора как чурбан, а там и все остальные последовали его примеру. Даже самая слабая курочка, глядя на других, осмелилась клевать подметки Хосе. Тот сидел истуканом, их не отгонял, и вскоре эти вольности стали привычными, так что матери, пытавшейся спасти его башмаки, приходилось время от времени самой гонять кур.

На птичьем дворе петухи господствуют над курами, но и у самцов, и у самок существует предельно строгая иерархия, прямая лестница от самого сильного до самого слабого. Курица с нижней ступеньки подчиняется всем остальным членам общества, а петух, которого возраст, сила и стать вознесли на самый верх, обладает всей полнотой власти над своими подданными.

Меньше чем за месяц усердного посещения мира пернатых моему отцу удалось в него втереться и, хоть у него не было ни единого перышка, стать одним из членов куриного общества. Затем он скатывался со ступеньки на ступеньку до тех пор, пока не сравнялся с самой слабой курицей. Покинув человеческий статус, он превратился не в петуха, а в убогую курочку. Моей матери приходилось стоять рядом с ним, пока он клевал свой корм, не то его миску разграбили бы всем курятником.

Это впечатляющее падение на уровне птичьего двора продолжалось больше полутора лет. Хосе так долго терпел унижения от домашней птицы, что Фраскита в конце концов отчаялась и уже не верила, что когда-нибудь разум к нему вернется. Понемногу глаза у него словно бы округлились, а голова выдвинулась вперед. Он прижимал согнутые руки к телу и все время подергивал плечами.

Моя мать бессильно наблюдала за его метаморфозой.

Она уже не старалась поддерживать дом на плаву, перестала вышивать, не виделась с родителями, не выходила из дома, но она говорила.

Говорила с безмолвным мужем, сидящим среди кур, подробно рассказывала ему о своей повседневной жизни, об успехах Аниты, болтала о пустяках. Прежде не смевшая и двух слов ему сказать, теперь она не стеснялась говорить обо всем, рассказывать о чем угодно – о своем посвящении, о том, как ей нравится вышивать, о том, какие чувства испытывает к тканям, к ниткам, к вещам, которые надо латать и штопать. И про шкатулку она ему рассказала и даже призналась, что ее влекло к нему до того, как они поженились.

Говорила Фраскита и с дочерью, с самого первого дня. Моя старшая сестра Анита еще до рождения купалась в словах. Среди прочего Фраскита рассказала ей и свою историю. Она вышивала рассказы по канве самых обычных вещей и была неистощима на эти истории.

Анита, будто захлебнувшись в потоке речи швеи, не произносила ни слова, но, в отличие от бабушки Франсиски, которую начинала беспокоить немота бойкой и смышленой малышки, Фраскита не придавала этому значения. Она так хорошо понимала дочку, что обходилась и без слов, жест, взгляд, улыбка – и все ясно.

Примерно тогда же под ее окнами снова заиграл аккордеон.

Вдова Караско умела вести дом, и ее невестке хватило денег на все то время, что муж провел на птичьем дворе. Но большую Лусию, чьи дела пошли в гору, финансовое положение Фраскиты заботило.

Деревенские парни не смели даром валять по кустам красивую шлюху с тех пор, как она подобрала бродячего пса, до того свирепого, что всякий, пытавшийся уйти, не заплатив, рисковал остаться без штанов.

До Лусии долетали разговоры о прекрасной невесте, увядшей в день свадьбы, и она, зная, что больше никто на помощь Фраските не придет, нашла способ дать ей немного денег – принялась есть яйца.

Она покупала их дюжинами, и Фраскита с каждым днем все сильнее удивлялась такой прожорливости. Но ни одна из них ни о чем другую не спрашивала.

Встречаясь каждый день, они обменивались лишь несколькими необходимыми словами: здоровались, одна спрашивала, сколько надо яиц, другая – сколько с нее причитается, и на этом все.

Однако они не сразу расходились, подолгу стояли молча и вздыхали.

Швея с нетерпением ждала этих встреч, размерявших ее жизнь, и не могла уснуть, если вечером аккордеон был занят где-то еще и не приходил ее убаюкать.

Однажды, кормя мужа, моя мать почувствовала, как по его хребту пробежала дрожь. Хосе уже не смотрел в одну точку, что-то в нем пробуждалось, он начал размахивать руками, отгоняя кур. Первой жертвой стала часто донимавшая его маленькая рыжая курочка, которую обижали другие. Когда он пнул ее, она подскочила и с кудахтаньем пустилась улепетывать. Больше она к нему не подходила, только косилась издали.

Он взобрался на первую ступеньку.

За полгода он поднялся на самый верх, обгоняя каждую курицу и задирая каждого петуха, от самого слабого до самого сильного. Одолев первые ступеньки, он без особого труда подчинил себе всех пернатых. Только с хозяином курятника ему пришлось попотеть, человек и птица изрядно друг друга пощипали. Фраскита лечила обоих противников – и пестрого красавца-петуха, ошеломленного тем, что его свергли с престола, и молчуна, возглавившего теперь куриное общество и, наверное, все еще считавшего себя птицей.

Теперь ни один самец не мог безнаказанно топтать курицу – человек-петух на него налетал, заставляя наглеца поплатиться за оскорбление величества.

Моя мать, все более пристально наблюдавшая за воинскими подвигами мужа, встревожилась, заметив, что ни одно подложенное под наседку яйцо не наклевывается. Увидев, что ни один цыпленок не вылупился, она не стала стряпать из собранных яиц, а в ярости их перебила.

Возмущенная новым поведением мужа, она теперь кормила его нехотя, мыла грубо и, хотя два года перед тем упорно старалась его разговорить, ни слова больше ему не сказала.

И вот когда она уже собиралась свернуть шеи всем своим курам, муж снова на нее поглядел.

Он сидел голышом, опустив ноги в таз, и, пока она терла ему живот, член и ляжки, внезапно отвлекся от куриных перышек и засмотрелся на длинные темные волосы жены. Моя мать тотчас заметила пробудившийся у мужа интерес, подняла глаза на его пышущее вожделением лицо, но, увидев, как он по-птичьи дергает головой, со всех ног бросилась в дом.

Голый муж погнался за ней, настиг на лестнице, схватил, и его член долго тыкался в юбки, неуклюже пробираясь к ней. И пока человек-петух стонал у нее за спиной, она не кричала, помня о спящей Аните.

Внезапно Хосе из нее вышел, резко встряхнулся и пригладил несуществующие перья. Несколько раз запрокинул голову, выбрасывая вперед подбородок, и замер, уставившись круглыми глазами на тело жены, ждавшей с задранными юбками, чтобы существо, только что ее изнасиловавшее, вернулось в свой курятник. Он еще какое-то время подергивался, удивленно разглядывая роскошные круглые ягодицы, обрамленные тканью, и постепенно его тело успокоилось. Он потянулся к ней, осторожно погладил по белой коже, и Фраскита вскрикнула от неожиданности, почувствовав нежное прикосновение пальцев Хосе. Тогда он отдернул руку, будто обжегся, и, запинаясь, пробормотал, что хочет одеться.

Фраскита вскочила. Даже не оглянувшись, она убежала в спальню и, схватив в охапку штаны, рубаху и куртку, вернулась в кухню, где изрядно смущенный своей наготой Хосе замер в человеческой позе.

Он оделся, налил себе большой стакан вина, улыбнулся жене и пошел в мастерскую.

Девять месяцев спустя Мария под вопли Фраскиты расстилала свежие белые простыни.

Анхела

Мастерская гудела под ударами колесника, кровать скрипела, Фраскита голосила, зрительницы-соседки ее подбадривали, а куры мирно кудахтали во дворе.

Все в этой непременной разноголосице родов шло как надо.

Внезапно Мария, побледнев, отправляет самую младшую из соседок за Бланкой, та убегает, кумушки, проводив ее любопытными взглядами, перешептываются, но повитуха резким жестом велит им замолчать, чтобы ничто не дошло до ушей вопящей Фраскиты.

– Отлично, детка, поднатужься в последний раз! Ребенок уже на подходе, я вижу головку! – говорит Мария.

Услышав это, соседки, подхваченные тем ветром паники, что сопровождает всякого новорожденного, всей толпой кидаются к двери и натыкаются на массивное тело Бланки. Тут они пугаются еще сильнее и, отпихнув толстуху, вырываются наружу, а младенец уже горланит у них за спиной.

Негромко выругавшись, Бланка приближается к по-утиному крякающему липкому комочку в руках у Марии.

И тут до Фраскиты доходит, что в комнате появился кто-то еще. Обе повитухи заслоняют от нее младенца.

У изножья кровати порхают несколько перышек.

Молодая мать выбилась из сил и сорвала голос, она еще не может заговорить, расспросить.

Повивальные бабки, склонившись над младенцем, перерезают пуповину.

– У тебя снова девочка! – не поворачиваясь к постели, бросает Мария.

В дверь стучат соседки: лохань с горячей водой приготовлена!

Бланка идет за ней к порогу, бормоча молитвы на языке, напоминающем Фраските тот, что использовали для воскрешения мертвых, те слова, которые она заучила, но еще ни разу не произнесла, дремлющие в ней страшные слова.

– Почему ты позвала Бланку? Что происходит? Дайте же мне моего ребенка! – с трудом произносит она.

– Я боялась, что дело обернется плохо, и Бланка пришла на подмогу. Ты получишь малышку, как только мы ее искупаем.

Обе женщины хлопочут у лохани в облаке белого пуха.

– Это что же… перья? – шепчет моя мать.

Бланка оборачивается к ней с широченной улыбкой простой и сильной женщины.

– Не волнуйся, не ощипываем же мы твоего ребенка! Я, представь себе, как раз ощипывала птицу, когда за мной послали, пришлось мне бросить дело на половине. Несколько перышек пристали к моему платью. Но ты не беспокойся, я не оставлю твою комнату в таком виде. Мы все приберем перед уходом!

Мария занимается последом, изучает его со всех сторон, а Бланка купает малышку, которую все еще упорно скрывают от матери.

– Да покажите же мне мою дочку!

– Сейчас, дай только запеленать! – невозмутимо отвечает цыганка.

Дочитав последнюю молитву, она наконец отдает Фраските ребенка, крупного краснолицего младенца, и та радостно его принимает.

– Когда ребенок крупный, лучше иметь под рукой двух таких женщин, как мы. А имя ты для нее уже выбрала? – спрашивает Мария, свернув запятнанные простыни.

– Нет. Я думала, у меня будет мальчик.

– Тогда назовем ее Анхелой, – хохотнув, предлагает Бланка, пока Мария поспешно собирает с пола белый пух и кое-как заталкивает его в подол.

Повитухи с довольным видом переглядываются и прибавляют:

– Завтра снова придем, приложим ее к груди.

Усталые повитухи, прихватив грязные простыни, вышли из комнаты. Немного посидели рядышком на скамье в кухне. Потом Бланка вытащила из-под юбок свою неизменную серебряную фляжку, наполнила водкой несколько маленьких стопочек, и они молча осушили их залпом одну за другой.

Стоя вокруг стола, соседки наблюдали за ними, дожидаясь знака.

– Скажите отцу, что он может войти и что у него еще одна писюха, – наконец проворчала Бланка, утерев рот тыльной стороной ладони. – Послед можно зарыть, он там, в ведре!

Вернувшись в комнату, соседки заметили кое-где прилипшие к полу мокрые окровавленные перышки, и тотчас побежал слух, что кумушки помыли и ощипали малышку и назвали ее Анхелой до того, как явить миру и матери.

– Это все куры виноваты! Хосе слишком тесно общался с проклятыми тварями. Уж поверьте мне, то, что противно природе, даром не проходит! Вот увидите, в день, когда бедняжка закудахчет, этим кумушкам придется во всем признаться.

– Да еще Анхелой назвали! Кого старухи хотят обмануть? Ангелы по курятникам не шляются!

К счастью, Фраскита ни разу не услышала пересудов и не увидела ни одного перышка на теле второй своей дочери.

Бланка так привязалась к этому ребенку с грубоватыми чертами лица, что завела привычку проводить в доме Караско по нескольку часов в день. Она брала Анхелу на колени, пристраивала между своими огромными грудями и вовсю раскачивала. Малышка таращила слишком круглые глаза и улыбалась, прижимаясь к полному и мягкому телу старухи.

В ночь после этого второго рождения аккордеон, молчавший девять месяцев, вернулся и сыграл под окнами Фраскиты короткую мелодию.

Значит, Лусия ее не забыла!

Тихонько, стараясь не разбудить девочку, молодая мать взяла ее на руки и подошла к окну, чтобы показать спящего ребенка подруге.

Педро эль Рохо

После своего возвращения из курятника Хосе без работы не сидел. В Сантавеле ему не было равных, а до Питры, ближайшей деревни, куда во время долгого отсутствия колесника Эредиа отправлял чинить свои экипажи, надо было идти пару дней. Как только в мастерской снова раздались удары молота, в нее устремились заказчики.

Десятки кое-как подправленных колес и кособокие телеги катились по улицам Сантавелы к дому стосковавшегося по работе Караско.

Все вернулось на свои места: пел по утрам большой петух, опять ставший господином и повелителем курятника, снова зачастили с визитами соседки, а Лусия наконец смогла приготовить себе что-то, кроме опостылевших омлетов. Конечно, Фраскита не сразу помирилась со своими курами, но, чтобы ускорить дело, нескольких она ощипала и, успокоившись, некоторое время наслаждалась простым счастьем, которого не знала раньше. Анита по-прежнему не говорила, она высказывалась при помощи тела, рук и глаз, а родители нарадоваться не могли, глядя на ее изобретательные и остроумные пантомимы.

С рождением Анхелы шаткое равновесие нарушилось.

Услышав, что Фраскита опять родила ему девочку, и закопав послед, Хосе снова уселся среди кур. Старый петух, узнавший его, несмотря на его ужасно человеческие повадки и новую одежду, исподтишка на него покосился, для виду поклевывая зерно, и приготовился к худшему.

Соседки поглядели из окна в комнате роженицы на мужчину, сидевшего к ним спиной на своей скамье, посудачили и кинулись с этим к Фраските.

Сколько времени ее муженек пробудет среди кур на этот раз? Несколько часов, месяц, год? А может, это вообще никогда не закончится? И как ей выживать одной с двумя детьми?

Едва кумушки ушли, она, несмотря на запрет Бланки, встала, чтобы взглянуть на безрадостно привычную картину – Хосе среди кур. Засмотревшись на него, она забыла про Анхелу, и та попискивала, должно быть пытаясь напомнить, что прошло немало времени.

Так вот в чем дело!

У Хосе появилась еще одна девочка, а он-то ждал мальчика! Он бы исцелился, если бы она родила ему сына, но для этого еще надо, чтобы он встал с этой мерзкой скамьи!

Фраските не пришлось долго ждать, на этот раз Хосе отсутствовал всего несколько минут, потом опомнился и пришел взглянуть на малышку и на жену.

Назавтра же Фраскита попросила совета у Бланки. Толстуха пристально на нее посмотрела и сказала:

– Я не помогаю женщинам выбирать пол ребенка, это нарушает порядок в мире.

– Так ты мне не поможешь?

– Нет.

– Значит, найду кого-нибудь еще!

– Кого же? Никто здесь на это не способен. Из твоего живота выходят девочки, и с этим ничего не поделаешь. На одной почве растут розовые гортензии, на другой – голубые.

– Да, мне уже рассказывали об этих странных цветах, а еще мне рассказали, что достаточно воткнуть в землю несколько гвоздей, чтобы розовое стало голубым, – заупрямилась Фраскита.

– Поступай как знаешь, все равно ничего у тебя не получится. Только остерегайся народных средств, от них ты можешь заболеть или родить горбунью!

Фраскита не послушалась: отбросив сдержанность и робость, она обошла всех деревенских кумушек.

Ей советовали спать на животе, свернувшись калачиком или задрав ноги кверху, бодрствовать каждую третью ночь, есть соленое, сладкое, черствое и тухлое, десять раз обойти церковь, думая о том, какое имя даст будущему сыну, найти круглый камень и держать его во рту, когда муж возьмет ее, пить крапивный отвар, разговаривать только с теми женщинами, которые рожают сыновей, опоясаться образками Христа, омочить ступни в свиной крови, несколько недель не подпускать к себе Хосе…

В конце концов она забеременела, но от некоторых снадобий, которые давали ей старухи, ей сделалось так худо, что на шестом месяце беременности она потеряла ребенка.

Преждевременные роды принимала Мария. Фраскита молча лежала на постели. Она не захотела взглянуть на маленькое холодное недоношенное существо, завернутое в лоскуток, но все же спросила, какого оно пола.

– Еще одна девочка, – ответила повитуха.

Пока акушерка молилась за младенца, Фраскита думала о молитвах, которые таила где-то в себе, о молитвах, для которых она была ларцом, о грозных молитвах третьей ночи, о тех, что воскрешают мертвых. Но смогут ли мертвые дать ей лучший совет, чем живые?

Завершив дела, Мария молча вышла, и в комнату проскользнула Бланка.

– Если заставишь судьбу дать тебе сына, знай, что он у тебя будет только один, – без предисловий сказала цыганка, которая привязалась к Фраските.

– Одного мне достаточно. Если у меня родится еще одна девочка, Хосе снова станет петухом, и одному Богу известно, надолго ли. Ему нужен сын! Один-единственный!

– Я сделаю все, что надо, чтобы он у него появился, – заверила толстуха, ласково подтыкая одеяло. – Скажи мне, когда снова станешь терять кровь. Надо согласовать твой цикл с лунным. Так вот, когда вы с луной обе будете нечисты, ты должна отдаться Хосе.

В тот вечер аккордеон играл такую нежную мелодию, что Фраскита смогла выплакать все накопившиеся слезы.

Не будь тогда на месте Бланки, никто и ни за что не успел бы к Караско вовремя, чтобы помочь моей матери произвести на свет рыжего Педро.

Когда начались схватки, цыганка нянчила Анхелу. Она едва успела довести молодую женщину до постели, как у той отошли воды и начались мощные схватки. Не прошло и десяти минут, как малыш вопил на руках у матери, а повитуха спускалась в мастерскую так стремительно, как только позволяло ей грузное тело, чтобы сообщить Хосе о рождении сына и попросить его принести наверх таз с водой.

Хосе тут же завопил от радости на всю улицу, и из соседних домов откликнулись, послышались благословения, поздравления и молитвы. Пока грелась вода, соседи толпились в кухне, и каждому наливали по рюмочке. Дождавшись, пока малыша искупают, все следом за отцом поднялись в спальню.

Радость колесника угасла, едва он увидел волосы своего сына.

Рыжие лохмы исключали того из деревни куда вернее, чем предполагаемые перья его сестры.

Пополз шепоток, объясняющий тем, кому не видно было ребенка, и постепенно все умолкли. Сама улица затихла, хотя толпа вокруг дома Караско все прибывала.

– Настоящий чертенок, здоровячок, которому не терпелось вступить в жизнь, – пошутила Бланка, от которой не укрылось разочарование отца. – Он явился без предупреждения. Если бы твоя жена пасла скот, родила бы мальчишку на холме, и некому было бы ей помочь.

Радости Фраскиты рыжие волосы ребенка нисколько не омрачили. Поначалу она не замечала ни любопытства и неловкого молчания соседей, ни настороженности мужа.

Хосе побыл рядом с сыном несколько секунд, а потом проложил себе путь в плотной толпе соседей, застывших на пороге спальни, на лестнице и в кухне, и, даже не заглянув в курятник, направился в мастерскую.

Бланка разогнала любопытных и вернулась к швее, к которой тем временем поднялись обе дочери. Анита, по-прежнему немая, была по-настоящему счастлива, оттого что у нее появился брат. В свои без малого семь лет это была разумная и ответственная девочка, уже способная помогать матери и присматривать за непоседливой младшей сестрой.

– Ты не дала мальчику имени, – заметила повитуха.

– Попроси моего мужа это сделать, кажется, он хотел, чтобы малыш носил его имя.

Бланка неохотно сошла вниз и с трудом взобралась по лестнице несколько минут спустя.

– Он злится из-за цвета волос мальчонки, но обещал подумать, – отдуваясь, проговорила она.

В ту ночь старая мать Фраскиты спала с девочками, Хосе, как всегда при рождении нового ребенка, постелил себе в мастерской, швея же не могла уснуть до рассвета. Всю ночь она прождала, чтобы под ее окнами заиграл аккордеон, но так и не дождалась.

После ее выкидыша Лусия больше не появлялась. Фраскита знала от кумушек, что та сделалась официальной любовницей Эредиа. Теперь у нее была собственная лошадь, и она больше не торговала собой. В конце концов моя мать уснула, раздумывая над тем, носит ли ее подруга по-прежнему платья с блестками.

Назавтра Бланка пришла снова, чтобы приложить ребенка к груди.

– Мальчик-то по-другому сосет, смотри, как он ловко берется за дело! А сегодня у этого малыша уже есть имя?

– Нет еще, отец так и не дал ему своего имени, и одному Богу известно, как его назовут. В обеих наших семьях все мужчины носят то же имя, что и мой муж.

– Надо же будет его окрестить, вот и дайте ему имя крестного отца.

Прошло десять дней, а у ребенка так и не было ни имени, ни крестного. Его волосы всех отпугивали, никто не хотел связываться с мальчиком, которого деревенские между собой уже называли “эль Рохо”, Рыжик.

И тогда в дом Караско, чтобы покончить с этой возмутительной историей, явился падре.

Маленький ребенок – создание хрупкое, и крестить младенца надо как можно скорее, пока его не унесла какая-нибудь горячка.

– Но, чтобы его окрестить, надо еще найти ему крестного отца и имя! – воскликнула Бланка, нянчившая Анхелу. – Никто не соглашается стать его крестным – и все только потому, что он другой масти.

– Я слишком много говорила о том, что хочу сына, – прибавила швея, глядя на ребенка у груди. – Не надо было мне так откровенничать с этими кумушками, лучше бы вспомнить день моей свадьбы и помолчать. Послушать их, так я ради того, чтобы заполучить моего мальчика, заключила сделку с какой-то нечистой силой. Наверное, и сам Хосе думает, будто этот ребенок не от него. Но не могу же я назвать его Рыжиком, чтобы доставить им удовольствие!

Слушая эти признания, падре разглядывал роскошные волосы младенца. Как стереть клеймо, которым он отмечен в глазах маленькой общины? Он знал этих суеверных людей и сомневался, что даже именем Божьим сумеет их смягчить. Они не уступят, страхи крепко в них засели!

– Может, эти первые волосы еще выпадут? – предположил он.

Бланка удивленно на него посмотрела. Значит, и сам священник, обычно такой уверенный в себе, не знает, как уладить дело.

– Нет, его грива никуда не денется, разве что ее сбреют! Цвет таким и останется, я в этом знаю толк! – сурово заверила его повитуха.

Растерянный священник удалился, пообещав Фраските сделать все возможное и невозможное, чтобы разрешить головоломку. Он поговорит об этом с кафедры.

Падре вышел, и Бланка поморщилась:

– Стареет наш молодой священник, уже не готов идти на врага. У этого парня умеренная вера горожанина, которого прислали на окраину цивилизации. У него опускаются руки. Ничем он нам не поможет.

Фраскита не откликнулась на это “нам”, но от слов Бланки – хотя она и не смогла бы объяснить почему – ей стало легче.

Время шло, а Рыжик все еще был некрещеным.

Однажды ночью Фраскиту разбудила мелодия аккордеона. Вместо того чтобы, как обычно, подойти к окну, она спустилась и открыла Лусии дверь.

– Поздно же ты явилась отпраздновать рождение моего малыша, – упрекнула ее швея, когда подруги сели за кухонный стол, поставив на него зажженную свечу. – Ты тоже думаешь, что этот рыжеволосый ребенок неизвестно откуда взялся?

– Нет, я просто путешествовала. Старик Эредиа влюбился в хорошенькую шлюшку и катал меня по всей стране. Я повидала мир и теперь не вполне уверена, хочу ли остаться здесь.

– Так не оставайся!

– Вернувшись, я узнала, что происходит с твоим сыном. Он все еще не крещен?

– Никто в деревне не соглашается. У него нет ни имени, ни крестного.

Их долгое безмолвное сообщничество внезапно уступило место речи, слова пришли сами собой. Эти две женщины разговаривали как близкие люди, как сестры, напрочь позабыв, что раньше никогда этого не делали.

– Что касается крестной матери – можешь на меня рассчитывать, но я не уверена, что твоему сыну это сильно поможет. Мария подойдет больше. А насчет крестного отца… дай подумать. Если бы мой Педро согласился, никто больше не посмел бы говорить про рыжие волосы его крестника.

– С чего бы Эредиа на это соглашаться?

– Из признательности за добрые советы твоего отца-виноградаря! Это ведь благодаря ему он собирает на склонах такой хороший урожай, несмотря на ужасный климат этих мест. Попроси деда сходить к Эредиа, остальное я беру на себя…

Вот так мой брат и унаследовал его имя.

Лусия была права, никто больше не смел прилюдно хоть слово сказать до самой смерти могущественного крестного. Но деревня неохотно признавала Педро эль Рохо, и женщины не подпускали детей к малышу, зачатому в то время, когда у его матери были месячные.

– Не играй с этим рыжим исчадием рыжей луны, самой опасной, той, от которой все загнивает. Если он тебя укусит, ранка не затянется! – нашептывали старухи детям, которые подбирались близко к дому Караско.

Мальчику не с кем было играть, кроме как с сестрами. Анита, более общительная, несмотря на свою немоту, могла переходить из одного мира в другой, но с Анхелой он был неразлучен. Все, от мала до велика, так его боялись, что никто больше не искал перьев на спине его лупоглазой сестры. На детей смотрели издали, как на странных зверюшек, и со временем они научились пользоваться тем, что рыжие волосы всех завораживали.

Когда Педро вырос настолько, что смог высказывать свои желания, он потребовал, чтобы его больше не стригли.

Они с сестрой научились жить отдельно от остальных и, должно быть, понемногу стали теми необычными, ни на кого не похожими созданиями, одаренными особыми талантами, какими другим хотелось их видеть.

Эредиа полюбил крестника, навязанного ему любовницей, и часто приглашал его к себе.

Ребенок приезжал в поместье в отцовской повозке с Марией, своей крестной матерью, и проводил весь день со стариком и красивой дамой в блестящих нарядах. Больше всего в просторном доме ему нравились изразцы с синим узором и картины, украшавшие почти все стены. Ему случалось часами простаивать перед какой-нибудь из них, и казалось, будто ребенок все понимал, когда старик Эредиа рассказывал ему о жизни того или другого заключенного в раму персонажа или объяснял сцену, которую нарисовал художник.

В гостиной один из предков Эредиа велел изобразить на стене порт: большие парусники у причала, сотни носильщиков, доставляющих на берег разнообразные товары, прибывшие из Нового Света.

Во время одного из последних приездов ребенка, которому тогда едва пошел третий год, Лусия застала его стоящим на стуле перед самой фреской – он пытался в нее запрыгнуть.

Цифры

После рождения Педро его отец в курятнике не сидел. Напротив, он работал много как никогда.

Особенно его увлекали счета.

Пока были живы родители, цифры его не занимали, как и его отца, – мать семейства одна распоряжалась деньгами, крепко держа кошелек. Она назначала цены, вела переговоры и преследовала неплательщиков. Любовь к цифрам она переняла от отца и, купив у бродячих торговцев, каждый год приходивших со своим товаром в Сантавелу, две огромные тетради, больше сорока лет записывала в них все расходы и доходы. Не умея писать ничего, кроме цифр, она придумала множество символов, чтобы указывать в начале строки, что представляет собой каждое из чисел.

Хосе кучу времени потратил на то, чтобы расшифровать эти знаки. Он вспоминал, как в детстве следил глазами за рукой матери, когда та старательно выводила числа. Единственное, чему она его научила, кроме молчания и послушания, – это считать, но до некоторых пор сложение и вычитание ему были ни к чему, он даже позабыл о том, что был способен на такие арифметические подвиги.

Хотя Лусия и поглощала яйца в огромных количествах, за время долгого кризиса колесника все сбережения семьи растаяли, и надо было все начинать заново.

Теперь Хосе вел, по примеру матери, точный учет, и цифры больше не таили никаких секретов. Вскоре ему уже не требовалось делать подсчеты на бумаге и записывать результат. Он считал в уме с невероятной скоростью, а его дочь Анита оказалась великолепной партнершей в этой игре. Девочка тут же усвоила символы и рисовала их на земле, в воздухе и на ладони отца.

Постепенно цифры полностью завладели умом колесника.

Ему случалось по ночам, во сне, продолжать начатые днем расчеты. Фраскита слышала, как он бормочет одно число за другим, и видела, как он затем улыбается, словно решение его успокаивало. Вскоре он стал задаваться более сложными математическими вопросами, заинтересовался геометрией, а во время крещения сына спросил у Эредиа, как рассчитать длину окружности колеса. Эредиа понятия об этом не имел, но пообещал Хосе узнать и раздобыл для него начальный учебник геометрии с очень понятными иллюстрациями. И тогда неграмотный Караско погрузился в мир, населенный диаметрами колес, числом пи и метрической системой.

Сколько колес смастерил он с тех пор, как занялся своим ремеслом? Какое расстояние они могли преодолеть, не сломавшись? Какое расстояние преодолели все сделанные им колеса, вместе взятые? Сколько лиг, сколько километров от Сантавелы до Питры? А до Хаэна? А до Мадрида? Какова окружность земного шара? Сколько оборотов сделает колесо, чтобы обойти вокруг света? Потому что – так он объяснял своим детям и их матери – Земля круглая, круглая, как Луна и как Солнце, круглая, как те колеса, которые он делает.

У него, никогда не покидавшего Сантавелы, голова шла кругом от этих подсчетов. Он очень серьезно относился к своему ремеслу и потому позволял себе заниматься сложными операциями, только когда мог устроить перерыв. Время, необходимое для решения арифметических задач, он отнимал у сна. Он больше не спал после обеда, а потом и вообще перестал спать. Расчеты настолько его поглощали, что он и с женой не спал. Умственное возбуждение заставляло его бодрствовать ночи напролет. Свои гроссбухи он отдал восьмилетней тогда дочери Аните – заурядные операции его больше не занимали, ему требовались пространство и время, а девочка выполняла свои обязанности с детской серьезностью.

Фраскита забеспокоилась, видя, как растут круги под глазами у мужа.

Не вернется ли он на свою куриную скамейку?

– Сколько уже времени твой муж не спит? – в конце концов спросила у нее Бланка.

– Два месяца. Ночи он проводит за цифрами, а дни в мастерской, – с улыбкой ответила моя мать.

– А ты что об этом думаешь?

– Я думаю, что это, как было с курами, может тянуться годами. Но курятник мне знаком, а вот цифры… Как это получается, что мужчины сходят с ума? Посмотри на моего отца: мама должна везде с ним ходить, боится, как бы он не потерялся. Она, такая маленькая, водит за руку этого здоровенного дурака и бранит его, как ребенка, когда он пытается улизнуть.

– Каждый когда-нибудь сходит с ума. Разве твоя мать, такая разумная, не провела несколько недель, роя ямы вокруг деревни? Если здесь рассудок отказывает чаще, чем в других местах, то, может быть, дело в климате или изоляции? Вы живете вне всего, замкнувшись на себе, и никому из местных не хватает смелости отправиться странствовать по свету. Твой муж совершает побег на свой лад, а твой отец сейчас пытается сделать то, о чем в молодости и мечтать не решался, – бежать из Сантавелы.

– А почему ты, наскитавшись по дорогам, решила остановиться здесь?

– Чтобы сбежать от остального мира. В Сантавеле кажется, будто ничего случиться не может и никакой людоед меня не найдет. Эта земля – край света. Видишь ли, я, наверное, потратила все свои запасы безумия, когда решила поселиться у вас, – я, чужачка. Попробуй поговорить с Хосе. Он неплохой человек, может быть, ты сумеешь его образумить.

Поговорить с мужем? Моя мать не знала, как к этому подступиться, она разговаривала с ним только в те два года, что он провел в изгнании среди кур. Тогда ей нравилось доверяться этому отсутствующему существу – казалось, Хосе ее не слушал и не слышал. Помнил ли он вообще ее долгие монологи? Ее голос? Время, которое они проводили в курятнике, сидя рядом на скамье?

В день, когда Фраскита решилась заговорить, ее измученный муж уже не мог сосредоточиться на работе, цифры заполонили и мастерскую.

Они проникли туда постепенно. Сначала в его ум, пока молот продолжал свою работу, вкрались несколько простых расчетов, затем операции стали усложняться, но он не обращал на это внимания, и барьер не выдержал, открыв доступ к большим арифметическим путешествиям, к километрам дорог, огибающих мир во всех направлениях. Хосе сдался. Он бы поспал, но цифры, которые его преследовали, захватили последний бастион, окружили его плотными рядами, напирали со всех сторон – здесь, в мастерской, куда раньше им ходу не было.

Фраскита услышала, что стук молотка затих, и поняла, что пора вмешаться.

Она, в свою очередь, вторглась в запретное пространство, где Хосе, сидя на полу, вполголоса бормотал цифры.

Она заговорила с ним так, словно баюкала, и, даже не думая об этом, прочитала одну из молитв первой ночи, усыпляющую молитву. И колесник мало-помалу успокоился, цифры стали отступать, покинули погружавшегося в сон человека.

Хосе уснул прямо на полу, но огромные синяки словно нарисовали на его лице два больших круглых открытых глаза, и в полумраке Фраскита далеко не сразу заметила, что его веки опущены.

Позвав на помощь Бланку и Лусию, Фраскита подняла мужа наверх и уложила на кровать. Не упоминая о молитвах, она сказала им, что он уснул, пока она с ним говорила, и теперь она не может его разбудить.

– Муженек твой так разоспался и у него под глазами такие круги от усталости, что он, должно быть, проснется не скоро! – заключила цыганка.

– Только бы он и во сне не занимался своими проклятыми подсчетами, – пробормотала Фраскита, все еще ошеломленная действенностью своей молитвы.

– И хоть бы он потом проснулся, – прошептала Лусия. – В жизни не видела, чтобы кто-нибудь так спал!

Прошла неделя, а Хосе все не просыпался. Фраскита, следуя советам Бланки, его мыла, поила спящего и часто меняла положение тела, чтобы не образовались пролежни.

После тридцати дней и тридцати ночей такого сна – соседи думали, что Хосе вернулся в курятник, – швея поручила детей заботам Бланки и пошла навестить мать.

Той очень трудно было выкроить время, муж приковывал ее к себе, как маленький ребенок. Он целыми днями примерял старые ключи ко всем замочным скважинам, какие были в доме, и плакал, когда у него пытались их забрать. Старой Франсиске удалось убаюкать мужа, положив себе на колени его большую голову и ласково его укачивая.

– Они такие красивые, когда спят, на что ты жалуешься? – мягко пошутила старуха. – Не беспокойся, молитвы первой ночи повредить не могут. После той, что ты произнесла, Хосе проспит столько, сколько надо. Конечно, к своему пробуждению он потеряет несколько килограммов, но это ведь лучше, чем куры или цифры, правда?

Тогда Фраскита в последний раз видела родителей живыми.

Через некоторое время, осенью, они ушли, никому ничего не сказав. Обшарив всю округу, нашли их тела – они лежали в обнимку на дне оврага в нескольких километрах от деревни.

Должно быть, отец сумел уговорить жену уйти, но Сантавела так легко свою добычу не отпускала.

Фраскиту привели к останкам, и она увидела на лице матери, повернутом к мужу, то выражение спокойного счастья, какое было на нем во время их последней встречи. Мертвое лицо словно говорило: “Они такие красивые, когда спят!”

Швея потребовала, чтобы ее родителей похоронили там, где нашли, дескать, не для того они бежали, чтобы их тела вернули в деревню. Они будут покоиться рядом на том пути, который выбрали. Поскольку священник без возражений смирился с этой причудой, никто не позволил себе ни малейшего замечания. Их приберегли на потом.

Вернувшись домой после похорон, Фраскита увидела, что круги под глазами у спящего уменьшились. И тогда она, спрятав учебник геометрии, улеглась рядом с мужем и стала безмятежно ждать его пробуждения, думая о последних словах матери.

Казался ли ей и в самом деле красивым лежавший рядом с ней мужчина?

Она была привязана к нему, как судно к своему причалу, и теперь только он, вместе с детьми, и удерживал ее в деревне.

Пробудившийся от долгого сна Хосе едва мог сидеть, и прошло несколько дней, пока он начал соображать. Прежде всего надо было убедить его, что он и правда так долго спал. Он стал подсчитывать дни на пальцах, и моя мать решила, что это добрый знак.

Анита, которая в отсутствие отца старательно записывала расходы, принесла ему гроссбух, казавшийся в детских руках еще толще. Хосе улыбнулся дочери и сказал, что отныне она и только она одна будет заниматься торговыми делами семьи.

Он не сразу вернулся к работе, заказчикам пришлось подождать, пока он закончит начатое, потому что первым делом он взялся мастерить крохотную повозку, ярко-красную игрушечную двуколку для сына. Он тщательно отделывал мельчайшие детали, а на крыше попросил сделать надпись огненными буквами: “Педро эль Рохо”.

Фраскита онемела от изумления, когда Педро получил свой первый детский подарок из рук отца, до тех пор его не замечавшего.

Видно, долг был выплачен, жизнь потихоньку шла, Фраскита подумала, что худшее позади, и успокоилась. До других людей ей теперь дела не было.

В этой мирной обстановке она легко произвела на свет Мартирио, третью свою дочь.

Желтый пес

В это время тихого счастья Лусия, уже не носившая платьев с блестками, каждый день приезжала верхом к Караско. Теперь, когда она стала официальной любовницей давно овдовевшего сеньора Эредиа, дружба с ней уже не могла повредить швее.

Наверное, Лусия не стремилась ни отыграться, ни даже покрасоваться перед деревенскими, она ездила верхом просто потому, что у нее была лошадь, и потому что в асьенде она этому научилась. Это было удобно, только и всего! Ей казалось, что жители Сантавелы если и не полюбили ее, то презирать перестали.

Она ошибалась.

Многие жалели бедняжку, когда расстроилась ее свадьба, матери рассказывали дочкам ее историю, чтобы напугать, но женщины, по большей части, видели в ней лишь несчастную девушку, обреченную торговать собой, а парни, вот мерзавцы, развлекались, валяя ее по кустам. Бесстыдница очень дорого заплатила за ошибку молодости.

С годами она нарисовала для себя ночной мир зарослей и темных закоулков. Мир под открытым небом, со множеством дорог, протоптанных только ее ногами и вьющихся по всему краю. Она научилась скрываться под платьем с блестками, рассыпать быстрые ноты аккордеона, завлекая клиентов, появляться неизвестно откуда посреди деревни. Она проделала для себя собственные двери. Благодаря своему сообщнику, бродячему псу, который с ней не расставался и бесстрашно бросался на неплательщиков, она справлялась с теми, кто хотел попользоваться ею задаром. Свирепый защитник дал ей возможность успешно заниматься своими делишками.

До тех пор, пока в нее не влюбился Эредиа, всех это устраивало, но тут мужчины взглянули на нее по-другому: от ее волос повеяло золотом, и они стали платить дороже за то, чтобы ласкать ее прекрасное шелковистое тело, прикоснуться к гранатовым губам. Они желали ее не потому что она была рядом, только руку протяни, а это всегда лучше, чем развлекаться в одиночку, но потому что стали думать о ней, не видя ее, и видеть ее на каждом холме, за каждым камнем, за любым поворотом дороги – повсюду, где ее не было. Лусия стала недоступным наслаждением, господским наслаждением, и жены подмечали взгляды мужей, обращенные на нее. Эта женщина, которая считалась принадлежащей всем, ускользала от них, и чем больше она ускользала, тем более явной, жестокой и даже оскорбительной становилась ее красота.

В один прекрасный день Лусия закрыла дом и поселилась в поместье с Эредиа и тремя его сыновьями, которые тоже жили там с женами и детьми. Дом был достаточно велик, чтобы они не терлись друг о друга, в длинных коридорах всегда успеешь нацепить подходящую маску.

Старик не задавался вопросами, Лусия вошла в его жизнь так явственно и плотно, что отказаться было невозможно. Он, уже угасавший, оказался в гуще наслаждения, почувствовал, что собирается воедино между ее мускулистых ног, и никто и ничто не смогло бы заставить его отказаться от блаженства быть цельным.

Десятилетиями пыль оливковой рощи, которую он ел и пил и дышал этой пылью, оседала на его коже зрелого мужчины, на его волосах и радужных оболочках, и все так давно сделалось пресным. И однажды вечером, когда он думал о своем четвертом сыне, самом младшем, самом нежном, – о том, что решил уйти на север, – вечером, когда он прогуливался в одиночестве по этой так похожей на него земле, он встретил ее, на ней было платье с блестками, и в тот вечер он увидел, как навстречу ему идет кусочек звездного неба.

Она молча подошла к нему, стряхнула с него пыль и крепко обняла гибкими теплыми руками – до того крепко, что ему показалось, будто он умирает.

Она оживила его среди олив, на глазах у желтого пса. Так, значит, у него все еще было тело – тело, которым она в тот вечер завладела навсегда. Она миловалась с ним, позабывшим плотскую любовь, а потом ушла, ничего не потребовав, и он еще долго стоял один, слушая удаляющуюся вприпрыжку песенку аккордеона.

С тех пор он каждый вечер приходил в оливковую рощу и в конце концов снова встретил их – ее, звездное платье и желтого пса.

Лусия, вечная невеста, действовала не по расчету. Она взяла в ночи этого мужчину, чтобы выдрать у жизни что-то такое, что стало бы ее собственностью. Она подобрала его, будто упавший плод. И мало-помалу они стали жить лишь ради этих мгновений любви в оливковой роще, все их дни устремлялись к минуте встречи.

Однажды утром Эредиа решил пригласить Лусию к себе, поселить ее вместе со своей семьей, и никто не протестовал против воли патриарха, в глазах которого мерцали блестки платья прекрасной Лусии. В конце концов она стала надевать это испещренное светом ветхое платье, которое они так любили, только для него, только когда они были наедине.

Вот каким образом проститутке, казалось, удалось уйти от своей участи пропащей девки.

Но жизнь в замке не смягчила ужасного желтого пса, который повсюду следовал за женщиной и ее лошадью. Он останавливался на окраине деревни и ждал хозяйку в темном закоулке. Во двор замка он тоже не входил, ночевал один в оливковой роще. Он не любил людей, и ничто не могло заставить его забыть о том, что с ним делали некоторые из них. Он был начеку.

Эредиа не почувствовал, что умирает. Однажды утром Лусия обнаружила его мертвым рядом с собой. Деревня подчеркнуто облачилась в траур, люди громко плакали, достойно обливались крупным потом в недрах черных одежд, и процессия, провожавшая тело в последний путь, была самой прекрасной из всех, какие помнила Сантавела. Единственным блестящим пятном во всей этой тьме была Лусия, посмевшая по такому поводу вырядиться в свое платье с блестками.

Она не видела, откуда в нее полетел первый камень.

Трое сыновей Эредиа, присутствовавшие на церемонии, и пальцем не шевельнули, чтобы ее защитить. Они так долго боялись, как бы отец не женился снова и как бы у него не появились дети от второго брака, что этот неизвестно откуда прилетевший первый камень, возможно, был брошен по их заказу.

Лусия попыталась убежать, упала, и желтый пес, всегда за ней приглядывавший, предвидевший это и следивший издали за церемонией, под градом камней бросился вперед. Он защитил хозяйку, прикрыв ее своим телом.

Фраскита завопила, ее одинокий крик прорезал толпу, и камни лететь перестали. И тогда Бланка, Мария и моя мать направились к сплетенным телам собаки и женщины.

Желтая шерсть и платье в блестках были заляпаны кровью.

Люди, бранясь, рассыпались под напором трех женщин, и больше не было ни камней, ни криков, ни яростного лая: желтый пес умер. Повитухи и моя мать хлопотали вокруг трупа собаки и тела еще не пришедшей в себя Лусии, мужчины наблюдали за ними издали.

Лусия покинула Сантавелу в тот же вечер, в платье с блестками, с аккордеоном на ремне за спиной. Она сыграла напоследок под окнами Фраскиты, и та открыла дверь и дала ей полный мешок еды в дорогу. Они не поговорили, но нежно обнялись, и Лусия, распевая веселую и задорную песенку, ушла странствовать по дорогам в сопровождении тени желтого пса, которого она похоронила в оливковой роще, на месте первой ночи.

Клара

На этот раз ни одна из местных женщин не пришла помогать во время родов. Фраскита жила вне деревни, она отказалась хоронить в Сантавеле своих усопших, открыто водилась с проститутками, плодила рыжих мальчишек и девчонок в перьях – и распугала соседок, тетушек и прочих кумушек.

Солидарность, традиция, любопытство утратили свои права, столкнувшись с общим желанием держаться подальше от семьи Караско. Лишь Бланка и Мария, восполняя отсутствие остальных, обе были здесь.

Клара родилась безлунной ночью.

Схватки у Фраскиты начались под конец дня, едва зимнее солнце ушло в другие края. Педро и Мартирио выскочили так стремительно, что этих новых родов она не боялась. Дорога проложена, младшенькой оставалось лишь двигаться по следам прежних путников. Но эта малышка, наверное, не очень хорошо видела, а может, не любила проторенных путей.

Фраските казалось, она не переживет этой ночи, самой длинной ночи в году, ночи зимнего солнцестояния. Ее поясницу через равные промежутки времени пронзали ножи, удары становились все сильнее, все чаще, она даже кричать не могла и несколько раз теряла сознание.

Опухшими глазами она различала в полумраке комнаты двух хлопочущих женщин. Ей утирали лоб, ей давали пить, ей массировали живот и спину. Она чувствовала, как меняли положение ее тела.

Иногда, когда она возвращалась из забытья, тени заставляли ее сесть, чтобы ребенок спустился. Иногда они, шепча молитвы, пальцами проверяли, насколько раскрылась ее плоть.

Она тонула в безлунной ночи, согретой бормотанием повитух.

Так, значит, цыганка и Мария наконец заговорили между собой! Если только все эти слова не были обращены к ней, женщине в родах, ничего не понимавшей, потому что боль выдирала ее из мира.

Где ее дети? Кто о них заботится? Она не должна была кричать, чтобы не напугать их, но слышала собственные вопли, она не властна была над ревом, словами и стонами, выходившими из ее тела, она извергала все это вместе с водой, которой ее поили. Анита успокоит младших, они понимают ее слова, как второй язык. Анита, ее старшая девочка, такая сильная, такая разумная! Ей ничего не говорили, но она догадалась. Она знала, что живот матери, снова выросший под юбками, что-то в себе таит.

Почему от детей скрывают такие вещи?

Следующая схватка была такой сильной, что Фраскита потеряла нить своих мыслей, а когда пришла в себя, ей померещилась рядом мать, ее кроткое лицо. Старая Франсиска никогда не помогала ей при родах, но часто оставалась где-то в доме, предпочитая заниматься уже рожденными детьми, которые жались к ней, не понимая, что происходит с мамой. Франсиска не могла видеть страданий единственной дочери. Какая же красивая была у нее мама, и как они любили друг дружку, несмотря на трещину, появившуюся между ними после ее замужества!

Ее живот внезапно сжался, и у нее перехватило дыхание.

Женщинам надо бы взять нитку, чтобы указать путь заблудившейся в ее теле девочке. Пусть отправят ей нитку, чтобы за нее ухватиться…

Нитка. Вышивание. Дети, выкроенные из ее плоти бусины, вышитые улыбки, и так много красок на тканях, чтобы выразить радость или горе. Столько красок! Тогда почему же ее так завораживает белый цвет?

Ей надо понять, а чтобы понять, надо снова начать вышивать, снова взяться за работу… Заново сшить края мира, не дать ему обтрепаться, расползтись. Залатать бедного своего Хосе, пока он сам из себя не высыпался. Залатать его, пришить к ее плоти, не то они вскоре пойдут по дорогам поодиночке…

Уснуть… Нет, нельзя… Остаться! Держаться! Она скоро будет здесь… Встретить ее…

Веер-бабочка все еще летел над горами и морями, ожившая тряпочка, которую она без мучений высвободила из своих пальцев. Бабочка дается легче, чем ребенок.

Боже мой! Как жестока жизнь!

Есть молитва, которую она выучила, молитва, которую надо произнести вслух, но губы склеились, и тишайший шепот разорвет ей лицо…

Уйти! Покинуть эту обитель боли! Оставить девочку там, где она теперь, раз ей там хорошо! Может, она спит в тепле. Зачем ее будить? Зачем выдергивать с корнями?

Девочка надолго застряла у выхода из материнского тела, между жизнью и смертью. Она ждала знака – рассвета…

Путь ей указала свеча Бланки.

– Тужься, дочка! – кричала Мария, усевшись Фраските на живот. – Тужься, а главное, не сдавайся! Не засыпай снова, а то ребенок уйдет. Вот она…

– Слезай со своего насеста и занавесь зеркало! – заорала цыганка, когда, все еще путаясь в материнской утробе, показалась малышка. – Накрой зеркало, говорят тебе, чтобы ее душа от нас не ускользнула! Смотри на пламя свечи, дитя мое! Смотри на этот свет! Это он привел тебя сюда, а не его отражение! Отражение – не истина мира, не заблуждайся!

В комнату проник рассвет, и девочка закричала.

– Эта паршивка не любит ночь, – выдохнула взмокшая Мария. – Ну и досталось же нам! Не выдавай таких слишком часто, если не хочешь нас уморить. Знаешь, мне кажется, староваты мы становимся для этого ремесла, пора готовить смену. Младшая Капилья уже несколько месяцев помогает мне как может. Она хорошая девочка.

С улицы кто-то позвал, перебив повитуху. Просили прислать одну из повивальных бабок к сапожнику.

– Едва закончилось здесь, как уже начинается в другом месте! – проворчала тощая старушка. – Вы, стало быть, никогда не перестаете производить на свет малышей? Бланка, пожалуйста, сходи туда ты. Если я прямо сейчас займусь тем ребенком, к вечеру тебе придется меня обмывать!

Бланка улыбнулась:

– Значит, теперь ты разговариваешь со мной, выпускающей ангелочков?

– Когда я вижу, как деревня закидывает камнями бедняжку, которая отдалась мужчине до благословения священника, я говорю себе: должно быть, ты, выпуская ангелочков, не раз предотвратила расправу. Ну да! Нам не так много времени остается провести в этом каменном мире, и глуповато было бы не признаться тебе до того, как ты поможешь мне предстать перед Господом чистенькой. Я очень тебя люблю, Бланка, если оставить в стороне ангелочков, и хотела сказать тебе об этом, пока могу.

– Знаешь, лучше бы нам не начинать болтать. После пятнадцати лет молчания и работы бок о бок трудно будет найти что сказать друг другу. Мы чем-то похожи на старую чету, у нас сложились привычки. Ты, наверное, потратишь последние силы, помогая мне нести наверх лохань с водой. В следующий раз, Фраскита, будешь рожать внизу, на кухонном столе.

Мария со вздохом потащилась к окну и крикнула парню, только что позвавшему их к роженице, чтобы зашел на пару минут в дом Караско и помог дотащить лохань. Он подчинился, чтобы как можно скорее вернуться с повитухой к своей рожающей матери.

Пока несли воду, Фраскита держала на руках завернутую в одеяло крошку, причинившую ей столько страданий. Красота девочки ее заворожила. С первыми лучами солнца цвет лица новорожденной стал удивительно нежным. Светлые, ясные глаза уже были окаймлены длинными темными ресницами, еще не просохшие кудри трепетали от дыхания матери, и их синеватый блеск становился с каждой минутой все ярче.

Повернувшись к окну, девочка, казалось, пристально созерцает свой первый рассвет.

Фраскита дрожала от волнения, она боялась уронить это создание, такое хрупкое, такое прозрачное, разбить крохотную стеклянную жизнь, которую она нарекла Кларой.

Мария так и не поднялась в комнату, в кухне ей стало плохо, и она умерла, а маленькая Клара унаследовала второе имя, теперь ее звали Клара Мария.

Человек с оливами

К тому времени, как родилась Фраскита, у Эредиа было четверо сыновей и ни одной дочери на выданье, а жена его упокоилась в могиле. Две жившие в поместье служанки готовили еду, хлопотали по хозяйству и ласкали детей.

Младший из сыновей страдал странным недугом.

Злая волшебница перерезала нить, соединявшую его волю с его желанием, обрекая добиваться того, чего он не желал, и отворачиваться от того, что любил. Мальчик терзался. Стоило ему чего-то захотеть – и его начинало лихорадить, он не мог встать с постели, но когда ветер желания переставал раздувать паруса его души, разворачивалась его воля. И тогда он мог драться с братьями за обладание тем, что в его глазах не имело ни малейшей ценности, или без всякой радости, играя в бабки с деревенскими мальчишками, добывать гору костяшек. В играх, не забавлявших его, он был непобедим и, набрав от скуки кучу ненужных трофеев, рассыпал их вдоль дороги. Все местные дети ходили, глядя себе под ноги в надежде отыскать блестящие костяшки, разбросанные этим странным Мальчиком-с-пальчик.

Этот ребенок часто испытывал сильнейшую потребность укрыться в округлых и мягких объятиях старшей из двух служанок. Ему хотелось бы спрятать свое детское тело между ее тяжелых грудей, раствориться в их тепле. Он мысленно впитывал нежную влажность бархатистой плоти. Эта женщина вся была – колыбельная и сладость. Желание мучило его, раздирало утробу, у него кружилась голова, но он не осмеливался приблизиться к дивному телу.

В день, когда ему исполнилось восемь лет, он вступил в битву со своей привычной лихорадкой.

Он прислушался к сотрясавшим его противоборствующим силам, стряхнул волнами накатывавшую апатию и, стараясь выкинуть из мыслей женские руки и сонные млечные запахи, которыми была забита его голова, не поддаваться одурманивающим колыбельным без слов, взялся за бессмысленное занятие: расхаживая по имению под палящим солнцем с непокрытой головой, считал оливковые деревья. Так он пытался высвободиться из рук умершей матери.

Для Человека с оливами, как прозвали его позже, подсчет деревьев стал противоядием, лекарством от лихорадки.

Ему не было дела до их числа. Его не могли сломить ни полуденное пекло, ни усталость, день за днем он считал, для него существовали лишь цифры и стволы. Беспрестанно возобновляя подсчет, ребенок научился жить в нескольких шагах от себя самого. Тень его желаний расползалась под солнцем и в конце концов растворялась среди теней оливковой рощи.

Долгие отлучки сына тревожили Эредиа. Однажды утром он его выследил и узнал о диковинном пристрастии. Отцу было трудно скрываться в своих владениях, где деревья были редки. Он заползал за каждый камень и пытался спрятаться, прижимаясь к самым толстым стволам. Он даже взобрался на возвышавшийся над каменистой равниной большой дуб, долго сидел на ветке, высматривая мальчика сквозь листву, и слышал, как тот вслух пересчитывает солдат своего рассыпавшегося войска. Видел, как он останавливается под каждым деревом, как ведет учет оливам, стоящим в строю, подходит к дезертирам на склоне холма и к павшим деревьям, лежащим на поле боя. Ребенок называл цифры старательно и отчетливо, громким монотонным голосом, забывая в своем лесу чисел о том, что мог бы делать что-то другое – дремать под баюкающий женский голос в тени патио, целовать деревенскую девчонку или ударить отца по лицу. Иногда он прерывался и орал, командуя своими корявыми солдатами. Но никакими угрозами маленький генерал не мог победить их пыльную неподвижность, и ничто, даже ветер, не откликалось на его голос, ни один листок не шелохнулся. Ребенок злился, жаловался на нелепые позы своих деревьев, на неряшливые ветки, критиковал их страдальческий вид, серый цвет, узловатые суставы. Да кто же, черт возьми, поручил ему командование таким батальоном! Затем, выплеснув поток ругани, он снова принимался за дело.

Иногда его воля, сдавшись, разрешала ему укрыться в тени дерева. Там на него тотчас снова наваливалась лихорадка и погружала в дремоту, наполненную вялой любовью. Под пыльным безоблачным небом он телом и душой предавался дурманящему оцепенению.

Там, в оливковой роще, среди нелюбимых им древесных созданий, он вскоре познал первые наслаждения. Его темные кудри постепенно пропитались запахом олив. По словам моей старшей сестры Аниты, это моя мать прозвала его Человеком с оливами.

Он встретил ее, когда ему было тридцать пять, и до тех пор он ласкал лишь кору своих деревьев.

Эредиа не говорил с сыном о его странных исчезновениях, никогда его не расспрашивал. Смотрел, как тот отправляется в свое паломничество, звонко выкрикивает “один” перед первой оливой в ряду, переходит к дереву напротив, чтобы крикнуть ему “два”, и зигзагами продолжает путь до ворот. У него не было искушения снова выследить сына, он знал, что ребенок всякий раз, как на него находит, выбирает те же тропы и повторяет те же действия.

Осенью, когда ожеребилась отцовская кобыла, припадки помешательства у мальчика обострились, он болезненно подсчитывал даже упавшие оливки. Эредиа понял, что с появлением жеребенка состояние сына ухудшилось. Он хотел отдать его мальчику. Он побился об заклад, что никто из его детей не сможет до восхода луны назвать ему точное число растущих в поместье олив, и торжественно пообещал подарить жеребенка тому, кто справится с заданием.

Трое старших без промедления рассыпались среди камней, беспорядочно перебегая от одного дерева к другому. Не сговариваясь, все трое додумались помечать белым крестом уже сосчитанные оливы. И, сойдясь в середине плантации, все трое с удивлением заметили кресты в тех местах, где еще не побывали. От уныния они перешли к взаимным обвинениям и до темноты дрались посреди оливковой рощи.

Пока старшие братья катались в пыли, а отец ждал возвращения младшего, маленький генерал лежал под самой косматой оливой и, укрывшись в ее сплошной тени, в древесной ночи, где не мерцали звездами белые крестики, предавался жестоким грезам. Желание заполучить жеребенка затопило его образами. Число он знал. Но лихорадка держала, стискивала его.

Стена его разума рухнула, когда луна высмотрела его между листьев. Он вышел из своего укрытия и вернулся домой в светлой ночи, среди солдат разбитого войска, числа которых уже не знал. И тогда он понял, что никогда ему не дождаться помощи от своих деревьев, вросших не в землю, а в камень, что сковал их, словно лед корабли.

Окаменевшие старики, обреченные возвещать о страданиях Бога, тянули корявые культи к дырявому небесному своду. Мальчик подумал, что этот сад никогда не приютил бы ничего, кроме сомнений и боли, и что не ему самому оплакивать чью-то кровь. Бог, наверное, приник к небесному глазку, чтобы лучше разглядеть ребенка, в одиночестве бредущего посреди аллеи к веранде, где ждал его отец. Бог прикладывал ухо к каждой небесной дыре, но ничего не услышал.

Ребенок вернулся без ответа и без голоса.

Эредиа вздрогнул, увидев сына, такого белого в густой тени, прижал к груди его лунно-меловое лицо и заплакал, сам не зная почему.

Мальчик годами ни с кем больше не разговаривал, кроме, разумеется, своих деревьев, которые он не переставал считать.

Он подрос на несколько сантиметров, потом у него появилось несколько морщин, и проклятие обернулось привычкой. Взрослея, он все больше плутал, неизменно сворачивая не туда, куда хотел. Он тайно любил молодую женщину, ту самую кузину с кроваво-красным веером, которая вдохновила Фраскиту на первое творение. В первые несколько месяцев, которые она провела в их доме, он возвращался только ночевать и всего трижды встретился с ней. Девушка обручилась с его старшим братом, и все думали, что младшего уморит солнце, обжигавшее его каждый день, проведенный им в оливковой роще после оглашения помолвки. Служанки привели из соседней деревни целительницу, чтобы она выгнала солнце из его головы. Та прочитала молитвы и поставила на макушку юноше тарелку, налив в нее воды, и перевернутый стакан. Вода вскипела и заполнила стакан. Но старуха была умна, она попросила о встрече с Эредиа и посоветовала ему отправить сына на север, подальше от олив и камней, в городскую тень.

Человек с оливами покинул деревню до свадьбы брата.

В Мадриде он, хотя и не любил книг, прочел огромное их количество, нехотя получил все свои юридические дипломы и стал толковым и педантичным чиновником. Он снова обрел дар речи, но проскучал четырнадцать лет, пока отец не вспомнил о нем на смертном одре. Этот добрый малый думал доставить сыну удовольствие, завещав ему оливковую рощу, и пришлось тому вернуться в родные края, чтобы исполнить последнюю волю Эредиа и позаботиться о деревьях.

Человек, вернувшийся из Мадрида, был мертв для желаний. Равнодушен к еде, воде и запахам. Ничто его не волновало, ничто уже не могло расшевелить его подземную ледяную кровь. Его взгляд скользил по вещам, не задерживаясь. Он твердой рукой управлял своим имуществом, и никто в деревне не узнал бессильного маленького генерала под мраморной маской управляющего. Его хрупкость укрылась за невыразимой скукой.

Несмотря на его угловатую красоту и бездонные глаза, любовных похождений за ним не знали. С самого своего возвращения он не смеялся, не плакал и даже не потел на солнцепеке. Одеревеневшее тело все держало в себе.

На три-четыре месяца в году он нанимал людей собирать оливки и ухаживать за деревьями, а постоянно были при нем лишь старая служанка, осел и конь.

В Сантавеле решили, что ему нравится уединение его опаленной земли, и в конце концов о нем позабыли.

Он проходил через деревню лишь в час сиесты, пользуясь тем, что солнце заставляло людей притихнуть.

Пробудившись, деревенские иногда замечали бредущего мимо коня управляющего поместьем.

В час, когда стоящее в зените солнце жалит отвесными лучами, в этот лишенный теней час Человек с оливами пересекал пространство в одиночестве, которого не нарушал даже бестелесный двойник. Никто не заметил, как он потерял свою тень и она скиталась одна, пересчитывая оливы, с того печального вечера, когда ребенок вернулся без ответа.

Только проклятые скитаются так без спутников, только проклятым ведомо такое одиночество.

В один из дней в самый разгар лета, когда он вел коня в поводу по залитым солнцем узким улочкам, в час, когда свет проникает в самую глубину вещей, его одежду зацепила кованая решетка.

Встреча

Еще в те времена, когда старуха Караско надзирала за работой сына, он приделал к окнам решетки. У входа в логово Караско распускали железные перья кованые петухи. Их тени детей уже не пугали, но каждому случалось пораниться об острый клюв или шпору.

Один из этих крылатых стражей и ухватил за полу Человека с оливами.

Клюв разодрал его черную одежду.

Моя мать тотчас отозвалась на крик ткани.

Выглянув в окно, она поначалу увидела лишь пострадавшую материю. Не обратила внимания ни на прикрытое ею тело, ни на смуглое лицо над всем этим, ни даже на отсутствие тени. Вытащив иглу из подушечки, которую носила на запястье вместо браслета, она вдела в ушко черную нитку длиной в локоть, притянула к себе полу одежды и нацелилась в нее острием.

Ее правая рука грациозно порхала в раме окна.

Он покорился спокойной власти руки и нити. Взглянул в лицо той, что чинила его обтрепанное существо. Нить все глубже уходила в толщу ткани.

Но речь шла уже не о материи, игла проникала глубже. Ее острие щекотало уснувшего мальчика, она отыскала его спрятанную у подножия оливы тень и прочно их соединила. Фраскита сложила край в край желание и волю и сшила вместе. Затем закрепила нитку и перекусила этот мостик, переброшенный ею между ней и смотревшим на нее мужчиной. И он вдруг почувствовал себя осиротевшим.

На краткий миг губы швеи коснулись его одежды словно бы поцелуем. Лицо моей матери потерлось о черное сукно костюма и его подкладку из плоти. Затем губы, рука и игла молча удалились за железных петухов и занавески задернулись.

Улица вновь обрела призрачную неподвижность. Казалось, в доме все замерло. Видение растаяло, а зашитый человек остался приколотым к раскаленному небу, которое было ему велико.

В пыли у его ног начала отрастать маленькая тень.

С тех пор Человек с оливами думал только об одном.

Его воля взялась за его желание и неотступно над ним трудилась.

Красный петух

Кларе шел второй год, когда моя мать обнаружила красное яйцо.

Кларе был год, когда Человек с оливами разодрал свой костюм у окна той, что увяла в день своей свадьбы.

Любопытные куры кружили около несуразного предмета, снесенного одной из них.

Хосе прибежал в курятник на крики жены. Выхватив у нее из рук алое яйцо, он не позволил ей разбить его, как она хотела, убежденная, что из такой скорлупы ничего хорошего выйти не может.

– Ты сначала посмотри на цвет волос своего сына, а потом говори! – пожав плечами, проворчал он.

И вообще пусть помолчит, этой штукой он займется сам! Смастерит для нее коробочку и будет держать в тепле у себя в мастерской, поближе к кузнечному горну, пока не наклюнется. Мама сдалась и со вздохом проводила мужа взглядом.

Теперь Хосе целыми днями не отходил от красного яйца и, когда дети приносили ему поесть, всякий раз повторял:

– Вот увидите, из этого красного яйца вылупится красный цыпленок, огненно-красный, пунцовый цыпленок, и я сделаю его лучшим бойцовым петухом Испании. Это яйцо изменит нашу жизнь. Мне на роду не написано до конца своих дней оставаться колесником, и для моих дочек, сколько бы их ни было, найдутся хорошие мужья.

Никогда он так подолгу с ними не говорил.

Моя мама тревожилась из-за этой новой блажи: а что, если яйцо не оплодотворено? Сколько времени ее муж будет ждать, прежде чем признает, что оно пустое? А дети боялись, что из яйца вылупится какой-нибудь дракон и всех их проглотит. Ведь некоторые куры плодят змей, такое часто случается.

Пока Клара, протягивая руки к солнцу, делала первые шаги, колесник высиживал яйцо.

Однажды Хосе посреди дня выскочил из мастерской, размахивая руками. Он был охвачен таким возбуждением, что толком ничего объяснить не мог. “Сейчас же приведите Бланку, и согрейте воду, и позовите соседей: из красного яйца вот-вот вылупится цыпленок”.

Фраскита не стала ни с кем делиться этой новостью, она поставила кипятиться немного воды, подумывая утопить в ней то, что появится на свет, а дети следом за отцом ворвались в мастерскую, где уже подрагивала скорлупа цвета крови. Красный малыш, весь в слипшемся пуху, разбил клювом свое убежище и выбрался на волю, где на него уставились шесть пар вытаращенных глаз.

Из красного яйца вылупился красный цыпленок, и Хосе вырастит из него лучшего бойцового петуха Испании.

Потеряв от волнения дар речи, колесник смотрел, как его богатство встает на ноги и встряхивается.

Надо ли его искупать? Познакомить с сородичами? Может, ему жарко? Или холодно? Как его назвать?

Бланка, ежедневно заходившая поцеловать Анхелу, первым делом весело спросила, как дела у яйца, и ей рассказали, что Хосе дал красному цыпленку, который из него вылупился, свое имя. Моя мать, донельзя уставшая и сердитая, молча варила похлебку на завтра. Толстуха расхохоталась так, что стены затряслись, и ее смех выманил Хосе из его логова.

– Бланка, иди взгляни на мое сокровище! Роскошная птица! Настоящее чудо! Истинный дракон, свирепый и рычащий, как говорят дети! Ни один петух не осмелится задирать этого чемпиона, мы пойдем странствовать по дорогам Испании и сколотим состояние. Вот увидишь, этот петух для нас станет курицей, несущей золотые яйца!

– Ты уверен, что это в самом деле петушок, а не курочка? – спросила Бланка.

– Да-да, это парень! Я достаточно времени провел среди кур, чтобы отличать их от петухов! – смеясь, ответил Хосе. – Закончу начатую работу, а затем посвящу себя его подготовке. Гляди, он ходит за мной по пятам – наверное, думает, что я его мама!

– Вот, значит, твой крепыш! Перья у него и впрямь странного цвета. Ты, часом, не подшутил ли над нами, окунув его в кровь?

– Кровь не такого цвета! Этого оттенка красного в природе не существует! Мы с тобой, мой цыпленочек, завоюем мир, – прибавил он, обращаясь к пищавшему на полу комочку.

Пока колесник разглагольствовал, расхаживая по комнате, цыпленок семенил следом за ним, и Хосе то и дело рисковал наступить на кроху, все время путавшегося у него под ногами. Человек не замечал, какой опасности подвергается его богатство, пока он ходит туда-сюда, не глядя под ноги, а Фраскита, наблюдая за ним, от души желала, чтобы он раздавил птенца.

Настало время первых ласточек. Белые стены дома были испещрены быстрыми тенями птиц, темные пятна мелькали взад и вперед, взвивались, будто искры над костром. Колесник хотел, чтобы его цыпленок пожил среди себе подобных, нашел там свое место. Но оставить его в курятнике не удалось, эта козявка ходила за ним хвостом, следуя за его грубыми башмаками, и ничего, кроме них, не замечала. Хосе несколько раз приводил своего цыпленка на птичий двор, надеясь там его оставить, но красное пятнышко так и липло к его подошвам. Фраскита впервые воспротивилась мужу – не позволила цыпленку спать между башмаками Хосе рядом с супружеским ложем.

– Как, по-твоему, этот малыш станет бойцовым петухом, если даже не представляет себе, кто он есть? Надо оставить его там, с другими, и если он выживет, то, может, научится драться! – заявила моя мать, бесцеремонно выкидывая за дверь крохотный красный шарик.

Мой отец прислушался к совету жены и сам устроился на ночлег среди кур. Он скрючился на своей скамье, а цыпленок прильнул к его потертым башмакам.

На рассвете Фраскита увидела мужа, растянувшегося на полу рядом со скамейкой, вытряхнула его чемпиона из башмака, в который тот забился, и ткнула сонного Хосе носом в помет, которым красный малыш покрыл внутренность своего гнезда.

– Если надо, похожу босиком. Но не лезь больше к нам со своими бабскими замечаниями! – заорал Хосе, побагровев, как его петух.

После этого мама уже рта не раскрывала, молча смотрела, как гибнут башмаки и как ее муж нянчится с цыпленком – больше, чем с любым из собственных детей. Через несколько недель петушок покинул загаженные башмаки – своих приемных родителей – и начал приобщаться к птичьей жизни.

Роскошное алое, отливавшее пурпуром оперение, восхищавшее людей, до побоища никакого впечатления на собратьев не производило.

Пришла пора завоевывать территорию. К тому времени шпоры петушка, заточенные стараниями его хозяина, достигли немалого размера, а гребень и сережки, украшавшие голову, придавали ему хищный вид.

Маленькой Анхеле уже исполнилось шесть, и она знала многое, о чем не догадывались ее родители. Каждое утро она просыпалась от крика старого петуха и, убедившись, что никто не застанет ее врасплох, входила в птичий мир.

Она окаменела при виде резни, происходившей в полутьме серого рассвета.

Должно быть, старый король птичьего двора пропел лишний раз, и одному Богу ведомо, какой чудесный сон красного дракона прервало в то утро его мирное ежедневное пение. Внезапно разъярившийся петушок не нашел противника себе под стать и одного за другим принес в жертву всех сородичей мужского пола, начав с родного отца, которого он сверг с престола из камешков и помета, на котором тот издал свой последний крик.

Фраскита и Хосе пришли, услышав квохтанье всполошенных кур, и застали кровопролитие, ознаменовавшее начало новой эры на птичьем дворе. Никто больше не оспорит власть у этого бойца, случайно родившегося среди безобидной домашней живности. Закрепляя свою победу, он терзал собратьев, пока те не испускали последний вздох, до последней капли крови.

После, когда птичий двор усеяли окровавленные перья и останки побежденных, он медленно обошел свои владения и долгим криком возвестил о себе живым. Куры не сводили с него круглых глаз. Став их единственным господином и повелителем, он кинулся на них с еще обагренными кровью отца головой и шпорами, утоляя яростное желание, захватившее его с утра и обозначившее зарю брачного сезона.

– Надо отстричь у тебя эти выросты, за них слишком легко ухватить, они тебе помешают! Посмотри-ка! Кровь льет ручьем и тебя ослепляет! Гребень, серьги – все долой! Эти украшения слишком хрупкие и никчемные. Если противник тебя за них ухватит, запросто выпустит кровь. Но какой же ты лютый! Тебя не надо учить ненавидеть ближних, ты с этой ненавистью родился! Ну, девочки, за дело! – прибавил Хосе, повернувшись к жене и дочерям. – Надо всех их ощипать! Что не сможем съесть сами – продадим соседям. А тебя, цыпленочек мой, я и не подумаю сделать всего лишь королем птичьего двора, у твоего хозяина на тебя другие виды!

Вскоре после этого колесник, надумав стать заводчиком бойцовых петухов, выдернул юного принца из его королевства и, вооружившись обычными ножницами, отрезал у него пунцовые выросты. Он сделал неверное движение, покалеченный петух коротко вскрикнул от боли, и Хосе перепугался, увидев, как его герой истекает кровью. Он позвал на помощь. Руки, одежда, лицо – он весь был в крови.

Анхела, ни сказав ни слова, подошла к отцу и его птице и остановила заливавший обоих алый дождь, приложив к ранам несколько пушистых перьев. А затем вернулась помогать матери.

Петушок был спасен.

Воинственная птица притягивала деревенских мужчин в дом Караско, все они, разделяя воодушевление Хосе, приходили смотреть, как он тренирует свое чудо, как обучает его, делает ему массаж, растирает, прихорашивает, расточает ему повседневные заботы. Петух, в одиночестве сидя на раскачивающейся перекладине, до изнеможения учился сохранять равновесие, а дети, сменяясь, гоняли его, чтобы развивать его дыхание, скорость, выносливость.

До поздней ночи в доме и во дворе звучали мужские голоса. Колесник ликовал. Он беседовал с другими, держа утихомирившегося петуха на коленях, и за разговором рассеянно приглаживал его перья.

Когда подготовка чемпиона завершилась, в деревне не нашлось ни одного пернатого, способного с ним сразиться. Никто в Сантавеле не хотел, чтобы его петух ввязывался в бой, проигранный, по общему мнению, заранее. Красный Дракон и впрямь выглядел грозно, бывший колесник подрезал ему перья – видел когда-то, как это делал бродячий птицевод.

Когда Хосе решил отправиться странствовать в поисках противника для своего петуха, его младшей дочери Кларе было почти два года.

Кларе было почти два года, а Человек с оливами не забыл женщину, залатавшую его душу.

Первый бой

Вся деревня провожала Хосе и его петуха до грязной тропинки, которая, перескакивая с холма на холм в измятом пейзаже, спускалась в большой мир. Он впряг осла в нашу ручную тележку, свалил в нее принесенные всеми подарки и дорожные припасы. Красный Дракон бесновался в клетке, а деревенские обнимали человека, своего человека, в одиночку уходившего за горизонт навстречу славе и богатству.

– Я вернусь богатым. Из красного яйца вылупился пунцовый цыпленок, и я сделал его лучшим бойцовым петухом Испании! Этот петух для нас станет курицей, несущей золотые яйца! – кричал им путешественник; в славившей его толпе он едва мог разглядеть своих детей, которые махали ему, привстав на цыпочки, и ноги у них зябли.

Он скрылся за поворотом дороги.

Но там его ждали.

На дороге стоял человек, прямой и темный в своем красивом зашитом костюме. У его ног, рядом с совсем еще юной тенью – маленькой тенью, нежной, как едва проклюнувшийся росток, детской тенью, – в решетчатом ящике дремал мерзкий петух, неподвижный и серый от летней пыли.

Человек с оливами мог предложить Дракону противника – этого найденного на его землях дикого петуха, должно быть сбежавшего из какого-нибудь цыганского табора с Востока.

– Да кто ж захочет поставить на этого ощипанного урода? – усмехнулся Хосе.

– Я! Если надо, буду играть один против всех. Встреча состоится в деревне до твоего ухода. Так мы все сможем увидеть, как бьется твоя птица. А потом ты уйдешь странствовать… – ответил ему человек, в чьем голосе иногда пробивались детские нотки.

Они договорились на деньги не спорить, Эредиа денег не хотел, денежные дела он предпочитал оставлять другим. Тут требовалось что-то более личное. Решили, что ставкой с одной стороны будет мебель из дома Караско, с другой – половина оливковой рощи Эредиа. Бой состоится на деревенской площади через неделю.

Разбежавшийся путешественник, которого остановили в сотне метров от Сантавелы, устроился в складке местности, завернулся в толстое одеяло, перекусил и размечтался.

Оливковая роща! У него, отродясь не владевшего никакими землями, кроме дворика с курами! Оливковая роща, куда зимой нанимали деревенских! Та самая оливковая роща, ради которой их предки построили деревню на краю света, решив, что больше не будут поденщиками, станут работать только на сеньоров Эредиа, на их оливы, их скот, их пшеничное поле и их виноградники на склонах южных холмов. Каменистый лес таил в себе столько богатств, к которым у него до сих пор не было доступа и которые этому мальчишке, этому дурачку втемяшилось в голову предложить ему, чтобы удержать его в деревне, чтобы посмотреть, как бьется его петух! Какая-то мебель против земли с растрепанными деревьями, приносящими прибыль!

Наевшись и намечтавшись досыта, Хосе повернул обратно, уверенный в своей победе, предвкушая, как расскажет всем, что младший Эредиа дерзко бросил ему вызов.

Деревенские порадовались обещанию глупого мальчишки. Он в тот же день пригласил их в оливковую рощу, на старую мельницу, у которой давно обрубил крылья, превратив ее в свой штаб, и все смогли увидеть противника в его загоне. Жалкая птица, за ногу привязанная к колышку, совершенно равнодушная к насмешливым взглядам, скребла промерзшую землю в поисках червяков, которых там не было.

– Где ты откопал своего чемпиона? – спрашивали у хозяина.

– На холмах. Я давно за ним гонялся и в конце концов заманил в ловушку при помощи петуха со связанными ногами: убивая его, он запутался в веревках приманки. Бог знает, откуда он взялся, но – лучше предупредить заранее, чтобы потом никто из вас не обвинял меня в мошенничестве, – не судите по внешности, эта мерзкая тварь не любит ни себе подобных, ни людей. Он поранил меня, когда я выпутывал его крылья из ловушки.

– А ты как-нибудь назвал своего цыпленка?

– Нет. Называйте его как хотите.

– Колесник своего назвал Хосе, но мы все зовем его Красным Драконом. Твой петух черный и живет среди оливковых деревьев. Оливкой и назовем, как же еще.

Вернувшись в деревню, все мужчины поставили на одного бойца – настолько не сомневались в победе Красного Дракона. Этот парень явно спятил, если вот так рискует своим состоянием в заранее проигранном бою. Но с этими богачами никогда не знаешь…

Сбор оливок на два дня приостановили, чтобы мужчины успели построить на площади с источником маленькую, метра три диаметром, арену на возвышении, окружив ее довольно низкой деревянной оградкой, чтобы зрители могли следить за боем. Единственного жителя деревни, не пожелавшего поставить ни на одного из двух петухов, назначили судьей. Падре отказался взять на себя эту роль. Он посмотрит бой из любопытства, сказал он, однако на что-то большее пусть не рассчитывают. Нет, ни того ни другого петуха он благословлять не станет! Нет, он не станет служить мессу, чтобы помочь! Нет, Бог в это не вмешается!

Ставки поручили записывать грамотному сапожнику, и работы у него было хоть отбавляй.

Хосе тем временем методично готовил свою птицу к бою. Он любил этого петуха, которого растил с первого дня и знал каждую его мышцу, сам подрезал каждое перо. Накануне великого дня он накормил петуха сырым мясом и чесноком, проверил его острые, как железные шипы, шпоры, и долго его растирал.

Местные парни начали выпивать, чтобы согреться. Они столпились вокруг маленькой площади и оглушительно гомонили. В исходе боя никто не сомневался, спорили лишь о том, сколько он продлится. Оливка будет убит через полминуты, шпорой в голову! Может, и так, но желать этого незачем, лучше бы развлечение продолжалось подольше! Не зря же они все это строили! Да ладно, собраться стоило хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как ощиплют хозяина! Да уж, у него есть что пощипать, не то что у его птицы! Кстати, три его родных брата тоже поставили против кровного родственника. Сможет ли Эредиа со всеми расплатиться, если в дело вмешались его братья? Да, против деревенских он ставил деньги, но братьев интересовала только его земля. Когда его дикий петух проиграет бой, у маленького генерала останется только то, что на нем надето, конь и осел, чтобы он смог навсегда вернуться в город! Все помнили горы проигранных костяшек.

Они отыграются.

Человек с оливами приволок своего петуха в прочном джутовом мешке и с огромным трудом его оттуда вытащил. Он сделал это в последний момент, грубо вытряс, стараясь увернуться от мощных ударов клюва грозной птицы. Петух и его хозяин друг друга ненавидели, это бросалось в глаза.

Эредиа вспоминал железные решетки в тот первый раз, когда она ему явилась. Окно. Раскаленный воздух. Час, когда исчезают тени.

Хосе держал Красного Дракона в охапке. Петух в руках хозяина выглядел совершенно спокойным.

Судья, взобравшись на ящик, подал сигнал. Человек с оливами и бывший колесник поднялись на возвышение, чтобы, не выпуская противников из рук, их познакомить. Птицы начали перепалку и попытались сцепиться. Тогда хозяева вернулись каждый в свой угол и по второму сигналу судьи выпустили бойцов на арену.

Вихрь движений и красок кружит голову, напряжение растет, птицы сплелись, породив нового грозного монстра, не разобрать, где чья голова, где чьи крылья и перья. Все стоящие вокруг деревенские хмельны от битвы, крови, шума и выпивки. И где-то, затаившись в уме одного мужчины, ждет женщина. Хаос, ярость и яркость сражения. Он один молчит в этой толпе. Его здесь словно и нет, он далеко от этой схватки, где люди и птицы плавятся, дрожат перед его невидящими глазами.

В кажущейся неразберихе перьев, криков и крови петухи двигаются точно, стремительно, продуманно. Они подскакивают, выгибаются, выбрасывают ноги вперед, сталкиваются пальцами и вновь встают на ноги.

Поединок, устремленный к мечте о другой схватке.

Они сшибаются в воздухе, больше чем на метр от земли.

Он затерялся среди человеческого шума.

В начале боя черный петух показывает себя менее сильным, но более сообразительным и хитрым, чем соперник. Когда красный петух на него наскакивает, Оливка распластывается, проходит под ним и, развернувшись, наскакивает в свой черед.

Он жаждет ее.

Один снова и снова нападает, другой молниеносно уклоняется, петухи тесно сходятся, подобравшись, оба начеку.

Он жаждет ее тела.

Красному Дракону удается схватить противника за голову, за одно из немногих оставшихся перьев, теперь он не промахнется, он подскакивает, удерживая Оливку на земле,

Жаждет ее грудей,

и яростно его колотит.

ее рта,

Крыло сломано. Птица Хосе снова рвется вперед с пером Оливки в клюве,

жаждет взять ее.

но на этот раз раненый петух распластывается, лишая противника равновесия и вынуждая отпустить добычу.

Он овладевает ею

И бой замедляется, оба усталых воина оттопыривают здоровые крылья, чтобы немного остудиться, в ледяном воздухе от них валит пар, они сталкиваются грудь с грудью,

в поединке.

и это мешает им подскакивать. Оливка, с перебитым крылом, держится мужественно:

Он проникает в нее,

очень ослабевший, он продолжает биться, выдерживает наскоки противника.

открытую и нежную.

Публика взвинчена. Красный Дракон, возбужденный близостью победы и вкусом крови, наращивает темп, чтобы покончить с этим, и утрачивает бдительность.

Она раскачивается

И тогда, собрав последние силы,

на его члене,

Оливка подскакивает,

который входит и ухватившись за одно из роскошных алых перьев бойца, и выходит.

вспарывает шпорой горло красного петуха, ошеломленного смертельным ранением.

Он входит глубже

Он терзает противника, нанося ему огромные страшные раны, раздирая его плоть, и кишки красной птицы вываливаются вместе с хлынувшей кровью.

в нее.

Дракон побежден, противник разворотил его шпорами.

Еще!

В полной тишине победы Оливки все услышали, как Эредиа прошептал всего одно слово: “Еще!” Затем ошарашенные исходом боя деревенские увидели, как он рванулся к возвышению, выдрал останки побежденного из шпор своего дикого петуха и, держа собственную окровавленную птицу за ноги, как обыкновенного цыпленка, повернулся к Хосе и проорал:

– Отдай его своей жене! Пусть зашьет его! Чтобы он снова мог драться!

И пока Человек с оливами заталкивал в мешок петуха-победителя, Хосе, охваченный этой последней надеждой, опомнился и, прижимая останки красной птицы к груди, почувствовал, что петух еще жив. Он поспешно засунул потроха ему в живот и, держа его на руках, побежал домой, выкрикивая имя жены.

Эредиа ушел безрадостный, даже не взглянув на удрученных братьев, не прибавив больше ни слова и неся на отлете и, похоже, с отвращением яростно дергающийся мешок из светлой ткани, на которой распускались кровавые розы. Оливка, только что удвоивший состояние своего хозяина, подарив ему часть полей, скота и виноградников его братьев, продолжал, переполненный дикой злобой, сражаться с невидимым противником, вел свой вечный смертный бой, в котором и ему никогда не победить…

К мужчинам в ночи вернулись ужасы детства… Эредиа одним движением рассыпал по ледяной лазури их собственные кости, он разбрасывал их по деревне, по красной земле холмов, забывал на выбеленных пылью дорогах.

В его темных карманах блестела гора белых косточек.

Ласка

Фраскита, как и все деревенские женщины, следила за боем издали, из своей кухни, по крикам представляя себе, что там происходит. Она закрыла глаза, и тело ее открылось мужскому гомону.

Восклицания, ворчание, бормотание, поощрения, крики радости внезапно исчезли, их сдуло тяжелое безмолвие.

Что-то коснулось ее натянутого, как барабан, живота. Пушок на теле встал дыбом.

А другие тоже ощутили эту ласку?

А потом тишину разорвал единственный зов. Ее имя летело по улицам, стучалось во все двери, ощупью искало ее в ледяной тени.

Холодный воздух содрогнулся…

И тогда она поняла, она сходила за своей рабочей шкатулкой и стала ждать их, мужчину и петуха. И впервые ее игла взялась за плоть.

Сидя у печки, она зашивала безжизненного петуха, как разорванную ткань. Она зашила его красной ниткой, а потом совершила carne cortada, с ритуальными молитвами и крестами.

Когда петух был спасен, Анхела, которая, не вмешиваясь, смотрела, что мать делает, спросила: “Зачем?”

Фраскита не нашлась с ответом.

Зачем?

Она понятия не имела.

Может быть, ради этой ласки…

Мебель

Пришел день уплаты первого долга, сегодня Человек с оливами заберет мебель.

Шкафы, кровати, сундуки, стулья перейдут в его дом. Останутся лишь колыбелька Клары, чугунная печка, кухонная утварь, кузница и инструменты Хосе – умолкшие и бесполезные – и, разумеется, необходимые для продолжения нашей истории тележка и рабочая шкатулка.

Несправедливо говорить, что моя мать равнодушно отнеслась к утрате своих вещей. Думаю, сначала она смирилась с этим без радости и без печали. С мягким безразличием. Затем, глядя на свой уходящий мирок, почувствовала, как что-то пробуждается, касается ее.

Ласка…

Ее щеки заалели под дождем из красных перьев, а руки принялись за работу, которая поглотила ее на целых два дня – покидающие дом предметы должны были стать красивее, чем прежде.

Фраскита оставила младших детей на Аниту и начала подготавливать мебель.

Ее взгляд зацепился за истерзанный угол большого стола, и тут она внезапно увидела целый лес знаков, вход в который загораживала от нее привычка. Тряпка медленно двигалась по следам от сучков, вслепую читала полученные удары, скользила по этой дубовой книге. Моя мать чувствовала, как под рукой, растиравшей плоть мертвого дерева, пробуждается молодой сок.

Она повторяла повседневные движения, заполнявшие ее женскую жизнь, но на этот раз глубинный мир поднимался на поверхность, и она уловила след поколений тряпок, принесенных на алтарь наследия Караско.

На этом столе, надраенном с песком, лежало крохотное тело старушки. Ссохшееся, зачерствевшее тело, которое Фраскита омыла вместе с Марией, такое тощее тело и такое легкое, что она без труда могла нести его одна. Она вспомнила, как приподняла маленькую голую неподвижную женщину, от которой почти ничего не осталось. Вспомнила, как долго ее причесывала, как потом завернула в расшитую синей нитью fantasía, послужившую ей саваном. Припомнила тех, кто, придя проститься с усопшей, целовал не столько худые, безжизненные руки, сколько край ткани, которую она вышивала, сидя на этом стуле, на своем стуле, на своем месте. Она вспомнила вышивку, украденную из могилы свекрови. После этого осквернения она хотела выбросить свои иголки.

А потом заштопала этого петуха!

Оставаться бы ей на своем стуле! Фраскита мысленно взвешивала каждую вещь и освобождалась от нее, развязывая невидимые узы, а затем с неведомым ей упоением приласкала дверцу шкафа.

В этой кровати она мечтала о том, чего не высказать словами, и простыни сохранили дурманящий запах, запах оливкового дерева, Хосе наутро на него жаловался.

Фраскита натирала мебель, пока не заболела рука, шлифовала ножки хромых стульев, до блеска начищала своих деревянных друзей.

Внезапно на нее нашла блажь, и она нашептала слова любви в приоткрытый сундук и закрыла их там вместе с набитым высушенной лавандой мешочком, скроенным из подкладки одной из четырех ее юбок. Она запечатлела поцелуй на деревянных губах приоткрытого шкафа, остудила щеки, прикладываясь к прохладным петлям, попробовала на вкус замочную скважину, и железо показалось ей окровавленным.

Ключ был украшен язычком из красной ткани, которую она бережно хранила.

Эта деталь сделала тяжеловесную мебель трагически женственной.

Фраските не пришлось ждать – он уже был здесь в своем прекрасном костюме из темного сукна, в том самом, который она зашила, сидя у окна, за железными клювами и шпорами.

В сумрачных глазах мелькнула тень ласки.

Она едва заметила, как опустел ее дом.

Пустой дом

Фраскита смотрела на своих детей в дрожащем свете масляных ламп.

Мартирио и Педро играли у печки с набитыми соломой тряпичными куклами, сшитыми ею для них, и повозкой – единственным подарком, который сделал сыну Хосе, а Анхела, уставшая за долгий рабочий день в оливковой роще, закрыла свои уж очень круглые глаза и уснула, положив голову на колени Аниты, сидевшей на полу и погруженной в одну из больших книг священника. Платья их, запорошенные пылью и заляпанные грязью, сливались в охристо-серое пятно, пятно зимних оттенков, приподнимавшееся в лад тихому дыханию девочек.

Вскоре тело ее старшей дочери станет другим.

В память о своих предшественницах Фраскита должна провести обряд посвящения.

Но во что посвятить ее? Где волшебство в этом пустом доме?

Что сама она сделала со своим даром?

Жизнь так быстро прошла…

К тому же с уст ее дочери никогда не слетит ни одной молитвы, она ведь не говорит.

Все было вдвойне бесполезно. Бессмысленно.

Анита молчала, но ее неизменная улыбка побуждала высказываться других, и она с бесконечным терпением слушала всех, и детей, и стариков. Ничто никогда не сдерживало потока слов тех, кто, разговаривая с ней, терял всякое представление о времени, и ограниченность его исчезала, время замирало по обе стороны от долгой внимательной улыбки бессловесной девушки. Ей поверяли все тайны, от нее не скрывали страхов, блужданий, желаний.

Но что она делала потом со всеми этими впитанными ею словами?

Она тесно укладывала их внутри, никогда не теряя ни единой фразы, ни одного, даже самого незначительного признания. Всему находилось место в ее бездонной памяти.

И вот, устроившись поближе к лампе, немая девушка, чье тело под охристо-серой, цвета зимы, одеждой начинало свою беззвучную метаморфозу, читала, словно чтение было самым обыкновенным занятием, а не редким и торжественным действом, доступным лишь избранным.

И Фраскита, глядя на нее, чувствовала, как ее сердце наполняется радостью и гордостью.

Однажды падре окликнул шедшую мимо церкви Аниту. Он знал, что эта девочка умнее и добрее многих и не так сурова, как его исповедальня. Знал, что она хранительница многих секретов – и давних историй, и животрепещущих. И потому – а также в память о другой девушке и вышитом сердце, которого он никогда больше не видел, но чувствовал, как оно бьется у него под кожей, когда в церковь пробирался холод и когда молитва его иссякала, – он спросил, не хочет ли она научиться читать и писать.

Писать что-то, кроме цифр, – нет, ее это не интересовало, но читать… Это все равно что слушать сказки.

И Анита стала несколько раз в неделю приходить на урок, который священник давал деревенским мальчикам. Ненасытная, подгоняемая жаждой историй, она научилась читать очень быстро. Жития святых, Ветхий и Новый Завет на разговорном языке, кладезь печальных и поучительных рассказов – все это она жадно проглотила до последней буквы.

Учить чтению девочку, да к тому же немую, – в деревне к этому отнеслись как к очередному безумию семьи Караско. А то, что падре занялся такой глупостью, превосходило всякое понимание!

Как ни странно, хотя читала Анита молча, про себя, никто и никогда не сомневался в ее способности разбирать слова. Священник видел по движению глаз, что она пробегает текст, не сбиваясь. Поначалу взгляд опирался на палец, чтобы не потерять равновесия, не свалиться в низ страницы, не перескочить с одного слова на другое или не скатиться на несколько строчек, в последний момент ухватившись за выступ буквицы, любой, какая подвернется. Позже слегка увлажненный палец лишь перелистывал страницы.

Безграничная роскошь – это недоступное для других чтение! Все эти слова, входящие в нее, чтобы больше никогда не выйти. Настоящая увеселительная прогулка в запретном саду для богатых, для грамотных, для ученых – в саду, где человеческая гордость цветет, прикинувшись невинными четками из маленьких черных пятнышек.

Не согрешила ли Анита, как согрешила раньше ее мать, пожелав таким образом презреть приличия, не довольствуясь тем, чтобы оставаться бессловесной девочкой, с которой так хорошо делиться своими горестями? Посмеют ли они и дальше говорить с ней, отныне умеющей читать?

Фраскита гордилась тем, что дочка, едва закончив с дневными делами, погружается в чтение, и не обращала внимания на пересуды. Ее дочь хотя и немая, а сумела по узкой тропинке выскользнуть в неведомый и широкий мир, и весь этот мир умещался в поглощавшей ее раскрытой книге.

Но кто из них кого поглощал – книга или читательница?

Швея решилась. На Пасху она освободит шкатулку от своих ниток и иголок.

На Пасху шкатулка перестанет ей принадлежать. А для себя она сошьет сумку и сложит в нее свой дар.

Она уже так давно ничего не вышивала.

Серо-зеленая сумка на красной земле, сумка оттенков оливковой рощи, где она теперь работала вместе с Анитой и Анхелой, потому что надо было на что-то жить, а ее муж восстанавливался так же медленно, как эта дурацкая красная заштопанная птица, которой он отдавал теперь все свое время.

Однажды вечером, вернувшись с холмов, она увидела, что белые стены кухни сплошь покрыты рисунками. Педро при помощи глины и золы изгнал из дома пустоту. Он вернул в кухню мебель. И, поскольку никто на него за это не рассердился, он продолжал, с каждым днем рисуя в опустевших комнатах все новые предметы.

Серо-зеленое на красной земле.

Фраскита замечталась. В полумраке длинные волосы ее сына казались охристыми, цвета земли в оливковой роще. Днем, когда она обнимала деревья, просовывая руки между ветвей, чтобы стрясти спелые плоды на простыню, или когда сбегала по склонам холмов с корзиной на голове, таскала оливки, пока не наберется сколько надо, она слышала топот, конь обжигал дыханием ее хребет, и в глазах у нее все расплывалось. Ночью, лежа в темноте на полу рядом с Хосе, она, несмотря на усталость, никак не могла уснуть и страстно ждала утра.

Хосе вошел в комнату, принеся с собой уличный холод. Анхела проснулась, Фраскита очнулась от своих грез, Анита отложила книгу, и все сели ужинать на полу, за нарисованным столом.

Солнечное дитя

Клара, даже если ее не накормить, погружалась в сон, съежившись в слишком тесной для нее колыбели, как только солнце скрывалось за холмами. Бланка приходила каждый день, заботилась о девочке, которой мать почти и не видела с тех пор, как стала еще до рассвета уходить в оливковую рощу и работать там, пока не угасали последние отсветы дня и глазу трудно становилось отличить руку от коры дерева, которое она обирала. И тогда мужчины, женщины и дети покидали холмы и, тяжело ступая, спускались в темноте по сходившимся у деревни тропинкам. В первое время Анхела пела за работой или на обратном пути – и те, у кого руки были свободны, согревали их ритмичными хлопками, palmas flamencas[4], – но на холоде, стоявшем в последние дни, песня ее иссякла, как и у других cantaores[5], слезы в голосе замерзли, из саднящих глоток уже не выходило переливчатых криков. Все брели словно во сне, и ничье освобождающее рыдание не пробуждало музыкальной судорогой великую радость – чувствовать, что ты живешь.

Все было бессильно против сна, одолевавшего Клару, едва стемнеет, и, поскольку двое других остававшихся дома детей были слишком малы и не могли о ней позаботиться, она заморила бы себя голодом, не предложи повитуха свою помощь.

Прекрасные светлые, соломенного цвета глаза, весь день распахнутые в небо, внезапно смыкались, будто двери захлопывались, чтобы не впускать ночь.

Вскоре работа в оливковой роще закончится, Фраскита снова увидит глаза младшей дочери. Но мою мать это совсем не радовало – ей будет чего-то недоставать, дыхания на шее, этой ежедневно повторявшейся ласки.

В тот день небо было наполнено таким сиянием, что слепило батраков, рисуя перед их глазами узоры. Под вечер, когда всем уже не терпелось вернуться в теплые домашние потемки, в оливковую рощу примчалась переполошенная Бланка: девочка пропала. Клара ускользнула из-под присмотра старших, и ее безуспешно ищут уже несколько часов.

Фраскита отбросила жердь и подозвала Аниту с Анхелой.

– Она всегда поворачивается к солнцу. Сегодня была чудесная погода, наверное, свет выманил ее из дома, – предположила Бланка.

Моя мать и обе ее дочери, оставив позади запыхавшуюся старуху, которая не могла за ними угнаться, вернулись в деревню и попытались отыскать след маленькой беглянки.

Они шли на запад, где солнце уже катилось вниз с прозрачного неба. Вскоре стемнеет, и если залитый светом день был теплым, то ночь будет ледяной. Фраскита почти бежала, выкрикивая имя дочки. Ее малышка умрет, если проведет ночь под открытым небом, тем более что холод настигнет ее во сне. Надо как можно скорее идти навстречу сумеркам, нагнать ее до вечера.

Фраските хотелось задержать умирающее светило, которое, подобно песку в исполинских часах, пересыпалось на ту сторону мира, она чувствовала, как ночной холод, обрушившись на камни, превращает их в песок, и глаза ее плакали.

Время от времени ей отвечало эхо ее сорванного голоса, смешиваясь с пением Анхелы, та шла параллельно ей несколькими сотнями метров ниже, и ее силуэт уже слился с темнотой.

Обреченная на безмолвие Анита не кричала, но, несмотря на тревогу, наслаждалась странной полифонией размноженного эхом дуэта, который каноном заполнял пейзаж, а когда голоса умолкали, вслушивалась в тишину, дожидаясь пусть даже самого слабого отклика, который не был бы ответом гор.

От солнца остался лишь оранжевый след, и на востоке постепенно сгущалась тьма. В огромном темно-синем безлунном небе одна за другой загорались звезды.

Ночь, настала ночь, и ребенка не спасти.

Голос Анхелы смолк, наступила тишина.

– Пора возвращаться, – сказала моя мать, пряча отчаяние от дочерей, – Господи, какие же они и правда еще маленькие, – она притворилась, будто слезы у нее текут из-за ледяного ветра. – Я вас совсем загоняла, вы простудитесь. Клара ходит быстро, но не думаю, чтобы ноги могли унести ее так далеко, может быть, мы ее опередили и найдем на обратном пути.

Фраскита прижала к себе дочек, обняла их, чтобы согреть и чтобы плотью почувствовать, что они живые, – ведь от нее, наверное, навсегда оторвали кусок, – развернулась и двинулась в обратном направлении.

Они шли в непроглядной тьме, подгоняемые порывами ветра, стараясь ступать твердо.

Каждая, уйдя в себя, вспоминала милый круглый животик, все эти Кларины “почему?” и “а это что?”, мокрые поцелуи, которыми она осыпала их лица, крепко держа за щеки пухлыми ручками, смеясь и показывая крохотные зубки, готовые всех съесть от любви. А задолго до всего этого, задолго до смеха и слов был этот рот, равно тянувшийся к груди или солнцу, сам по себе, будто мог сбежать от лица, к которому его прикрепили, – рот, со странной легкой улыбкой ищущий сосцы мира.

И пока Фраскита молилась святому Антонию Падуанскому, произносила молитву первой ночи, молитву о потерянных вещах, Анита указала рукой влево.

Наутро люди рассказывали друг другу, что Караско нашли свою малышку где-то к западу от деревни.

На холме что-то светилось, они бы и не заметили этот огонек, не будь ночь безлунной. И этому огоньку не место было среди темных полей, ничем его было не объяснить. Он светился слабее костра, казался совершенно неподвижным и не мог быть фонарем, которым Бланка или Хосе, выйдя навстречу Фраските, размахивали бы, показывая, что они здесь, или указывая дорогу.

Люди в Сантавеле говорили, что моя мать и две ее дочери шли на свет, не догадываясь, что по другую сторону холма, на который они медленно взбирались, к тому же огоньку двигались Хосе, падре и отставшая от них Бланка.

По слухам, именно Хосе, решившийся наконец выпустить из рук спящего петуха, дошел первым и взял на руки светящуюся девочку. Все повторяли якобы сказанные им слова, осуждая его за грубость и богохульство:

– Эй, падре! Идите-ка сюда! Здесь что-то не так! Это малышка светится. Возьмите-ка ее, посмотрим, не погаснет ли она у вас на руках. По-вашему, так полагается – во сне освещать мир? Если только она не помирает. Ну же! Молитесь! Делайте что-нибудь! Не стойте разинув рот! Хоть одна странность может нам пригодиться – уж во всяком случае больше, чем красные волосы или рот на замке, – так что этой девчонке хорошо бы еще пожить! Ты-то каждый день разговариваешь с тем, наверху, скажи ему, что мы хотим оставить ее себе, потом он ее получит, но пока она слишком мала, чтобы помереть. Проснись, падре! Ну да, она светится, и что с того? Вот невидаль! Не станем же мы всю ночь здесь торчать!

Едва вернувшись из оливковой рощи, и мужчины и женщины разбрелись в темноте вокруг Сантавелы, заглядывали под каждый камень, шарили в кустах в поисках пропавшего ребенка. Когда Караско вернулись, над деревней поднялся крик.

Однако люди снова обозлились на эту семью за то, что она так отличалась от других. В краю, где дети мерли как мухи, Фраскита еще ни одного из своих не потеряла.

И все сошлись на том, что маленькая Клара в темноте светится.

Не только злые языки – моя старшая сестра Анита до сих пор утверждает, будто тельце двухлетней девочки сияло так, что могло освещать комнату.

В ту последнюю зиму, которую они провели в Сантавеле в пустом доме, вечерами шедший от нее свет иногда был настолько ярким, что ночевавшая в той же комнате Анита садилась поближе к ее колыбели и продолжала читать.

Как будто на коже Клары оставалось все свечение, какое накапливалось за день, пока она жадно глядела на бледные пятна, отброшенные солнцем, проникавшим в окна. Улучив малейшую возможность, Клара выскальзывала из дома и, неподвижно замерев во дворике, раскрыв ладони, подставляла себя под чуть теплые лучи скованного зимой светила, которое с каждым днем сдавало, с великим трудом добиралось лишь до середины пути на небо – и тени сталкивали его на ту сторону мира, и в своем падении оно увлекало за собой длинные темные ресницы солнечного дитя.

Второй бой

И арена под крики детворы и ворчание жен была построена заново. Никакой ропот, никакие предупреждения не умаляли радости спорщиков: воскрешение Красного Дракона было знаком Божьим. Да, в первый бой Господь не вмешался, но теперь вознаградит тех, кто не утратил надежды.

Все деревенские, собиравшие оливки, видели дикого петуха с неправильно сросшимися костями, брошенного без присмотра в загоне среди мебели, которую его неблагодарному хозяину, освобождая место для мебели Фраскиты, пришлось выкинуть из старой мельницы. Красивые вещи, куда более ценные, чем обстановка моей матери, были отданы на растерзание зиме, и никто не осмелился попросить их себе хотя бы на дрова.

В ту зиму работа на Эредиа впервые представилась им не то чтобы несправедливостью, но чем-то таким, что могло бы сложиться и по-другому. Оливковая роща вполне могла принадлежать одному из них – и с появлением этой мысли мир пошатнулся. И тогда, не слушая возражений жен, опасавшихся семьи Караско, они захотели склонить чашу весов в ее сторону, посмотреть, как мир окажется перевернут ударом клюва. Хосе пусть и был чокнутым, но зато один из них, и от него зависело будущее деревни.

Ничто больше не было незыблемым, и все готовились во второй раз поставить на красного петуха.

Деревенские, накачавшись вином, распираемые надеждой и совсем юным, еще не осознающим себя бунтом, топтались на площади и ревом подбадривали ярче прежнего рдеющего Дракона. Не работать больше в оливковой роще из поколения в поколение под недобрым взглядом Эредиа – вот что отныне воплощала собой эта птица; покончить с опостылевшим порядком вещей – вот какой была ставка в этом бою. Речь шла уже не только о том, чтобы получить несколько монет, но о том, чтобы изменить саму жизнь.

И тем не менее в глубине души у каждого дрожала тайная струнка сочувствия к дикарю Оливке, который сражался не столько с пернатым собратом, сколько с неблагодарным хозяином и все же помог тому приумножить его богатство. На этот раз никто не позволил себе потешаться над жалким видом плешивого уродца, который распался бы на куски, не удерживай их кое-как вместе древняя ярость.

Братья Человека с оливами, как и их батраки, работая локтями, проталкивались к арене. Потеряв так много земли во время первого боя, они вернулись, чтобы отвоевать то, чего лишились, не более того, потому что на этот раз Караско была обещана вся оливковая роща.

Оливковая роща – против чего?

Оливковая роща против дома, в котором жила моя мать, дома с разрисованными ребенком стенами, дома, где заново проросли лишь немногие предметы. Дома и его птичьего двора, дома с его украшенным железными клювами и шпорами окном, за которым таились игла и взгляд женщины, в полдень пришпилившей Эредиа к небесной сини, – женщины, чей запах он всю зиму ловил в своей оливковой роще, надеясь, что сбор оливок никогда не закончится, что он снова и снова сможет видеть ее длинные руки, вплетенные в ветви его деревьев. Он охотно попросил бы всю деревню продолжать работу, он готов был платить за воображаемый урожай, предложить собирать несуществующие плоды, лишь бы подольше смотреть, как она ходит с пустыми корзинами. Он отдал бы свои барыши и земли ради того, чтобы она обнимала цветущие оливы, чтобы тень ее юбки сливалась с тенью его коня, чтобы снова касаться очертаний ее тела, отброшенных на землю солнцем, этого непомерно огромного темного силуэта, заключенного в сеть ветвей, будто в тесную клетку. Но такая блажь была невозможна, он не осмелился, до этого еще не дошло. Для того чтобы он снова ее увидел, петухи должны были опять сразиться, он знал, что на этот раз придут и женщины.

И они пришли и стояли поодаль, в нескольких шагах от шумной толпы мужчин, молчаливые и полные достоинства, удивленные тем, что их так много там, где их не ждали, и дети тоже пришли, не захотели остаться в стороне. И всего через несколько секунд после начала боя женщины отбросили благопристойную строгость и присоединились к мужчинам и вопящим детям, чтобы лучше все разглядеть. Сами того не замечая, женщины тоже принялись вопить.

– Эй, Дракон, как победишь, допьяна напоим тебя брагой!

– Все куры в деревне будут твои! Даже мои!

Эредиа за боем не следил.

Стоя на скамье рядом с судьей, он высматривал ее в скопище зрителей, и когда, уже почти потеряв надежду, хотел спуститься со своего насеста, он встретил ее взгляд, который пришпилил его к месту. Они долго не мигая смотрели друг на друга, стоя по разные стороны арены. И пока длился этот взгляд, Эредиа казалось, что он умирает. Петухи обливались кровью, в воздухе летали перья, люди орали, но эти двое были неподвижны, и ни один не думал размыкать это объятие взглядов.

Толпа качалась, бурлила, и они потеряли друг друга из виду.

Перевес был на стороне свирепого Оливки, Красный Дракон растерялся и, похоже, уже не чаял остаться в живых. Хосе, охваченный жалостью к своему бойцу, страдающий от каждого безжалостного удара шпорой, орал, чтобы бой остановили. Он хотел спасти петуха, отдать дом, но спасти петуха, чтобы вылечить его и все отвоевать при следующей встрече.

Но зрители были против. Все еще могло обернуться по-другому! Кто предсказал бы победу Оливки в прошлом бою? Кто мог себе представить, что в этом полудохлом петухе еще столько ярости, столько злобы? Надо было идти до конца, все они снова поставили на Дракона и вот-вот останутся без штанов. Им нечего было терять, и они хотели продолжения боя, они все еще надеялись.

Для Хосе это было чересчур, он не желал бессильно смотреть, как гибнет его птица. Он рванулся к арене, чтобы забрать своего окровавленного петуха, который едва держался на ногах, но все же не убегал, демонстрируя истинное мужество. На колесника набросились, он задыхался под градом ударов. Делались новые ставки, некоторые ставили на Оливку один к десяти, чтобы хоть немного отыграться, другие по-прежнему верили, что Дракон в последний миг удачно клюнет и убьет дикого петуха. И они дождались этого удара. Голова Оливки была сплошь залита кровью, казалось, что теперь он дерется вслепую.

И тогда ставки снова изменились, Хосе отпустили, и он, слегка оглушенный ударами, тоже снова поверил в победу и вопил, подбадривая своего бойца.

Но никто не учел жизнестойкости Оливки, его выносливости.

Закаленный в смертельных поединках черный петух, вскормленный человеческой жестокостью и ставший ее отражением, весь подобрался – голова, крылья и шпоры – и ринулся вперед в алом потоке, заливавшем ему глаза.

Раздался короткий, пронзительный крик.

Необыкновенный бой закончился.

Красный петух был повержен, но ослепленный собственной кровью Оливка не мог найти останки противника, чтобы насладиться своей победой, и продолжал наугад молотить теплый, почти весенний воздух.

Ветер мятежа не поднялся, и женские руки завладели кучкой красных перьев…

Посвящение Аниты

Уже через неделю Человек с оливами, бросив свою мельницу и свои деревья, устремился в дом Караско, и, пока мебель возвращалась в прежнее жилище, взгляды мужчины и женщины снова встретились.

Шкаф оголился, красная ленточка с него была сорвана.

Наблюдая за тем, как зашитый человек гладит дверные косяки, глядя на его испачканные побелкой руки, моя мать уже не могла не догадываться, что именно пронзило его сердце. Он нерешительно вошел в дом, неотрывно глядя на нее, и черная одежда ласково коснулась руки, державшей иглу. Фраскита понимала, зачем она снова зашила красного петуха, и Анхела ни о чем ее не спросила.

– Этот петух никогда не победит! – только и сказала девочка, когда мужчина вошел в дом, а ее мать медленно направилась к ручной тележке, нагруженной немногими оставшимися у них вещами.

Поскольку Фраскита и не взглянула на девочку, та решила поговорить об этом с отцом, как только он в состоянии будет услышать ее предупреждение и, может быть, к нему прислушаться.

Работников, что вносили мебель Эредиа, поразили наивно-монументальные фрески, которыми были расписаны все стены в доме. Поскольку новый владелец жилья молчал, не отвечая на их вопросы, работники поставили мебель на те места, где нарисовал ее Педро.

Следом за Фраскитой, впрягшейся в ручную тележку, куда сложили белье и утварь и куда Хосе посадил заново сшитого Дракона, вереницей брели куры, хозяин петуха и дети – через молчаливую, притихшую деревню, и каждый взгляд был как упрек.

На следующий после боя день арену не разобрали, а разрушили. Разорили, разломали на части и сожгли – вся маленькая община истово над этим потрудилась. Лупили ногами, кулаками, топорами. На площади осталась лишь кучка пепла, к которой каждый подходил и плевал. Можно понять этих деревенских, которых Хосе, сам того не зная, повел в бой, пообещав им не только победу, но прежде всего – новую жизнь. Мечта, которая поддерживала их в последнее время, погибла вместе с поражением красного петуха, и труп ее смердел так, что провонял мир, в котором все они до тех пор жили, не думая его менять. Лучше было ни о чем и не мечтать, а теперь останки мечты отравляли реальность.

И, хотя надежда сдохла, тварь, убившая ее, была жива.

Почему эта семья так упорно старалась спасти того, кто ее погубил?

Караско поселились в старом доме родителей Фраскиты, заброшенном после их смерти. Детям, привыкшим к большим пустым комнатам с разрисованными стенами, в старом домике было тесно.

Следуя мягким распоряжениям Фраскиты, дети трудились, стараясь навести в доме уют, обжить его. Педро не разрешили украсить стены внутри, но вместе со старшими сестрами он побелил фасад, и маленькая Клара прыгала от радости – стало так много света!

Несколько дней спустя Анхела ждала возвращения перелетных птиц, Мартирио дурачилась, заманивая Клару в тень солнечным зайчиком от осколка зеркала, Педро обводил окна яркими узорами, добыв краски из первоцветов, Анита то и дело вытряхивала из своей обуви оливковые косточки и мелкие острые камешки, которые ее мать упорно туда насыпала, а шесть служительниц облачали голубую Мадонну. Жизнь кое-как снова входила в колею.

Во вторник на Страстной неделе моя мать, разбудив Аниту посреди ночи, ведет ее через спящую деревню на кладбище.

Почти двадцать лет спустя она идет той же дорогой, делает, сама не зная зачем, то, что проделала когда-то другая женщина, передает Аните повязку, молитвы и шкатулку. С той лишь разницей, что Анита ни слова не повторяет из того, чему учит ее мать.

“Неважно, она все-таки запоминает!” – убеждает себя Фраскита.

Но когда настает момент отдать драгоценную шкатулку, единственное ее сокровище, швея медлит. Должно быть, теперь она лучше понимает свою мать, которая в свое время никак не могла расстаться с этой вещью.

Фраските едва исполнилось тридцать, а для нее уже настал час уступить место.

Ее охватывает чувство, будто собственные дети сталкивают ее в пустоту.

Что-то касается ее в темноте, и эта ласка не похожа на взгляд Человека с оливами. Что-то касается ее в темноте, и ноги слегка вязнут в еще холодной земле. Внезапно щиколотки оказываются в ледяных тисках, она погружается, ее тянут вниз, и она, напуганная, поспешно сует шкатулку в протянутые руки и сдергивает повязку.

Все в порядке, никакая дьявольская рука не хватает за ноги, никакой призрак ее не касается, ночь светла, мир спокоен, Анита крепко держит в руках ларчик, который вроде бы видит впервые, она не узнает в нем рабочую шкатулку матери. Да и самой Фраските кажется, что шкатулка изменилась – дерево словно бы светлее, и вся она, прижатая к груди дочери, уменьшилась.

“Возможно ли, чтобы через девять месяцев шкатулка, которую я своими руками опустошила, снова наполнилась? – задумывается она. – Возможно ли, что чьи-то руки хватали меня за щиколотки и что мертвые прикасались к моей спине? Возможно ли, что кто-то другой, не моя дочь, забрал мою рабочую шкатулку, а эту новую она получила из других, не моих рук? Возможно ли, что голос, который я слышала в детстве, на самом деле не был голосом моей матери? Узнаю ли я когда-нибудь что-то о мертвых и об их могуществе?”

Людоед

Людоед вошел в деревню в час воскресной мессы, в середине весны, когда половина женщин детородного возраста были брюхаты.

Бланка уже несколько месяцев обучала Росу, старшую дочку в семье Капилья, чтобы они вдвоем могли принимать роды в ночи полнолуния, когда все дети разом запросятся на свет. Но, по словам Аниты, повитуха знала, что долго он таиться здесь теперь не сможет. Бланка ощущала его присутствие, знала, что он приближается.

Он спешился на площади у источника. Его волосы, одежда, конь казались выкроенными резаком из искалеченной ночи с содранными звездами и луной. Трусивший следом осел был навьючен грудой мешков и ящиков.

Чужак в Сантавеле и сам по себе был событием, но ни один чужак вроде него, ни один ученый с грузом растений, семян и камней со всего света никогда не заходил так далеко по тропинкам, ведущим к деревне.

Выйдя из церкви и увидев его, все разбежались по домам, стараясь не встречаться с пришельцем взглядом.

Он, улыбаясь, смотрел, как они улепетывают, и в конце концов окликнул женщину, у которой так сильно болели ноги, что она не могла ни ускорить шаг, ни позволить себе сделать крюк, чтобы вернуться домой, обойдя стороной незнакомца.

– Меня зовут Эухенио, я странствую в поисках редких растений и в совершенстве овладел искусством использования трав и исцеления от недугов. Возможно, я сумею тебе помочь. Тебе причиняют страдания суставы?

– Вся заржавела. Из дома выхожу только по воскресеньям, к мессе, – пробормотала женщина, не глядя на него и не замедляя шага.

– Ревматизм… Случается, что боль переходит с места на место? Оставляет в покое один сустав и набрасывается на другой?

– Вот именно! И перемены эти происходят почти всегда по ночам, – ответила она, продолжая семенить дальше.

– Мне кажется, что темперамента у тебя недостаточно, вряд ли тебе стало бы лучше от кровопускания. Но имей в виду, что тебе надо лечиться, потому что недуг твой может стать смертельным, если дойдет до сердца или мозга.

– Что мне надо делать? – спросила женщина, внезапно став более сговорчивой.

– Погоди! Я дам тебе травы, их надо полчаса кипятить, потом ты намочишь в горячем отваре тряпицу, обмотаешь больные суставы и подержишь, пока кожа слегка не сморщится. Отвар сохрани, его можно использовать много раз, надо только подогреть.

Эухенио порылся в мешках, которыми был навьючен осел, наполнил бумажный кулек и протянул его женщине. Поскольку та не решалась его взять, травник, громко расхохотавшись, прибавил:

– Ничего опасного там нет, всего лишь розмарин, шалфей, иссоп, лавр, полынь, цветки бузины и плюща, и вот тебе еще горсть морской соли, которую надо добавить в отвар. Никакое это не дьявольское зелье! Честно признаюсь, что даю тебе все это бесплатно, чтобы завлечь других, потому что когда они увидят, что ты скачешь как зайчик, никто больше не усомнится в моих знаниях. И заодно уж посоветую тебе полечить и глаза. Они у тебя гноятся – это не золотушное воспаление. Тебе помогут припарки из мягкого сыра с сывороткой. Делай их каждые три часа!

Страдалица, взяв травы и пробормотав благодарственные слова, намеревалась удалиться так скоро, как позволяли ее недуги, но ученый снова остановил ее:

– Постой! Прежде чем сбежать, скажи хотя бы, как зовется эта деревня?

– Сантавела, – нехотя ответила та.

– Знаешь ли ты повитуху по имени Бланка?

– Да. Ее хибарка вон в той стороне, на самой окраине.

– Хорошо, – улыбнулся он. – Иди домой и лечись поскорее! Мне понадобятся пациенты! И скажи другим, что они найдут меня в доме повивальной бабки!

Все у Эухенио было убедительным: низкий, спокойный голос, надменный вид, умные глаза, изысканная одежда, великолепный вороной конь и, разумеется, речь, пересыпанная учеными словами, но понятная для слушателей.

Та женщина без дальнейших колебаний сделала все, как он прописал, и вскоре ей стало лучше.

Травник поселился у Бланки, с которой был знаком, и вскоре у него перебывала вся деревня, сначала шли таясь, потом не скрываясь, на виду у всех. Перед лачугой повитухи теперь собиралась такая толпа, что приходилось записываться, чтобы попасть на прием.

Он прижигал раны ляписным карандашом, который называл адским камнем, лечил от изжоги, разводя молоком известковую воду, а от зловонного насморка – заставляя больного втягивать носом крепчайший настой ежевичных листьев. По возможности он использовал для лечения травы и другие растения с окрестных холмов.

– Природа выращивает лекарства по соседству с болезнями, – объяснял он своим пациентам. – Но дело в том, что некоторые болезни приходят издалека. Перелетные птицы переносят их на своих крыльях, и они распространяются по всему миру, до самых отдаленных уголков. И тогда полезно бывает знать экзотические растения и иметь их под рукой. Кроме того, я пока недостаточно хорошо знаком с местными флорой и фауной, не знаю всего, что можно здесь найти. Так покажите мне лекарства, которые используете и которые передаете от матери к дочери. Я до такого очень охоч, моя наука отчасти идет от этого. Но только отчасти… Я много путешествовал, встречался с большими учеными, прочитал много трудов, трактатов. Сейчас все важное происходит во Франции, господин Пастер там сделал ошеломляющие открытия, среди прочего – связанные с вирусом бешенства…

Его слушали, ему верили и платили натурой – курами, оливковым маслом, мешками с зерном, хлебом, мелкими услугами. Цену он назначал в зависимости от стоимости и редкости медикаментов, которые прописывал. Он много говорил, но умел и расспрашивать людей, и не только о том, что у них болит, но и об их привычках, о личной жизни, о мечтах, о детях…

Одна деревенская молодка показалась ему грустной и бледной, он тут же зазвал ее к Бланке, осмотрел и прописал средство, обновляющее кровь, – воду со ржавчиной от нескольких пригоршней гвоздей. А Бланке все это, похоже, очень не нравилось – и то, что люди к нему тянулись, и его день ото дня возраставшее могущество, и знания, которые он накапливал о каждом. Она, конечно, давала ему стол и кров – хотя он зарабатывал вполне достаточно, чтобы обойтись и без нее, – но делала это неохотно, а главное, явно не расположена была оставлять его наедине с пациентами. Она постоянно за ним приглядывала, забросив визиты к женщинам на сносях. Не могла скрыть раздражения, когда Эухенио раздавал амулеты для здоровья или делал кровопускания – всегда натощак.

Он часто ставил пиявок, которых привез с собой, потом заставлял их отвалиться, посыпав солью, а иногда позволял им насосаться вдоволь и даже возбуждал уколами после того, как они отваливались. Женщинам, вскоре переставшим стесняться говорить с ним о том, что их тревожило, он в определенных случаях прикладывал несколько этих тварей рядом с вульвой. “Чтобы вернуть кровь”, – говорил он.

Но больше всего он любил лечить маленьких детей, которым часто назначал промывания. Клизмы с холодной водой, если у малыша запор. Клизмы с сажей или с солью от глистов. Клизмы с настойкой опия, чтобы унять колики. И непременно перед уходом угощал детей шипучим лимонадом, чтобы они забыли про клистир и пришли снова.

Меньше чем за месяц деревенские так прикипели к своему врачу, что не понимали, как могли жить без него раньше.

Бланка тревожилась, чувствуя, что возможности ученого расширяются и влияние его растет, а тем, кто спрашивал, почему он поселился у нее, неизменно отвечала: “Он мой родственник” – тоном, не допускавшим больше никаких вопросов.

Ни моя мать, ни Анхела никогда не говорили с ней о ее госте – впрочем, никто из семьи Караско к нему еще не обращался.

Первым его посетил Хосе, который явился со своим латаным петухом на руках. Хосе так мучился, что уже не мог испражняться.

– Геморрой! – сказал Эухенио, внимательно его осмотрев. – Вообще, узлы лучше не трогать, лечение, особенно у полнокровных людей, может привести к кровоизлиянию в мозг. Однако в вашем случае придется действовать! Ваш анус превратился в толстый лиловый валик и ничего не пропускает. Делу помогут от дюжины до полутора десятков пиявок, поставленных прямо на этот валик. Наклонитесь вперед и не двигайтесь, чтобы я мог их разместить. Затем сделаем небольшое промывание с семенем льна, а потом вам надо будет два-три раза в день садиться на горшок, наполненный крепким настоем тысячелистника, и парить зад. Впредь избегайте пряных блюд, больше ходите и помните, что как только появляются геморроидальные узлы, надо стараться их убрать!

Продолжая говорить, он по одной засовывал своих пиявок в свернутую игральную карту, потом приставлял эту бумажную трубочку точно к тому месту, где пиявке следовало присосаться. Проделывая эту операцию в десятый раз, он удивился, что Хосе, стоя с голым задом, не выпускает из рук петуха.

– Хороший у вас петух! Это для меня?

– Нет-нет! Я всегда беру его с собой, опасаясь недобрых людей.

– Недобрых людей?

– Многим из тех, кого вы лечите, хотелось бы, чтобы он издох!

– Надо же!

– Они потеряли из-за него много денег. Вам никогда не рассказывали про Красного Дракона?

– Никогда.

– Это потому, что вы совсем недавно приехали в нашу деревню. Вы у нас всего какой-то месяц. Теперь никто уже о нем не говорит. Но они не забыли! Он отчаянный боец!

– Ну вот! Теперь остается только ждать и следить, чтобы они не присосались в другом месте! Не меняйте позу! Какой красавец! – прибавил Эухенио, приблизившись к петуху. – Но почему, черт возьми, у него недостает стольких перьев?

– Его сильно пощипал противник, а остальные перья повыдергивала моя жена, чтобы его зашить.

– Она его зашила? Где же швы? Я не вижу шрамов.

– А это у моей жены такой дар! До сих пор она бралась только за ткани, но вот уже второй раз спасает моего петуха. У него все кишки были наружу, и его так глубоко порезали! Вот здесь еще виден шрамик. Смотрите! Почти ничего не осталось. А тогда глядеть было страшно. И он снова бегает.

– Ваша жена такая искусница! Скажите ей, чтобы зашла ко мне, меня интересует ее талант!

– А мой петух?

– Ваш петух?

– Как вам кажется, он выздоравливает? Он сможет вскоре снова биться?

– Откровенно говоря, он выглядит куда лучше, чем вы.

– Вот и прекрасно!

Хосе так обрадовался, что напрочь позабыл передать жене просьбу ученого, и Фраскита встретилась с ним лишь через несколько недель, когда примчалась с маленькой Кларой, которая у нее на глазах проглотила две сверкавших на солнце иголки, а она не успела ей помешать.

Увидев такую прелестную девочку на руках у перепуганной женщины, Эухенио немедленно отослал всех, кто был записан на утро и ждал перед домом.

Моя мать назвалась и взволнованно объяснила Эухенио, очарованному цветом лица и большими блестящими глазами ее дочери, что их к нему привело.

Опомнившись от изумления и овладев собой, он поспешил успокоить мать:

– Ничего страшного, подобные случаи очень редко приводят к осложнениям. Пока надо всего лишь дать ей оливкового масла и накормить очень густой хлебной похлебкой, чтобы протолкнуть иголки. Они могут выйти через руку, через ногу или любую другую часть тела, но это не опасно. Однако эти иголки кое о чем мне напомнили… Не жена ли вы хозяина красного петуха? Та, что штопает петухов куда искуснее, чем лучший из наших хирургов?

– Ой, любят у нас люди посудачить!

– Нет-нет, я знаю, о чем говорю! Я своими глазами видел вашу работу в день, когда ваш муж пришел ко мне на прием. Как вам удается делать такие прекрасные швы?

– Не знаю, само собой получается.

– Если вы не против, я позову вас, когда кто-нибудь порежется, чтобы посмотреть, как вы действуете.

– Сомневаюсь, что хоть кто-нибудь в деревне согласится, чтобы его зашивала Караско. От нас тут шарахаются.

– Да, я знаю… эта история с петухом… Но я могу похвалиться тем, что приобрел большое влияние на здешних людей, и мне легко будет уговорить самого злобного из ваших гонителей. Разве для вас это не лучший способ вернуть их расположение?

И, поскольку моя мать не отвечала, он улыбнулся девочке, с которой глаз не сводил во время разговора.

– Приходите снова через неделю, чтобы мы смогли проследить за движением этих иголок. А как насчет вкусного лимонада, малышка Клара?

Фраскита пересказала этот разговор Бланке, как только та пришла ее навестить.

– Не ходи к нему больше, – оборвала ее повитуха.

– Но он такой ученый, люди, которых он исцелил, только о нем и говорят

– Он великий врач, но не ходи к нему больше! Уж с дочкой точно! Лучше ему ее больше не видеть.

Они помолчали. Моя мать не понимала ни внезапной ярости подруги, ни тайны, которой та продолжала окружать Эухенио. Кем они доводились друг другу? Почему он остановился в Сантавеле? И сколько времени такой человек может оставаться среди них, вдали от всего? Ведь он, по его словам, лечил правителей!

Угадывая любопытство Фраскиты, Бланка поделилась с ней своим желанием уехать.

– Рано или поздно мне надо было решиться снова тронуться в путь, – объяснила она. – Я уже много лет живу среди вас. Роса Капилья сумеет меня заменить, я почти всему ее научила, она способная, а если женщины позволят, ты будешь ей помогать, когда потребуется.

– Ты не можешь уйти теперь, когда у нас столько беременных.

– Многие разродятся со дня на день. Я подожду, пока волна немного схлынет. В ближайшие несколько ночей, похоже, поспать мне не дадут. А ты постарайся никуда не отпускать детей.

– Но чего ты боишься?

– Людоедов. Я боюсь людоедов! Сердце не позволяет мне сказать тебе больше. Мы видим, как растут наши дети, но никогда не видим, как они стареют. Так заведено. Скажи-ка, а то ты все только расспрашиваешь, как вышло, что ты снова зашила этого проклятого петуха? Анхела утверждает, что он никогда не победит, однако Хосе готовит его к третьему бою, а ты молча терпишь, что твои дети теперь вынуждены пасти чужой скот! Что еще вы должны потерять?

Это замечание положило конец расспросам Фраскиты, и она заговорила о другом.

После этого в течение двух недель деревенские женщины рожали одна за другой, и вот тогда-то и пропал первый ребенок. Все жители несколько дней подряд напрасно искали милого малыша, пятилетнего Сантьяго. На этот раз молитвы Фраскиты не помогли – мальчик не заблудился, а Бланка потихоньку ушла сразу после его исчезновения, так что некоторые грешили на нее. Но вскоре с холмов не вернулась девочка, и тогда повитуху перестали обвинять в чем-либо, кроме того, что она, ни слова не сказав, покинула их в начале лета.

Маленький Сантьяго вполне мог заплутать, пораниться и умереть вдали от деревни, и его тело вполне могли не найти. Но как можно верить в несчастный случай, когда пропали уже двое?

Фраскита помнила слова повивальной бабки. Та сказала, что боится людоедов, и посоветовала никуда не отпускать детей и больше не приводить к Эухенио Клару, эту прелестную девочку, с которой ученый глаз не сводил в тот день, когда она у него побывала. Фраскита запретила двоим младшим уходить со двора и потребовала, чтобы Хосе приделал щеколду так высоко, чтобы Клара не могла открыть входную дверь.

– Эту дверь надо держать закрытой! – вот уже месяц кричала она, уходя на холмы пасти скот Эредиа вместо Анхелы и Педро.

После исчезновения второго ребенка не она одна стала оберегать детей, и мало кто из ребятни болтался без присмотра. Маленьких пастухов сменили взрослые, и каждый следил за соседом.

Фраскита не пыталась говорить с деревенскими, но пошла исповедоваться и из-за деревянной решетки повторила падре то, что сказала ей Бланка перед уходом.

– Обвинять человека в преступлении – это серьезно. Конечно, до появления этого ученого дети не пропадали, но умирали они чаще. Он исцеляет от многих скорбей, и деревня на него молится. Вот уже несколько дней каждый находит виновного и приходит рассказать мне об этом. Чтобы ты знала, твоего мужа называют чаще всего. Мне едва удается успокоить их.

– Но Хосе из дома не выходит, он даже петуха перестал выпускать с тех пор, как дети стали кидаться в него камнями!

– О том и речь. Пропавший маленький Сантьяго был из тех, кто бросался камнями.

Фраскита умолкла. Она знала, что муж невиновен, и знала, насколько живуча злоба деревенских.

– Не обвиняй никого, и особенно Эухенио, – снова заговорил священник. – Деревня, желая сохранить своего врача и стараясь его защитить, способна расправиться с твоим мужем. Кроме того, этот человек сказал мне, что скоро уедет. Приглядывайте за детьми, а я присмотрю за ним. Больше ни в чем не хочешь мне исповедаться?

– Нет, ни в чем.

– Ничего плохого не делала, никаких плохих мыслей?

– Ничего, кроме любви.

– Иногда и сама любовь может быть преступной. Если больше ни один ребенок не пропадет и если Хосе оставит в покое свою птицу и вернется к работе в кузнице, через несколько месяцев злоба пройдет. Я так молюсь об этих бедных крошках.

Священник сдержал слово и ходил по пятам за ученым, ссылаясь на внезапно пробудившийся интерес к науке, – впрочем, интерес был непритворным.

Через неделю Эухенио, которому, должно быть, наскучили вопросы падре, распрощался с маленькой безутешной общиной и пустил своего коня по следу Бланки.

Больше тем летом дети не пропадали, и люди смогли сосредоточиться на жатве.

Третий бой

Когда в начале сентября Хосе шел через деревню, держа под мышкой своего петуха с зажившими ранами, все поняли, что он направляется к новому жилищу Эредиа и что ничего хорошего им это не сулит. Женщины, когда он проходил мимо, сзывали игравших в проулках детей, и двери захлопывались.

В глубине души деревенские знали, что Хосе вовсе не людоед, которого они себе навоображали, и многие даже начинали задумываться, не слишком ли пичкал детей лимонадом добрый новый доктор, преспокойно бросивший деревенских жителей с их ревматизмами и ранами. Но бывший колесник просто помешан на своем петухе! Никто не понимал, зачем посвящать свою жизнь этому вечному пернатому неудачнику. А главное – каждый, не переставая упрекать себя за то, что дважды попался на красный клюв, опасался вновь увлечься мечтой.

Может, третий бой и состоится, но Сантавела не желала о нем слышать.

Хосе, если ему угодно, может губить себя, может не возвращаться к работе в уже не принадлежащей ему кузнице, может ставить на кон собственную жизнь или жизнь своих близких – никто и пытаться не станет его отговаривать. Впрочем, падре попытался, но без толку – пропал человек. Пока его жена, эта ведьма, будет упорно спасать проклятую тварь, эта тварь будет владеть разумом мужа.

Что же касается Эредиа – тот благодаря человеку, помешанному на красном петухе, стал своим в деревне и отныне гарцевал верхом по ее улочкам с таким видом, будто ему принадлежала каждая пядь земли. Ему уже недостаточно было холмов и даже отобранных у братьев полей и виноградников, он что ни день навязывал свое присутствие деревенским, и надо было несколько раз на дню приветствовать его, уступать дорогу тени его коня и сливаться со стеной, когда он проезжал мимо.

Красный петух только больше закабалил всех, поселив среди них сеньора.

Оливке, птице-оборвышу, тоже лучше не стало, он беспокойно кружил по маленькому загону, где когда-то царил Красный Дракон, и уже не мог вдохнуть воздух холмов, он таскал свою ярость за собой в замкнутом пространстве, кидался на стены, ставшие его врагами. В битвах с камнями у него затупились шпоры и раскололся клюв.

Красный Дракон, как только снова стал на это способен, всегда отвечал на зов Оливки. И некуда было деться от их криков, пронизывавших Сантавелу с востока на запад.

Назревало что-то, чего никто не хотел видеть. Несколько месяцев назад пропали двое детей, но даже в первые дни после их исчезновения напряженность была не так сильна, как в те, что предшествовали последнему бою.

Потому что речь шла о новом вызове.

И Эредиа согласился, чтобы все происходило у него во дворе. Человек, ежедневно рыскавший по деревне, лишь бы увидеть лицо моей матери, и смертельно желавший женщину, чьего голоса никогда не слышал, согласился поставить все на кон ради обладания ею.

Это был смертный бой при закрытых дверях, безмолвный и скоротечный. Жертвоприношение…

Хосе в тот день не вернулся домой, и никто не смог зашить петушиного короля, в третий раз распоротого оборванцем.

Последний долг

Эредиа подошел к дому Фраскиты и на короткий, но ощутимый миг задержался у щели в ставнях. Дети следили за ним, маяча гроздью в оконном проеме.

Наверное, он вспомнил руку, которая направляла к нему иглу, и тот взгляд на его одежду, и то легкое касание губ, и ту связь, и ту перекушенную нить.

Наверное, он много раз хмелел от запаха лаванды, которым она пропитала свой шкаф, от благоухания женщины, с которой он наконец соединится, как ему казалось, навсегда.

Наверное, вспоминал он и другое. Он не мог так быстро забыть лицо моего отца. Вытаращенные глаза, которые молили позволить его петуху снова сражаться, выпрашивали для него последний бой.

Наверное, он все еще слышал этот бесцветный голос, который ставил на кон последнее, его дом – маленький светлый ларчик, кое-как вмещавший смех, игры и сон пятерых детей, но не имевший ценности ни для кого, кроме них. Человек с оливами почти отвернулся от него – почему он не поспешил, почему не выскользнул скорее из-под власти этого безумного взгляда? – когда зрачки моего отца расплескались, когда он, не помня себя, выставил единственное, чем еще обладал, – тело своей жены.

Мой отец рассказал тогда, как округлая грудь жены ласковым теплым зверьком пристраивается в ладони. Взяв соперника за руку, вел его пальцы по воображаемому изгибу поясницы в черную бархатную темноту, ноздри обоих утыкались в подмышки, пропитанные ароматом холмов.

Да, наверное, Человек с оливами думал и обо всем этом – и о крови, и о красных перьях, и об огненном петухе, когда подошел к маленькому белому домику.

От двух ударов в дверь гроздь детей рассыпалась. Длинная, гибкая Фраскита, пройдя через комнату, открыла.

Свет залил почти пустое помещение и враждебные детские лица.

На фоне светящейся пыли позднего лета чернел мужской силуэт. Такой же черный, как его тень, которая уже потянулась в дом. От Эредиа исходило сырое тепло, вода сочилась через все его поры, и скомканный платок выпирал в кармане штанов пугающей шишкой. Анхела испепелила его взглядом, представив себе измятый кусок ткани, затвердевший от его пота, от его вожделения к нашей матери. Она подумала о служанке, которой приходилось его стирать, тереть в деревянной лохани, о той, что каждое утро подавала ему гладкий белый платок, чтобы он мог излить в него свое вожделение. На этот раз платком будет ее мать, такая светлая в тени этого человека.

– Я пришел получить то, что задолжал ваш муж. Игорный долг, долг чести, – сказал Человек с оливами почти детским голоском.

– Неужели в этом доме осталось что-то ценное? – спросила швея, глядя ему в глаза.

Он выдержал ее взгляд, и ничто в нем не оборвалось, ничто не вытекло.

Моя мать содрогнулась всем телом, а затем медленно, очень медленно повернулась к Аните и попросила ее выйти, поиграть в проулке с малышами, чтобы этот исходящий потом человек мог войти в прохладный дом.

Дети молча растворились в ослепительной уличной пыли. Только Анхела для порядка поупиралась немного, прежде чем последовать за старшей сестрой. И дверь захлопнулась.

Фраскита и Человек с оливами остались одни, и комната наполнилась их запахами.

Не сказав ни слова, он медленно приблизился к ней. Шагнул в круг, где трепетало ее присутствие, в тот воздух, которым она дышала. Оказавшись к ней так близко, как никогда прежде, он поднял руку и коснулся ее щеки.

Она не шелохнулась под этой лаской.

Она почувствовала, как ее проигранное тело расслабляется в его больших ладонях. Потом заметила, как помутился взгляд зашитого человека. Его движения ускорились. Она поняла, что он хотел бы заговорить, но вожделение не оставляет ему на это времени. Не сопротивляясь, она легла на пол. После нескольких неловких попыток и недолгого блуждания в лабиринте тканей он понял, что задрать юбку быстрее, чем развязать. Она, с повлажневшими руками и губами, помогала ему, пока он растерянно метался между льном и кожей ее раскинутых в стороны ляжек, потом увидела выскочивший из штанов лиловатый член и руку, держащую его, точно кинжал. Он приостановился на опушке ее плоти, она почувствовала, как член на мгновение замер, коснувшись ее темной шелковистости. Но он двинулся дальше. Он глубоко, сильно и нетерпеливо вошел в нее, и это оказалось приятно. Их плотно вогнанные одно в другое тела двигались в едином ритме, они одинаково дышали, а потом она захотела, сама захотела больше, сильнее и дальше. И тогда она услышала, как оборвалась нить.

Кончив, он заплакал – впервые в жизни. Он не захотел покидать ее тело и оставался в нем сколько мог.

– Каждый день, я буду приходить каждый день, я врасту в тебя, – сказал он.

А она промолчала, глядя, как тень этого пахнущего оливами человека пляшет на голых стенах.

Она хотела заглянуть в его глаза, но они уклонились, они смотрели в пол, где ее уже не было. Она ждала, стоя перед ним полуголая и прекрасная, но раздерганный человек уже не смел взглянуть ни на ее лицо, ни на тело, которое взял, возможно, раз и навсегда.

Дети, маявшиеся на улице, хотели знать.

Анхела принялась стучать в дверь и ставни, она отшибла кулаки о белую штукатурку – выпачканные мелом, покрасневшие кулачки, разбитые кулачки десятилетней девочки, еще беспомощной перед мужским вожделением. Выбившись из сил, она повернулась к верному союзнику, к своему брату Педро. И тогда мальчик взял деревяшку с обугленным концом и стал рисовать.

Белый фасад стал для него полотном, на котором он, никогда не видевший кораблей, пришвартовал исполинский парусник. Наполненный ветром грот, великолепные корпус и нос.

Пока мальчик, стоя на плечах старших сестер, заканчивал верхнюю часть рисунка, Человек с оливами вышел из дома и двинулся прочь под равнодушно сияющим полуденным небом.

У его силуэта не было тени.

Он шел неторопливо и, ни разу не оглянувшись, растворился в белизне деревни.

Отплытие

Время просквозило по разрисованной стене, повеяло на измученных детей, на уличную пыль.

Время ускользнуло.

Вечность палящего солнца.

Фраскита Караско вышла из дома, приблизилась к детям и встала перед ними.

Ее волосы были тщательно уложены в низкий узел. Она явилась им, прекрасная, юная и словно неживая.

Они не сразу ее узнали. Сначала они увидели лишь сияние тысячи матерчатых роз, украшавших ее корсаж. Ее шея, плечи, лицо венчали охапку цветов с твердыми шелковистыми лепестками. Она долго молча стояла в свадебном великолепии, словно изваянная из мрамора, кожи, тканей, женской и цветочной плоти вперемешку.

Замершая лицом к улице, иссякавшей перед ее лачугой.

Одна перед лицом деревни, а та настороженно следила за ней из-за холодных фасадов каменными глазницами, обведенными тенями, пустыми, лишенными зрачков и радужных оболочек, лишенными цвета и цветения.

Она была одна против множества глаз, впившихся в ее красоту и даже в этот яркий час неспособных ослепнуть от восторга. Оконная тьма полнилась незримыми взглядами. Наверное, они там прели, в этих провалах. Смердели. Прикусывали себе языки в этих растрескавшихся домах. Надеялись, что взовьется чей-то голос, что чей-то крик разрушит чары, взорвется чей-то смех.

Но за все время, пока моя мать не решилась, никто ничего не сказал, и улица оставалась безлюдной. Никто не засмеялся, и новобрачная не завяла.

И тогда дети увидели, как их мать повернулась к этим четырем стенам, из которых она высвободилась, как из кокона.

Увидели проломленный фасад дома и поняли, что проход был слишком узким, что дом был слишком мал, чтобы в нем мог во всю ширь развернуться этот цветок, слишком темен, чтобы вместить столько света. Подол платья мог распуститься только снаружи, белизна его была почерпнута не иначе как из полуденного сияния.

Дети поняли, что их мать никогда больше не сможет вернуться в свое логово, что она внезапно его переросла, стала слишком велика, чтобы жить в этой черной дыре, на этой улице, в этой деревне. Они подумали, что материнский взгляд, плывущий где-то над матерчатым розарием, вскоре утонет, стечет в корсаж, в великолепный пьедестал. Они испугались мгновения, когда их мать растворится в мираже своего подвенечного платья.

Она повернулась, ее плечи, шея, лицо медленно качнулись на стебле из ткани.

Цветы колыхнулись.

А мать, не двигаясь с места, плыла в мириадах роз.

Ее платье стало еще пышнее, его белизна засияла еще ярче, оно целиком заслонило маленькую дверь.

Женщина-цветок, белое пятно на сетчатке – вот что видели дети еще долго после того, как их мать перестала стоять перед домом.

На фасаде была черная рана. Рисунок, внезапно заполнивший взгляд моей матери, – дом, превратившийся в корабль, сияющий парус из белой штукатурки, неумелая иллюзия в обрамлении слепой улицы с затворенными окнами. А потом в солнечной пустоте остался лишь корабль – единственная распахнутая дверь.

Она увидела, как корабль проступает сквозь стену. Он прибыл за ней, чтобы забрать ее отсюда. Так далеко от моря, так далеко от всех рек он двигался по дорогам, поднимался по высохшим руслам. Он раздвинул пыльный проулок, он летел на всех парусах под устойчивым ветром и сел на мель у ее двери.

Корабль ей под стать, чтобы вместить ее горе и радость, корабль, с которым прекратится этот ужас не принадлежать себе, – корабль для того, чтобы быть собой!

Настал час отплытия.

Все молчание моря выплеснулось на улицы. Столько воды еще прибудет, столько дорог еще надо пройти! И этот рыжий ребенок увлекает ее в свою мечту!

Она не смогла устоять перед желанием поверить в этот выход, в этот нарисованный мир.

Рассказывают, что гонимые инквизицией еврейские семьи однажды погрузились на такой корабль, нарисованный раввином на стене севильской темницы. Они покинули город и Испанию, вышли в море, пересекли его и прибыли в оазис – такой далекий, что никто и никогда не смог их найти.

Ей надо было поверить в этот корабль, взять свою сумку с шитьем и собрать всех детей в ковчеге.

Моя мать долго стояла, не сводя глаз с рисунка, со стены, с великолепной каравеллы, и наконец по стенам пробежала зыбь, парус затрепетал. Поднялся ветер, он наполнил огромное белое полотнище, и моя мать отвела глаза. Она загрузила в тележку детей, одеяла, свечи, два оставшихся у нее отреза ткани, вчерашние лепешки, оливковое масло, яйца, окорок, хлеб – кажется, и стул свой взяла, – бросила последний взгляд на покинутую тень, плясавшую на стенах, и мы ушли.

Среди холмов пропел петух.

Книга вторая

Переход

Середина пути

С чего начать?

Столько слов уже написано в тетради, и вот теперь дело дошло до начала.

Мы шли, никуда не сворачивая, по пути, который прокладывала мать.

Говорят, и я уже была там, под цветами из ткани. А дальше что?

А дальше – безмерное пространство и смотанное в клубок время, никакого начала. Единственный стежок, удерживающий вместе несметное множество миров. Стежок, соединяющий нашу плоть и наши слова. Стежок, узелок, который надо развязать, чтобы настала жизнь.

Начнем с середины пути.

Через три дня дорога, уходившая из деревни, разбежалась по холмам на сотни тропок, и наутро Фраскита не сдвинулась с места.

Всю ночь она смотрела на своих пятерых детей, уснувших среди корней большого, одиноко стоящего дуба. Глядя на любовно переплетенные тела и ветви, она засомневалась. Толкая тележку, она шла, думая только о том, как бы не споткнуться на чужих камнях, по которым ступала впервые.

Вот-вот она повернет в огромный мир.

После этого ход ее мыслей больше ни разу не замедлит нашего бегства, всю свою энергию она направит в ноги.

Но куда податься? Как прокормить детей, крепко сейчас спящих, где найти пропитание для маленьких тел, в которых текут одни и те же соки жизни?

Она помнила каждый пройденный камешек, но впереди открывалось необозримое неведомое.

Ее потянуло обратно, ей захотелось возвратиться на путь, с которого она еще не сошла, к человеку, которому она уже не принадлежала, и к тому, другому, что совершенно запутался в своих деревьях. Казалось, что вернуться еще можно.

Что она делала здесь, невесть где затерявшаяся в своем подвенечном платье и вооруженная иголкой, если душа ее все еще была полна тем мгновением, когда тот костюм зацепился за ее окно, тем полуденным мгновением, когда игла впервые вонзилась ей в палец.

Но ничто – и она это знала – не смогло бы помешать их встрече поверх крылатых стражей, железных птиц, драконов птичьего двора. Ничто не могло этому помешать, никакая решетка. Окно, даже забранное решеткой, остается окном, и Фраскита несла караул рядом с ним, сидя на своем стуле, зорко смотрела сквозь жалюзи с тех пор, как пришла в логово Караско. Да, если моя мать однажды и укололась, это случилось в тот день, в день их встречи. Но кто выпил выступившую на ее пальце красную каплю – одежда, сама швея или Эредиа, человек с оливковым запахом, – мне неизвестно.

Вернуться, чтобы не выбирать одну из лежавших перед ней дорог, неизвестно кем протоптанных, разбегающихся по миру, одну из бесчисленных тропинок.

Но ничто из ее прошлого не нагнало ее на той единственной дороге, что уводила от деревни.

Человек с оливами орал на свое деревянное войско, требуя привести к нему ту, что заштопала его, но догнать не пытался. Его тень, которую он потерял во второй раз, теперь поселилась в доме, что покинула моя мать. Хосе Караско же, возможно, над останками красного петуха наконец оплакал смерть матери, властительницы его жизни.

Нет, теперь ничто больше ее не удержит, кроме медленно бредущей смерти.

Анхела и Клара, проснувшись, как всегда, на рассвете, – одну разбудило солнце, другую птицы – украдкой следили за швеей, боясь, как бы она не сбежала, не оставила их одних среди этих каменных клыков, как иногда поступают матери в сказках.

Почему она ушла?

Ласточки неутомимо вышивали на небесной синеве невидимые знаки, которые лишь для Анхелы обретали смысл и предсказывали будущее.

Какой бы путь она ни выбрала, куда-нибудь он точно приведет, надо только ступить на него.

Фраскита разбудила остальных детей, и они направились на юг.

Мельница

В самом конце выбранной моей матерью тропинки показалась мельница. Она одна в океане холмов махала огромными руками, будто подзывая нас к себе, и мать – растрепанная, скованная утыканным цветами подвенечным платьем, с трудом тащившая полную детей тележку – приняла приглашение. Старый мельник, убеленный сединами и пылью, издали ее высмотрел и, словно страшась одиночества, побежал к нам, взбиравшимся по склону холма.

– Позвольте мне вам помочь! – протрубил он. – Руки у меня сильнее, чем кажутся! Я встану позади вашей тележки, буду ее подталкивать, и мы быстро доберемся до вершины! Какое счастье, что вы шли мимо со всеми этими детьми! Боже мой, да сколько же их? Они ни минуты не сидят спокойно, их невозможно сосчитать! Вот и хорошо, чем больше – тем лучше! Я напою вас холодной колодезной водой! Вот увидите, как хорошо под вечер сидеть в моей увитой зеленью беседке. Благодаря этой воде я вырастил маленький райский оазис… Располагайтесь! Вот скамейки, надо только немного их отряхнуть! Здесь все белое. Садитесь! Я сейчас вернусь…

Он принес парное молоко от своих коз и очень черствый хлеб, который они размачивали в своих чашках.

Дети смеялись в тени вьющихся цветов, радуясь, что наконец куда-то пришли. Одна только Мартирио держалась в стороне. Она не прикоснулась ни к хлебу, ни к молоку и смотрела на хозяина дерзко.

– Моя мельница – самая старая в этих краях, те, что живут внизу, построили ее на этом холме из-за ветра. Здесь он дует сильнее, чем везде, и мука у меня самая лучшая. Я вам ее дам. Вот увидите, такой нигде не найти. Сколько детишек! Такая радость! А эта дикарка не разговаривает, как и старшенькая? – прибавил он, показав на Мартирио. – Она тоже немая?

– Нет. У нее это пройдет! – ответила моя мать, приободрившись от упоминания о муке.

Старый мельник с удовольствием рассказывал о себе, вспоминал, сколько народу у него бывало в свое время, потом, не переставая говорить, разложил тюфяки для детей в примыкавшем к мельнице домике – и при этом не задал моей матери ни одного вопроса ни о ее странном наряде, ни о ее путешествии, за что она была бесконечно ему признательна.

Под вечер, когда Педро носился по саду, набивая карманы крупными кусками мела, которые торчали там и тут, будто сорняки, мельник, извинившись, удалился.

– Ветер поднимается, несколько дней было затишье. Это мой единственный противник и единственный товарищ, я боюсь безветренных дней. И стоит ему задуть, я всегда откликаюсь на его зов. Так что я вас оставлю, у меня много работы. Выспитесь хорошенько, вам предстоит долгий путь до этих людей. В последнее время они меня забросили.

Все улеглись и тотчас уснули под защитой мельничных крыльев. Улыбка одинокого старика, его убогая мебель, словно присыпанная мукой, и молоко его коз внушали доверие.

Но среди ночи Мартирио проскользнула на мельницу, чтобы посмотреть на бледного человека за работой. Вместо зерна он собирался бросить под жернов большие куски мела.

– Больше не боишься меня? – не оборачиваясь, спросил он.

– Еще немного побаиваюсь. К вашему лицу не сразу привыкаешь.

– Я, значит, стал таким безобразным?

– Ты мелешь камни? – не ответив, спросила она.

– Хрупкий белый камень не портит моего жернова, весь западный склон этого холма легко рассыпается, оттуда я свои камни и беру.

– А мир? – снова спросила девочка.

– До вашего прихода я боялся, что его уже не существует. Я уже так давно один. Ночь светла, видишь хребет справа, как раз напротив моего холма? Так вот, прямо за ним лежала людная, обильная зерном равнина. Там когда-то начинался мир. Если взять левее, по дороге для мулов, не придется подниматься на вершины. Это не так уж далеко. Но никто больше не приходит снизу, а у меня нет сил выйти из моего сада, чтобы посмотреть, что случилось. Даже не знаю, там ли они еще. Если встретишь их – у тебя-то ноги быстрые, – скажи им, что я их жду, что старая мельница еще стоит и изголодалась по зерну! Расскажи им про здешний ветер.

Мартирио, ничего не обещая, задала еще один вопрос:

– Давно ли люди тебя позабыли?

– Ничто больше в этом мире не движется, кроме ветра, а в иные дни, когда и сам ветер умолкает, я плачу, – вздохнул странный, словно выбеленный мелом мельник, наполняя три мешка пылью.

– Это мешки, которые ты пообещал моей матери?

– Дай мне спокойно работать, малышка, – с нежностью пробормотал он, – иди спать. Мы и так слишком скоро увидимся снова, и у нас, наверное, будет время поговорить.

Назавтра, когда моя мать собиралась в путь, мельник подтащил к тележке три больших, крепко завязанных мешка. Фраскита с помощью старших взгромоздила их наверх. Ценный подарок, теперь у ее детей будет хлеб. Она предложила бледному человеку оставшийся у них кусок окорока, тот не взял, показав в широкой улыбке, как мало у него осталось зубов. Старик ласково перецеловал детей и помахал Мартирио, испепелявшей его взглядом, но молчавшей из опасения слишком быстро стереть радость с лица матери, уверенной, что ее семья защищена от голода.

Когда в середине дня, после начала подъема, еще более трудного из-за тяжести мешков, Фраскита и ее дети обернулись взглянуть на мельницу, им показалось, что они различают вдали лишь освещенную солнцем и продуваемую ветрами груду камней, водруженную на меловой горе руину с оторванными крыльями и без крыши. Они не увидели и следа сада и беседки.

Мартирио не обернулась. Она знала.

Разговор в горах

– Бланка, ты еле ноги волочишь! Не глупи, дай мне твой мешок, я повешу его на своего осла.

– Эухенио, оставь меня в покое.

– Тебя теперь легко выследить, ноги с возрастом стали подводить. Видишь, я даже даю тебе фору, продолжаю развлекаться после твоего ухода и только потом пускаюсь в погоню. После Сантавелы это стало слишком простой задачей. Раньше мне приходилось потрудиться. Шестнадцать лет, шестнадцать лет я потратил на то, чтобы отыскать тебя в горах, на краю света. Куда бы ты ни пошла, я пойду туда же. Ты мне опять ноги переломаешь, чтобы уйти от меня? На этот раз я предупрежден. Ты – моя единственная привязанность. Помнишь тот первый раз, когда ты меня бросила?

– Ты не менялся. Ты давал обещания, я столько тебе простила, столько забыла. Эти трупики…

– Я был молод, с твоей помощью я бы, может, стал бороться… Теперь слишком поздно – по твоей вине. Я люблю их запах, их ясные лица, их любопытство, жизнь, трепещущую в моих руках. Я живу, хожу, дышу ради этого, ради того, чтобы ощипывать маленькие нежные тела.

– Ты не родился людоедом. В детстве ты был ласковым, плакал в моих объятиях.

– Я любил тебя, хотел стать таким, как ты желала. Но я вырос.

– Не хочу больше тебя слушать. Ты теперь для меня никто.

– Если я теперь для тебя никто, отчего бы не выдать меня их правосудию? Если я теперь для тебя никто, покончи со мной! Возьми этот нож и зарежь меня! Чего ты ждешь? Я не стану противиться твоей воле, я не боюсь смерти, если она от твоей руки! Подумай обо всех этих детях! Смотри, я уже рядом с тобой. Лезвие приставлено к моей шее. Одно движение – и меня нет. Бланка, куда ты? Вернись! Вот видишь, я еще что-то для тебя значу! – весело заорал Эухенио, подобрав большой нож, который повитуха бросила, перед тем как снова тронуться в путь.

Последний гребень

У подножия последнего гребня лежала равнина, расчерченная полями, лугами и лесами, местами почерневшая от костров, которые разводили на ней после жатвы, зеленая от тенистых раскидистых деревьев, и там было полно людей, они сновали по ней взад и вперед, из дома в дом, с дороги на дорогу, из деревушки в деревушку. Так, значит, мир никуда не исчез, он по-прежнему гудел, до него можно было за день дойти от старой мельницы.

– Надо сказать им про мельника, – предложила Анхела.

– Нет, не говори ничего. Никто тебе не поверит, – заявила семилетняя Мартирио.

Зелени на высоком склоне, с которого они спускались, становилось все больше, и девочки позабыли про мельницу, они высматривали цикад, перестававших стрекотать при их приближении, потом набрали столько цветов и листьев, что повозка превратилась в paso, а сидевшая на мешках Клара играла роль Пресвятой Девы.

Анхела затянула церковное песнопение, вместо свечи зажав в руке толстую палку. Ее голос, хмельной от свободы и радости, летел, выводя гимн. И тогда из-за камней появились трое пеших мужчин, вооруженных мушкетами и тащивших за собой осла, и светлоглазый всадник. Пение резко оборвалось, и дети попрятались за все еще белые материнские юбки.

– Едва вышла замуж, и уже столько малышей! Прыткая ты. А где их отец? – спросил самый молодой.

– Там, сзади, – солгала моя мать.

– Мы давно уже вас подстерегаем, но видели только одинокую женщину в роскошном подвенечном платье, обвешанную детьми и волокущую груженую повозку. Что хорошего у тебя в этих мешках?

– Мука, чтобы прокормить моих детей.

– Что ж, твое зерно послужит другому делу.

Мужчины потащили мешки, в которые с воем вцепились моя мать и Анхела. С разъяренной Фраскитой едва могли сладить двое, а третий пытался удержать младшую из двух фурий, уворачиваясь как мог от ее зубов и когтей.

И тогда всадник спешился.

– Что же, у тебя, при таком роскошном платье, только и есть, что эта мука, чтобы прокормиться? – с улыбкой спросил он.

– Больше ничего нет, – ответила моя мать, глядя на него из-под растрепавшихся волос.

– Сальвадор, тебе не кажется странной эта чертовка? – крикнул всаднику Мануэль, тот, что заговорил первым. – Она не похожа на здешних женщин. Откуда ты, красавица?

– Из Сантавелы, с той стороны сьерры.

– Хочешь, чтобы мы поверили, будто ты проделала весь этот путь и в одиночку тащила свое барахло? – обозлился тот, что упустил своего осла, пытаясь обуздать Анхелу.

– Держи! Вот тебе в утешение. Купишь в деревне все, что тебе надо, – сказал Сальвадор, протягивая ей кошелек. – У твоей дочки, той, что кусается и царапается, очень красивый голос.

Фраскита успокоилась, и Анхела вместе с остальными прижалась к матери. Вся семья молча смотрела, как мужчины сгружают мешки.

– А почему бы вам самим не сходить в деревню и не купить там себе хлеба? – наконец закричала Анхела, которую все еще душила ярость.

– Нас там поджидает гражданская гвардия, – объяснил Сальвадор, – не только там, но там особенно, и тот, кто нас накормит, рискует жизнью.

– Вы бандиты? – спросил Педро, заслоняя собой двух младших сестер.

– Бандиты? – будто обращаясь к себе, повторил Сальвадор. – “Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России” – так говорил Бакунин. Трое мужчин, кото[6] рых ты видишь рядом со мной, здешние крестьяне. Мы вместе с другими сражаемся за то, чтобы земля, которую они обрабатывают, принадлежала всем. Батраки с нами, но многие боятся за свои семьи. Для того их и женят, чтобы наплодили малышей, и тогда касики берут их за горло. Им платят столько, чтобы не умереть с голоду, многие детишки и не выживают, но у них всегда остается по одному, и он мешает взбунтоваться, он удерживает их руку. А тот, у кого все дети умерли с голоду, становится отчаянным бойцом! Это для них ты приволокла сюда хлеб. Хлеб для людей, жаждущих мести. Если бы не твое зерно, мы могли бы все сдохнуть в наших горах, не дождавшись помощи и следующего восстания. Счастливого пути и спасибо за хлеб.[7]

Мартирио с облегчением смотрела им вслед. Значит, мельник знал, что делал, обманув ее мать, – мел обратился в хлеб.

Девочка даже не стала задумываться над тем, что будет, когда мятежники развяжут мешки.

В горах

– Эухенио! Каким недобрым ветром тебя занесло в наши горы? – воскликнул человек, неизвестно откуда возникший в этом безлюдном месте.

– Hola[8], Хуан, я подумал, может, вам понадобится хороший лекарь! Как у вас дела? – спросил ученый, глядя, как из зарослей выходят вооруженные мятежники.

– Затишье. Крестьяне и думать боятся о том, чтобы нас поддержать, и мы воруем еду. Ты был прав: революция так и не началась. Отрави несколько землевладельцев, это ускорит дело.

– Я не стану кусать руку, которая меня кормит! – засмеялся ученый, показывая мертвенно-белые зубы.

– Тогда двух-трех священников. Оказал бы нам такую услугу, помог бы покончить с божественным рабством, – продолжал настаивать Хуан, жестом предложив людоеду спешиться и пробираться следом за ним среди колючих кустов.

– Мне и так проблем с Богом хватает, незачем добавлять. Ту, что шагает там и не желает останавливаться, зовут Бланка, она повитуха, мы идем вместе. Эта упрямица может быть вам полезной. Меня она не слушает, но если вы найдете для нее какое-нибудь занятие, она останется на столько, на сколько понадобится. Она преданная, умелая, и я обещаю, что она будет молчать.

– Слишком поздно она пришла, Сальвадор полгода назад потерял жену, умерла родами. И ребенок не выжил. Но если тебе так хочется, мы ее нагоним.

– А что, сумасшедший каталонец все еще на этом свете? Он так давно баламутит страну, странно, что гражданская гвардия до сих пор с ним не расправилась.

Отряд около часа продирался сквозь заросли и добрался до временного лагеря, где тощие оборванные люди жили в пещерах или под деревьями. Некоторые из них узнали Эухенио.

– Мы здесь недавно. Хорошее убежище. У нас есть несколько раненых, которые рады будут встретиться с тобой и твоими снадобьями, – в конце концов проронил Хуан. – Устраивайся там, рядом с Сальвадором. Он спит в этой пещерке. Насколько я вас знаю, вы снова станете болтать ночи напролет.

Эухенио снял поклажу с осла и расседлал коня. Сводив их на водопой, туда, где мятежники поили своих животных, он предоставил им идти куда заблагорассудится, а сам стал обустраиваться в двух шагах от пещеры Сальвадора: натянул тент между тремя деревьями и соорудил себе постель из седла и одеяла, которое всегда возил скатанным на спине своего коня.

Когда он уже собирался идти к раненым, о которых говорил ему Хуан, адъютант Сальвадора, появилась Бланка в сопровождении двух мужчин.

– Кто эти люди? – спросила Бланка, когда ее охрана удалилась.

– Анархисты, идеалисты несчастные, согласившиеся следовать за Сальвадором, парнем с севера, которого власти сослали в эту дыру. Рассеивая по стране интеллектуалов, они разжигают революцию, вместо того чтобы ее затушить. Вот прекрасный пример лекарства, которое не дает желаемого результата! Гниющую часть тела отрезают и сжигают. Что за глупость – приживлять ее в другом месте! Сальвадор – человек благородный, но этакие благородные люди хуже всего: если они умны и язык у них хорошо подвешен, они запросто подожгут всю страну. Словом, это человек опасный. Вот еда. Бери! Ты едва на ногах держишься из-за того, что ничего не ешь. Глупо отказываться от всего, что исходит от меня. Я уверен, здесь ты ничего не найдешь, кроме того, что предлагаю тебе я. Посмотри на них, они все подыхают с голоду.

Бланка и не подумала взять у него протянутый ей котелок.

– Значит, зажилась на свете! – насмешливо прибавил людоед. – Ты и вправду стара. Так умирай!

Мир

Мир был еще спокойным в тот вечер, когда моя мать в него вошла. Конечно, слова уже были сказаны, и в темноте в горестном молчании точились ножи. Утроба мира гудела от тысяч произнесенных шепотом молитв, толпа отчаявшихся, которую сдерживали страх, традиции и века рабской покорности, уже не могла выплеснуть свое горе. Мир был спокоен, но трех мешков мела хватило, чтобы он вспыхнул. Три мешка задержали Сальвадора и его людей, три мешка стали достаточным балластом, чтобы гражданская гвардия их нагнала, когда они возвращались в лагерь мятежников.

Три мешка – подарок мельника миру, позабывшему его мельницу.

Да, моя мать пришла туда всего за несколько часов до того, как мир вспыхнул.

Молодые парни бегали вокруг нашего странного обоза, женщины выходили из домов, чтобы посмотреть на мою мать и детей. Все тянули руки к длинным красным волосам Педро, все запускали в них пальцы. Buena suerte[9]. Buena suerte. Мимоходом выдергивали пряди. Buena suerte. И уже сочиняли истории. Добрые люди отвели их в амбар, где они смогли укрыться. Фраскита купила на деньги анархистов хлеба, фруктов и миндаля, и дети лакомились, сидя на земле рядом с повозкой и не обращая внимания на тех, кто на них таращился. Мой брат и мои сестры, смеясь, облизывали пальцы, лоснящиеся от жирной чоризо и липкие от сладкого винограда.

Жители деревни разглядывали странную картину, которую мы собой являли, скорее с любопытством, чем враждебно. Женщина в роскошном подвенечном платье, но без мужчины, толкает нагруженную цветами и детьми тележку. Мальчик с огненными кудрями. И маленькая девочка, которая будто светится, да, светится среди цветов!

Чужаки, неизвестно откуда прибывшие, прошли, если им верить, через всю сьерру без осла. А отец? Он умер. Тогда почему вдова в таком наряде? По ту сторону гор тоже Испания, там верили в Бога, как здесь, и носили траур, как здесь, и умирали с голоду, как здесь! Наверное, она помешалась! Несчастная женщина – скитается одна по дорогам!

– А может, она шлюха. Еще одна шлюха, которую выгнали из дома. Она не первая перешла через горы! Помните ту, с аккордеоном?

– Со всеми этими детьми? Где такое видано? Распутные девки делают все, чтобы детей у них не было, ловко от них избавляются или забывают где-нибудь в уголке.

– Все знают, что шлюхи – детоубийцы.

– Тем не менее, когда здесь пропадали дети, в этом была замешана не продажная девка, а ученый, перед которым все лебезили!

– Эухенио – порядочный человек. Никогда не запрашивал больше, чем ему могли дать.

– Чужаки, даже с красными волосами, приносят несчастье! Надо отбить у нее желание здесь задерживаться!

– Чем судачить о женщине, которая убегает неизвестно от чего, лучше взбунтоваться против тех, кто нас обирает. Мы лижем задницу землевладельцам, лупим наших детей, чтобы внушить почтение к хозяевам, чтобы помалкивали в их присутствии, опуская глаза, чтобы не кричали от голода и боли. Не говоря уж о Сальвадоре и его людях, которые умирают в наших горах, потому что ни у кого из нас не хватает смелости принести им хлеба.

– Сальвадор не из наших, он умеет читать, он пришел с севера, его бунт нас не касается.

– Каталонец кричит о том, о чем мы и подумать трусим. Он увидел, что наша крестьянская нищета ничем не лучше, чем у рабочих с севера. У всех у нас в горах есть кровная родня, кто-то, за кого мы молимся и кого ждем по ночам, боясь, что он придет, а следом за ним явится гражданская гвардия. Нам бы поменяться ролями, чтобы священник, касики и крупные землевладельцы наложили в свои бархатные штаны. Вот что надо делать: напугать их так сильно, чтобы они отдали нам нашу землю. Нас больше – нас, голытьбы.

– Они поймали Сальвадора, Квинса и еще двоих местных парней. Гвардейцы их схватили! Они поймали Сальвадора! – вопил мальчишка, со всех ног мчавшийся по деревне со своей вестью.

Эти слова точно смели мою мать и ее детей, они внезапно исчезли, нас будто больше там и не было, мы там будто вообще не появлялись. Все забыли и про волосы Педро, и про подвенечное платье, и про розарий из ткани, даже про красоту Клары забыли. Все спешили на главную площадь, чтобы увидеть, как лошади гражданской гвардии волокут за собой четверых мятежников со связанными руками и их осла, нагруженного мешками, которые мельник дал Фраските. Дети выкрикивали новость на всех дорогах, и поденщики, которые еще были в полях или возвращались домой, ускоряли шаг, чтобы влиться в толпу, собравшуюся у казармы, куда вели Сальвадора и его людей.

Когда Сальвадора вталкивали в здание, он прокричал:

– Они хотят знать, кто из вас дал нам это зерно, но мы ничего не скажем!

Его ударили в челюсть прикладом, но замолчать не заставили. Окровавленный рот еще успел выкрикнуть “Да здравствует Бакунин!”, прежде чем новый удар свалил Сальвадора на землю. Он умолк и остался лежать без движения.

Пинки гвардейцев не подействовали, Сальвадор не шевелился, и пришлось затаскивать его внутрь.

Крестьяне не сразу заметили, что впервые объединились. Не сразу поняли, что сбились в плотную толпу, которая росла с каждой минутой. Не увидели, что к ним присоединились и женщины, не увидели, что все они молча подступают к массивной деревянной двери. Все эти круглые, покрасневшие от дневного солнца глаза, все эти опущенные, притиснутые к отощавшим телам руки будто прибило сюда течением. В изнуренную жарой толпу, которую не смогли рассеять сумеречные тени, затесались несколько товарищей Сальвадора. Они первыми почувствовали, какую пользу можно извлечь из этого молчащего сборища. И тогда толпа зарокотала. Пение, идущее из глубин их боли, медленное, торжественное пение поднялось к стенам казармы, сотни сомкнутых губ тихо выпевали свой мятеж.

Моя мать и ее дети не прервали своего ужина. Люди шли мимо них, все в одном направлении, следом тянулись фразы, которые задерживались на мгновение и сливались в отдаленный ропот. Речь шла о Сальвадоре, речь шла о мешках с мукой, и все задавались вопросом, у кого хватило смелости принести анархистам еду. Каждый упрекал себя за то, что не сделал этого раньше, за то, что им пришлось воровать пропитание, жить разбоем.

Анхела, которая уже некоторое время вслушивалась в тихое, жалобное пение у стен казармы, направилась к площади следом за теми, что шли последними, и за их вопросами.

В казарме Сальвадор пришел в себя. Один из гвардейцев орудовал лезвием, кромсая его лицо, чтобы добыть ответы. Где их отряд? Кто их кормит? Откуда взялись эти мешки?

Но Сальвадор и трое его друзей уже уловили нарастающую силу, что гудела за стенами, услышали, как на фоне этого глухого ропота пробивается одинокий голос, пронзительный детский голос, он проник им под кожу, растревожил чувства, словно ножом резанул по нервам. Голос подхватывал тихие слова и с силой швырял их в стены. Народ гудел, поддерживая детский голос, а капитан задавал вопросы, а гвардеец разделывал лицо каталонца, кромсал щеки, углублял морщины, резал мышцы, расширял рот, оттачивал черты. Но Сальвадор с залитым кровью лицом уже не воспринимал ничего, кроме этой жалящей мелодии. Сальвадор не смог бы заговорить, даже если бы захотел: у него больше не было губ, не было носа, не было век, не было лица, только сплошная рана. И тогда гвардеец отсек ему уши, кровь потоком хлынула в песню и затопила ее.

Доведенные до крайности командиры гарнизона, взвинченные этой песней, предельно раздраженные резкими движениями палача и тем, что он изобразил на лице Сальвадора, совершили тот нелепый поступок, который расшатывает миры, тот жест нетерпения, который ускоряет мятежи. Они показали народу, от которого несло бунтом, каталонца, которого все считали неуловимым и за которым они так долго гонялись по всему краю, они выставили напоказ того, кто вскармливал непокорность голодранцев.

– Поглядите на то, что ждет анархиста! – вопил капитан, стоя перед толпой и держа за волосы заживо ободранного каталонца с закатившимися глазами. – Поглядите на этого человека без лица и на залитую кровью табличку! А поскольку мало кто из вас умеет читать, я скажу вам, что на ней написано. Там написано, что он ворует хлеб. Он, этот человек, отнял у вас муку, отнял, потому что никто ему ее не дал. Пришлось ему ее где-то украсть. Так смотрите же: правосудие свершилось!

Ропот стих, и песня резко оборвалась. Иссяк голосок, воспевавший мятеж и надежду. Площадь смолкла – короткая передышка перед оглушительным ревом, сокрушающим стены.

Безоружные люди набросились на гвардейцев. Толпа подхватила бесчувственного Сальвадора, его передали друзьям, и, пока крестьяне голыми руками бились против ружей, тело каталонца стремительно уносилось прочь на руках одного из его товарищей.

Разодранное лицо

– Эухенио! – заорал Хуан, еще не сплюнув желчь, которой его вырвало, когда ему показали уничтоженное лицо каталонца. – Эухенио!

Потрясенная этим криком, полным ужаса, Бланка разбудила врачевателя, в чье спящее лицо уже больше часа всматривалась, пытаясь разглядеть ребенка, которого прежде любила.

– Встряхнись! Ты нужен твоим друзьям, – справившись с собой, жестко сказала она.

Эухенио отправился туда, где уложили Сальвадора, и поначалу не узнал его.

– Что произошло? – спросил он у Мануэля, который привез мученика на позаимствованной у кого-то лошади.

– Внизу началась заваруха. Революция. Все случилось внезапно. Гражданская гвардия схватила нас – Сальвадора, меня и еще двоих с мешками муки, и они пытали каталонца у нас на глазах, чтобы узнать, где наш лагерь и кто снабжал его едой.

– Тогда надо немедленно уходить! – прервал его Эухенио.

– Нет, они слишком увлеклись… как видишь. Сальвадор ничего не мог сказать. Но крестьяне вдруг поднялись все вместе, а одна девчонка запела, ну сущая канарейка. И от ее пения те, в казарме, обезумели, я думаю, это из-за ее пения они такое сотворили с его лицом. Я сам прослезился, слушая ее, да так, что от слез ничего не видел, вот как это было прекрасно. Столько времени мы копили это в себе, и тут оно выплеснулось изо рта какой-то девчонки. Внутри казармы было слышно, как воет народ. А потом они вытащили нас наружу, и Сальвадора тоже. Повесили ему на грудь табличку. “Хлебный вор” – вот как они его заклеймили. И тогда толпа набросилась на них. Говорю тебе, это случилось внезапно.

– Что ж, наверное, то еще было зрелище! Настоящая бойня. А ты уверен, что те двое, которые были с вами, не заговорят? – требовательно спросил дороживший своей шкурой Эухенио.

– Батраки освободили их, как и меня. Они сейчас с ними.

– Все наши люди сошли вниз, чтобы поддержать крестьян, – прибавил Хуан, воодушевленный рассказом юного Мануэля. – Все это началось внезапно, как гроза. Я побегу к ним. Ты останешься здесь с Мануэлем и Сальвадором, я тебе его доверяю. Можно сказать, ты вовремя появился. Прощай, товарищ.

Бланка последовала за Эухенио, и, пока Мануэль зажигал факелы и керосиновые лампы в маленькой пещере, ставшей лазаретом для Сальвадора, цыганка хлопотала вокруг человека с растерзанным лицом, перекроенным человеческой ненавистью.

– Меня удивляет, что поселок зашевелился из-за такой малости, – насмешливо сказал людоед. – Конечно, глаз это не радует, но чтобы все эти славные ребята кинулись на вооруженных людей после того, как столько лет молча подыхали! Заметь, если смотреть издали, из него получился бы неплохой Христос Скорбей, жаль, что черты лица залиты кровью. Их палачу следовало бы стать скульптором. У него талант, редко какое произведение волнует толпы. Что мы можем для тебя сделать, бедняга Сальвадор? Здесь столько надо зашивать.

– Он приходит в себя, – прошептала Бланка.

– Лучше снова его усыпить, чтобы не слышать, как он стонет. У меня в сумке есть все необходимое.

– Погоди! Он хочет что-то сказать.

– Человеческая воля не перестанет меня удивлять. Как можно надеяться произнести хотя бы слово таким ртом? Помолчи! Ты напрасно себя утруждаешь. Они только язык тебе и оставили.

Из зияющей раны мучительно вырывались окровавленные слова. Произнесенные не губами, но вспоротой плотью. Он знал, кто там пел. Он узнал этот голос – голос мятежа.

Стиснутая со всех сторон толпой Анхела запела. Ее жалоба взлетела над людьми, и стоявшие вокруг подхватили малышку, подняли вверх, чтобы ее пение разносилось как можно дальше, чтобы все увидели лицо неведомой девочки со слишком круглыми глазами, которая с такой силой и пронзительностью пела об их страданиях. Ее голос усиливал слова, что она забирала у них и швыряла в стены, в обитую гвоздями дверь, в проулки деревни, в темнеющее на востоке небо. Горестная мелодия их убожества, красота, извлеченная из страха лишиться самих себя, – они были то псами, что рыщут, уткнув носы в землю, в поисках добычи для хозяев, то мулами, нагруженными так, что потом уж и не распрямиться. Вспоротая песня, горло, разодранное шипом немой боли…

А потом было это изрезанное лицо, которое Анхела не узнала, страдание, начертанное на плоти, живой шедевр – и она больше не смогла петь.

Чтобы все даже в сумерках могли полюбоваться работой палача, гвардейцы поднесли факелы так близко к распоротой плоти, что в наступившей тишине было слышно, как она булькает и хрипит.

Анхела сидела на плечах старого, но крепкого человека, деревенского дурачка, который не сбросил ее, когда ринулся на солдат. Как он собирался драться с девочкой на плечах? Перепуганная выстрелами и внезапной яростью людского моря, она колотила ногами по груди своего носильщика, чтобы тот опустил ее на землю, и не понимала, что девочке ее роста не выжить в царившей метром ниже кровавой неразберихе. Вот так, вознесенная над мятежом, она стала его знаменем, и все были убеждены, что она не переставала петь, потому что ее голос еще звучал в их ушах. Но Анхела кричала совсем другое, а дурачина, ставший знаменосцем, рассекал поле боя во всех направлениях, чтобы все могли ее видеть, чтобы она вселяла в людей мужество, чтобы плыла эта победная мелодия, которая пришла к ней, когда она услышала людской ропот.

Моя сестра была сама не своя от того, что ее мотало из стороны в сторону над схваткой, она слышала свист пуль, она впивалась ногтями в щеки дурачка, выдирала у него волосы. Солдаты целились в нее со стен казармы – они видели в этой девочке главу восстания. Анхела же рвалась к маме, им надо продолжать путь! А дурачок раскачивался и хохотал во все горло среди умирающих, шлепая по крови, перешагивая через тела, и в конце концов ввалился в казарму следом за своими товарищами, все еще беззвучно орущими песню, что увлекала их за собой.

Только глубокой ночью Анхелу, с головы до ног перепачканную кровью сражавшихся, дрожащую всем телом, измученную, вырвали из рук полоумного старого весельчака. На ней не было ни царапины, но после участия в этой битве нижнюю губу у нее чуть перекосило, и отныне выражение грусти рассеивалось, лишь когда Анхела заливалась смехом.

Женщины отвели ее к матери, которая металась по охваченным мятежом улицам, выкрикивая ее имя.

Повсюду горели костры, в осеннем воздухе пахло кровью. Под вопли раненых выпотрошили церковь и священника, и, захмелев от резни, крестьяне с факелами и ружьями потянулись к гасиендам. Большую часть тех, кого помещики отправили за подмогой, перебили как кроликов. Каждый чувствовал, что эта ночь – расплата за вековые страдания, что все возможное зло должно свершиться до рассвета в уплату по всем счетам, потому что другой ночи у них не будет. Завтра же явится армия, надо будет снова сражаться и умирать.

– Я тоже узнал поющий голос, – сказал Мануэль, чтобы заставить Сальвадора замолчать. – Девочка пришла с той стороны сьерры, из Сантавелы, вместе с женщиной, которая говорит, будто притащила оттуда свою тележку.

– Нет ли у этой женщины сына с красными волосами? – спросила Бланка.

– Он сидел в тележке, а позади него сидела маленькая сияющая девочка с глазами цветы соломы.

– Да это же швея! Вот кто может заштопать ему лицо. Надо послать за ней… Мануэль! Если хочешь, чтобы Сальвадор остался в живых, найди эту чужачку. Лишь она сможет зашить его как следует. Только побыстрее, он распадается на глазах!

Мир не нравился Фраските. Он был не таким, каким представлялся ей сверху, с ее гор. Она снова тронулась в путь, не дожидаясь, пока встанет солнце, потащила свою тележку на юг, чтобы как можно скорее уйти подальше от бойни.

Несмотря на ночной час и усталость, спала только Клара, сияющая среди закрывшихся на ночь цветов. Другим детям не удавалось выкинуть из головы ни лежащие на главной площади тела солдат и повстанцев, ни священника, которого выволокли из церкви за кишки, ни кровавый след, который он оставлял за собой, ни маленького мальчика, чья пробитая пулей голова болталась на плече женщины – должно быть, его матери, еще не осознавшей, что ее мальчик мертв, ни крики старухи, узнавшей в горе тел самого младшего из своих братьев.

Дом священника, казарма и общественные здания горели, и пламя озаряло деревню, внезапно обретшую величие, выхватывало из тьмы силуэты вольных людей, разбегавшихся во все стороны. Людей, которые готовы были потребовать расплаты за века унижения у тех, кто морил их голодом, запугивал, использовал. Людей, которые готовы были потрошить, проливать кровь, грабить.

Вольных людей, которые вскоре умрут.

Навстречу Мануэлю двигались вереницы поджигателей, распевавших песню Анхелы, он спрашивал, где пришлая – та, что явилась в роскошном подвенечном платье, мать девочки, что пела на главной площади.

Девочку запомнили все, она стала частью и сердцем их истории. Разве можно называть ее пришлой? Малышка, чей птичий голос сражался вместе с ними, несомненно, родилась в этих краях. Она погибла на главной площади, расстреливая своей песней гражданскую гвардию. Героиня! Один видел, как она свалилась с плеч Хесуса, когда пуля попала ей прямо в грудь, другой говорил, что сам капитан набросился на нее и вонзил в нее нож, но из длинного разреза на детской шее дыхание еще долго выплескивалось песней. Ошеломленного капитана будто бы заколол один из их товарищей, когда тот тряс мертвую девочку, чтобы заставить ее умолкнуть. По словам третьих, девочка жива и сейчас в лагере Сальвадора.

– Завтра, когда придет армия, она будет здесь. Если только не ушла, чтобы разжечь пламя в других селениях. Да здравствует революция!

Мануэлю не удавалось добиться ничего толкового от перевозбужденных людей, которых ничто уже не трогало, кроме огня, крови и черного неба, чью непроглядную темень лизало пламя мятежа. В конце концов ему повстречалась одна из тех печальных, не поддавшихся общему помешательству женщин, которые отвели Анхелу к матери, а теперь хлопотали над убитыми и ранеными. Женщина показала, какой дорогой укатила тележка. Среди голодранцев Мануэль узнал Хуана и сумел вырвать его из революционного угара, напомнив, как важен для их дела Сальвадор. Жизнь вождя зависела от швеи, и оба помчались в погоню за Фраскитой.

Она ушла дальше, чем они могли подумать, и поначалу наотрез отказалась возвращаться. Но когда упомянули Бланку, швея смягчилась, позволила Мануэлю впрячься в тележку и тащить ее к лагерю. Однако и речи не могло быть о том, чтобы Фраскита села на лошадь позади одного из мужчин, чтобы добраться быстрее, – она не хотела оставлять детей неизвестно с кем. Тем более в такую ночь! Тогда Педро и Анхелу усадили на лошадь Хуана, Мартирио и ее мать – на лошадь Мануэля, адъютант Сальвадора шел посередине и вел обоих животных в поводу. Анита со шкатулкой в руках сидела в тележке рядом с Кларой – едва различимым в этой огненной ночи светлячком.

По дороге Фраскита старалась вспомнить лицо человека, который за несколько часов до того отдал ей свой кошелек. Она сама удивилась, до чего точно помнит каждую его черту. Может, она просто их вообразила? Оба мятежника уговаривали ее поспать – ей понадобятся все силы, чтобы сшить Сальвадора.

Ночь постепенно затихала. Костры еще горели, но стрельба почти смолкла, лишь отдельные выстрелы доносились издали. Детей успокаивало и то, что рядом были люди, и дыхание лошадей, и их мерный шаг. Никогда еще они не ездили верхом. Анхела уснула, привалившись к спине брата, уткнувшись лицом в его рыжие кудри.

– Зачем все эти люди дерутся между собой? – спросил Педро у человека, который шел рядом с лошадью.

– Чтобы создать новый мир. “Радость разрушения есть в то же время творческая радость”. Они слишком много страдали и терпели, слишком долго, – ответил Хуан.

– Они же все сломали! – сказал мальчик.

– Нет, старый мир живуч, он точно возродится из пепла. Крестьянам еще далеко до победы. Наверное, завтра нас всех повесят или расстреляют, но не все ли равно, мы давно уже умерли.

Когда маленький отряд добрался до лагеря, было еще темно. Бланка крепко обняла Фраскиту, сказала, что сейчас опасаться нечего, и обещала позаботиться о детях. Пока ждала их возвращения, она приготовила для них постель из мха и листьев в пещере поблизости. Им там будет хорошо, а она посторожит их сон.

Моя мать, с оливковой сумкой для рукоделия через плечо, вошла в маленькую пещеру, где лежал Сальвадор, и, едва кивнув Эухенио, долго всматривалась при свете керосиновых ламп в растерзанное лицо.

Выбрав среди катушек одну, с очень тонкой и очень прочной нитью, она чуть искривила иглу и принялась за работу. Не обращая внимания на сочащуюся кровь, мелкими стежками она сшивала кожу так же спокойно, как если бы это была ткань.

А когда в уставших от сумрака глазах все начало расплываться, на память ей пришли Человек с оливами и вскрик его разорванной железной решеткой одежды. В тот день она впервые починила человека, вернув ему его тень и желания, но стежки были недостаточно прочными, если он ушел, как только долг был уплачен, если не последовал за ней, если она видела, как его тень еще долго плясала на стенах одна после того, как человек покинул дом. Может, она делала с этим порученным ей лицом не то, о чем ее просили? Зашивая его, читая молитвы, заживляющие порезы, усмиряющие боль и приносящие сон, призывая к изголовью революционера древние силы и даря ему лицо, Фраскита постепенно поняла, что она делает. Она теперь свободна, и никто не принудит ее быть той, кем она не хотела быть, никто не заставит ее молчать, прятать то, что она создала, ее не заставят больше ненавидеть или любить. Она свободна – так же свободна, как свободен был палач, что сотворил такое с этим лицом. Другие грабили, убивали и поджигали, так почему бы ей не починить этого человека по своему разумению? И даже если он станет не похож на себя прежнего, эти синие глаза останутся при нем.

Она вспомнила вчерашний разговор, пыл, с которым Сальвадор говорил о своей борьбе, пока его товарищи пытались взвалить на осла мешки мельника. У этого человека желание крепко держалось в теле. Она улыбнулась ему и погладила по правой щеке, к которой только что приладила последний кусочек.

– Ошеломляющая работа! – восхитился Эухенио, который, то и дело макая перо в алые чернила, записывал и зарисовывал. – Откуда ты знаешь, где расположены мышцы?

– Я даже не знаю, что такое мышцы, – ответила моя мать, вырванная из своих грез.

– Мышцы заставляют различные части тела двигаться. Сейчас они превращены в кашу, однако ты сумела отыскать их во всем этом месиве.

– Это как нитки – тянешь и смотришь, что получается. Я пробую – и понимаю.

– А что за молитвы ты произносишь?

– Такое не объяснишь. Я должна сохранить эти молитвы. Найди мне яйца и посуду, чтобы сварить их.

– Ты хочешь есть?

– Нет. И угли раздуй!

Эухенио понял, что на этот раз больше ничего не узнает. Он отложил перо, сходил за оставшимися в его корзине с продовольствием двумя яйцами и чугунным котелком, а потом, наблюдая за швеей, когда она приступила к carne cortada, попытался записать молитвы, которые та произносила вслух.

Но стоило его перу заскрипеть по бумаге, как у него вдруг закружилась голова, и он в беспамятстве рухнул на пол пещеры.

Под утро совместное действие молитв швеи и снадобий Эухенио стало потихоньку рассеиваться и Сальвадор застонал. Когда швея делала последний стежок рядом с верхней губой, раздутое лиловое веко на одном глазу дрогнуло. Фраскита улыбнулась раненому, убрала иглы и, перешагнув через все еще распростертого на полу врачевателя, вышла из пещеры и поспешила к детям.

Она улеглась рядом с ними в пещере, где устроила их Бланка. Педро успел расписать мелом каменные стены – там появилось большое доброе лицо, под которым они с сестрой и спали. Беззубый ангел стерег их сон.

Через несколько часов Фраскиту растолкал Эухенио, повсюду искавший свою записную книжку.

– Отдай мне ее! – взмолился он. – Если хочешь, можешь выдрать страницы, которые касаются тебя, только отдай. Ты не умеешь читать, тебе она ни к чему!

– Я не притрагивалась к твоей записной книжке.

– Когда я потерял сознание, то увидел, как рядом с тобой над лицом Сальвадора работают тени. Потом ты через меня перешагнула, и что-то схватило книжку, которую я держал в руке. Мне это приснилось?

– Я видела только свою работу. Ни теней, ни демонов, ни записной книжки. Только человека, которого надо было зашить.

– Убирайся прочь! – вмешалась Бланка, разбуженная криками Эухенио.

Врачеватель нехотя повиновался. С руками, обагренными чернилами, которые разлились, когда он упал, он прошел мимо Клары, пытавшейся посадить среди камней сорванные накануне цветы, заглянул в маленькую пещеру, где лежал Сальвадор, и рухнул на свою постель, устроенную в нескольких метрах оттуда.

Балкон

В поселке мятежные крестьяне очнулись после ночи убийств, будто после попойки: голова гудит, на душе тошно. При свете дня их революция окрасилась по-другому. Теперь невозможно было обманываться насчет вчерашней бойни. Пришло время считать павших, а вместе с тем и осознать цену своего бунта. Так много трупов, так много крови, так много пепла! Угли еще тлели. Вчерашней жертвенной и убийственной сплоченности как не бывало. Каждый искал на улицах своих погибших, выкрикивал их имена.

Причитали, проклинали анархистов и гражданскую гвардию, проклинали Бакунина и ту поющую девчонку. Конечно, они разграбили лавки и гасиенды, но когда они насытились, боль, казалось, только усилилась.

Восстание не вернет тех, кого еще раньше убила нищета. Казарма не устояла, но сколько своих полегло ради того, чтобы ворваться в нее? Сотня, а может, и больше.

Некоторые даже задавались вопросом, что с ними теперь будет, когда хозяев больше нет. Другие, в том числе и анархисты, испытывали огромное облегчение, которым старались поделиться со скорбящими вдовами и матерями. Люди, одаренные наибольшей силой убеждения, сменяли друг друга на балконе еще дымящегося остова мэрии – балкона, который в любую минуту грозил обрушиться, флаг сорвали и разодрали в клочья. Они выступали перед толпой, чтобы страсть не выдыхалась. Надежда должна была возродиться, несмотря на рассветный ужас, несмотря на привкус слез. Теперь, когда нарыв прорвался с неизбежной жестокостью стихийного восстания, будущее откроется для всех возможностей! Речь уже не шла ни о государстве, ни о церкви, ни об армии, ни о короле, вся эта старая политическая кухня и ее репрессивный аппарат на жалованье у землевладельцев были отменены в этой части света. “Мы – первопроходцы, строители”, – поочередно восклицали они с высоты своего шаткого насеста, обращаясь к угрюмой улице.

Какая победа! Они провозгласили деревню свободной коммуной. Крестьяне погибли не напрасно, и надо держаться, организовать оборону этого священного места!

Остатки группы Сальвадора разместили свой штаб в одном из залов мэрии, который пощадил пожар, и теперь обсуждали дальнейшие действия, поскольку было очевидно, что притворно либеральное правительство Сагасты, даже если оно установило всеобщее избирательное право для мужчин и разрешило существование всех партий, не позволит им вот так взять на себя управление коммуной. Армия точно прибудет сюда! Власти не поскупятся и пришлют не меньше пятисот человек, чтобы подавить восстание, пока оно не охватило весь регион, перекидываясь из деревни в деревню до самой Гренады, а там полыхнет и весь юг страны.

Одной только песней полки не победить. Повстанцы собрали все, что могли: охотничьи ружья землевладельцев, оружие гражданской гвардии, боеприпасы, порох. Все должны научиться этим пользоваться – на этот раз ярости и вил будет недостаточно.

Сколько времени у них осталось, чтобы подготовиться к обороне? Они не имели ни малейшего представления. Детям поручат нести караул, спрятавшись на деревьях, в кустах, и они подадут сигнал, как только заметят на дорогах движение.

Вставал и другой вопрос: что делать с теми, кто занял гасиенды и наслаждался роскошью покойников, спал на их шелковых простынях и ласкал еще не остывшие тела их жен? Как вернуть этих заблудших, зараженных неистовством прошлой ночи, на путь разума?

Хуан организовал в деревне работы по расчистке. Улицы следовало убрать, мертвецов – похоронить.

Шили саваны, сожалея о священнике и о разоренной церкви. Скудные речи анархистов-оборванцев не шли ни в какое сравнение с пышностью католических обрядов, анархисты не сулили павшим никакой загробной жизни! Прощание становилось окончательным и жалким. Тела, завернутые в знамена, скатерти или занавески из уцелевших общественных зданий, заталкивали в наскоро вырытые рвы. Как дорого обошлась эта свобода! Из санитарных соображений похоронили также гвардейцев, священника, местных богачей, знать и чиновников и, чтобы убрать пятна крови, уже частично выпитые землей и сожженные солнцем, разворошили пыль на дорогах и на главной площади, которую переименовали в площадь Надежды – plaza de la Esperanza – в честь событий в Херес-де-ла-Фронтера.

Балкон заскрипел, когда Хуан в свой черед принялся вещать об этой доброй красной и тучной земле, которую богачи из поколения в поколение кормили истощенными трупами, об этой удобренной мертвецами почве, веками орошавшейся крестьянскими потом и кровью и отныне принадлежавшей всем. Каждый получит свою долю. Но он упирал и на другое – откроют школу, где дети и взрослые научатся читать и писать…

Хуан бесновался перед почти обезлюдевшей улицей, драл глотку, вопил о надежде на будущее, но его слушали лишь несколько безучастных прохожих, равнодушно глядя, как он размахивает руками, взгромоздившись на шаткий выступ.

И тут балкон рухнул.

Страх

– Его нельзя перевозить! – объявил Эухенио. – Ваш Сальвадор не может двигаться, да и не только он! Мы пока останемся в горах. Говоришь, я нужен раненым внизу? Но мне хватает работы здесь, с теми, кого принесли в лагерь. Парней, которых надо лечить, у меня более чем достаточно! Не говоря уж о том, куда вы их засунули. Эта пещера будет похуже монастырской трапезной! На меня одного с двумя бабами и кучей детей – полтора десятка искалеченных бедолаг. Возьмите с собой Бланку, она многое умеет. Или швею – она творит чудеса! А я в деревню больше не сунусь. И, раз уж об этом зашла речь, лучше не сообщать людям внизу о том, что я здесь. Того и гляди свалят на меня пропажу трех малышей год назад… Ваши крестьяне жаждут крови, а я знаю, какие слухи ходили тут насчет меня… Так что я остаюсь здесь. Разумеется, надо будет пополнить припасы. У графини имелась коллекция всевозможных растительных экстрактов, я не прочь на нее взглянуть. Надеюсь, старая карга померла?

– Ее тела не нашли, – ответил Мануэль, который был на посылках у Хуана, поселившегося в деревне. – Говорят, слуги помогли ей бежать.

– Как же так! Ваши повстанцы упустили самого заклятого врага народа? – возмутился врачеватель. – Хотите знать мое мнение? Ваша революция провалилась! Крохотный гарнизон гражданской гвардии, заурядный капитан, звезд с неба не хватавший, да несколько вполне безобидных обывателей – а крупная рыба ушла из сетей! Как бы там ни было, я пока что с места не сдвинусь! Армия вскоре снова займет вашу паршивую коммуну, а я предпочитаю держаться подальше от сражений. Но ты все-таки скажи Хуану, что Сальвадор спасен. Как только швея покончит со своими молитвами, ты сможешь с ним поговорить. Он один в своей пещерке. Тебе не кажется, что дальше ехать некуда – последователя Бакунина ставят на ноги святые и призрачные тени? Да еще эти проклятые твари украли у меня записную книжку! Вашей революции придется так или иначе мне за это заплатить! И чем раньше, тем лучше!

Всех раненных во вчерашних боях мятежников, за исключением Сальвадора, устроили прямо на земле в самой большой из пещер на склоне горы. Когда Мануэль приблизился к громадному провалу, ему показалось, будто стонут не раненые, а сами камни.

Нырнув в пещеру, он словно оказался в аду: то, что было слышно снаружи, не шло ни в какое сравнение с оглушительным шумом, царившим в гигантской пещере. Под сырыми сводами созданного самой природой собора заунывно выпевал орга́н скорбей, стоны раненых и завывания ветра сливались в устрашающую симфонию, в которой находила свое место каждая капля воды, сочившаяся по монументальным сталактитам. Пламя нескольких факелов, дрожавшее от ледяного дыхания, лишь усугубляло мрачную обстановку, в которой агонизировали его товарищи.

Мануэль долго стоял в замешательстве, разглядывая преддверие геенны, этот кошмар из тьмы и камня, где несчастные обреченные ожидали, когда перед ними распахнутся врата царства мертвых. Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, навеваемых этим дантовским зрелищем, он сосредоточился на собственном дыхании, вслушался, как бьется сердце, – ему нужно было убедиться, что он все еще жив, и лишь тогда он сумел совладать со страхом.

Он обошел друзей, тихо поговорил с каждым, выслушал признания, коснулся слипшихся волос умирающих, поблагодарил Бланку. Повитуха, выбиваясь из сил, мыла, перевязывала, облегчала страдания и утешала тех, кого еще вчера не знала. За несколько месяцев скитаний старая цыганка исхудала, но неспешные движения и тяжелая походка крупной женщины остались прежними. Эта стойкая память тела, неспособного воспринимать себя худым, создавала обманчивое впечатление полноты.

– Ни зги не видать, – ворчала Бланка, снуя между лежащими или сидящими, привалившись к сырым стенам, телами. – Вы собрали их здесь, а нам теперь приходится на ощупь лечить их в темноте. Да еще этот шум, удивительно, каким грохотом отзывается в этой дыре малейший шорох. И это еще бедняги стараются не кричать. Так что можешь себе представить, как тут звучат вопли боли! Сегодня утром мне самой пришлось орать, чтобы меня услышали, и даже те, кому хуже всего, поняли и теперь зажимают в зубах рукав рубахи. А из глубины пещеры дует так, что кровь стынет. Лучше было оставить их снаружи, под деревьями, погода теплая. Незачем было набивать их сюда! Вынесите их наружу! Мы сделали что могли. Мы бы подтащили их к свету, но большинство из них слишком тяжелы для нас с Фраскитой. А Эухенио отказывается их трогать, он говорит, мы их убиваем, когда дергаем. Надо бы двоих таких, как ты, чтобы вытащить бедняг.

– Я бы вам прислал в помощь нескольких парней, но, по правде сказать, нам внизу тоже приходится нелегко, – ответил Мануэль, подавленный открывшимся зрелищем.

– Вы продолжаете сражаться? – спросила повитуха, выводя его на свежий воздух.

– Нет. Но там столько трупов, столько раненых! Надо навести порядок, всех успокоить, прекратить грабежи, утешить тех, кто сожалеет о вчерашних событиях. Еще ничего не закончилось. Я поговорю с Хуаном. Но ты – не согласишься ли ты завтра спуститься, чтобы помочь? Внизу есть женщины и дети, нуждающиеся в лечении, а Эухенио отказывается туда идти.

– Ничего удивительного! Я приду, но при условии, что ты засветло проводишь меня обратно.

– Обещаю. Послушай, как ты думаешь, могу я навестить Сальвадора?

– Почему бы и нет?

– Ну эти тени, молитвы… Я не хотел бы помешать.

– Ты тоже боишься! Знаешь, эти разговоры о призраках – пустая болтовня, не надо верить всему, что люди рассказывают! Посмотри на этих бедолаг, одни из них одурманены снадобьями Эухенио, другим так плохо, что вот-вот помрут, и что же, ты вправду думаешь, будто в этом полумраке им не может привидеться всякое? Когда страх сгущается, разливается в воздухе, то начинаешь искать для него лицо.

– Эухенио говорит, что тени украли у него записную книжку.

– Эухенио горазд врать! И, к сожалению, это еще самый мелкий из его пороков. Ну будет тебе! Фраскита никакая не ведьма, она знает то, что другие просто забыли, у нее дар, только и всего! Ваши ружья и ножи куда опаснее тех сил, к которым она обращается.

– Раз ты говоришь про силы, значит, сама в них веришь.

– Я во всё верю. Но не боюсь.

Внезапно мимо пронеслись младшие дочери Фраскиты, за ними гнался Педро. Мануэль вздрогнул, а Бланка крикнула детям, чтобы успокоились, не убегали далеко в лес, а главное – держались вместе. Мануэль уловил в голосе старухи тревогу, и вся уверенность, которую той удалось в него вселить, тут же улетучилась. Рассеявшиеся было опасения вернулись с новой силой, и он с трудом заставил себя войти в пещеру, где швея ухаживала за Сальвадором.

Здесь было куда светлее, чем в служившей полевым госпиталем большой пещере, через широкий проем вливались солнечные лучи, и лишь дальний конец пещеры тонул в таинственной тени. Мануэль впервые заметил, что там есть узкий проход, уводящий куда-то в нутро горы, но надо быть очень тощим, чтобы пролезть туда. Прежде он не задумывался о том, что в глубине всех этих пещер царит кромешная тьма. Сердце стиснул тоскливый страх. Страшно было и в лесу, и в деревне, но там страх обострял ощущения, а здесь он давил, и теперь Мануэлю казалось, что уснуть в одной из этих пещер, в которых он провел не одну ночь, просто невозможно – как и в мэрии, где повсюду кровь и воспоминания о бойне.

А так хочется спать…

Фраскита тихо молилась подле Сальвадора. Лицо у него было опухшим, живым казался только один глаз – запавший, словно тонущий в этом лице, как в перестоявшем тесте. Но по синему блеску этого заплывшего глаза Мануэль увидел, что его друг ждет новостей.

Из уважения к таинственному труду Фраскиты, которую его появление не отвлекло от молитвы, Мануэль ждал, не приближаясь к раненому, крутя в руках свою черную широкополую шляпу. Взгляда Сальвадора оказалось достаточно, чтобы все глупости о тенях и прочем адском отродье выветрились у Мануэля из головы.

Наконец закончив, Фраскита поздоровалась с ним.

– Ты не прикрываешь ему лицо? Чтобы мухи не тревожили? – тихо спросил Мануэль.

– Ни одно насекомое не сядет на его раны.

– Как ты можешь быть в этом уверена? В большой пещере гул стоит от синих мух.

– Если увидишь хоть одну мошку у него на лице, тогда и поговорим.

– Ты рассказала ему, что было внизу?

– Нет.

Мануэль больше не думал о призраках, однако, провожая швею, направившуюся к выходу, он будто бы различил какое-то смутное движение рядом и снова поежился. Опасаясь поворачиваться спиной к дальней стене пещеры, он встал так, чтобы видеть слева проем, за которым небо и деревья, а справа был лишь сумрак.

Более или менее успокоившись, он рассказал, обращаясь к приоткрытому глазу Сальвадора, о событиях. По мере того как Мануэль говорил, рассказ его точно оседал картинками в глубине синего глаза. Каталонец, даже безмолвный, неузнаваемый и неподвижный, оставался для Мануэля лучшим противоядием от страха. Ему так хотелось бы услышать бархатный, мягкий и вместе с тем властный голос, который отметал сомнения и заставлял действовать. Видеть Сальвадора таким немощным, неспособным в этот решающий момент повести их в бой казалось ему жесточайшей несправедливостью. Мануэль так многим был ему обязан, ведь этот каталонец, объявившийся в их краях два года назад, привязался к мальчику, только что потерявшему мать, научил его читать, писать и воевать.

Сальвадор шевельнул рукой – будто пишет. Мануэль, знавший, где анархист держит свои письменные принадлежности, достал их, обмакнул перо в чернильницу и подал ему вместе с листом бумаги. Но писать лежа оказалось непросто – черные чернила ручейками стекали по пальцам раненого, пачкая запястья и рубашку, покрытую высохшими пятнами крови. Написав одну-единственную фразу, он выбился из сил. К тому же обычно Сальвадор для чтения и письма нацеплял на нос маленькие очки, которые сейчас не смог бы надеть.

Чтобы выжить, надо продолжить революцию.

Мануэль прочел фразу вслух.

Продолжить революцию. Он развил эту мысль, желая убедиться, что правильно ее понял. Поднять народ в соседних селениях, агитировать, связаться с другими активными группами в округе, не оставаться в одиночестве перед готовящимся ответом. Трубить повсюду о том, что крестьянские вилы одержали верх над ружьями гвардейцев. Но в какую сторону идти? А Сальвадор дернулся, указывая во всех направлениях одновременно.

Взяв осла за уздечку, Мануэль пошел туда, где оставил коня, и тут заметил тележку. Фраскита с помощью своих детей пыталась протащить ее через заросли на тропинку.

– Что это ты делаешь? – удивился Мануэль.

– Иду своим путем, – ответила моя мать.

– Ты не можешь сейчас уйти, нам без тебя никак не справиться. И потом, одна ты заблудишься в этих лесах.

– И кто же удержит меня здесь против моей воли?

– Никто. Ты не наша пленница! Ты и твои дети ни в чем не будете нуждаться. Про наше убежище даже деревенские не знают. Вас здесь искать не станут. Бланка! – заорал он, увидев за деревьями старуху. – Иди сюда! Поручаю тебе твою подругу. Присматривай за ней получше, чтобы она не ушла навстречу своей гибели!

И Мануэль двинулся дальше.

– Фраскита! Ты что, уходишь на закате? – удивилась повитуха. – Куда ты собралась на ночь глядя с малышкой, которая вот-вот уснет? Да и остальные детки с ног валятся.

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу остаться. Ты же сама предостерегала меня в Сантавеле. Людоеды… помнишь?..

– Этот паразит пытался что-то сделать? – спросила старуха, потянув подругу в сторонку от детей.

– Нет, но я чувствую опасность, что-то здесь бродит.

– Подожди хоть до завтра! Он не так быстро берется за дело, и я думаю, что тебя он боится. Пойдем! Мануэль явился не с пустыми руками, принес нам муки и привел двух коз. Сегодня положим детей между нами в пещере, где ночевали вчера. Ничего не случится, а они лягут спать сытыми. Подожди, дочка! Сегодня вечером дороги не безопаснее наших нор в скалах. Пусть все успокоится, а там иди себе куда хочешь.

Фраскита позволила себя уговорить.

В пещере, служившей им укрытием, вихрем носились летучие мыши, то и дело внутрь проникал ледяной язык ветра. В первый же вечер на самых гладких стенах нового жилища появились рисунки Педро. Меловые валы, заключенные в каменную раму, захлестывали белое лицо мельника, с улыбкой глядевшее на пещерную тьму. Беззубый Нептун улыбался из каменной волны. Перед сном мой брат погрузился в море, что плескалось внутри него, и одна из волн наперекор гудящему сквозняку вырвалась наружу, прокатилась по стене и затихла в провале. Стоя со свечой в руке перед фреской, теряющейся в темноте, Анхела следила, как перемещается волна. Ее взгляд остановился, когда рисунок Педро оборвался.

Проход. Сквозняк в пещере из-за того, что там есть проход.

Дети сунулись в темный коридор, конца которого было не разглядеть, из глубины неслись какие-то всхлипы. Внезапно гора дохнула им в лица ледяным холодом.

Завтра они отправятся к центру земли. А на ночь лучше заткнуть отверстие.

Нескольких крупных камней хватило, чтобы заглушить гул.

Убедившись, что дети спят, Фраскита и Бланка устроились возле входа в пещеру. Швея по-прежнему была в подвенечном платье, теперь перепачканном бурой кровью.

– Тебе больше нечего надеть? – спросила Бланка.

– Нет, я взяла с собой только это, – ответила швея, показывая ей сумку цвета оливковой рощи. – Хосе меня проиграл, и я досталась Эредиа. Вся деревня притаилась за окнами, им не терпелось увидеть женщину, которую муж продал, будто осла. И тогда я надела это платье, причесалась и ушла прочь. Мне вспомнилась Лусия в ее платье с блестками.

– Я помню день твоей свадьбы. Ты была такая красивая, пока не увяла из-за этих злыдней. Куда ты направишься?

– Куда ноги поведут.

– Тебя всегда тянуло уйти. Ты, как и я, везде будешь чужой. Но я-то знаю, что гонит меня в дорогу.

– И что же?

– Прежде всего, кровь – моя мать была цыганкой, да и отцу на месте не сиделось, ну а потом – Эухенио. Преступления Эухенио. Думаешь, можно забыть свое дитя? Я сделала все, чтобы уйти от него подальше, но он меня настиг. Я его мать. Он преследует меня – единственную, кого не может обмануть, единственную, кто знает все, а я не могу его остановить, не могу спасти чужих детей, отправив на погибель существо, вышедшее из моей утробы.

Фраскита не нашла что сказать в утешение подруге, но та и не плакала. Они долго сидели рядом в ночной тишине.

– Сегодня ночью в большой пещере умрут три человека. Эухенио показал мне их, и я прочитала над ними усыпляющую молитву. Они не заметят, как угаснут. Но что будет дальше? – в конце концов спросила моя мать.

– Если уйдешь завтра, Эухенио за тобой погонится. Будет преследовать твою маленькую Клару, которая притягивает его, как свет притягивает ночных насекомых. Не обольщайся, он заботится об этих несчастных только потому, что здесь твои дети. Ждет случая. Если ты останешься, случай, несомненно, представится. Но здесь мы с тобой вдвоем, мы с него глаз не спустим, а если уйдешь, то останешься одна, потому что я не брошу раненых. И потом… как бы не вспыхнула вся округа… Возможно, эта деревня – только начало, а в этих пещерах нас надвигающаяся война не достанет.

– Значит, Эухенио будет повсюду следовать за мной, как последовал за тобой сюда! Но почему бы ему не остаться рядом с тобой?

– Он больше не боится меня потерять, считает, что я теперь слишком медленно хожу.

Что-то хрустнуло в темноте, Фраскита быстро обернулась, всматриваясь в непроглядную ночь.

– Вокруг рыщет ужас, я чувствую это. Раньше со мной никогда такого не было. Чем-то веет в этих пещерах, откуда-то дует ветер… – прошептала она, не отрывая взгляда от темной массы деревьев.

– Это ветер войны, он поднимается с равнины, – отозвалась Бланка, наблюдая за напряженным лицом подруги.

– Это еще не все. Воспоминание о резне, страх, страдания, боль и прячущееся во тьме чудовище – все это мешается с воспоминаниями о Сантавеле. А эти молитвы так меня изнуряют… Прошлой ночью я видела, как нечто потустороннее склонилось над нами, я видела, как мертвые ласкали живых. Я боюсь уснуть, Бланка, боюсь снов. Мне все время снится лицо, которое я сшила. Мне кажется, сшивая его, я соединила края двух миров. Смерть рыщет вокруг нас.

Завывания горы

Раны Сальвадора не воспалились, ни одна муха их не тронула, и уже на следующее утро лицо было не таким распухшим.

Прочитав свои молитвы у изголовья каталонца, Фраскита склонилась над перекроенным ее стараниями неподвижным лицом. Глаза были закрыты – похоже, раненый спал. Она с удовлетворением разглядывала свое творение. Приятно было видеть, что раны подсыхают, затягиваются корочками, спадает отек. Черты уже становились узнаваемыми. “Они такие красивые, когда спят”, – подумала она, возвращаясь к Бланке, стоявшей у входа в большую пещеру.

– Мужчины все провоняли так, что и бояться уже забываешь! – сказала повитуха, вытаскивая наружу загаженные одеяла. – Со вчерашнего дня ходят под себя. Я все углы обшарила, искала, во что их переодеть, но эти парни тут, похоже, мылись, не раздеваясь. Ничего не нашла, вот и стираю, что могу. Хорошая новость: двое уже на ногах. Но они недостаточно окрепли и не смогут вынести наружу своих товарищей. Что же касается трупов, их здесь больше нет, об этом позаботился Эухенио. Ему не удалось взвалить их на своего коня, и он позаимствовал твою тележку. Но мертвяки пахли не так сильно, как живые, даже дующий из глубины пещеры ветер не может разогнать эту вонь.

– Я не знаю молитвы, которая помешала бы им смердеть. Придется нам к этому привыкнуть, – ответила моя мать, не замечая, что улыбается.

– Улыбаешься? Тогда не входи туда, не то быстро загрустишь! Займись сначала теми двумя, что выползли наружу. Может, подцепят от тебя чуток твоей веселости. А меня тошнит при одной мысли, что надо возвращаться в эту дыру. Хоть бы Мануэль поскорее вернулся!

Решено было, что старая повитуха спустится в селение вместе с Кларой – несмотря на возражения врачевателя, упиравшего на то, что внизу девочке грозит опасность. По его словам, болезни доберутся до деревни скорее, чем войска, зараза слетится на место побоища подобно стервятникам и продолжит бойню, забирая в первую очередь самых молодых. Для того чтобы этого избежать, он и избавился уже от трех покойников.

– Среди этих камней их не похоронить! – вздохнул он. – Так что я просто оставил их внизу. И даже не поленился сложить костер! Жду, пока они все помрут, чтобы запалить его.

– Устроишь иллюминацию, и войска явятся сюда, как только займут деревню. Ты нашел способ сделать так, чтобы мертвые выдали живых! – проворчала Бланка.

– Теперь меня попрекают за мою доброту! – притворно пожаловался врачеватель.

Фраскита пристально посмотрела на него и повела в воздухе руками, надеясь напугать. Он тут же прекратил представление и ретировался, сославшись на дела. Возможно, этот человек, которого она взмахом рук может обратить в бегство, не так уж и опасен. Он боится войны, молитв и теней, убивает самых слабых и всегда на стороне победителей.

Мануэль появился в лагере один, никто не смог его сопровождать. Хуан сломал ногу, когда балкон мэрии обрушился, другие отправились рассказывать о победе народа над угнетателями, и он решил, что лучше не показывать никому из деревенских, где находится лагерь.

– Теперь их уже от храбрости не распирает, – вздыхал он. – Ходят, втянув головы, ждут удара, как собака, с перепугу цапнувшая хозяина. Ружья берут с неохотой и страхом. Песня могла бы их встряхнуть. Не хочешь отпустить с нами твою девочку, ту, что поет?

Но Анхела после резни перестала петь. И целый батальон не смог бы увести ее вниз, она укусила бы всякого, кто предложил бы ей спуститься в поселок. Лучше пусть шатается по лагерю вместе с братом. На свободе.

Мануэль ненадолго заглянул в пещеру к спящему каталонцу, потом узнал о смерти троих своих товарищей, после чего уныло посадил Бланку и Клару на своего осла.

Пока Фраскита хлопотала в большой пещере, благословляя сильный сквозняк, время от времени освежавший смрадный воздух, Анхела и Педро расчищали вход в коридор, который обнаружили накануне в пещере с нарисованным морем. Они слышали бормотание раненых, искаженное расстоянием и объединенными усилиями камня, воды и ветра.

Анхеле непременно хотелось проникнуть в недра земли – лучше уж очертя голову кинуться в эту каменную пасть, с силой дышавшую им в лицо ледяным воздухом, чем вспоминать кровавую бойню. Две последние ночи она провела, пытаясь стереть из памяти тот страшный вечер, загнать его в самую глубину и законопатить ведущий туда ход толстым слоем других картинок. Ей требовался дух приключений, возбуждение, что порождало в ней подземелье, дабы заглушить воспоминания о свистящих над ухом пулях, о хохоте ее безумного носильщика, о затоптанных телах, тонущих в собственной крови.

И вот они друг за дружкой заползли в проход. Педро, укравший фонарь, толкал его перед собой. Коридор расширялся, и вскоре они уже смогли встать. Анхела бесстрашно углублялась в извилистый ход, который должен был привести их куда-то, где не будет места никаким напоминаниям.

– А если фонарь погаснет? – спросил Педро.

– Ты боишься?

– Чего?

– Заблудиться, зверей, привидений, умереть.

– Немножко, а ты?

– Я больше ничего не боюсь. – Голос Анхелы словно развеял тьму. – Я бессмертна, меня пули не берут!

– Тогда вперед! – объявил мальчик, которого подстегнула уверенность старшей сестры.

Галерея разветвлялась и вскоре превратилась в лабиринт, соединявший пугающие и одновременно пленительные в свете их фонарика каморки. Не раз им приходилось возвращаться назад, когда проходы становились слишком узкими. Они продвигались осторожно, иногда прижимаясь к известняковым стенам, нащупывая дорогу среди шатких осыпей. На каждом перекрестке Педро вытаскивал большой кусок мела, который после мельницы постоянно носил в кармане, и помечал коридор, в который надо будет свернуть на обратном пути. В конце концов они добрались до гигантской пещеры, где эхо подхватывало их голоса.

– Мы в логове дракона, – дрожа от холода, восхищенно сказала Анхела.

Они орали до тех пор, пока не заставили свою память замолчать, и, избавившись наконец от страха, решили, хоть и замерзли, не возвращаться. Обогнув провал, на дне которого текла подземная речка, они продолжали блуждать в известняковом лабиринте. Иногда ветер стихал, дышать становилось трудно и у детей начинала кружиться голова. Тогда им казалось, будто кто-то бормочет совсем рядом. Они вслушивались в шепот сговаривающихся о чем-то камней.

Они все дальше углублялись в недра земли, поднимаясь и спускаясь по неровным коридорам до тех пор, пока усилившийся сквозняк не указал им на выход.

В глубине колодца, уже совсем близко, пробивался свет.

Педро, упираясь руками и ногами в кишащие насекомыми выемки, спустился против ветра к слепящему дневному свету, затем помог сестре выбраться из каменного мешка.

Они оказались в гроте, расположенном довольно далеко от пещер, облюбованных анархистами, спрятали там украденный фонарь, а когда глаза снова привыкли к свету, сорвали скрывавшую отверстие завесу из иссушенных летним зноем растений и вышли наружу.

Кожи коснулось чудесное тепло. Щурясь, всей грудью вдыхая нагретый и благоухающий лесной воздух, они блаженно подставили лица солнцу. А потом увидели в ярком солнечном свете прямо перед собой три трупа, сложенных в кучу на подстилке из хвороста. У одного голова запрокинулась, он пристально смотрел на детей полными боли глазами, которые атаковали полчища синих мух.

Дети, перепуганные этим зрелищем, кинулись вверх по склону и, на свое счастье, вскоре наткнулись на свой лагерь.

Крики, которые они издавали в глубине лабиринта, были слышны даже в большой пещере. Фраскита и раненые затаили дыхание, чтобы не приманить нечто, пробужденное, должно быть, запахом крови и несмолкающими стонами. Идущий из недр горы оглушительный рык прикончил умирающего. Двоим несчастным, которым ужас придал сил, удалось выбраться наружу, а семеро других раненых, неспособных выползти на солнце, еще долго после того, как рев затих, всматривались в глубину пещеры, где сумрачный хаос рисовал огромных чудовищ, в любой миг готовых поглотить их.

Когда Анхела и Педро, чья одежда была еще грязнее обычного, появились перед испуганной матерью, им влетело. Они соврали, что бегали по лесу. Догадавшись, что это они своими криками привели взрослых в такой ужас, дети ни словом не обмолвились о своих удивительных подземных приключениях и лишь улыбались под сыпавшимися на них шлепками.

После еды проворная и умелая Анита продолжила помогать матери. В череде шумных событий о моей старшей сестре немного подзабыли. В этом огромном мире она не отходила дальше чем на несколько шагов от деревянной шкатулки, в которой созревал ее дар. Она поила и кормила раненых, привязанная к этому ларцу, с которым не расставалась с самого начала путешествия.

Что же касается Мартирио, та замкнулась в себе и неподвижно сидела в каменной нише рядом с большой пещерой.

Педро и Анхела незаметно подкрались к сестре. Она даже не вздрогнула, но они увидели, что она держит в руках: записную книжку, всю изрисованную красными чернилами.

– Что это? – спросил Педро.

– Я ее нашла, она моя! – резко ответила Мартирио и попыталась спрятать книжицу под юбкой.

– Покажи ее нам, а мы отведем тебя в наш лабиринт, – сказала Анхела.

– Внутри горы? Думаете, только вы туда ходили? – И сестра пожала плечами.

– Ты что, одна гуляла в подземелье? – поразился Педро.

– А где, по-твоему, я нашла эту тетрадку? Вам кажется, будто вы одни все знаете. Но вы ничего не знаете! И ничего не видите!

– Вот как? И что же такое ты видишь, чего не видим мы? – обиделась Анхела.

– Смерть. Я вижу смерть.

– Напугать нас хочешь?

– Я скоро умру, – продолжала Мартирио.

– С чего ты взяла? – удивился брат.

– Мельник мне сказал.

– Хуан говорит, что нас всех в конце концов повесят или расстреляют! – Педро сделался серьезным.

– Я никогда не умру, буду жить вечно! – объявила Анхела.

– Вот дура, помрешь, как все люди! – отрезал ее брат.

– Вы все умрете, но я – первая, – сказала Мартирио, взгляд у нее был застывший.

– Поверила старому дураку, торчащему на своем холме? Он хотел на тебя страху нагнать, только и всего! – сказала Анхела.

– Нет, совсем наоборот, он очень старался нас не пугать. Но меня он обмануть не смог. Поговорите со здешними людьми про вашего мельника! – С тем Мартирио и ушла.

– А ведь на перевале она говорила мне, что не надо им о мельнике рассказывать, – удивилась Анхела.

– Почему бы и нет? Идем! – И Педро направился к четверым раненым, которые устроились под открытым небом.

Он завязал разговор, сестра вскоре к нему присоединилась.

– Я тебя узнал, – почтительно сказал Квинс, повернувшись к Анхеле. – Ты та девочка, что пела на площади. Очень красивая была песня! Не хочешь нам что-нибудь спеть?

– И я тебя узнала. Ты был среди тех, кто отобрал у нас мешки. Не буду я для тебя петь, – отрезала девочка.

– Но Сальвадор купил у тебя эти мешки! – ответил Квинс.

– Мы не собирались их продавать! – У Анхелы аж горло перехватило от ярости.

– Мельник и вам дал бы муки, – подхватил Педро.

– Какой мельник, малыш? Там наверху только развалины ветряной мельницы. – Квинс поморщился, забинтованная спина все еще сильно болела. – Старик, который там работал, давным-давно умер… Ты помнишь, когда умер старый Хулиан? – спросил он другого раненого, по имени Луис.

– Я еще мальчишкой был, – ответил его товарищ. – Лет пятнадцать, не меньше, прошло с тех пор, как он ноги протянул.

– Да нет же, – возразил Педро, – это другой. Нашего мы точно видели живым, мы с ним разговаривали, и он трудился не покладая рук.

– Ветряная мельница здесь была только у Хулиана, это точно! – сказал Квинс. – Я помню, когда мы туда поднимались, он усаживал нас под навесом и угощал черствым, как деревяшка, хлебом, который надо было размачивать в молоке. И все же какое это райское место. И вправду хорошо было посидеть там в тенечке, после того как несколько часов туда карабкаешься.

– Нас он тоже напоил молоком от своих коз и дал три мешка муки, которые вы у нас отобрали, – все так же злобно сказала Анхела. – Если он призрак, то, должно быть, не очень-то рад, что вы их украли. Может, это он кричит под горой. Нам-то бояться нечего, к нам он относится хорошо. А вот вы – совсем другое дело.

– Хватит над нами насмехаться, малышня, – оборвал ее Пабло, из четверых анархистов пострадавший сильнее всех и натерпевшийся страху из-за подземных завываний. – Идите побегайте по лесу и не приставайте к нам со своей глупой болтовней.

– Вы бросили вашего Хулиана вполне живым на его лысой горе – вот она, правда! – сказала Анхела, и дети убежали искать Мартирио, оставив четверых взрослых в недоумении.

Фраскита проскользнула в убежище Сальвадора.

Она пришла просто так. Все молитвы уже были произнесены. Ей всего лишь хотелось посмотреть на спящего.

Глаза ее блуждали по новенькому лицу.

Что она натворила на этот раз? Что соединила, сшивая плоть? Она уже не думала бежать и не боялась ни людоеда, ни войны, ни завываний горы. Чувство, от которого она стремилась убежать, завладело ею безраздельно.

Совершенно ясно, что она останется рядом с этим лицом. Все изменилось, запуталось.

Она не могла больше себя обманывать, теперь она умела распознавать в себе влечение. Конечно, желание завершить дело, узнать, что произойдет со сшитым лицом, казалось ей достаточным поводом, чтобы остаться. Но ей хотелось, чтобы руки этого человека обняли ее и не отпускали. Она, несомненно, любила незнакомца, отчасти созданного ею. А поскольку бежать она уже не могла, потому что на дорогах ее детям куда опаснее, чем в этих страшных пещерах, она останется, и, может быть, он однажды посмотрит на нее. Она хотела прочитать свою судьбу на сшитых губах этого вросшего в революцию человека. Того, кто заплатил ей за муку, за мешки, которые мог попросту забрать, не думая о том, что с ней станет, не взглянув на ее детей. Ссыльный, такой же изгнанник, как она сама, но нашедший себя в сражениях. Ей хотелось бы надолго остаться в маленьком гроте, дождаться, чтобы синий глаз приоткрылся и посмотрел на нее. На кого она похожа в заляпанном кровью и грязью подвенечном платье?

Она еще ближе придвинулась к истерзанной плоти, чтобы почувствовать ее тепло своей кожей, влажными губами. Осторожно подула на раны, затем провела рукой по кудрям каталонца и легонько поцеловала его опухшие губы. Он быстрым движением схватил ее за руку, не открывая глаза.

Фраскита так изумилась, что едва услышала стон, долетевший из глубины маленькой пещеры.

Мартирио не умела читать, но без конца листала записную книжку врачевателя. Вела пальцем по длинным извилистым красным линиям. Там были изображения людей без кожи, вывернутые наизнанку тела, выставляющие напоказ свои таинственные внутренности. Анхела и Педро несколько раз в тот день пытались стащить у нее записную книжку, но у них ничего не вышло. Мартирио была начеку, так что они сдались и стали упрашивать показать им, что в этой книжке. Показать она не захотела, но всю историю в конце концов им рассказала.

В первую ночь, когда Бланка уложила их спать, а мама зашивала лицо каталонца, монотонно рассказывала Мартирио, ей приснился мельник. Он неподвижно стоял в пещере перед белой фреской Педро и указывал на вход в подземелье.

Потом она ползла без фонаря в непроглядной темени своего сна следом за странным провожатым с меловым лицом. Она долго двигалась вслепую, раздумывая над тем, когда же закончится этот странный сон, – до тех пор, пока в продуваемой ветром тьме не почувствовала, как ледяные пальцы сунули ей в руку что-то – эту записную книжку.

Это прикосновение ее и разбудило. Она уже не лежала в пещере вместе со всей семьей, а и в самом деле стояла в холодном мраке, сжимая в правой руке маленькую книжечку. Значит, она действительно ходила в темноте, как лунатик!

Ощупав стены, девочка прикинула, насколько узок проход, в котором она оказалась, и безо всякой паники отыскала в ледяной черноте обратный путь. Улеглась на подстилку, спрятала книжечку под юбку и уснула.

Наутро она была уверена, что ничего такого не было, что ей все приснилось. Что это один из ночных кошмаров, которые обычны у детей, а иногда снятся и взрослым – когда разум над нами подшучивает, заставляя поверить, будто мы проснулись, чтобы напугать еще больше. И когда мы успокаиваемся и думаем, что вырвались из кошмара, и нам кажется, что мы открыли глаза в реальном мире, то с ужасом обнаруживаем, что чудовище или какое-нибудь видение по-прежнему перед нами, словно оно вышло из сна, словно наши мысли его материализовали.

Но когда Мартирио встала, что-то выпало у нее из-под юбки. Маленькая книжечка в кожаной обложке, кое-где запачканная красным.

И тогда она поняла, что мельник действительно приходил за ней. Пещера улыбалась ей – такой же пустой и доброжелательной улыбкой, что и призрачный мельник.

Проход в глубине пещеры был на месте – ледяной, продуваемый ветром.

После того как младшая сестра закончила свой рассказ, Анхела и Педро, немного помолчав, расхохотались. Умеет же эта Мартирио сказки сочинять!

Мануэль, как и обещал, привел обратно Бланку и Клару, когда солнце посылало последние косые лучи и камни отбрасывали длинные тени. Он не стал задерживаться, его ждал Хуан. Но они условились, что завтра на рассвете он вернется за повитухой.

Цыганка с нежностью смотрела ему вслед. Бедный мальчик, как он устал, такие круги под глазами.

Она вернулась потрясенная тем, что видела внизу. Рассказала, как деревенские искали виноватых, как остатки доверия к анархистам понемногу растворялись, как все валили друг на друга вину за это крестьянское восстание.

Эухенио, внимательно слушавший рассказ матери, пошел следом за ней к источнику. Темнело, близилась ночь. Они были одни, и врачеватель, воспользовавшись этим, завел одну из тех тирад, которые так ловко у него получались.

– Так бывает во всех войнах, человеческая мерзость мало-помалу поднимает голову, все на всех доносят, запах смерти становится привычным, люди готовы на любые унижения, лишь бы выжить. Обрываются связи между близкими. Умирающий у нас на глазах ребенок – не наш, так с чего мы станем отдавать ему то, что нужно и нашим детям? Лучше пусть умирают чужие дети, пусть умирают дети у соседа, у друга, у сестры. Имеет значение только наш самый ближний круг, и он сжимается до тех пор, пока (для одних с воем, для других без единой слезинки) этот круг, этот последний бастион человечности не рухнет, побежденный инстинктом выживания. И тогда доносят на родителей, продают детей и друзей, потому что все эти связи причиняют лишь боль. Я сейчас говорю не о воле к жизни, а о том мощном всплеске, который принуждает нас жить. Как некоторым удается сопротивляться? Где они берут силы, чтобы бороться со своим инстинктом? Вот в чем вопрос! Трусость, подлость, мерзость, убийства, резня меня не удивляют. Меня поражают те всплески героизма, когда в творящемся хаосе человек, существо столь несовершенное, позволяет победить сочувствию и любви. Может ли такой поступок не быть обдуманным? Это ведь риск, самопожертвование – в момент, когда вокруг сплошь смерть и погибель, когда особенно остро осознаешь свою уязвимость, нелепость своего существования, в момент, когда ты уверен, что умрешь и ты, умрут и те, кого ты любишь, – умрут от голода или пыток, если мы отдадим ту малость хлеба, какая у нас осталась, тому, кто умирает у нас на глазах, или приютим того, кого все называют предателем, врагом, неужели такое самопожертвование – всего лишь прихоть? Как ты думаешь, матушка, способен ли я на благородный поступок? Смогу ли подвергнуть себя опасности не ради искупления, а лишь ради незнакомца? Бесполезный поступок ради того, чтобы почувствовать себя выше других? – нет, я не об этом. Такое-то возможно. Но я рад был бы покинуть этот абсурдный мир, совершив необдуманную и героическую выходку. В конце концов, почему бы тому, кто в мирное время был чудовищем, не сделаться героем революции?

Бланка ничего не ответила. А ведь ей хотелось бы рассказать ему о сломленных, уничтоженных созданиях, обо всех тех, кто идет на смерть, кто безо всяких величественных жестов попросту отказывается защищать свою незначительную особу в мире, который покинула любовь. Но она знала, что сын ничего героического в этом не увидит и что ответа ему не требуется.

День, когда Мануэль не пришел

На следующее утро Сальвадор чувствовал себя уже достаточно хорошо, чтобы встать, но Фраскита настояла, чтобы он еще несколько часов полежал.

Каталонец был охвачен нетерпением. Мануэль запаздывал. Дожидаясь его, повитуха нашла занятие для Аниты, и та, встав на свою шкатулку, старательно месила тесто для хлеба на высоком гладком камне.

В то утро в лагерь никто так и не пришел.

После полудня стало ясно, что Мануэль уже не появится. Взрослые догадывались, что в деревне что-то случилось, но никто об этом не говорил. Даже Эухенио, обычно такой разговорчивый, молчал и вслушивался, подстерегая любой подозрительный шум. Только Анхела, Педро и Клара, равнодушные к нависшей над лагерем угрозе, поминутно прыскали со смеху, только их не накрыл страх, глодавший взрослых.

После полудня гора снова принялась реветь, и последних пятерых обитателей большой пещеры наконец переселили под деревья. Фраскита заметила, что тележки нет на месте – Эухенио снова позаимствовал ее для перевозки трупов.

Людоед дотащил тележку до того места внизу, где уже начал готовить костер. Часть дня он провел, складывая дрова на некотором расстоянии от лагеря. Место было очень сухое, хватило бы одной искры, чтобы все вспыхнуло. Эта иллюминация была бы видна, наверное, за несколько километров.

Он трудился несколько часов, пока не услышал детские голоса. Они доносились из-за высохших растений, завесой покрывавших склон горы. Тележку загораживал ворох хвороста, Эухенио спрятался за ней и стал ждать.

Вот тогда он и увидел Анхелу и Педро.

Они выбрались из маленькой, скрытой от глаз пещеры – веселые, наоравшиеся вволю.

Сколько взрослых они убили на этот раз?

Дети, все еще дрожавшие от холода, заинтересовались горой из сухих веток, подошли поближе, но торчащая из веток серая рука напомнила им, что там лежат трупы, и они, хихикая, убежали.

Когда их голоса стихли, Эухенио выбрался из укрытия и в свой черед пробрался сквозь завесу растений.

Сначала он ничего не видел, но через несколько минут, когда глаза привыкли к полумраку, разглядел на земле большое белое перо и два фонаря, наверняка оставленные детьми. Зажег один из фонарей, изучил перо, пригляделся к стенам пещеры, казавшимся лоснящимися – быть может, о них терлась грязная шкура какого-то зверя, а под конец, подняв голову, нашел колодец, улыбнулся и полез вверх.

Врачеватель уже не боялся ни теней, ни призраков. Ему стало ясно, что в этом перекосившемся мире, где все пущено на самотек, дети насмехались над взрослыми. Они нашли ключи от хаоса, и рев, который был слышен в большой пещере, выходил из их воробьиных глоток. Да и тени, которые ему почудились, когда он потерял сознание, наверное, тоже были всего лишь их силуэтами.

Все они угодили в сказку, и этот Мальчик-с-пальчик со своей сестрицей его обокрали!

Если его тетрадка не испарилась, он заберет ее у них.

Углубляясь в продуваемые ветром коридоры, Эухенио обдумывал, какую выгоду сможет извлечь из этого невероятного лабиринта. Что бы он ни решил, действовать надо было быстро.

Он был уверен, что войска уже добрались до деревни. Бежать не имело смысла. Что же касается Сальвадора, то если учесть, какой оборот принимали события, в будущем от дружбы с ним пользы ждать не приходится.

Если он хочет спастись и извлечь выгоду из всей этой неразберихи, надо завтра же утром указать врагу местонахождение лагеря, подпалив костер и окрестный лес. А на дальнейшее у него есть план. Ему не впервой примерять роль предателя.

Значит, он нанесет удар сегодня ночью, когда солнечное дитя крепко спит.

Однако проносившиеся по известняковым коридорам порывы ветра подсказали ему иной план, совсем другой, бредовый и грандиозный. В этих подземных пещерах циркулировали огромные массы воздуха. Сила ветра менялась, но направление оставалось неизменным…

Возможно, улыбнулся Эухенио, в конечном счете все решит именно ветер.

Людоед, смерть и огонек

Мануэль не просто так не появился в этот день.

Войска и в самом деле вошли в селение незадолго до рассвета.

Уличные бои не затянулись. Крестьяне, пару дней назад такие храбрые, сдались без единого выстрела. Только анархисты пытались оказать сопротивление, но их оставалась горстка, ведь многие разбрелись по дорогам, чтобы разжечь пламя восстания. Охромевший Хуан тщетно раздувал угли – революционный запал угас.

Солдаты искали вождя, этого неуловимого каталонца.

Мануэля, Хуана и еще нескольких человек арестовали. Армия не могла перебить всю деревню, надо было выбрать виноватых, подтолкнуть кого-нибудь к доносу, а главное – заткнуть рот графине, мерзкой истеричке, которая пронзительно верещала, требуя всех перевешать и удавить гарротой, и пусть приведут в порядок ее дом, и пусть немедля вернут ее вещи!

Как раз в ту минуту, когда Эухенио углубился в лабиринт, Мануэль со связанными за спиной руками вошел в комнату без окон, где его собирались пытать.

В спертом воздухе стоял едкий, тошнотворный человеческий запах.

Перед Мануэлем оказались двое мужчин с закрытыми лицами, в одних рубахах.

Ноги вдруг обмякли, перестали его держать. Он больше не чувствовал нижней половины тела. В нос шибало страхом и болью.

На полу разлилась свежая кровь. Кровь его товарища, Хуана, чьи вопли он слушал пару последних часов. А потом крики смолкли.

Мануэль вслушивался в тишину, в мучительное молчание.

В коридорах Эухенио заметил знаки, которые Педро рисовал мелом на каждом перекрестке, – мельница, улыбка, корабль, птица, десятки белых парусов. Переходя от рисунка к рисунку, он добрался до логова дракона, полюбовался грандиозным рельефом свода, изваянным сочащейся водой, затем меловая волна привела его в изрисованную пещеру, где спали Фраскита и ее дети.

Пещера была пуста, и никто, кроме выплывающего из путаницы гипнотических белых изгибов лица мельника, не видел, как он вышел.

Когда он шел мимо грота, где лежал каталонец, его окликнули. Сальвадор сам поднялся на ноги, но врачеватель увидел, что стоять тот может, только опираясь на каменную стену.

Острый взгляд анархиста пронзил Эухенио, и тот не сразу разглядел фиолетовые круги под глазами у Сальвадора. В лице, хоть и исчерченном темными корочками, не было теперь ничего пугающего. Раны не гноились, и каждый кусочек встал на свое место – может, и не совсем туда, где находился до вмешательства палача, но встал достаточно гармонично, чтобы в целом все выглядело соразмерным и почти красивым. Лицо уже не было сплошной раной, как накануне, и даже бесстрастной маской, как утром. Черты жили, оживали.

Однако он еще не улыбался – то ли улыбка не казалась ему уместной, то ли гримаса, иногда появлявшаяся на его лице, была единственной улыбкой, какая у него осталась.

– Они не выдержат! – сказал каталонец своим чудесным мягким голосом.

– Так, значит, ты снова на ногах, обольстителен и наделен даром речи! – с непритворным воодушевлением воскликнул Эухенио. – Только прости, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Мои товарищи. Они не выдержат, – повторил Сальвадор, старательно выговаривая слова. – Должно быть, их прямо сейчас пытают. Нам надо уходить.

– А последних пятерых твоих парней, которые еще не могут двигаться, ты собираешься бросить, оставить армии? Ты не сможешь их забрать, этим ты их добьешь.

– У меня нет выбора. Такое правило – если от кого-то из наших больше сорока восьми часов нет известий, мы уходим.

– Странные у вас обычаи.

– Если знаешь, что мучения ограничены по времени, пытку вытерпеть легче!

– Некоторые держатся дольше?

– Поверь мне, молчать сорок восемь часов – уже героизм! А Мануэль так молод!

– Он продаст нас, да? Я так и знал! – с негодованием воскликнул ученый.

– Выбирай выражения! Революционер из тебя никакой, старина Эухенио, не понимаю, что ты на этот раз делаешь среди нас, почему все еще не сбежал.

– А кто тебе сказал, что я не сделаю этого сегодня ночью?

– Что бы ты ни решил, спасибо, что так долго пробыл с нами. А мы покинем эти пещеры завтра же утром.

– И куда пойдете?

– Фраскита говорит, ты брал ее тележку, чтобы перевозить мертвецов. Ты вернул ее в лагерь?

– Нет, оставил ее рядом с трупами, потому что вернулся другой дорогой. Схожу за ней завтра на рассвете.

– Мы положим на эту тележку раненых. У меня кружится голова, я слишком долго лежал. Поможешь мне пройти несколько шагов? Мне надо размяться, если я хочу завтра тронуться в путь.

– Я дам тебе своего коня.

– Если еще будешь здесь, – заключил Сальвадор, и его оскал на этот раз и в самом деле мог сойти за улыбку.

Вечером Фраскита и Бланка улеглись валетом поперек входа в морскую пещеру, где спали дети, и спокойно уснули. Людоед не осмелится через них перешагнуть. Анита спала, свернувшись калачиком вокруг своей шкатулки. Слабо мерцавшая Клара едва освещала лицо Мартирио, приткнувшейся рядом и дышавшей приоткрытым ртом. Анхела и Педро устроились поодаль от всех остальных и, держась за руки, улыбались во сне одинаковыми улыбками.

В этой мирной и глубокой ночи Мартирио снова услышала голос мельника.

– Вставай, девочка! – шепчет голос. – Бери сестренку, спящую рядом с тобой, и следуй за мной и ветром горы.

Мартирио затыкает за пояс свою драгоценную книжечку и, взглянув на прекрасное, сияющее лицо лежащей рядом девочки, бесшумно берет Клару на руки. Малышка такая легкая, что Мартирио снова начинает сомневаться в реальности происходящего.

Камни, скрывавшие вход в коридор, убраны.

Она шагает по продуваемому ветром проходу, прижимая к себе теплое, светящееся тело Клары.

– Девочка, – мягко говорит старик, – тебе придется умереть. Но ничего не бойся, я рядом.

– Почему? – спрашивает она тихо, ясным и печальным голоском.

– Твоя смерть спасет их всех.

Мартирио чувствует, как нарастает тревога. Нет, ей это не снится. Младшая сестренка дышит у ее плеча, горячее дыхание щекочет шею. Куда она ее несет? Кто вытащит Клару к солнцу, если сама она должна умереть в подземелье? Клара питается светом. Она умрет от холода и темноты, по ее, Мартирио, вине будет похоронена заживо.

Книжица, прижатая к животу, бьется в том же ритме, что и сердце.

В самой большой подземной пещере, которую Анхела и Педро окрестили “логовом дракона”, голос велит ей свернуть в узкий наклонный ход, куда она еще не заглядывала. Мартирио останавливается, вырывает из книжечки первый листок, и смяв в комок, бросает на пол. Анхела и Педро поймут, они спасут Клару. Она медленно идет за призраком, он лишь поглядывает, как она роняет бумажки, и только на развилках окликает, указывая, куда свернуть.

Клара все сильнее оттягивает руки. Несмотря на царящий в лабиринте холод, по вискам и щекам Мартирио катятся крупные соленые капли. Слезы и пот. Она вся взмокла. Кружится голова. Видя, что она изнемогает, призрачный спутник дает ей немного передохнуть. Потом уговаривает ее, дрожащую всем телом, идти дальше. Она повинуется.

Мартирио долго бредет по подземелью, где порой ей не хватает воздуха, не догадываясь, что людоед быстро шагает где-то в том же лабиринте. Людоед хочет забрать маленькую, хрупкую, светящуюся жизнь, которую она сжимает в объятиях. И каждый комок пропитанной красными чернилами бумаги, который она оставила за собой, принадлежит ему.

Людоед, подхваченный ветром, скользит по меловому морю мимо спящих детей. Фонарь, оставленный им в узком проходе, слабо освещает пещеру и рисунки. Лицо мельника улыбается из водоворота. Обе стражницы крепко спят на пороге, пока Эухенио бесшумно расхаживает по пещере.

Клары нигде нет. И девочка, та, что с холодным взглядом, тоже исчезла.

Его охватывает разочарование.

Что Бланка с ними сделала? Эта дрянь снова становится поперек его желаний! Куда она лезет?

Он барахтается в волнах, готовый расплакаться. Кружит по пещере, как зверь по клетке. Еле сдерживается. Он не сможет овладеть собой, пока не утолит желание. Он обегает взглядом других спящих детей, останавливается на длинных красных кудрях Педро, который чуть похрапывает с открытым ртом, уютно устроившись в объятиях своей дикарки-сестры. Розовые губы припухли во сне. Людоед приближается к мальчику, касается его белых от мела рук, потом вытаскивает из своей сумки тряпку и склянку. Но движения у него неверные, неловкие. Все тело сводит судорогой так, что хоть криком кричи. Он глубоко вздыхает и открывает склянку.

И, когда он уже собирается вылить содержимое бутылочки на клочок ткани, раздается долгий хриплый стон.

Рука Эухенио замирает.

Сладко улыбаясь, он затыкает склянку пробкой, сует ее вместе с тряпкой в сумку и скрывается в проходе.

Он найдет Клару и будет ласкать ее солнечное тело, ей от него не уйти!

Прихватив керосиновый фонарь, он возвращается обратно и в большой пещере, через которую уже прошел на пути туда и которая казалась логовом какого-то чудовища, замечает на полу что-то светлое. Да, рядом с проломом что-то белеет.

Он подходит, наклоняется.

Скомканная бумажка.

Он разворачивает листок, и им овладевает бешенство. Он злобно отбрасывает смятый листок, исписанный им несколько лет назад и предназначавшийся его матери, и устремляется в каменный проход. Огромный, он быстро идет, согнувшись, по узкому коридору, открывшемуся в глубине колодца.

Еще одна скомканная бумажка. И еще одна. Эти дуры разодрали его записную книжку!

Распаленный, сочась вожделением и яростью, врачеватель мчится по следу девочек.

Взбираясь на камень, Мартирио споткнулась, упала, но не выпустила спящую сестренку, вскрикнула испуганно. Невидимые руки подхватили ее, не дав удариться головой о камень.

– Мы пришли, – произносит голос.

– Где мы? – спрашивает девочка, осторожно опуская на землю драгоценную ношу.

– За этой осыпью дальняя стена пещеры, где лежали раненые. Видишь, мрак рассеивается!

– А зачем ты привел меня сюда?

– Мне некуда спешить. Кое-что мне известно, но в ваших судьбах есть потаенные места, темные уголки, куда даже смерть не может сунуть нос. А теперь оставь спящую сестру в этой нише. Ее должно быть хорошо видно из пещеры. Как фонарик в темноте.

– С ней ничего здесь не случится?

– Не беспокойся, ты ее спасла. Они найдут ее. Лес в двух шагах отсюда. Если прислушаешься, до тебя долетят трели соловья и храп Квинса.

– Я могу туда выйти?

– Нет, тебе придется вернуться той же дорогой, чтобы в одиночку встретиться лицом к лицу с чудовищем, и поторопись. Идем навстречу ему!

– Чудовищу?

– Человеку. Другого чудовища я не знаю. Скорее!

И Мартирио, нехотя покинув спящую сестру, снова растворяется во мраке подземелья.

Она в последний раз оборачивается, чтобы взглянуть на Клару, слабый свет так успокаивает в этой тьме. Пока она прижимала к себе теплое, безмятежное тельце, умереть было не страшно. Теперь она совсем одна.

Людоед ненадолго останавливается в подземном зале, где за несколько минут до того отдыхала Мартирио. Принюхивается, прислушивается, озирается и в конце концов слышит приближающиеся легкие шаги. Девочки идут сюда! Он гасит фонарь, и пещера погружается в непроглядный мрак. Но не все ли равно, ему-то чего опасаться? Он хищник, его не пугают темнота и холодный ветер этого мира. Какого черта ему чего-то страшиться?

Он подстерегает добычу, которая ощупью движется к своей неизбежной погибели.

Эухенио на ощупь пропитывает лоскут ткани жидкостью из склянки. От запаха снадобья в горле слегка першит.

Шаги становятся громче. Он напрягается, готовится прыгнуть.

Девочка здесь, в темноте, он ощущает ее присутствие, вот она остановилась, но он слышит ее частое дыхание. Она одна, неподвижная и испуганная, и совсем рядом, только руку протянуть. Он кожей чувствует ее страх. Упивается им. Она нерешительно делает еще шаг и задевает его. Дольше терпеть он не в силах.

Людоед бросается на девочку, та вопит во все горло.

Заткнуть ей рот!

Вопль разносится во всех направлениях, бьется о стены, отскакивает от них, ищет выход, несется по коридорам, нарастает, изменяется, ширится, долетает до пещеры, у входа в которую разместились стражницы, вторгается в сны обеих, разрушает их.

Женщины разом просыпаются.

Зажигают фонарь. Перепуганные дети уже на ногах. Анита прижимает к себе шкатулку. Мартирио и Клара исчезли, а леденящий душу вой несется из глубины пещеры. Педро с Анхелой, не сговариваясь, бросаются туда, откуда несется крик. Проход свободен от камней. Они исчезают в нем, остальные торопятся следом.

– Заткнись, паршивка! – сквозь зубы цедит Эухенио, стараясь запихать в рот девочки заготовленный лоскут.

Мартирио в темноте пытается вырваться из огромных лап. Сопротивляется изо всех своих невеликих сил и кричит, кричит. Но людоед скручивает ее, прижимает тряпку к носу, заталкивает в рот. Она уже не может ни кричать, ни дышать, она задыхается от странной вони. Ее руки и ноги беспорядочно дергаются. Дышать! Она больше не может дышать! И она обмякает, угасает.

Крик оборвался. Сменился еще более пугающей тягостной тишиной.

Фраскита со своей оливковой сумкой через плечо останавливается в логове дракона, ожидая знака. Все ждут, затаив дыхание. И тут Педро, опустив глаза, замечает рядом с колодцем клочок бумаги, измазанный красным. Показывает на него Анхеле, и они устремляются в проход. Бланка, не поспевая за ними, подбирает листок, красный от предназначенных для нее слов. Это первая страница, слова любви.

Эухенио, хоть и сильно возбужден, однако все же понимает, что девочка – не Клара. У него стучит в висках, он прижимает к себе горячее тело, обнюхивает его. Надо уходить, он знает, что должен скрыться, что крик Мартирио, несомненно, всех переполошил. Знает, что его легко будет выследить, что листки, выдранные из книги его жизни, приведут к нему. Но не может перестать поглаживать и лизать тело, которое сжимает в объятиях. Он вытаскивает из сумки большой нож, тот самый, что несколько дней назад на дороге протягивал матери. Тот, что она не взяла.

– Так, значит, ты, потаскушка, спрятала сестру и теперь уже не можешь рассказать мне куда! – шепчет он в маленькое ухо. – Ты чуть было не испортила мне все удовольствие, дрянь паршивая. Но, видишь ли, я и с тобой счастлив! Вот так… тихонько… чувствуешь мое жало? Это ты – мой свежий хлеб, мое жаркое солнышко, гадкая девчонка!

Он словно раздвоился, пойманный в силки кружащего голову вожделения. Если он останется здесь, его поймают! Да нет – время, им потребуется время, чтобы добраться до него подземным ходом. Он может немного побаловаться своей добычей, а потом пойдет дальше. Он найдет выход, он всегда находил выход. И когда он в кромешной тьме задирает на девчонке юбки, щупает нежную кожу ляжек, вылизывает безволосую щелку, его горло внезапно сдавливают ледяные руки.

Фраскита с разбегу останавливается, услышав новый вопль. Низкий, взрослый голос. Она почти у цели. Осталось всего несколько десятков метров.

Эухенио, выпустив Мартирио, хватается за горло. Но душившие его руки исчезли. Врачеватель, не переставая протяжно выть, шарит в поисках фонаря. И не находит. Он пытается отдышаться в разреженном воздухе, ему кажется, будто холодные, как смерть, пальцы пробегают по его затылку, по спине, по члену. Людоед наносит удары ножом в пустоту. Снова поднимает детское тело, чувствует покидающее его тепло, плача, прижимает к себе, словно хочет укрыться за этим нежным заслоном из плоти. Укрыться от терзающей его призрачной руки. Кромсая воздух во всех направлениях, задевает собственную руку. Брызжет кровь.

Слышится топот, разгорается огонек. Наконец-то свет, он выберется из этой адской ночи! Ускользнет от этих рук без лица. От их ледяного ужаса.

Фраскита и ее дети врываются в пещеру, где врачеватель скорчился со спущенными штанами, сжимая в руке нож. Мартирио вся в крови. Анхела с воплем бросается к неподвижной сестре, но Эухенио, закатив глаза, размахивает ножом и не подпускает ее.

Появляется Бланка, в руках у нее измятые листки. Тяжело дыша, она всматривается в лицо сына. Он плачет, зовет ее жалобным, почти детским голосом.

– Мама, я боюсь! Помоги мне! – ноет он, прячась за обмякшей, окровавленной куклой.

Цыганка медленно приближается к обезумевшему от страха сыну. Нежно гладит его по щеке, садится рядом, обнимает. Эухенио успокаивается, понемногу разжимает руки и выпускает девочку. Она перекатывается на бок, юбка на ней задрана. И тогда он расслабляется в дряблых руках повитухи, прячет свою большую голову между ее грудей.

Фраскита бросается к безжизненному телу дочери, обнимает ее, поднимает.

Молча.

– А Клара? – наконец выдыхает она, не сводя глаз с мертвенно-бледного лица Мартирио.

Все озираются.

Никаких следов маленького, сияющего во тьме чуда.

Западня

Протяжный крик Мартирио разбудил Сальвадора.

Этот крик не был похож на завывания, так напугавшие накануне его товарищей. Кто-то звал на помощь. Ему потребовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями и встать на еще слабые ноги. Убедившись, что ноги его держат, каталонец зажег фонарь и попытался втиснуться в трещину в глубине грота, за которой начинался подземный ход. Он уверен, что крики шли оттуда. Но проход был слишком тесен, чтобы туда мог пролезть взрослый человек.

И тогда он вышел наружу и увидел спешащего навстречу Квинса.

– Сальвадор! Там, среди камней в глубине большой пещеры, что-то есть! Что-то светится в темноте!

Анархисты, спавшие у входа в пещеру, тоже слышали страшные крики. Те, что посмелее, встали и разглядели в самой ее глубине, в чуть приподнятой над каменной осыпью нише, что-то маленькое и светящееся. Никто из них тогда не решился сходить посмотреть, что это. Но теперь, когда голос умолк…

Сальвадор без колебаний вошел в пещеру и направился к источнику света.

Его товарищи наблюдали от входа.

И пока они напряженно вслушивались и всматривались, пытаясь уловить какой-нибудь знак из глубины пещеры, в ночной тишине внезапно что-то затрещало. Квинс обернулся и приложил палец к губам, давая знак, что надо молчать.

Топот множества ног, шорох сухих листьев, хруст сломанных веток.

Под покровом темноты, тщетно стараясь не шуметь, приближались солдаты.

Те, кто держался на ногах, отступили в пещеру. И тогда из недр земли снова вырвался крик, а среди деревьев замелькали тени.

Солдаты! Это были солдаты!

Анархисты оказались меж двух огней. Их товарищи, которые были слишком слабы, чтобы встать, и лежали на земле поблизости от пещеры, не шевелились. Они были на расстоянии выстрела, и, наверное, в них уже целились. Те, кто, пятясь, проскользнул в тень большой пещеры, не могли из нее выйти, их перестреляли бы, как кроликов. Приходилось выбирать – гаррота или чудовище.

Несмотря на завывания зверя, все, кроме Пабло, медленно шли через пещеру, в глубине которой мерцал фонарь Сальвадора. Каталонец звал их, но его голос терялся за ужасным ревом, заполнявшим все вокруг.

Квинс и его товарищи бросились к своему вождю. Надо немедля бежать. Скрыться. Они оказались в ловушке. Снаружи стонали и кричали раненые, зажигались фонари. Пабло остался стоять перед входом. Он поднял руки, и армейские керосиновые фонари отбрасывали внутрь пещеры его множащуюся и колеблющуюся тень.

Сальвадор держал на руках Клару. Он собирался спуститься по камням, по которым только что влез наверх, чтобы забрать спящую девочку, и тут увидел, как к нему бросились его товарищи.

– Солдаты здесь! – сообщил Квинс. – Если девочка как-то очутилась тут, значит, должен быть другой выход. Остальных уже не спасти. Надо попытаться пробраться за эти камни.

Леденящий душу крик Эухенио внезапно оборвался, последние слова Квинса прозвучали в тишине, и Пабло, услышав их, развернулся и тоже кинулся в глубину пещеры. Раздались выстрелы, но Пабло продолжал бежать, а перед ним неслась его непомерно вытянутая тень. Солдаты, уже подобравшиеся к входу в пещеру, увидели в маленькой нише Квинса и Сальвадора – они протягивали руки Пабло, чтобы помочь ему взобраться по камням. Снова засвистели пули, и Пабло рухнул с простреленной головой. Тогда Квинс подхватил Клару и протиснулся в коридор, который открывался в глубине.

Они бежали, следуя за светом фонаря в вытянутой руке Сальвадора. Заметив на земле клочки бумаги, они догадались, что им указывают путь, а еще через несколько минут додумались подбирать эти бумажки. Незачем облегчать задачу преследователям. В каменном лабиринте, где ноги не оставляют следов, отыскать беглецов нелегко, и если из него есть выход, то есть и надежда. Никто уже не вспоминал о затаившемся среди камней звере, которого рисовало их воображение.

Вскоре они оказались в тесном гроте, где увидели Фраскиту, ее детей и людоеда, припавшего к груди матери.

– Да что здесь произошло? – вытаращив глаза, спросил Сальвадор.

Тени плясали на застывших от изумления и ужаса лицах, превращая каждое в пугающую маску с резкими чертами.

Анита стояла в стороне, слезы текли по ее щекам, капали на деревянную шкатулку, которую она притиснула к груди, собирались на крышке в лужицу. Она первой поняла, что прижимает к себе Квинс. Маленькое, безвольное, слабо светящееся тело. Она погладила мать по руке, чтобы вывести ее из оцепенения. Фраскита посмотрела туда, куда указывала ее немая дочь, и спросила – ни одна черта ее при этом не дрогнула:

– Она жива?

– Она спит, – ответил Квинс. – Мы нашли ее в глубине большой пещеры. Странно, но она светилась. Но что случилось с девочкой, которую ты держишь на руках? Почему она вся в крови?

– Он убил ее, – прорычала моя мать, указывая на людоеда, съежившегося в объятиях Бланки и все еще прижимавшего к себе большой окровавленный нож.

– Мы не можем терять время, военные нас выследили! Как вы сюда вошли? – спросил Сальвадор.

– Через пещеру, в которой мы спали, – ответил Педро.

– Они, наверное, уже там. Через нее нам не выбраться. Мы в ловушке, – заключил каталонец.

– Если поторопимся, – прошептала Анхела, – сможем добраться до коридоров, которые ведут к мертвым людям. Пойдемте!

– Друг мой Сальвадор, – пробормотал Эухенио, – зажги огонь!

Сальвадор не ответил, он уже шел за Анхелой и Педро.

Аните пришлось растормошить мать, чтобы заставить ее последовать за другими. Та бросила взгляд на цыганку, которая все еще сидела на земле, обнимая сына.

– Он больше не станет вас преследовать. Я тебе это обещаю. Иди и прости меня, если можешь! – сказала Бланка.

Фраскита скрылась в коридоре, унося тело Мартирио.

Все стихло. Бланка сумела зажечь фонарь и теперь нежно баюкала Эухенио. Людоед поднял к ней лицо и протянул огромный нож.

– Знаешь, мама, – прошептал он, – девочка не умерла. И потом, если они посмотрят, куда дует ветер, может, их революция еще победит. Все готово. Сальвадор поймет. Мой благородный поступок…

И тогда она поцеловала его и вонзила в него нож.

Мануэль плакал, руки у него были связаны, со всех сторон окружали солдаты.

Распалившись, офицеры направили основную часть солдат по следу беглецов. Те нашли оба входа в подземелье. Анархисты в ловушке. Раненому Сальвадору не уйти. Не меньше сотни солдат разбрелись по каменному лабиринту. Они заполнили коридоры, собирались в пещерах. Гора была дырявая, как головка сыра. Она проглотила всех солдат. Лишь несколько человек были отправлены в лес на поиски других выходов.

Благодаря Педро и Анхеле беглецы, идя против ветра, выбрались из подземелья ниже по склону горы – там, где ждали костер и тележка.

Из коридоров не доносилось ни малейшего шума – ветер, что врывался в гору с этой стороны, подхватывал звуки и уносил их в лагерь. Ни шороха не могло пробиться ему навстречу. И все же каталонец, хотя и не слышал шагов, догадывался, что солдаты уже идут подземными коридорами. И он не представлял, сколько их там.

– Надо уходить, Сальвадор, – шепнул Квинс, все еще державший на руках Клару.

Швея не отзывалась, когда к ней обращались, и так крепко сжимала тело своей мертвой девочки, что у нее не смогли его отобрать, чтобы положить на заготовленный костер к остальным.

– Устрой их обеих в тележке, – ответил Сальвадор, – и ту крошку, что спит у тебя на руках, положи туда же. Мы дотащим тележку до тропинки, здесь недалеко. Вот, смотри, там можно пройти между деревьями. А ты, рыжий, поди глянь, нет ли впереди солдат.

Квинс нехотя расстался с малышкой – от Клары, мирно спавшей у него на руках, исходила такая безмятежность, что ему хотелось всегда прижимать ее к сердцу.

Сальвадор, глядя на кучу хвороста и трупы, думал о последних словах Эухенио.

Зажги огонь!

Он, наверное, имел в виду этот свой костер. Почему же огонь был для него так важен? Пламя в лесу посреди ночи тотчас укажет армии, где они…

Но если довериться старому безумному другу…

Сальвадор велел спутникам уходить, пообещав, что догонит их в Бриске, где один из его друзей командовал другой группой.

Квинс и его товарищ по имени Луис, оба едва оправившиеся от ран, из последних сил толкали тележку, на которой сидела швея с пустым взглядом. Последний из анархистов предпочел сбежать в другом направлении.

Дождавшись, пока они скроются из виду, каталонец запалил костер.

И тогда случилось чудо.

В пещере была расселина, и сильный ток воздуха втягивал дым, который с огромной скоростью распространялся по ходам внутри горы. Лабиринт поглощал черные и серые клубы.

Ловушка захлопнулась. Солдаты оказались в западне. Сальвадор представил, какая паника поднялась в лабиринте. Как толкутся в подземелье люди, задыхаясь и пытаясь выбраться, как натыкаются друг на друга. Как дерутся за воздушные карманы. Представлял офицеров, оставшихся в большой пещере у входа в лабиринт, перепуганных усиленными эхом воплями десятков людей, запертых в дыму погребального костра.

– Только бы они не потащили туда с собой Мануэля, только бы его там не было! – прошептал Сальвадор, глядя на огромное пламя, и поспешил следом за Квинсом.

Лес у него за спиной вспыхнул, воздвигнув огненную завесу между беглецами и их преследователями.

Молитва последней ночи

Моя мать, опустошенная, с бездыханной дочерью на коленях, сидела в тележке, ничего вокруг не замечая. Ее мотало во все стороны, но она не реагировала, и ее мертвый взгляд ужасал Квинса, который, как ни старался, не мог удержаться и беспрестанно оборачивался, чтобы взглянуть на прекрасное и бесстрастное лицо женщины, которой он, как ему казалось, был обязан жизнью.

Долг. У них был долг перед той, что в последние дни заботилась о них, чужих ей, с материнской нежностью. Он спасет ее, чего бы это ни стоило. Тем более что Квинс чувствовал себя не только в долгу перед ней. Эта прекрасная изгнанница в подвенечном платье, пустившаяся с кучей детей в непосильное для нее приключение, тронула их всех с первой встречи.

Но дух покинул тело Фраскиты, и ничто, казалось, не способно было оживить пустую неподвижную оболочку, вцепившуюся в труп своего ребенка.

На рассвете Квинсу захотелось плакать слезами – слезами, которые не выплакала она сама.

Сальвадор нагнал их в ту минуту, когда Клара с первыми лучами солнца открыла глаза. Удивленная тем, что она не в пещере, где на стенах пенились волны и где уснула вчера, девочка-светоч посмотрела на мать, робко погладила ее окаменевшее лицо, затем коснулась холодного тела сестры. И завопила так, что, казалось, не умолкнет больше никогда. Сальвадор взял ее на руки и попытался успокоить, но у него ничего не вышло, она отбивалась и орала все громче. Тогда к ним подошла Анхела, взяла сестру за руку, стала перебирать ее пальчики, напевать нежную и печальную мелодию, вытащила из-под платья длинное белое перо, дала ей, и девочка с глазами цвета соломы успокоилась.

Они вышли на дорогу.

И тогда уста Фраскиты разомкнулись.

Могут ли некоторые слова быть живыми? Казалось, те, что захватили в то утро уста моей матери, были наделены собственной волей. Ни на что не похожие слова.

Незнакомый язык завладел женщиной, которую горе отняло у нее самой. Из пересохших губ Фраскиты выходила одна из молитв последней ночи, одна из тех, что поднимают проклятых. Сказанные шепотом слова гулким эхом отзывались вокруг тележки, пробирали каждого из беглецов насквозь, заражали воздух, которым они дышали, пространство, по которому двигались. Молитва заключила в круг мою мать, и анархистов, и детей, и весь тот клочок земли, по которому они шли. Часть пейзажа была нарисована заново, вырвана из жизни, онемела – часть мира, где непостижимые слова молитвы поглощали пение птиц, впитывали скрежет тележки, заглушали шум шагов, заставляли умолкнуть камни под ногами.

Беглецы добрались до большой дороги, где думали увидеть заставы, но не увидели ничего. Ни малейшего следа солдат. Ничего. Дорога была пуста.

Дети вышли из круга молитвы, чтобы попросить воды на ферме.

Всего в нескольких шагах от тележки мир снова возродился, мир пел, ветер выдувал свою теплую мелодию, безмятежно жужжали насекомые и краски вновь становились яркими.

Добрые люди, открывшие дверь Анхеле и Педро, издалека присмотрелись к тележке и к сгорбленным фигурам, которые, сменяясь, дотащили ее сюда. Увидели сидящую к ним боком женщину, негнущуюся и застывшую, только губы ее шевелились.

На дороге что-то происходило. Смерть рыскала вокруг этих оборванных и измученных людей, под небом, отягченным окаменевшей яростью.

Они не предложили детям войти, но дали им больше, чем те осмелились бы попросить. Большие бурдюки с чистой водой, хлеб и даже маленькую фляжку водки и миндаль. А потом крестьяне проворно закрыли дверь, опасаясь впустить то, что горестно скиталось по дорогам.

Они смотрели из окон, как тележка странными рывками движется дальше. Перед их домом остановилась картина, из нее вышли живые существа, затем картина снова тронулась в путь. Художник, не дав ей высохнуть, провел по холсту рукой, сдвигая линии, смешивая формы, стирая краски. Само солнце, казалось, не могло проникнуть внутрь рамы.

Эти люди не шли, а плыли в частичном затмении где-то над дорогой. А за ними вихрем вились, рокотали слова и фразы.

Небо потемнело. Надвигалась гроза, а Фраскита и глазом не моргнула. Дорога, тишина и изломанная линия времени – ничто в сравнении с видениями ее помутившегося от боли рассудка.

Заклинание призывало предков в начертанную ее голосом пятиконечную звезду.

Все те женщины, которые до нее получали в наследство шкатулку и молитвы, спешили к ней, неся свою смерть, будто новое тело. Насильственная смерть, мучительная смерть, безболезненная смерть, спасительная смерть, долгожданная смерть, смерть, с которой смирились, смерть, против которой восстали, смерть, наводящая ужас, – каждая смерть ласково касалась горячего тела зовущей женщины. Толпа теней теснилась вокруг нее, пила ее жизнь, будто нектар, и каждый поцелуй дарил моей матери иную смерть. Она видела все ее чудовищные грани, проживала агонии, нападения, страхи. Мечущиеся руки внезапно умерших, навеки удивленных тем, что их больше нет, требовали вернуть им украденные жизни и отрывали от ее жизни по кусочку, чтобы проглотить его в темном уголке. Ее жизнь расползалась клочьями, ободранная, обглоданная, истрепанная ледяными поцелуями и ласками. Она барахталась в месиве страданий и страхов, моля, чтобы ей вернули дочь, застрявшую в складках потустороннего.

Но что могли теснившие ее со всех сторон умершие, что могли сделать для нее обреченные на вечную агонию, навеки захваченные шквалом своего последнего вздоха?

И тогда на краю образовавшегося круга Фраскита различила другие, светящиеся фигуры, наблюдавшие за ней издалека.

Смерть хранила свои тайны. Царство теней укрывало свой свет. Может быть, эти призраки должны были навеки проститься с живыми, чтобы обрести покой.

Она больше не сопротивлялась и отдала себя на все муки. Значит, такую цену она должна заплатить! Трупик Мартирио был прижат к ее груди. Смертельно бледная Фраскита смотрела на сонм мертвых. И в вихре теней Фраскита увидела, как девочка улыбается.

Внезапно дверь, открытая в потустороннее, закрылась и все исчезло.

Фраскита пришла в себя, словно поднялась наверх из колодца.

Она лежала в разрушенной башне. Анита, сидя на своей шкатулке, утирала ее пылающий лоб. Швея по-прежнему обнимала тело Мартирио. Но, несмотря на жар, она чувствовала, что плоть дочери теплая и что ее сердечко бьется под рукой.

Девочка мирно спала на животе у матери. Ей все удалось. Молитва, которую она произнесла, была утрачена на сто лет, но ее дочь жила. Смерть выпустила свою добычу, смерть уступила.

Фраските рассказали, что ее летаргический сон продолжался несколько дней. И что Сальвадор, Квинс и Луис все это время заботились о ее детях. Беглецам в конце концов удалось добраться до товарищей в горах Сьерра-Невады. Никто не посмел остановить окутанную тенями и ветром призрачную тележку, что двигалась на юг.

Сальвадор склонился над Фраскитой.

Лишь несколько тонких шрамов еще пересекали его лицо. Поначалу друзья в горах его не узнали и не поверили во всю эту историю, к тому же те двое, которых послал к ним Хуан с сообщением о победе над гражданской гвардией, и сами недоверчиво смотрели на новое лицо каталонца. К счастью, Квинс и Луис не изменились, и легенда, которая следовала за тележкой, в конце концов склонила чашу весов на их сторону. Говорили, будто целый батальон, преследуя каталонца, вошел в пещеры, да так оттуда и не вышел.

Отныне Сальвадор, человек с новым лицом, станет героем, мифической фигурой революции. Его имя волной прокатится по всей стране, от края до края.

– А теперь скажи мне, куда ты идешь с детьми и тележкой? – мягко спросил ее человек со сшитым лицом.

– На юг, – ответила моя мать, укладывая все еще спящую Мартирио в постель, приготовленную для нее анархистами.

– Мне нужно знамя, – прошептал ей на ухо Сальвадор.

– Я должна идти дальше, – ответила ему моя сбившаяся с пути мать.

– Вышей для меня знамя, – взяв ее за руку, настаивал Сальвадор.

И тут Мартирио тихо вскрикнула – очень похожий крик Фраскита слышала в пещере, служившей спальней каталонцу. Девочка пробуждалась.

Знамя

Что именно произошло между моей матерью и ее творением, этим заштопанным ее руками каталонским анархистом, человеком со сшитым лицом, которого она, похоже, из прихоти наделила чертами любовника, брошенного вместе с его оливами по ту сторону гор?

Анита-сказительница так больше ничего и не открыла. Другие мои сестры говорили, что не знают, а я не хочу ничего выдумывать. О моей матери много всякого рассказывали, но об этом все молчали. И это молчание нам нравится. Это молчание и сопровождающая его тайна.

Фраскита осталась рядом с каталонцем на два месяца – столько времени ей понадобилось, чтобы вышить для него знамя. Наверное, оставалась бы и дольше, если бы не вмешалась революция. Наверное, не будь у Сальвадора другой возлюбленной, мы не оказались бы в нынешних краях.

Анархист бросил в маленькой пещере все, что у него было. Письменный прибор и гитара – единственное, что ему удалось сберечь с юности, предметы, доставшиеся ему от отца, – были безвозвратно утрачены. Но чаще всего он с нежностью вспоминал юного Мануэля, который, по слухам, купил свободу ценой головы своего наставника.

Моя мать в пещерах не оставила ничего. Неистощимые катушки ниток, иголки, булавки и маленькие ножницы с тонкой резьбой были плотно уложены в оливковой сумке, которую она ни днем ни ночью не снимала с плеча. Подаренный Сальвадором кошелек она сразу же привязала под юбками, и он по-прежнему бился о ее ногу, иногда, если узел слегка ослабевал, сопровождая ее шаги легким звоном. Осталась с ней и тележка, куда анархисты усадили ее – негнущуюся, все в том же подвенечном платье, усеянном матерчатыми цветами, перепачканном кровью.

Она согласилась следовать за Сальвадором до тех пор, пока не вышьет для него знамя – символ революции, с которой он повенчался. Это знамя должно было послужить ему постелью в брачную ночь. Она и не знала, что вышивала приданое для этого нагого человека.

Она не спешила. На полученное от Сальвадора льняное полотно – краденую простыню, на которой, согласно легенде, покоилась монаршая особа, проездом оказавшись в этих местах, – она нашивала лоскуты других тканей, оторванные во время грабежей в гасиендах или собранные с трупов анархистов. Каждый раз сражения уносили жизнь одного или двух товарищей Сальвадора, и у него вошло в обычай отдавать швее клочок одежды павшего, реликвию, которую Фраскита покрывала вышивкой, а затем прилаживала к знамени.

Анархисты смастерили для нее пяльцы, которые разбирали и собирали всякий раз, как отряд перебирался на новое место.

Знамя Сальвадора и женщина, неустанно над ним трудившаяся, внушали всем религиозное благоговение.

Ни разу она не распорола сшитого накануне, чтобы подольше оставаться рядом с ним. Не спешила она, потому что ее творение должно было стать таким же совершенным, как любовь, которую Сальвадор питал к своей революции, как лицо этого человека и как его надежда.

Лоскутное совершенство.

Она радовалась покою, но знала, что это ненадолго и что таинственная рука трудится вместе с ее собственной над заколдованным знаменем.

А дети жили своей жизнью во временных лагерях. Смерть людоеда избавила их от постоянного присмотра матери и от ее страхов. Они бродили где вздумается, и все пятеро ценили только что обретенную свободу. Педро и Анхела учились драться, Анита читала Бакунина и слушала рассказы мятежников, Клара упивалась осенним светом, а Мартирио ухаживала за могилами. За время своего пребывания среди мертвых она еще больше с ними освоилась.

Никто уже не говорил о том, чтобы двигаться дальше на юг.

Но однажды утром Фраскита принесла тщательно сложенное знамя человеку, который его у нее попросил.

– Твое знамя готово, – сказала она, протянув ему свое творение.

Сальвадор с помощью Квинса расстелил знамя на земле.

От загадочного узора исходило ощущение гармонии и всеохватности. Никакого реализма, но мозаика тканей, уложенная пальцами художницы, создавала новый и совершенно цельный мир.

Воодушевление, исходившее от картины, было заразительным. Глядя на нее, хотелось вдыхать этот мир, зачерпывать пригоршнями, впитывать всеми чувствами, проживать каждое его мгновение. От картины исходили сила, радость, страсть, она была идеальна. Роскошные насыщенные краски сияли под осенним солнцем. Все было вышито на этом полотне: надежда, будущее, война, мир, люди, мужчины и женщины, и все это держалось вместе, соединенное в незапамятные времена. Революция, вышитая на ткани, указывала дорогу к новому золотому веку.

Но в самом центре знамени зияло пустое пространство – загадка, ключа к которой не было и у самой Фраскиты.

– Тот, кто увидит твое знамя, больше не усомнится в завтрашнем дне, – прошептал революционер, лицо его сияло. – Мы сегодня же встанем под твой стяг. Мануэль жив, он дал нам знать, что офицер, который командовал солдатами, задохнувшимися в пещерах, сегодня днем пройдет с маленьким отрядом через ущелье де ла Крус. Мы устроим засаду в горах. Дождешься меня, не уйдешь до моего возвращения? Я хотел бы поговорить о нас, прежде чем ты продолжишь путь.

– Я дождусь тебя, – сказала моя мать и отошла.

Квинс пошел следом и, нагнав ее, дрожащим голосом прошептал:

– Скажи ему, чтобы не доверял этому сукину сыну, который однажды уже его продал! Скажи ему – может быть, к тебе он прислушается!

– Он верит в его любовь, Мануэль ему как сын. Почему ты думаешь, что он его предаст?

– Потому что он уже один раз это сделал. Потому что теперь его все ненавидят, и он знает, что ему больше нет места среди нас.

– Как можно упрекать человека, который заговорил под пыткой? Сальвадор знал, что бедный мальчик не выдержит.

– Вот только Сальвадор не хочет признавать, что Мануэля не пытали! Он выдал того, кто относился к нему как к сыну, в первую же минуту, обмочил штаны и выдал. Мануэля и пальцем не тронули, слышишь? И теперь он знает, что он – подлец и трус.

– Кто тебе все это рассказал?

– Так все говорят. Мануэль молод, он умеет читать, писать и драться. Он знает нас в лицо, знает наши привычки. Его выгодно было завербовать, они посулили ему золотые горы.

– Квинс, посмотри на меня. Если все говорят, что твой сын – подлец и трус, разве не попытаешься ты доказать обратное?

– У меня нет сына. Да и у Сальвадора тоже.

Незадолго до полудня вооруженный отряд направился к ущелью. Квинс был среди бойцов, он не хотел, чтобы Сальвадор один нес свое знамя.

Фраскита смотрела им вслед, конным и пешим. Краски развернутого стяга трепетали над улыбающимся любимым лицом. Она приставила ладонь ко лбу, чтобы осеннее солнце не слепило глаза и она могла проводить взглядом уходящего человека.

Но как только маленький отряд скрылся из глаз и под бескрайней синевой неба от него не осталось даже крохотной точки, Мартирио вывела швею из задумчивости, тихонько погладив другую ее руку.

– Мама, красивая девушка, которая вышивала рядом с тобой, только что со мной простилась, – прошептала девочка.

– Что за девушка? – удивилась Фраскита.

– Та, что вела твою руку над пяльцами. Она сказала мне, что ты ничего не сможешь для него сделать. Что ты должна приготовиться.

– Не понимаю.

– Мама, Сальвадор умрет.

Фраскита ни на миг не усомнилась в словах дочери. Она кинулась умолять, чтобы послали кого-нибудь нагнать и предостеречь каталонца. Оставшиеся в лагере анархисты повиновались, они не были глухи к предчувствиям. Их последний конь, когда его попытались оседлать, стал вращать глазами и отчаянно хрипеть. Гонцу пришлось идти пешком. Он опоздал. Солдаты устроили западню, и уцелел только Квинс. Ему удалось привезти в лагерь изрешеченное пулями тело Сальвадора, завернутое в знамя.

Вышитый стяг расстелили на земле и положили на него тело человека-легенды.

Смерть невидимо для всех таилась в полотне, но теперь ее очертили раны Сальвадора. Его кровь заполнила пустые участки, оставленные швеей пробелы, и появился новый рисунок: юная и гордая красавица с косой в руке, а у ее ног – мужская голова, отрубленная, лицо нетронуто, глаза сияют, улыбка прекрасна. Такое лицо было у Сальвадора до ножа палача, до игл моей матери. Лицо, которое любила смерть.

– Так ты знала, что он умрет, и ничего не сказала, – прошептал Квинс, поворачиваясь к моей матери.

– Я вышивала вслепую, повинуясь его желанию найти самое верное изображение, – ответила Фраскита, с удивлением глядя на прежнее, позабытое ею лицо. – Я ничего не знала. Его кровь дорисовала остальное.

– Сама смерть доказала нам, что ты искусная вышивальщица! Вы вдвоем работали над этим полотном. Она подсказывала тебе рисунок, который хотела залить кровью. Живопись иглой и ножом.

Фраскита молчала, стоя перед окровавленным телом того, кто несколько минут назад был воплощением ее будущего. Квинс возмутился:

– Чего ты ждешь, почему не молишься за него, как делала, когда умерла твоя дочь? Соверши уже свое чудо! – орал он и тряс мою мать.

Швея опустилась на колени рядом с телом каталонца. Она не молилась, ни одно слово не слетело с ее губ. Квинс ждал.

Но ничего не произошло. Смерть сопротивлялась.

Фраскита так долго оставалась рядом с телом, что увидела, как оно понемногу меняет цвет. Ей приносили еду и питье. Солнце описывало свои круги в небесной синеве. Луна каждую ночь прибавлялась. Ветер становился холоднее. Но ни одно слово так и не проросло в неподвижной женщине.

Другие приходили проститься. Квинс в конце концов утратил веру. Он пытался поднять Фраскиту. Сначала ласково, как утешают вдову, брошенную возлюбленную, потом, рассердившись, грубо схватил ее, потом взмолился. Наконец, отчаявшись, ушел и он, пообещав детям, что вернется.

Дети старались выжить в покинутом лагере. Небо оставалось ясным, но холод крепчал, и они укрыли мать одним из подаренных анархистами одеял.

Вскоре то, что затянуло глаза Сальвадора, позеленело. Вскоре глаз не осталось.

И тогда моя мать принялась рыть, до крови обдирая пальцы. Дети ей помогали, и Фраскита свалила в яму знамя, труп, революцию и надежду. Она съела и выпила все, что принесли ей дети. Попробовала встать, но ноги не могли даже разогнуться. Осознав, что тело ей не повинуется, она отдала кошелек Аните, и та взяла на себя заботу о ней и о младших детях. А когда Фраскита почувствовала, что способна двигаться, то молча впряглась в тележку и побрела на юг.

Дети нагнали ее, они сделали себе пончо из одеял, прорезав шерстяную ткань ножом.

Дорога к югу

Теперь, когда они снова тронулись в путь, Фраскита уже не смотрела на своих детей. Не называла их по именам. Не пересчитывала.

Нам встретились цыгане, они попытались понять мою маму. Эту оскорбленную, а затем смертельно раненную судьбой женщину. Эту женщину, бессильную, несмотря на все, чем она одарена, впряженную в тележку, как тягловый скот. Эту женщину, похоронившую в той яме всякую надежду.

Больше всего времени провел с ней цыганский барон.

– Это мы, цыгане, вращаем землю своими шагами, – говорил он. – Вот почему мы постоянно в дороге, нигде не задерживаемся дольше, чем надо. Но тебя-то, красавица, почему, как аиста зимой, тянет на юг? Зачем ты тащишь туда весь свой выводок, зачем заставляешь их идти, у них уже все ноги сбиты.

Моя мать ничего ему не ответила. У нее уже наметился живот.

Мы шли быстрее, чем цыгане, и вскоре оставили их позади.

Наконец тележка докатилась до моря, и дети выдохнули, уверенные, что их мама дальше идти не сможет.

Длинная поэма Аниты

Дети играли на берегу со своими длинными тенями, которые низкое зимнее солнце отбрасывало на песок и на волны.

После общего изумления перед этой громадой каждый завязал с морем отдельные отношения. Каждый уловил особый оттенок, шум, движение, ритм, запах. Каждый проживал море на свой лад.

Но моя мать видела перед собой лишь заполненное водой пространство, которое надо преодолеть.

У моря Анита опустила на песок шкатулку, которую несла всю дорогу.

С того дня, как она ее получила, прошло девять месяцев. Время настало.

Фраските не было дела до того, что могла найти в шкатулке ее дочь, магия утратила для нее притягательность, она была к ней так же равнодушна, как к еде и питью, и к усталости, и к окровавленным ногам или обморожениям детей. Казалось, только дорога и поддерживает в ней жизнь. Что-то было начато, и она уже не могла это остановить. Наметив путь, она должна идти.

Младшие дети, сгорая от любопытства, толклись вокруг Аниты, когда та медленно приподняла крышку.

Шкатулка была пуста.

На мгновение на детских лицах появилось разочарование – они ничего не знали ни о молитвах, ни о даре, но их завораживал запретный предмет, с самого начала пути словно привязанный к телу их старшей сестры.

Детские лица застыли, когда в тишине зимней ночи зазвучала речь. Потому что нечто заговорило. Все мои сестры уверяют, что из открытой шкатулки вырвался шепот, и этот вышедший из дерева голос вошел в горло моей старшей сестры, изумленной тем, что она впервые говорит, – говорит тем нежным, теплым и сильным голосом, над которым позже окажется не властен возраст. Распахнутая шкатулка безмолвствовала, слова лились теперь из уст моей сестры, простые, ясные и живые, а ее руки двигались, словно направляя их, ощупывая. Слова летели к нам, поддерживали нас, баюкали, обнимали, согревали. Слова не иссякали.

Голос начал рассказывать нашу историю, нашептывать ее ночи у моря за спиной этой женщины, нашей матери, искавшей способ преодолеть препятствие, продолжить путь на юг, перебраться на другой берег, и не слышавшей дыхания, которым наполнялись наши души.

Анита, моя старшая сестра, грезила нами осторожно, еле слышно. Наши двойники росли в ее голосе, как стебли бамбука. Мы умирали каждый день, не замедляя шага. Наши маленькие тела, подгоняемые материнским безумием, черпали силу из источника сухих губ Аниты, из ее бархатного голоса, из ее спокойной молитвы.

Не счесть ни слов, ни шагов, ни песка.

Мы шли сквозь эпопею Аниты, сквозь изливающуюся из нее бесконечную поэму.

Рассыпая на своем пути слова вместо камешков.

Голос, опережая нас, входил в города и ксары[10], пробирался в шатры, и нашу историю знали все. Анита, сидя на своей шкатулке, рассказывала ее на своем языке каждому встречному, всякий раз сочиняя заново, и голос долго не смолкал после того, как мы отправлялись дальше.

Во всех тех краях, через которые мы прошли, сказительницы все еще говорят о проигранной в петушином бою женщине с выводком измученных, усталых детей.

Когда солнце жалило детские лица, когда слабели тела, когда набившийся в эспадрильи песок замедлял шаг, голос подчинял наши движения своему ритму, голос рассказывал нас.

Покорные дыханию Аниты, мы становились большими парусниками и скользили, нашептанные камням, морю, беззвездным ночам без сновидений.

А ее руки – говорила ли я вам хоть раз про ее руки?

Руки сказительницы – цветы, овеваемые жарким дыханием грезы, они покачиваются на длинных гибких стеблях, увядают, поднимаются, снова расцветают среди песка с первым же ливнем, с первой же слезой, они отбрасывают свои исполинские тени на небеса, и кажется, будто те озаряются, вспоротые этими руками, этими цветами, этими словами.

Анита разучилась читать, позабыла, как это делается, внезапно отказалась от записанных слов.

Она говорит, что письменность покончит с руками сказительниц и никакой голос уже не проведет нас сквозь потемки мифа. Рукописные буквы, эти линии, эти чернила, эти измельченные слова сгниют на листках, память умрет, сказки будут забыты. Любая книга для нее – мертвец. Все должно быть записано только в наших головах.

Сказки вытатуированы у нее на губах, ее поцелуй, прикосновение ее руки запечатлевают эти истории у нас на лбу.

Руки Аниты впервые начали танцевать у моря, когда нам показалось, что мы наконец достигли края света и наша мать не сможет идти дальше.

Когда нам пришлось бросить тележку, когда проводник посадил нас в лодку, когда пришлось грести в шторм, когда моя мать встала перед волнами подобно грот-мачте – тогда раздался голос Аниты.

Ее оглушающий шепот расстелился над морем.

Она рассказывала нашу историю как колыбельную, тяжесть слов и мягкость голоса утихомирили волны, и мы доплыли.

С тех пор больше ничего реального не произошло, время замкнулось в себе, в море, в каменных пустынях, время завязало узлы в наших жилах и в наших животах, и я долго забывала родиться.

Я ждала последнего стиха, того, что возвестит обо мне:

В тот вечер Соледад появилась на свет и мать остановилась.

Я – этот последний стих, эта красная, разрисованная хной рука, положившая конец нашей безумной гонке, я – та, что заставила остановиться мою мать. Я – конец пути. Я – якорь, и я только и могу, что писать, чтобы умерла баюкающая нас и замуровавшая нас история, делающая нас непохожими на других, непостижимыми и всем чужими.

Ибо тогда нечто завладело нами, каждым из нас, – нечто, притиснувшее нас друг к другу и так крепко между собой связавшее, что мы думали – никогда больше не выпутаемся из не своих рук и ног.

Руки-ноги, души и мысли были сплетены. Тесно сплетены. Мокрые канаты, завязанные в узлы прибоем, потом высушенные и выбеленные в песках, – старшие и младшие дети шли в едином темпе, заданном матерью, она была первой в связке. Они чувствовали, как вращается земля под босыми ногами. Они видели, как силуэт матери идет к тому все отдаляющемуся месту, где горизонт слегка округляется наподобие живота.

Я говорю не о любви, говорю не о связи между ребенком и матерью или между сестрами и даже не о том, что делает некоторых любовников неразлучными. Я говорю о других, более тугих узлах. О привязи крепкой, как веревка, на конце которой болтается повешенный. Бесполезно отвязывать тело, которое качает ветер, узел врос ему в горло!

Переход разом связал нас между собой, едва не задушив, так связал, что ни один из нас уже не мог думать отдельно от других, никто из нас не мог дышать собственным ртом для себя одного, потому что входившим в его легкие обжигающим воздухом дышали все остальные, он опалял наши рты одним и тем же огнем, и мой, еще не знавший воздуха рот, тоже.

Вот так мы и шли по другому континенту, без тележки, в которой можно было бы отдохнуть, шли, засыпая с открытыми глазами, спали на ходу и продолжали идти, ни разу не заплутав в пыли, никогда не замедляя шага, шли ночью и днем, в слепящей полуденной белизне и под усыпанным звездами небом, в тени городов, и в полях, и под дождем, дважды покрывшим камни пустыни отпечатками своих горячих мокрых ладошек, тотчас выпитыми солнцем. Мы шли по зеленым долинам, цветущим и душистым, то следуя дорогами для мулов, то прокладывая новые, нам встречались ослы, чьи спины за годы просели под тяжестью поклажи, они шли, как и мы, прикованные к своему хозяину и к своей работе, шли к постоянно отдалявшемуся горизонту, и уже не оставалось надежды, что море, встав на пути, нас остановит, мы не ждали и не представляли себе, что этот путь может закончиться.

Только Аните удавалось оторваться от нашего шествия. Она побиралась во всех домах, во всех деревнях, через которые мы проходили, подстерегала кочевников с их войлочными шатрами. Повсюду она рассказывала нашу историю, и женщины давали ей испеченные в золе лепешки из сорго, чашки с кислым молоком, корзины с орехами, раздутые от воды бурдюки из козьих шкур и туфли без задников – но ни одна пара не была достаточно мала, чтобы не спадать с израненных ног Клары. Женщины спешили отереть нам лица, смочить губы, они проливали под своими покрывалами не выплаканные нами слезы, выкрикивали непонятные слова, оскорбляли нашу мать, навязавшую нам это безумие. Одна из них подарила нам осла, и Аните стало проще добывать еду, и троим старшим уже не надо было нести на руках маленькую Клару с разбитыми в кровь ногами, и она наконец перестала кричать.

Осел сплелся с нашими душами, с нашими руками и ногами, он тоже стал засыпать на каменистых дорогах, делил с нами нашу общую мысль. Мы узнали, как болит продавленная спина, он понял безумие нашей матери. И мы выпили его кровь, чтобы выжить.

Нет, это не было любовью. Любовь была раньше, были сердца, которые бились по отдельности и могли любить, плакать, жаловаться, но после лодки осталось единое существо, слишком измученное, чтобы любить, чтобы помнить, что значит любить, чтобы у него были собственные ноги, собственные руки, собственное дыхание.

Это было куда теснее любви.

Слишком сильное, чтобы с этим можно было жить!

Ahabpsi!

Книга третья

Другой берег

Я родилась здесь после того, как моя мать описала большой круг в каменистой пустыне, поросшей ковылем, среди гор этой огромной страны. Я не знала ничего, кроме рассказов Аниты и горячего ветра, метущего пески Сахары.

Моя жизнь была предопределена до моего появления на свет.

Мне достались огрызки пространства: полтора десятка пыльных, истертых моими шагами улиц, которые я топчу с детства; красная земля пустырей, обширных, как пустыни, и вдали – большие дороги, влекущие, ведущие к центру города; тупик с зияющим провалом ворот, а за ним – общий с соседями квадратный двор, где ищет себе корм домашняя птица. Не склевывают ли они, эти бесполезные куры, способные нести только яйца с бесцветной скорлупой, оставшиеся у меня крохи?

Я ничего не видела за время странствий, сделавших меня чужачкой. Но они живут во мне.

Я родилась здесь, и я мало что помню о своей матери.

Почти ничего.

Говорила ли она со мной когда-нибудь?

Поцеловала ли она меня хоть раз – меня, дитя пути, обреченное жить на клочке земли величиной с ладонь рыжей от хны руки, что извлекла меня из ее тела, тела женщины, которую поставили на кон и проиграли? Приласкала ли меня хоть раз моя мать до того, как оставить в этих четырех стенах, под ее смертным ложем? Вытащила ли изо рта иголку? Отложила ли хоть раз нитки, чтобы приласкать девочку, которая с завистью смотрела на ткани, разлегшиеся у матери на коленях?

Хотела бы я быть той тряпичной куклой, которую тихонько баюкала, пока моя мать угасала на своей подстилке из ковыля прямо у меня над головой и в комнате толклись беспокойные слова. Тряпичной девочкой. Тогда она, наверное, и меня залатала бы, как, по рассказам Аниты, когда-то залатала того человека, того анархиста, который, возможно, был моим отцом.

Но я была всего-навсего кожей, костями и плотью, изнывавшими от любви в те времена, когда моя мать ласкала лишь свою нитку, в те времена, когда только работа поддерживала в ней жизнь. Я была одинокой маленькой девочкой, которая слушала, напевала и мечтала, невидимая под пружинным матрасом. Четырехлетней молчаливой и улыбчивой девочкой, которая пряталась под кроватью и играла в обед, поедая из выщербленных тарелочек истории, шепоты и мучительные стоны, отягощавшие стены комнаты.

Я, пленница нескольких чистых страниц, больше грезила ее жизнью, чем своей. Я это знаю, но не все ли равно. Что должно было пригрезиться, пригрезилось.

Шкатулка, открытая месяц назад, уже не принадлежит мне.

Завтра Мартирио отдаст ее своей старшей дочери Франсуазе, чтобы традиция продолжалась.

У нас осталась лишь молитва последней ночи, другие утрачены. Последняя молитва, связывающая нас с потусторонним миром.

Порой мне хочется растратить понапрасну это магическое средство, швырнуть его ветру, чтобы мертвые никогда больше не приходили поглощать наши жизни. Чтобы не было больше никакого наследства. Никакого горя. Никаких откликов в наших душах. Ничего, кроме ровного настоящего.

Да ведь наследство, которое мы с незапамятных времен передаем одна другой в этой деревянной шкатулке, – это горе наших матерей.

Рядом со мной стоит светлая шкатулка, наполненная записанными словами, бессвязным рассказом.

Скоро я пойду в каменную пустыню, которая простирается за возделанными землями. Пойду за горы и швырну все это ветру. И позову тебя.

Ковер

На этом долгом пути моя мать не видела ничего, кроме своей ярости, – ни величественных пейзажей, ни гор, ни деревень, ни вади – пересохших рек, ни верблюжьих караванов, ни шатров кочевников, ни обширных красных земель, через которые прошла. И вот она очнулась – нагая, с пустой утробой, в комнате без мебели, в странной комнате, длинной и узкой, как коридор, с полом, застеленным циновками и маленькими вытертыми ковриками.

Она лежала нагая и вопила.

Воспользовавшись передышкой, последовавшей за моим рождением, Нур, старая арабка с рыжими от хны руками, раздела изнемогающую женщину, которую нанесенная ей рана гнала по свету. Она отделила ее от свадебного наряда, с начала пути облекавшего ее как вторая кожа, от платья, которое моя мать, наверное, с тех пор не снимала, разве только для того, чтобы зачать меня. От роскошного вышитого и усыпанного матерчатыми цветами платья остались лишь клочья ткани, цеплявшиеся за высохшее тело моей матери, как ползучие растения за каменную стену.

Платье упало во второй раз. В облаке темной пыли голое и тощее тело проигранной женщины приняло яростную ласку рукавицы из конского волоса и прохладу воды. Нур остригла длинные, спутанные и немытые волосы женщины, которую она остановила. Медленно освободила пальцы от ногтей, которые почти закручивались вокруг них, и содрала с лица покрывавшую его маску из грязи и песка.

Закончив это долгое и тщательное омовение, старая мавританка отвела мою мать в комнату с ковром.

Очень старый дом из камня и глины – Нур, как мы поняли позже, была не столько его владелицей, сколько хранительницей – состоял из двух комнат; в маленькой, пропахшей пряностями и кофе, были грудой свалены вещи, среди прочего канун[11] и оцинкованный таз, а спала она в большой – пустой, с тремя зарешеченными окнами, смотревшими в небо и ловившими его свет. Удивительная архитектура для страны, где тень – редкое и драгоценное благо!

Мы тоже были там, рядом с ней. Женщина и ее дети, совершенно голые, наконец-то спали, лежа на полу в убогом жилище старой арабки с рыжими от хны руками, на земле мира, которого не узнали, хоть и пересекли его от края до края.

Лишь через несколько дней, полных заботы, нежности и покоя, через несколько дней с гребешком и слезами Нур позволила нам выйти погулять по улицам медины, старого арабского квартала. Да и то выпустила она только нас, детей! Моя мать намного дольше просидела взаперти в комнате с ковром.

Очень скоро ее вновь обуяла ярость, и она захотела продолжить путь. Но Нур, опасаясь, как бы она снова не потащила нас кружить по дорогам, надежно закрыла дверь, и прохожим было слышно, как моя мать лупит по стенам и орет, требуя, чтобы ее отпустили идти дальше. Несмотря на крики и мольбы, никто из детей ее не освободил. Даже ненавидевшая клетки Анхела. Все доверяли старой мавританке, ее тихому слову, положившему конец нашему походу, и каждый, приходя в ужас при одной только мысли о том, что придется снова идти через пустыню, предпочитал завывания нашей обезумевшей матери продолжению бесконечного путешествия. Потому что мы каждую ночь продолжали шагать, мы шли во сне, неспособные остановиться по-настоящему. Каждую ночь наши тела и души снова трогались в путь и ноги подергивались, хоть мы и лежали на земле. А на рассвете мы просыпались с пересохшими и потрескавшимися губами, полопавшимися от обжигающих снов.

Но однажды утром моя мать замолчала.

Нур, воспользовавшись тем, что одержимая забылась, вытащила из ее комнаты все коврики и энергично выколотила их во дворе. И крики смолкли.

Дети забеспокоились – не потеряла ли она сознание, оттого что так билась о стены? Но когда Нур несколько часов спустя решила снова открыть дверь и разложить по местам потрепанные циновки, они застали мать бодрствующей, безмятежной и поглощенной созерцанием пола, на котором та сидела. Никто из детей раньше и не замечал, какой шерстяной шедевр был скрыт под истертыми ковриками. Он-то и приковал к себе внимание моей матери.

Должно быть, Нур знала, что делает, когда открыла ей это окно в мир. Переход должен был продолжиться здесь, в этой комнате, построенной вокруг произведения искусства, веками тут хранившегося. Удивительный и забытый людьми ковер, картина из шерсти, которую спряли для царя. В этом ковре заключен был космос – так отражается в водоеме далекое звездное небо.

В центре на темно-синем фоне сиял громадный огненно-красный медальон, заполненный зеркально расположенными бесчисленными ветвями и колоссальными цветами. Зубчатая кайма центрального мотива, шерстяного солнца с зыбким контуром, задавала всему творению вибрацию, подобную барабанной дроби или биению сердца. Да, что-то трепетало – загадка, огненное светило в бескрайности ночного неба, заключенного в ковре гениальным мастером орнамента!

Моя мать долго продолжала путешествовать между строк красной нити ковра. Ее ум блуждал по каждому из пионов, усыпавших его бархатное небо. Ее взгляд, ее ладони, руки, ступни, ее нагое тело – потому что она до сих пор отказывалась одеваться – повторяли изгибы узоров, блуждали во тьме фона, пробегали по осколкам синих звезд, которые были обрезаны кромкой, но швея мысленно восстанавливала их с такой силой, что стены комнаты исчезали, распыленные этим звездным дождем. Последней хранительницей ковра стала бездетная Нур, и ей некому было передать свою миссию, – старая мавританка, бесплодная женщина с морщинистым лицом и увядшим чревом, отвергнутая мужчиной, которому ее отдали для присмотра за ковром, для спасения запечатленного в шерсти космического знания, для того, чтобы в этой глухомани вибрировала центральная звезда, обладающая гипнотической властью. И уже поднималась новая звезда, чтобы сместить главную, ее лучи уже проникли на нижний край ковра, тогда как у верхнего края подрагивали лучи уходящей звезды, полностью симметричной нижней, след сгинувшей власти. Ковер – несколько квадратных метров соединенных вместе нитей, в которых было записано бесконечное движение звезд, переменчивость мира. Цветные нити судьбы.

Вечерами мы сумерничали в большом дворе, где я выросла, это был час сказок, и Анита рассказывала историю, уверяя, будто у всякого, кто смотрел на ковер, начинала так кружиться голова, что человек не мог ступить на него. Дети держались за стены или отводили взгляд – только так и можно было пройти по ковру.

Моя мать мерила шагами бесконечность в поисках нити, изначального узелка, который распустил бы все остальное, не понимая, что этот ковер-лабиринт – зеркало, что, склоняясь над ним, она склонялась над самой собой, что, вглядываясь в ковер, она искала дорогу, по которой она пойдет, когда ковер исчезнет.

И ковер исчез.

Однажды утром мы проснулись в комнате, лишившейся своей драгоценности.

Нур ничего нам не объяснила, моя мать покорно дала надеть на себя длинную тунику из полосатой ткани, и нас привели на край туземного квартала, в этот двор напротив пустыря с красной пылью.

Мы подошли к большим воротам со сломанными створками, прислушиваясь к вырывавшимся оттуда раскатам испанского, знакомым словам, летевшим со всех сторон. Нас встретили десятки детей, галдящих на разных языках. Нам отвели один из скромных домиков, обрамлявших этот просторный двор, в котором обитали полтора десятка семей, по преимуществу андалузских. В этом пограничном пространстве моя мать могла начать новую жизнь.

Мы так и не узнали, как хранительница ковра сумела добыть для нас это жилье. Как бы там ни было, в течение года у нас не спрашивали платы. Когда наконец появился хозяин, у моей матери уже была прочная репутация, и мы могли ему платить.

Мы больше никогда не видели ни Нур, ни ее ковра. Дом старухи, ее рыжие от хны руки, невероятный шедевр, хранительницей которого она была, – все это словно исчезло за поворотом извилистой улочки медины. Но моя мать стронулась с места, будто челнок на ткацком станке, она впервые встретилась с произведением искусства и поняла, что делать с отпущенным ей временем.

Брачный сезон

Pirouli caramelo qué rico y qué bueno![12]

Крик бродячего торговца, как случалось каждую неделю, пролетел над пустырем и всполошил двор. Дети приставали к матерям, требовали мелочь, катались в пыли, плакали, просили. Некоторые, съежившись в тени стен, зажимали руками уши, чтобы не слышать. Другие, торжествуя, возвращались с карманами, набитыми солеными тыквенными семечками, или с насаженным на палочку цветным конусом, предметом общего вожделения, и медленно лизали его на солнцепеке.

Я, сидя на руках одной из моих сестер, слушала, как счастливчики с причмокиваниями посасывают сласть.

А моя мать присматривалась, искала способ выжить в этой новой стране.

И как-то раз, когда она разглядывала тела девушек из нашего двора, наблюдала за тем, как они ходят, как двигаются в замкнутом пространстве, к ней подошла соседка.

!

– Ты швея, и, как говорят, не из болтливых. Я хотела бы, чтобы ты к нам пришла, моей дочери требуются твои услуги и твое умение хранить секрет.

– Я умею шить, вышивать и молчать. Я приду.

У Мануэлы, дочери этой соседки, живот так раздулся, что никакая юбка уже не могла скрыть того, что в нем росло. Однажды ночью она позволила увести ее в пустыню с красной землей, и молодой Хуан оборвал ее лепестки.

– Он едва поговорил со мной, а я пухну! – хныкала девушка, уже почти три недели не выходившая из дома. – Вот не думала, что от нескольких нежных слов со мной такое сделается.

– Помолчала бы! – ярилась мать, с размеренностью метронома хлеща ее по щекам. – Словами девок не брюхатят! Это всем известно! Даже священнику! Тебе надо было поостеречься, только и всего! Или хотя бы рассказать мне об этом раньше, вместо того чтобы разыгрывать из себя недотрогу. Хорошо еще, что твой Хуан согласен на тебе жениться и что ему удалось договориться, чтобы свадьбу устроили поскорее! Как обвенчаетесь, уйдете жить в домик его тетушек, там дождетесь, чтобы твой грешок вышел из живота. А пока все это надо скрывать. Свадьба через две недели, и кто знает, насколько тебя еще за это время разнесет.

– Иди сюда, дай пощупать твой живот, – спокойно приказала моя мать.

Девушка подошла к швее и подставила пузо. Потрогав сквозь ткань надутую плоть, Фраскита Караско заявила:

– Ты брюхата никак не меньше семи месяцев.

– Я же чувствовала, что там что-то ворочается, но изо всех сил старалась об этом забыть. – Девушка разрыдалась.

– Да уж, самое время поплакать! Ты сможешь скроить платье, которое прикрыло бы грех этой потаскухи? – спросила соседка, снова принимаясь отвешивать дочери оплеухи.

– Да, только у меня нет ткани, нужна материя.

– У нас нет лишних денег.

– Тащи все лоскутки, какие добудешь, остальное я беру на себя. Будете ходить ко мне на примерки, как стемнеет.

– И сколько ты с нас возьмешь?

– Найди работу моим старшим дочкам, а пока дай мне чем накормить детей.

– Девочки могут пойти в прислуги к семье Кардиналь, на виллу Паради, она чуть ниже по большой дороге. Я знаю, что они нанимают людей. Но хочу тебя предупредить – хозяйка придирчивая. Моя дочка одно время там работала.

– Мерзкая тетка! И говорит только по-французски! Твоим дочкам придется постараться, чтобы она осталась довольна, – вытирая слезы, сказала Мануэла.

– А ты сегодня вечером сделай из хлебной корочки крестик, – распорядилась швея. – Принесешь мне его через три дня вместе с ниткой, тайком выдернутой из одежды твоего жениха.

– Зачем? – спросила Мануэла.

– Тогда в день твоей свадьбы тебе скажут, что ты красива, а если не скажут, так подумают, – ответила Фраскита Караско и ушла.

Через день, на рассвете, меня, чтобы отпустить Аниту и Анхелу, завернули в черную мамину шаль и отдали на попечение Мартирио, которой не исполнилось еще девяти лет. Две мои старшие сестры пересекли пустырь, вышли на дорогу и пропали из моих дней. Горизонт забрал их у меня, поглотил их поцелуи. Они надолго перестали существовать. Покинули меня по эту сторону мира и отправились намывать и начищать до блеска стекла, плитки, паркет и серебро под недоверчивым взглядом хозяйки, все же предпочитавшей испанок арабкам, хотя в конечном счете все они были в ее глазах воровками.

Моя мать снова взяла в руки иглу и за две недели сшила роскошное платье, покрой которого безупречно скрывал грех Мануэлы. Так что в день свадьбы весь двор был в восторге.

Девушки попались в сети швеи, они мечтали выйти замуж, красоваться в сказочном платье, и парни были очень довольны. Поцелуи и оплеухи сыпались градом. Цветочки охотно позволяли себя срывать, сезон поспешных свадеб и постыдных секретов был в разгаре. Все молоденькие девушки, вошедшие в возраст, нашли себе ухажеров, и, поскольку все они могли воспользоваться талантами швеи, церковь не пустела. В первые месяцы после свадьбы Мануэлы приходский священник обвенчал столько пар и окрестил столько младенцев, что умер от усталости.

Несколько лоскутков, немного муки, растительного масла и шпика, крестик из хлебной корочки – и Фраскита Караско принималась за работу.

Днем и ночью она облагораживала тряпки.

Моя мать сшила платье даже для горбуньи Марии, ткань сумела так распрямить ее искривленное тело, что она в первый и последний раз в своей жизни выглядела красавицей.

Когда все девушки с нашего двора были выданы замуж, потянулись из соседних дворов. Вскоре у портнихи из предместья Марабу стало столько работы, что она смогла повысить расценки. И тогда ее клиентура постепенно изменилась.

Мои сестры вернулись домой, я их не узнала, но Анита приручила меня, угостив пирули-леденцом, а Анхела, чье лицо заметно отяжелело, со смехом дала мне несколько больших белых перьев, сказав, что выдергивает их из своей чуть сутулой спины.

Портниха

Через год слава моей матери вышла за пределы пустырей и, перебегая из квартала в квартал, охватила весь город. Дочери колонистов десятками приходили заказывать ей подвенечные платья. Каждый день приводил очередную партию невест, которых надо было одеть. Каждое утро волной прибивало к нашему порогу девиц, которым требовалась ракушка, чтобы упрятать в нее девственное тело или, по крайней мере, создать видимость его. Моя мать лучше всех умела изучать их животы, моя мать лучше всех умела скрывать их очертания.

Они являлись в сопровождении шумной толпы тетушек, сестриц, подружек, нагруженных ворохами роскошных тканей. Волхвицы восторженно щебетали по-французски над моей колыбелью… из вежливости. Наши “ясли” оглашались смехом, прекрасные дамы наперебой расхваливали таланты моей матери, сыпались эпитеты, скапливались благодарности, воздух пропах пудрой, полутемная комната заполнялась доспехами из белой ткани. Все больше становилось соломенных манекенов, маленькое безликое войско шагало к свадьбам. Невесты следом за моей матерью входили в комнату моих сестер и возвращались оттуда выцветшими, сведенными к нескольким меркам, такими же белыми, как их будущие платья.

Волна широких ярких юбок откатывалась в полдень, возвращая дом его призракам, его белому покою, и мои сестры искусно устраивали сквозняк, чтобы очистить комнату от остатков бабьих сплетен и запахов.

И платья трепетали на неподвижных манекенах.

Во дворе наладилась мелкая торговля. Соседки расставили крохотные прилавки с кучками сластей – печенье с корицей и с миндальной начинкой, сладкий хворост, обвалянные в сахаре пончики, которыми матери и тетки богатых невест лакомились, дожидаясь, пока закончится примерка.

Следом за девицами прибыли французские торговцы. Прослышав об успехе портнихи, они толпой потянулись к ней, нахваливая свой товар и заваливая ее образцами. Постепенно комната побелела, как в первые дни после свадьбы Фраскиты, но это была свежая и мягкая белизна хлопка, затем – атласа и, наконец, белизна шелка и горностая с каймой из золотых и серебряных нитей.

Наша мать так и не узнала, что мы тихо вставали по ночам, чтобы посмотреть, как она вышивает, сидели на полу, тесно прижавшись друг к дружке, зачарованные как сосредоточенностью и движениями художницы, так и великолепием тканей, которыми она прикрывала наше убожество.

Вскоре она совсем перестала выходить из своего белого нитяного кокона.

Она долго смотрела на девушку, прежде чем остановить свой выбор на ткани, которую та будет носить. Она перестала считаться со вкусами мамаш, предпочтениями дочерей, роскошными тканями, которые сераль тащил следом за ними. Она отсылала все, навязывала свои материи, требовала белизны именно с таким голубоватым оттенком. Она никого не слушала, и женщины смолкали, приближаясь к ней, как смолкают, приближаясь к пифии. Слухи превратились в легенду: Фраскита Караско сшивает людей воедино. Она пристраивала за подкладкой крестик из хлебной корочки, который должен был оберегать чету от сглаза, и новобрачные больше никогда не расставались.

Торговцев, оспаривавших друг у друга ее благосклонность, все прибавлялось. Они толкались, переругивались, осаждали дом в любое время. Условились о том, в какой день их будут принимать, и вскоре моя мать уже не удосуживалась поднять голову от работы, чтобы терпеть их любезности на плохом испанском, она перепоручила это Аните, которая больше не работала на мадам Кардиналь.

Теперь моя старшая сестра занималась поставщиками. Она подавала им анисовый ликер, угощала печеньем с корицей, слушала их с притворной рассеянностью и по-французски наводила порядок с улыбчивой властностью, которая мало-помалу у нее появилась.

Зная, что особе, выбиравшей ткани для лучшей портнихи Африки, не исполнилось еще и пятнадцати, торговцы стали присылать к ней самых обаятельных своих сыновей и самых красивых юношей, какие нашлись в их окружении. Но ничего не помогало – девушка оставалась непреклонной. Она равнодушно отсылала тех, чьи цены казались ей завышенными, тех, у кого товар был второсортным. Никакие слова, никакие комплименты, никакие умильные взгляды и даже самые обольстительные улыбки не могли отвлечь ее от работы, заставить переменить мнение и согласиться на цену, отличную от той, какую назначила она.

Анита очень быстро выучилась распознавать за улыбкой лживость, торговаться и искусно вести дела. Она узнала верную цену всякой ткани и хотя так и не поняла, отчего торговцы тканями внезапно настолько помолодели, как нельзя лучше использовала тот период, когда к ней присылали только неопытных юношей, для того чтобы выучить французский, испытать свое умение вести переговоры и разобраться в ценах. Ей даже удалось сбить цены столь изрядно, что раздраженные отцы отозвали своих красавчиков и решили приходить сами. Сыновья и племянники были сосланы в комнаты за лавками, но на девушку не действовали ни зрелость, ни юность. Убеленные сединами старцы ничего не добились.

Ничто больше ее не удивляло, торговцы были для нее живописным и чарующим племенем, за которым так увлекательно наблюдать. Они стали наставниками Аниты – желая устранить конкурентов, они понемногу открывали ей тонкости ремесла.

А пока Анита жонглировала цифрами, считала и пересчитывала, пока моя мать ласкала ткани, Анхела ждала, чтобы для нее настало время открыть шкатулку, которую старшая сестра передала ей на Пасху.

Большое зеркало

– Осторожно! Кто его разобьет, того ждут семь несчастливых лет! – бубнили, сидя на своих стульях в тени стен, далекие и трагические старухи, пока это чудо распаковывали в пыльном дворе, чтобы вся маленькая община могла несколько минут им полюбоваться.

– Боже, какое огромное! Оно ни за что не пролезет в дверь портнихи!

– Вот увидите, придется ей оставить его нам посреди двора!

– Даже и не мечтай! Оно сделано на заказ, они все просчитали.

– Смотрите, старухи, мимо идет ваше отражение! Прямо как картина, вы заключены в золотую раму!

– Они смотрятся в него и важничают. Сидят на пороге черные, будто уже умерли.

– Пока что нет, умершие зеркал не любят.

И старухи щурились, ослепленные отсветом неба, который большое зеркало отбрасывало им в лицо. При каждом движении носильщиков весь двор, заключенный в прямоугольник зеркала, накренялся. Пока его несли, зеркало равнодушно улавливало синее небо, кур, окна, детей вокруг, нескладных старух, все они плясали на его серебряной поверхности. Лица мелькали, стараясь поймать себя на лету, головы кружились, и все хмелели от восторга.

Когда зеркало наконец замерло, собравшиеся перестали метаться и старухи со своими стульями придвинулись поближе.

– Не толкайтесь! Встаньте в очередь! Если все кинутся разом, никто ничего не увидит! Наконец-то можно разглядеть себя во весь рост.

– Да разве я такая тощая? Это зеркало кривое!

– Зеркало не врет. Ты в самом деле худая!

– Смотрите, я качаюсь, будто тростник.

– Хватит, ты уже на себя нагляделась. Довольно махать юбкой. Теперь моя очередь. Рикардо, иди сюда! Сейчас увидим, как мы смотримся рядом! До чего хороша парочка! Обними меня за талию! А вы там, сзади, угомонитесь! Вы так дергаетесь, что отражение расплывается!

Маленькая община жадно разглядывала себя в зеркальной глубине. Принарядившись по такому случаю, люди позировали, серьезные и неподвижные, пристально смотрели на себя, пытаясь освоиться со своими чертами и жестами. Даже дети не смели кривляться. Каждый пыжился, старался собрать неловкие руки-ноги, чтобы увидеть себя целиком, а Клара смеялась, гоняясь за солнечными зайчиками.

Соседям объяснили, что зеркало потускнеет от солнца, если слишком долго простоит во дворе, и его внесли к портнихе. Но через несколько дней моей матери пришлось переместить его на второй этаж, потому что к ней то и дело забегали без предупреждения, чтобы украдкой поглядеться в зеркало.

В день, когда привезли большое зеркало, Анхелы со всеми не было. Она уединилась на террасе, где сушилось белье, чтобы открыть свою шкатулку. Несколько минут она молча просидела среди мокрых простыней перед деревянным ларчиком, потом наклонилась и заглянула внутрь. А когда подняла голову, забравшаяся на крышку ворона посмотрела на нее вопросительно, как смотрят на свое отражение в зеркале, и взгляд ее был полон осмысленности. Птица вспорхнула моей сестре на плечо, и та почувствовала, как ворона машет крыльями у нее за спиной, а когда птица взлетела, часть Анхелы полетела следом за ней, и сестра смотрела, как прямоугольник двора внизу постепенно уменьшается, как становится крохотной пустыня с красной землей. Она увидела, как тянется до города большая дорога, увидела военный плац, море, порт, а поскольку погода была ясная, увидела и далекие поля, и заснеженные горы, увидела большой круг, что описала Фраскита Караско в каменистой пустыне, и фигуру путника, уже месяц идущего по их следам.

Она смогла увидеть другой берег глазами этой птицы, которая с ней уже не расстанется и однажды утром приведет ее к большому вольеру.

Бальное платье

Фраскита Караско, которую до тех пор ничто не могло сломить, ни море, ни горе, ни пески, Фраскита Караско рассыпалась за несколько недель, будто карточный домик, из-за мелочи – лишней складки, красной нитки.

Прекрасная Аделаида, однажды вошедшая к нам без стука, не нуждалась в талантах моей матери, чтобы стать красивее. Ее красота была вызовом для портнихи, и, должно быть, Аделаида это сознавала.

Дверь открылась, не скрипнув, и Анхела вздрогнула при виде этого великолепного создания, этой утонченности и белизны. Сияние самых красивых тканей не шло ни в какое сравнение с сиянием ее кожи. Анхела подумала, что матери пришлось бы спрясть перламутр, чтобы платье не выглядело тусклым рядом с лицом этой гостьи.

Так вот, Аделаида вошла, и, как ни странно, явилась она без свиты, без толпы, обычно сопровождавшей девушек ее сословия. Власть ее проявлялась в манерах, она умела заставить себе повиноваться, и Анхела подумала, что, может, только это девушка и умеет. Она была настолько уверена в себе, что пересекла пустырь в одиночку, пешком, одетая как знатная дама, хотя направлялась в квартал на самом краю медины, о котором, должно быть, и не слышала раньше и который считался одним из самых убогих в городе.

Но кто посмел бы навязаться ей в провожатые?

Даже стоя против света, она сияла в лучах утреннего солнца.

– Я не ошиблась, это дом портнихи Фраскиты Караско? – спросила она у моей сестры, наводившей порядок в комнате в ожидании утренних красавиц.

– Да, это ее дом! – ответила Анхела, постаравшись сохранить спокойствие.

Аделаида улыбнулась, и жемчуга, блеснувшие меж ее губ, ранили Анхелу. Прекрасная Аделаида улыбнулась, как укусила, на миг приоткрыв алый ларчик рта, за бархатной плотью сверкнули зубы, и Анхела тотчас размечталась – сломать бы их один за другим, сшить красные края, запечатать навеки эту совершенную улыбку, которая была сродни оплеухе.

– Я хотела бы заказать ей красное платье, бальное платье!

Моя мать шила до тех пор только подвенечные платья. О ней рассказывали, будто она ненавидит цвет и питает страсть к белоснежным тканям, соединяющим людей. Шитье и клятвы…

И вот эта странная девушка с тревожащей красотой явилась навязать ей цвет.

В комнату вошла Мартирио, холодно взглянула на гостью, та поздоровалась с ней как с давней знакомой и следом за моей матерью поднялась на второй этаж, где портниха попыталась свести ее великолепие к меркам.

– Она не изменилась! – шепотом удивилась Мартирио, когда Аделаида спустилась все такая же сияюще прекрасная, а вот моя мать поблекла.

И с того дня нижнюю комнату затопил красный цвет. Торговцы несли ткани всевозможных красных оттенков, чтобы Фраскита Караско могла выбрать. Хлопок – малина, вишня и маков цвет. Ярко-красные узоры и гранатовые зерна. Багряный бархат и пурпурная тафта. Порфировые пуговицы и кровавые слезы в золоченом ларце. Рубиновый блеск в черных глазах портнихи. Кораллы шелка-сырца и пылающие герани. Несколько оставшихся отрезов сверкали среди ватной белизны подвенечных платьев. Красный наряд своим таинственным кипением затмевал их все. Он силой завладевал взглядом, и постепенно портниха стала уделять ему особое внимание.

Через две недели Аделаида пришла на примерку.

В комнате нашей матери, где царило большое зеркало, которым позволил ей обзавестись ее успех, отражение Аделаиды на мгновение дрогнуло. Красавица, пошатнувшись от дыхания только что надетого красного платья, утратила надменность, и время сделало легкую, неуловимую паузу. На мир повеяло покоем, и все агонии на мгновение замерли. Красота чувствовала себя как дома в этом атласе, среди яростных оттенков которого только такой необыкновенный цвет кожи и мог выжить. Но передышка не затянулась. Аделаида тотчас опомнилась от изумления и одним движением руки разрушила гармонию своей кожи и ткани. И между девушкой и кровавым платьем завязалась битва: отвоевать свое место, заставить на себя смотреть, и чтобы больше ничего не видели. Равновесие было нарушено, платье душило девушку, а та, отбиваясь, сокрушала платье. Красный ларчик платья обернулся вульгарностью. И Аделаида отыскала ошибку. Этот торчащий волосок, эту нитку, которая едва высовывалась, но так раздражала кожу, что она подцепила нитку ногтями и выдернула. И, поскольку в творениях моей матери всегда имелась какая-то тайна, эта единственная оборванная нитка разрушила сооружение из ткани и юбка упала к ногам юной красавицы.

– Куда это годится? Мое платье держалось на ниточке! Надо все переделать, его и на один вальс не хватило бы! – пошутила прекрасная Аделаида с безупречной улыбкой.

Моя мать удивилась непрочности своего произведения. Она снова примется за работу. До сих пор у нее не случалось осечек. Она ничего не понимала.

Моя мать попалась на крючок.

Мы в бессилии смотрели, как она постепенно распадается. Одержимая бесконечными переделками, которых требовала Аделаида, она забывала поесть, потеряла сон, рассыпала свои катушки, растеряла пуговицы, иголки и булавки. Фраскита Караско крошилась. Чем больше она исправляла платье, тем больше рассыпалась сама. С каждой новой примеркой на кроваво-красном бальном платье множились невидимые изъяны, и безупречная улыбка с жестокой легкостью их подчеркивала, а взгляд моей матери тонул в зеркале, залитом красной тканью.

Руки у нее начали дрожать, движения сделались неуверенными, глаза потускнели. Смерть легонько потянула за красную нитку, и наша мама истрепалась.

– Нам надо приготовиться, – сказала однажды ночью Мартирио, поглаживая меня по лбу в темноте, когда мы все легли спать.

– К чему приготовиться? – Это голос Анхелы.

– Разве ты ее не узнала?

– Кого? – спросил в темноте другой голос.

– Не узнала это лицо, нарисованное кровью Сальвадора на его знамени, лицо прекрасной дамы, которая вышивала рядом с нашей мамой? – прошептала Мартирио. – Это смерть заказала себе бальное платье.

– Аделаида!

– Я ненавижу ее улыбку. Когда я вижу ее, мне убивать хочется.

– Именно это она и старается внушить некоторым. Другие покоряются легче.

– Надо уничтожить это отравленное платье!

– Мама этого не переживет.

– Слишком поздно, ее душа держится на ниточке, – сказала Мартирио. – Скоро мы останемся одни. Давайте спать.

Под кроватью

Мне едва исполнилось четыре года, и я слушаю последние мамины слова – бессвязные, ее ум расползается по швам. Тусклые шерстяные фразы, слова, выведенные тамбурным швом, истончившаяся до нитки боль. Я слушаю сотканные ею тяжелые плащи рассказов, гербы, разноцветные стяги. Слушаю крики, слезы, жемчуга и самоцветные камни, блестки из драгоценных металлов. Я слушаю долгие паузы, что подобны просветам в вышивке ришелье, облегчающие плотный, загроможденный сказочными мотивами воздух комнаты. Внезапные пробелы в долгой агонии, punto in aria[13]. Я слушаю дыхание моей матери, мережки, сеточки, кружева, узоры, вышитые ее побелевшими губами на карманах, воротниках, петлицах и пуговицах воображаемых жилетов из пунцового казимира.

Иногда шелковые слова ложатся плашмя и не проникают в мой занятый играми ум, но они навсегда пришиты к нему невидимыми стежками. Моя душа расшита прошлым, сплошь вышита настилом из тщательно соединенных птичьих перьев. Вышивка-зеркало, слова портнихи добавляют к моему внутреннему пейзажу осколки серебристого стекла или слюды. Ее долгие монологи сыплются в комнату и усеивают мои детские игры чужими воспоминаниями. Грезы портнихи одна за другой нашиваются невидимыми иглами, такими тонкими, что они почти не ранят мои нежные ткани. Я становлюсь для нее полотном, натягиваюсь изнанкой кверху на деревянные пяльцы, хотя я всего лишь из плоти, костей и крови. Я тайком подбираю то, что вырывается из корчащегося в судорогах тела и бьется во влажном коконе постели и слов, я собираю то, что хлещет из моей матери.

И вот через меня протягивается нить, ряд за рядом вывязывается сложный узор.

Я почти не дышу, чтобы она не почувствовала моего присутствия в уединении ее агонии. Мне душно, я тону в дурманящем аромате ее последнего вздоха. Я то задыхаюсь в шорохе ковыля, которым набит ее матрас, то, забывшись, напеваю считалки, выученные снаружи, во дворе, на свежем, пронизанном солнцем воздухе. Но мой голос не достигает матери, распростертой на другом склоне мира, за пружинами, матрасом и мокрыми простынями. Я жду ответа, который не приходит, узелка, который меня завершит, крохи нежности, поцелуя. Я жду, что среди переплетения слов и нитей она произнесет мое имя. Но нет – сыплются лишь тысячи хрустальных бисеринок, обрезки ниток и деревянные бусины, льется лишь кровавый атлас, сплюнутый в ночной горшок рядом со мной. То, что она дарит мне перед смертью, ничуть не похоже на поцелуй, и я стискиваю полупустое тело моей куклы, пытаясь удержать струйку песка из прорехи в ее животе.

Теперь я вспоминаю, что для этого и пришла – чтобы она починила мою игрушку. Я бесшумно проскользнула в темный бархат ее комнаты и не посмела ей сказать, что моя кукла прохудилась.

Поцелуй смерти

Встав посреди двора на самом солнцепеке, там, куда не добраться никакой тени, на том самом месте, где моя сестра Клара, лакая дневной свет, проводила без движения целые дни, попав в оставленные ее ногами следы, я слышу далекое эхо всех историй, которыми Анита в течение многих лет нас наполняла. Они сочатся из царапин и трещин в стенах, ручьями текут ко мне. Живые, они завладевают мной. Ничего не происходило, кроме этих рассказов в темноте. Стулья ссорились из-за мест, проталкиваясь в первый ряд, и сами стены трепетали, воображая себя плотью. Камень перевоплощался, чтобы грезить в тени рядом с нами, чтобы и его взяли в путешествие, земля чувствовала, как у него мучительно отрастают ноги, и мы следовали за голосом Аниты. Мартирио слушала свою будущую историю, Анхела смотрела, как портится ее лицо, а Клара всегда слышала только начало, болезненный сон крал у нее половину ее реальной жизни и три четверти рассказанной.

Я росла среди сказок, никогда не пытаясь распутать нити времени, отделить реальность от грез, свое тело от тела матери. Я все это проглотила, и теперь из меня рвется на бумагу узел, набухший кровью и словами, и эхо этих слов возвращают мне стены двора.

Когда прекрасная Аделаида появилась в доме Фраскиты Караско в последний раз, Мартирио намеревалась открыть заветную деревянную шкатулку. Другие дети были при матери на втором этаже. Дверь не скрипнула, и Мартирио, приподнимая крышку, не чувствовала, что за спиной у нее кто-то стоит. Но внезапно ее пальцы разжались, она выронила шкатулку – горячие руки Аделаиды очень нежно гладили ее затылок, шею, плечо, забирались под блузку.

– Знаешь, почему Бог сделался хлебом? – прошептал ей голос смерти. – Потому что я так сильно его укусила, что он бежал от всякой плоти!

Сестра сумела обернуться, но не смогла устоять перед совершенной улыбкой гостьи, которая поцеловала ее, просунув язык ей в рот.

– Дарю тебе свой поцелуй, – прошептали алые губы, прихватывая мочку ее уха, и жаркое дыхание насквозь пронизало тело Мартирио. Моя сестра погрузилась в глубокий сон и не увидела, как смерть унесла свое бальное платье.

Тем же вечером в темной комнате, где мы спали, Мартирио рассказала нам, как Аделаида приходила забрать свой красный наряд.

– Она хоть заплатила за него? – спросила самая возмущенная из нас.

– Она подарила мне свой пылкий поцелуй и принюхалась к моей душе, – ответила Мартирио. – У ее губ был вкус меда. Мне страшно. Я унаследовала грозный дар смерти, и мне было так приятно, когда эта сука меня лизала. Теперь мне известны пути, которые ведут к ее конуре. Она набрасывается на людей, как на кость, и сегодня вечером я слышу, как она воет у постели нашей мамы. Нам надо поцеловать Фраскиту Караско в последний раз.

И тогда меня вытащили из теплой постели и взяли за руку. Я следом за другими вошла в мамину комнату, ступая босиком по ледяному полу, и молча ждала своей очереди, прижимая к себе полупустую куклу.

Но мой черед не настал. Мартирио раньше меня наклонилась над пылающим лбом моей матери и проглотила ее душу.

Песчаные рисунки

Наша мама умерла.

У нас забрали ткани, торговцы покинули наш двор. Красавицы оплакивали свои недошитые платья, соседки – свою процветавшую торговлю сластями, а мы, сироты, остались одни.

Мартирио продолжала заниматься домом, заботилась обо мне и Кларе. Педро нашел работу в медине у араба-жестянщика. Анита с Анхелой снова пошли в прислуги к француженкам, а большое зеркало было продано. Мы ели досыта, стараясь не растратить все деньги, которые старшей сестре удалось скопить за три года изобилия. Но Анита была несовершеннолетней. Доноса, наверное, было бы достаточно, чтобы нас разлучили. Маленький двор молчал. Но, несмотря на это молчание, наш отец нас нашел.

Когда Педро не работал с докрасна раскаленным металлом, он устраивался в уголке двора и прямо на земле рисовал цветные картины. Его карманы были набиты красками, он умещал свой мир пигментов в маленькие тряпичные мешочки. Растертые в порошок камни и корни, охристые земли, коричневые земли, пески, мел, засушенные лепестки.

Но вот уже несколько месяцев Педро не удавалось закончить свои рисунки. Мой брат стал крепким коренастым подростком с огромными ручищами. Ему еще не исполнилось пятнадцати лет, но все мальчишки от шестнадцати и старше только и мечтали с ним подраться. Однако Педро был куда более миролюбивым, чем можно было решить из-за его грубой внешности, ведь здесь никто не насмехался над цветом его волос или над перьями, которыми якобы была покрыта его сестра, а сам Педро в драку не лез. Тем не менее парни из квартала знали верный способ втянуть его в драку и прибегали к провокации, на которую он неизменно поддавался. Достаточно было выждать, пока он сосредоточится на очередной картине из цветной пыли, которую он рассыпал по двору и по всем окрестным дорогам в красной пустыне, и, когда картина будет почти закончена, войти в цветной круг и растереть ее ногами. Осечки ни разу не случилось, юный художник всякий раз вспыхивал, и разноцветное пространство становилось полем боя.

И тогда – держись, провокатор, сам напросился.

Педро, поглощенный своими рисунками и подростковыми драками, не знал, что к нему идет человек, на этот раз вовсе не людоед, а человек, у которого при себе была лишь маленькая красная деревянная повозка – игрушка, которую тот годы назад сделал для сына. Человек шел по следу проигранной женщины и ее детей, его вели истории, рассыпанные под камнями пустыни, он расспрашивал кочевников и шаг за шагом приближался к сыну с красными волосами, такими же красными, как перья его любимого петуха. И поскольку мир теснее, чем кажется, поскольку дорог, ведущих к югу, не так уж много, поскольку прекрасные истории не забываются, а преображаются в зависимости от времени, местности и рассказчиц, и поскольку все помнили сказки, которые маленькая Анита, сидя на шкатулке, рассказывала на своем языке, он напал на наш след в этой огромной стране, держась указаний, в какую сторону идти.

Отец появился в нашем дворе всего через несколько дней после смерти портнихи, глянул на домашнюю птицу и постучал в нашу дверь.

Мартирио провела его в опустевшую комнату, он улегся на набитый ковылем матрас и лежал с открытыми глазами. Он и слова не произнес, когда с наступлением темноты вернулись его выросшие дети. Каждый в молчании ел свою похлебку. Но когда после ужина Хосе вытащил из карманов обломки игрушечной повозки и у нас на глазах принялся их соединять, я наконец поняла, кто этот человек, которого Мартирио уложила на топчан нашей матери и который, похоже, никогда раньше меня не видел.

– Завтра же пойду искать работу! – заявил он, протягивая Педро красную тележку. – В этой совсем новой стране наверняка нужны сильные руки.

– Завтра воскресенье! – ответил сын новым, еще незнакомым Хосе низким голосом.

– Надо же, мой мальчик теперь говорит как мужчина! Что ж, дождусь понедельника! Никто не скажет, что я сижу на шее у своих детей. Мое помешательство умерло вместе с моим петухом. Я никогда больше вас не покину!

На следующее утро наш отец, проснувшись, посмотрел в окно, увидел зимнее солнце, уже высоко стоявшее в небе, оглядел двор и бедноту, живущую в нем. Его взгляд скользнул по замершей в луче света Кларе и остановился на сыне, юном крепыше с красными волосами, согнувшемся в три погибели в центре цветного круга, который обступили парни постарше, они просто стояли и чего-то ждали. Трое самых старших переглянулись и, чуть помедлив, разом ступили в круг. И тогда Педро распрямился и кинулся на незваных гостей.

Хосе, наверное, разглядел лишь одну сторону этой сцены, увидел лишь сражение и остался слеп к его причинам. Он заметил только ярость своего сына, который исступленно лупил голыми руками, только кровь в уголках его рта. Он присмотрелся только к троим распростертым в пыли противникам Педро и не обратил внимания на творение, которое было стерто, уничтожено.

Он проделал весь этот путь ради бешеного парня с красными волосами, он сделает из этого красного мальчика величайшего бойца в этих краях. А потом снова переплывет море и вернется в свою страну, чтобы показать им всем своего чемпиона, своего нового Красного Дракона.

Он почувствовал себя обновленным и сбежал по лестнице, чтобы обнять сына.

В понедельник наш отец не стал искать работу, как обещал нам, но долго рассказывал о своих планах, о больших надеждах, которые возлагал на Педро.

– Я скажу твоему хозяину, что ты больше не придешь. Я возьмусь тебя тренировать. Ты выглядишь старше своего возраста, взрослые не постесняются с тобой драться. Ваша мама много заработала, мы вложим эту сумму в тебя, сынок. Я пришел сюда с игрушкой в карманах, но мы избороздим мир в такой же повозке в натуральную величину, повозке такой же красной, как твоя грива, и с твоим именем, написанным огромными буквами. Мы станем искать для тебя противников во всех городах. Везде будем расставлять свой шатер, и толпы сбегутся смотреть, как ты дерешься, и приветствовать тебя! – пророчествовал наш отец, а мы слушали его разинув рот. – Что касается вас, девочки, вы должны трудиться, чтобы в доме всего было вдоволь и чтобы предначертанное вашему брату исполнилось! Но будьте уверены – он сторицей вернет вам то, что вы для него сделаете! Анита, дай мне мамин кошелек и твои счетоводческие книги.

– Вот они! – сказала моя сестра, и отец набросился на цифры, даже не заметив, что его старшая дочь теперь говорит.

Педро не хотел драться, но ему нравилось, что Хосе так и пожирает его глазами. Ему нравился взгляд, которого ему все эти годы так недоставало. И он сделал все так, как решил отец, стал бойцовым петухом, чтобы угодить ему. Он раздался вширь от упражнений, ладони у него затвердели, оттого что он все время стучал по дереву, он позволял дрессировщику петухов, который глаз с него не сводил, щупать его, массировать и лепить. Он отложил в сторону краски, но вставал по ночам, чтобы посмотреть на них, лежащих в тряпичных мешочках, и каждый раз, ложась спать, рисовал под сомкнутыми веками сцены и лица.

Однажды вечером отец привел его в порт, к грузчикам, и сказал:

– Дерись!

Педро смотрел на него, не понимая.

– Выбери противника среди этих парней и дерись! – повторил отец.

– Зачем? – спросил сын.

– Твое обучение закончено, теперь ты должен встретиться с настоящими противниками, драться не только в своем дворе, лупить по кости и плоти, а не по камню и дереву.

– А что мне сделать, чтобы один из них согласился драться?

– Это я беру на себя, я стану его задирать, а ты меня сменишь! Вон тот выглядит крепким, но не слишком злобным. То, что надо.

Отец встал на пути человека, который, насвистывая, шел в его сторону, и заорал:

– Мать твоя – шлюха!

– Это ты мне? – удивился грузчик, остановившись перед незнакомым человеком.

– Да, тебе, выблядок…

Хосе не успел договорить – лапища грузчика стиснула лицо, а ноги петушиного человека оторвались от земли. Педро продолжал стоять в нескольких шагах, с улыбкой наблюдая за происходящим. Оскорбленный грузчик одним движением швырнул его отца на землю и, все так же насвистывая, двинулся дальше.

Педро подошел к поверженному Хосе и протянул руку, помогая встать.

– Но ты же ничего не сделал! Ты не стал драться! Посмотри, у меня челюсть вывихнута, и все из-за тебя! – невнятно возмущался Хосе.

– Это славный парень, ты оскорбил его мать, он тебе этого не спустил. Мне незачем было вмешиваться. И хочу тебе признаться: мне не нравится ни раздавать, ни получать удары.

– Но я же видел, как ты набросился на троих, которые вдвое больше тебя! Для человека, который не любит драться, ты их крепко отдубасил!

– Они вошли в мою картину. И вытирали ноги о лицо моей матери.

– Лицо твоей матери?

– Я наконец смог нарисовать на земле ее взгляд!

– А когда мне морду бьют, то до этого тебе дела нет! Пошли домой, я, кажется, сдохну сейчас! Мы что-нибудь придумаем.

Меловое сражение

Аните не нравились отцовские планы, она видела, как тают семейные сбережения, и горько жалела о том, что посеяла в пустыне так много историй.

– Если бы птицы склевали мои слова, он, наверное, никогда бы нас не нашел, – говорила она Анхеле. – Француз-учитель, который каждое утро является приобщать Педро к французскому боксу, обходится нам очень дорого. Не знаю, долго ли мы так продержимся! И еще этот странный человек с расквашенным лицом, который каждый вечер у нас ужинает, этот Смит. Он приходит бесплатно, но отец так щедро поит его вином, что он обходится еще дороже первого.

Смит был американцем, немало побродившим по свету и кое-как изъяснявшимся на всех языках. На испанском он рассказывал моему отцу о своих подпольных боях. В его время, говорил он, дрались без перчаток, наскоро оборудовав ринг, и кровь так и хлестала.

– Мы крепко друг друга увечили, это у меня на роже написано, и ставки на нас делали хорошие. Но эти французы настолько любезны, что, выходя на ринг, едва касаются друг друга. А публике нравится смотреть, как люди падают, как лопаются губы, нравится слушать, как трещат кости. Твоему сыну надо бы уехать в мои края, туда, где еще устраивают настоящие бои.

– Можно все устроить и здесь, – отвечал Хосе. – Страна молодая, властям нет дела до того, что кто-то дерется голыми руками. Мы начнем по эту сторону морей, а как разбогатеем, так переберемся на ту вместе с мулами, повозкой и девочками и купим себе оливковую рощу в Америке.

– А потом они надели на нас перчатки, – продолжал бывший боксер, словно говорил сам с собой, – и стало еще хуже, перчатки защищали только руки, а лица разбивали в хлам. Можно было лупить еще сильнее, не попортив пальцы. Теперь у них на руках подушки.

– А ты хоть раз убил человека? – спросила Мартирио, которая уже третью неделю молча слушала россказни старого пьянчуги.

– Случалось слишком крепко врезать, это часть профессионального риска. Но клянусь тебе, девочка, это было без всякой ненависти. Я, знаешь ли, потерял почти все зубы, вижу только одним глазом, пальцы у меня раздроблены так, что я не смог бы ни слова написать, даже если бы умел. Иногда мне и стакан-то в руке удержать трудно, а иной раз по утрам голова до того кружится, что я не могу встать с постели. Так вот, хотите верьте, хотите нет, но я не держу зла на парней, которые дубасили меня в дыму под крики публики, все было по правилам! И я думаю, что те, кого я отправил на небеса, тоже на меня зла не держат, и сплю спокойно. Да уж, что-что, а это мне спать не мешает!

– Одна вещь не дает мне покоя, – признался Хосе однажды вечером. – То, что мой сын дерется, только когда приходит в ярость.

– Точно, это главная трудность – научиться управлять своей яростью. Обуздать ярость и страх перед жестокими ударами. Самая большая трудность! – подхватил американец.

– Ничего он не боится! – возмутился отец. – Ему всего лишь требуется веская причина, чтобы полезть в драку. Видишь ли, этот мальчик рисует, и если тронут его картину, его уже ничто не остановит. Вот я и подумал – может, он мог бы разрисовать круг как раз перед началом боев, а как только противник потопчется на его площадке, матч и начнется.

– А раунды? Как быть с раундами? И с колоколом? И с арбитром? Хосе, у тебя хорошее вино, и твое общество мне нравится! Так вот, хочу тебе сказать, что я никогда еще не видел такого здоровенного пятнадцатилетнего парня, как твой сын, и если я здесь, так не только ради того, чтобы есть и пить, просто мне хочется посмотреть, что получится из твоего мальчика. Но поверь, если он не научится управлять своей яростью, ты только на ярмарке и сможешь его показывать. Даже по ту сторону Атлантики на него смотреть не захотят!

– Ты сегодня выпил лишнего, – после долгой паузы, оскалившись, сказал мой отец. – Педро проводит тебя домой.

И старый Смит, которому еще не было пятидесяти, но он получил столько ударов, что можно было дать ему на двадцать лет больше, старый Смит, который жил в медине, потому что ни на что другое у него денег не было, старый Смит вышел, опираясь на руку Педро и распевая песни своей родины, и больше мой отец никогда его не приглашал.

Теперь Педро снова мог рисовать не только на воображаемых полотнах, Хосе даже купил ему на деньги нашей матери разноцветные мелки. Мой брат плакал от радости. Затем отец снова повел его на причал и велел рисовать.

Педро тут же начал картину для отца, он помнил второй бой Красного Дракона, помнил, как двигались петухи, как свирепо они дрались, он попытался передать все это мелками и работал страстно и увлеченно. Он хотел, чтобы отец восхищался не только его кулаками, хотел показать, на что способны его пальцы, и великолепный рисунок окружил, захватил его. Выждав, пока картина будет почти закончена, Хосе устроил так, чтобы в нее влез человек вдвое крупнее его сына. И тогда Педро сорвался с места, на меловых перьях закипело сражение. Два тела схватились над картиной, Красный Дракон, петушиный король, постепенно стерся, как и Оливка, его вечный противник, воспоминания пошли прахом, и докер рухнул на землю в облаке разноцветной пыли.

Педро, с разбитым носом и окровавленными руками, оплакивал свою картину.

– Ты видел? – кричал он отцу. – Скажи, ты видел мой рисунок до того, как его растоптали?

И довольный отец ответил:

– Толком не разглядел. Я ждал, пока ты закончишь, чтобы полюбоваться им, но ты же можешь нарисовать все заново, мне торопиться некуда! Вот тебе еще мелки!

Эта сцена повторялась так часто, что вскоре все знали: в порту можно увидеть, как дерется парень, наделенный невероятной силой, и тот, кто его победит, сорвет неплохой куш.

И тогда самые тупые и злобные силачи стали вытирать ноги о меловой бой, который сын пытался изобразить для отца. Редко бывало, чтобы Педро проиграл, но такое случалось. Два раза он падал замертво, и старшие сестры молились за него и ухаживали за ним. Лицо юноши вздувалось, тело покрывалось кровоподтеками, кисти рук искривились, но он не сдавался, ему хотелось доставить удовольствие отцу, довести свой бой до конца.

Пари вовсю заключались до тех пор, пока в дело не вмешались жандармы. Педро сурово наказали, и пришлось ему идти заканчивать свою картину в другое место.

Воскресным утром Анхела посмотрела на брата, неловко державшего ложку израненными пальцами.

– Он вернулся нам на беду, а ты встретил его, как отец в притче встречает блудного сына, – наконец сказала она бесцветным голосом. – Этот человек – твой отец, а не твой сын, и никакой отец не должен заставлять своего ребенка терпеть то, что он заставляет терпеть тебя.

– Не говори так о нем, – мягко ответил Педро. – Он в меня верит, он меня любит. А сын должен повиноваться отцу.

– Ну вот, теперь он и тебя втянул в свое помешательство. Посмотри на свои руки, ты скоро вообще рисовать не сможешь.

– Мои картины стали грубее, но вместе с тем ярче и яростнее. Я прекрасно вижу, что моя боль становится частью моего творения. Последняя картина была так прекрасна, что я едва не убил растоптавшего ее скота. Приходи, когда я в следующий раз буду драться, и ты поймешь.

Анхела и ее птица увидели последний бой, который Педро дал в этом городе. И обе не остались равнодушными к рисунку, к боли двух петухов, к жестокости стоящих вокруг людей, к этому вечному повторению, этому кругу, колесу, хороводу вокруг бойцов. В тот день мальчика поколотили, но он свалил двух мужчин, он их изничтожил.

На земле кровь смешалась с мелом.

Наутро в день отъезда Педро, хромая, сошел по лестнице.

– Мне снилось, что какой-то человек вошел в мой круг, и я дрался с ним до рассвета, не видя его лица, а когда проснулся, оказалось, что я хромаю, как Иаков, – с улыбкой рассказал он Анхеле.

– Я видела вчера, как ты дрался, и твоя картина меня тронула, – в слезах ответила она. – Я не знаю, когда ты вернешься, но ты знай – мы будем ждать тебя.

– Когда моя картина станет совершенной, никто не посмеет ее топтать. В тот день отец поймет, и я вернусь.

На оставшиеся деньги Хосе купил двух мулов и пресловутую деревянную повозку, выкрашенную в красный цвет. На крыше он велел написать огненными буквами: “Хосе Караско, Красный Дракон”. Отец с победной улыбкой стоял посреди двора, готовый тронуться в путь вместе со своим чемпионом, вновь обретенным сыном, из которого он сделает величайшего бойца всех времен.

– Я подумал, что ты должен носить мое имя, старшего сына Караско всегда зовут Хосе! Вы как думаете, девочки?

Девочки никак не думали. Мы молча смотрели, как наш хромой брат выходит за ворота, и Мартирио крепко обняла Клару, словно хотела помешать ей уйти следом за ним.

Благодаря своей черной птице Анхела долго парила над красной повозкой и смогла провожать нашего брата до тех пор, пока он не скрылся за горизонтом. Тогда ворона резко каркнула, прощаясь с ним, полетела обратно и уселась на плечо плачущей хозяйки.

Шедевр

Раны стен нашептывали мне историю нашего брата, ту историю, которую голос Аниты так часто рассказывал нам в темноте до тех пор, пока я не выбрала вечное одиночество и не освободила ее от обета. Педро был нашим любимцем, и вечером во дворе окруженная стульями Анита на несколько минут возвращала нам его живым.

Она всегда начинала с рассказа о Смите, говорила, что видела его потом в городе, он, по обыкновению своему, был пьян и не держался на ногах, но узнал ее. Говорила, что он бросился к ней, чтобы поделиться новостями о Педро, о великом художнике. От него она и узнала, чем закончилась история Красного Дракона и каким образом Смит повстречался с красной повозкой.

Дело было зимой, он осел где-то в глубинке, в гарнизонном городе, набитом легионерами и женщинами легкого поведения. Он бродил с пустыми карманами, рассказывал свою жизнь всякому, кто поставит ему стаканчик-другой, напрашивался на жратву, развлекая славных малых, – и тут наткнулся на шапито Красного Дракона. Следом за легионерами, прихватившими его с собой, он вечером отправился туда и, хотя был пьян, узнал нашего брата. Педро повзрослел, сильно изменился после драк. Смит увидел в нем брата по несчастью, и у него разом пропала охота отлить, чего давно уже хотелось. Педро, одетый в красное, в дурацкий наряд из алых перьев, завершал в центре арены великолепную картину: петухи, показанные в движении, в окружении разноцветных лиц с зыбкими очертаниями, разорванных гримасами, измученных собственными криками, и из ткани этой толпы выплывали два взгляда – два взгляда, устремленных друг на друга в мешанине красок и страданий, два взгляда в этом распадающемся мире, нарисованные бойцом с переломанными пальцами и распухшими глазами, в которого превратился наш брат. Два любящих взгляда, как мост, переброшенный через неистовство игроков.

Человек-монстр, исполин с пустыми глазами, молча ждал на границе этого пространства боя, написанного красным мелом, а наш отец, приставив ко рту рупор, задирал его, кричал, что тот ни за что не решится драться с его сыном, его алым чемпионом, да, израненным, но непобежденным. И Педро, маленький и одинокий в центре своего грандиозного творения, Педро, поглощенный мелом, Педро, в своем жалком ярмарочном наряде, невозмутимо продолжал рисовать.

И вот последнее цветное облако, которое выдохнул измученный художник, раскроило полотно надвое, вспороло, как живот, и картина ожила. Противник взглянул на трепещущее у его ног изображение, и его пустые глаза наполнились слезами. Он попятился. Завороженные зрители молчали, все взгляды были прикованы к картине. Противник, нарушив молчание, пробормотал, что не станет топтать этот заколдованный круг, что не вступит в него, что потеряет тогда душу. А наш отец топал ногами и орал, призывая для сына другого соперника.

– Выходите втроем, вчетвером на одного, выходите и деритесь! Если сумеете победить – поделите кубышку между собой! Я ставлю на кон все, что мы до сих пор заработали, все, что сумели накопить за семь лет боев! Чего вы боитесь, трусливая шайка? – ревел Хосе, а его сын, запертый в центре картины, распрямился и стоял, с улыбкой глядя на свое произведение. – Испортить боитесь? Да вы посмотрите, это же мел, картина и не должна быть долговечной! Вот я в нее запрыгиваю и топчу! Смотрите, она стирается. Это всего лишь цветной порошок! Какого черта вы трусите?

И тут Анита прерывала свой рассказ, чтобы отдышаться, потому что всякий раз, когда она доходила до этого места в истории Педро эль Рохо, голос у нее срывался. Она брала себя в руки, как удерживаются от слез, и продолжала чуть изменившимся тоном.

Затем она описывала своего брата, взгляд брата на отца, уничтожавшего шедевр, который создавался годами, истинное чудо, только что наконец завершенное после стольких лет и стольких ударов. Педро смотрел, как отец уничтожает огромную картину, этот мир из красок и битвы, – картину, отменяющую любую жестокость, останавливающую цепь насилия, меняющую его судьбу. Несколько секунд он смотрел на человека, чьей любви, уважения, признания так жаждал, смотрел с нежностью, а потом сделал шаг и одним резким движением свернул ему шею – как цыпленку.

Машинист локомотива

Мы прокляты. Наш род проклят. Мы задыхаемся среди бессвязных историй, призраков, молитв и даров, которые оборачиваются страданиями.

Вот они мы, ступаем по кромке наших жизней, по кромке мира, неспособные существовать сами по себе, несущие груз не нами совершенных ошибок, сгибаясь под тяжестью судьбы, под вековым бременем скорбей и предшествовавших нам верований. Двор замыкает меня в себе, сестры меня окружают, шепоты преследуют меня, отравляя мое пространство, – отзвуки, молитвы, бормотание умершей матери, вышивающей свои бредни на изнанке моей кожи, подстрекающие к убийству мелодии моей птицы-сестры, карканье ее вороны, голос Аниты-сказительницы, без конца разыгрывающей перед нами сцену смерти отца или сцену отъезда Клары, каждый раз добавляя подробность, которой мы не слышали, придумывая новую реплику или нового персонажа.

Разве не рассказали мне мою историю до того, как я ее прожила? Разве не сочинили мое одиночество, не повлияли на него?

Я начинаю сомневаться в подлинности своих воспоминаний. В самом ли дела я – та, что решила остаться одна? Или та, кому одиночество было навязано, продиктовано матерью, сестрой, сказкой, которую с давних пор рассказывали во дворе? Да и родилась ли я здесь, за стеной, после этого нечеловеческого перехода из одного мира в другой? В самом ли деле я – та, что так долго оставалась в утробе своей матери?

Я помню, что в рассказах старшей сестры отец у меня всякий раз был иной: то человек, пахнущий оливками, то помешанный человек-петух, то анархист со сшитым лицом; случалось даже, что моим отцом оказывался один из тех встреченных на дорогах безымянных бедолаг, что скитались с узлом за спиной, один из тех славных парней, что в обмен на каплю нежности на какое-то время впрягались в тележку моей матери.

Я уже и не знаю, небылицы выходят, выплескиваются из стен, затапливают меня, одна другой противореча. Эхо окружает меня со всех сторон и говорит мне о нас, о матери, никогда меня не любившей.

Мне было пять лет, когда красная повозка выехала за ворота, мне было пять, когда мы во второй раз осиротели. И теперь у нас не было даже брата, чтобы нас защитить. И денег.

Вечером того дня, когда уехал Педро, Анита подняла второе дно в большом сундуке и показала нам все, что осталось от матери, – подвенечные платья, сшитые ею для дочерей. Сокровища, которые наша старшая сестра прятала от отца и не решалась продать. Платье для Аниты было самым простым, платье для Анхелы было украшено белыми перьями, Мартирио предназначалась одежда слишком широкая для ее щуплого тела. А для Клары мама вышила три свадебных наряда.

Для меня не было ничего, наверное, она не успела, сказали сестры.

В следующие недели торговец леденцами пел для других, а я получала лишь неизменные белые перья от Анхелы. Так было до того воскресного дня, во второй половине которого поезд пересек красную пустыню и остановился в нашем дворе. Поезд, вагончиками которого мы стали, должен был без надежды на возвращение увлечь нас в тот мир сказок и фантазий, что непрерывно ткала словами наша старшая сестра Анита, ткала под открытым небом в течение пятнадцати лет, предшествовавших ее медовому месяцу.

Хуан ворвался в нашу жизнь со свистком во рту, с карманными часами в руке и с вереницей веселых детей, пристроившихся следом за ним. Экспресс Оран – Алжир с грохотом затормозил у нас под окном, чтобы высадить одного из маленьких пассажиров, и уже собирался тронуться дальше, когда с десяток путешественников не старше двенадцати лет потребовали билеты и с криками прицепились к составу.

Анита следом за нами вышла из дома, чтобы посмотреть на представление. Взмыленный Хуан в одиночку тащил за собой сотню разбушевавшихся малышей, цеплявшихся один за другого, и хотя игра продолжалась давно, и Хуан уже пробежал половину города, и прицепленных к нему вагонов становилось все больше, а он не успевал даже утолить жажду, он улыбался.

– У меня губы пересохли от пыли, нальете водички попить? – весело спросил он у моей старшей сестры, прячущей за спиной передник, который она поспешно сдернула, увидев Хуана. – Никогда еще я не тащил такой длинный поезд, хотя – можете поверить машинисту локомотива – от работы не бегаю. Но эти детишки ненасытны, а когда я вижу, как радостно они скачут следом за мной, у меня духу недостает прервать игру и бросить их.

Сестра ринулась в дом и вернулась с большим стаканом воды. Я видела, как она наскоро пригладила волосы и складки платья, перед тем как выйти во двор, к весело галдящим детям. Человек-локомотив залпом выпил воду, не сводя глаз с доброй самаритянки, попросил еще, и пассажиры завопили, торопя его, а эта парочка расхохоталась, и каждый впился взглядом в губы другого.

– Спасибо, – наконец выдохнул Хуан. – Надо же было додуматься провести выходной, играя в поезд с этими сорванцами! Больше им меня на такое не уговорить. Хотя день все равно не пропал зря, раз я встретил вас и раз вы смеетесь. Внимание, внимание, поезд отправляется, отойдите подальше от путей!

Раздался свист, а потом из горла молодого человека вырвались пронзительные гудки паровой машины, которая медленно стронулась с места в облаке пыли и стала постепенно набирать скорость, увлекая за собой гирлянду детских лиц и ног. Хуан в последний раз обернулся, чтобы послать Аните воздушный поцелуй, поезд продолжил путь в сторону медины, и еще долго не затихали радостные крики за спиной у машиниста.

Через пустырь протянулись невидимые рельсы, и смех Аниты оказался в центре тайной железнодорожной сети. Все стрелки страны теперь направляли к ней. При первой возможности Хуан сворачивал в ее двор. Он запомнил, в какие дни и часы ее можно там застать, и расписание установилось очень быстро. Неизменно пунктуальный, он стучался к нам, и Анита выскакивала за порог встречать его. Они так и стояли во дворе, на небольшом расстоянии друг от друга, словно между ними была парочка воображаемых человек, смеялись и отмахивались от детей, которые мухами вились вокруг.

Через месяц Анита наконец решилась вынести ему стул, и они уселись рядышком у стены. Поскольку дело явно шло к очень серьезной истории, матери бранили детей, слишком близко подбиравшихся к совсем новенькому счастью. Все соседки были начеку, они вполголоса обсуждали зарождающийся роман старшей дочери портнихи и молодого машиниста локомотива. Этот славный парень, вежливый и услужливый, всех их обхаживал так, словно они – его будущие тещи. Во дворе Хуана любили не только дети, он всегда был мил и приветлив с каждым. От него исходила незатейливая открытая радость, которой он щедро делился со всеми, достаточно было на него взглянуть и улыбнуться ему – и ты получал свою долю счастья.

Он несколько раз в неделю приносил овощи и дичь, подкармливал маленьких Караско. Теперь, когда он жил один, ему больше некого было баловать. Его отец-каменотес пятнадцать лет назад перебрался со всей семьей на этот берег Средиземного моря в поисках работы, но так тяжело заболел, что пришлось ему возвратиться на родину. Болезнь была из тех, о которых помалкивают, постыдная болезнь. Хороший был человек, но очень уж любил женщин. Хуан в Испанию не вернулся.

– До того дня, когда ты мне улыбнулась, мне ни к чему не хотелось притрагиваться, кроме моего стального локомотива. А теперь я так сильно тебя желаю, что весь горю, сидя рядом с тобой и не прикасаясь к тебе. Я хочу на тебе жениться! – одним духом выпалил он, не осмеливаясь взглянуть ей в лицо.

– Но ведь я уже мать, – после долгой паузы ответила Анита, – я мать всем моим сестрам, я должна вырастить их, прежде чем заводить собственных детей. Если мы поженимся, ты будешь страдать еще сильнее, потому что мы не сможем друг к дружке прикоснуться, пока последняя из моих сестер не выйдет замуж. Когда ты на меня смотришь, мне словно нож в бок втыкают, и мне тоже хочется прикоснуться к тебе. Соледад всего пять лет. Как мы сможем удержаться?

– Если ты так решила, мы будем любиться на словах.

– Если бы я потрогала тебя вот здесь, над губами? Чего бы тебе захотелось?

– Мне захотелось бы большего.

– Больше ласк, больше поцелуев?

– Мне захотелось бы, чтобы ты была рядом голая.

– А когда ты представляешь меня голой рядом с собой?

– Я хочу войти в тебя.

– Вот видишь, мы не сможем ничему помешать, если станем спать вместе, если станем обниматься, я отдамся тебе, и у нас будет куча детей. А я не могу заводить других детей, я не могу так поступить. Я не такая сильная, как ты, я не смогу тащить за собой больше детей. Я слишком рано стала матерью.

– Но я буду рядом, я помогу тебе!..

– Мужчины не понимают, как много весит ребенок.

– До чего же сложная у вас семья! – не переставая улыбаться, вздохнул Хуан.

– Я так тебя желаю, что мне как будто пописать хочется, – шепнула она, одновременно помахав через двор соседке, вышедшей посидеть в тенечке.

– Дурочка, что ты болтаешь?

– Это правда, – смеясь, продолжала она. – Я что-то такое чувствую внизу живота, так и крутит, так и разбирает, а груди прямо лопаются.

– Что ж, если хочешь знать, я не смею пошевелиться из опасения, что через штаны будет видно, как ты на меня действуешь, – расхохотавшись, признался он. – Я бы тебя прямо сейчас завалил за кустами, хоть ты и мать!

– Представь себе, что мы лежим за этим кустом, – куда тебе хочется, чтобы я положила руки?

– Такое вслух не произносят.

– А ты скажи!

– На мой член.

– Они уже там, ласкают тебя. Закрой глаза!

– Прекрати, или я сделаю то же самое!

– А кто тебе мешает? Я приподняла платье. И твои пальцы уже у меня между ног.

– Не только пальцы. Ты ничего не почувствовала?

– Что ж, ты времени не теряешь. Но тогда мне ничего другого не остается, кроме как целовать тебя в губы.

– Твои слова меня ласкают.

– Думаешь, соседки нас видят?

– А что они могут увидеть, кроме смирно сидящей рядком парочки? Кто настолько порочен, чтобы заметить крохотное пятнышко, оно только что проступило у меня на штанах от наслаждения, которое ты мне подарила. А теперь надо подождать, чтобы оно высохло. Нет, не смотри туда, пожалуйста.

– Почему? Тебе стыдно, Хуан Мартинез?

– Выходи за меня замуж, я к тебе не притронусь, честное слово. Я по-настоящему потрогаю тебя только тогда, когда последняя из твоих сестер выйдет замуж.

– В семье Караско легкомысленных обещаний не дают. Слова обладают магической силой.

– Твои сестры станут мне дочками, а твой голос – моим единственным наслаждением. Клянусь тебе. Слово машиниста!

Белая граница

Анита надела подвенечное платье, сшитое для нее матерью, прямое и строгое, без всяких финтифлюшек, простое, но удивительно точно облегавшее ее фигуру. Не пришлось ничего подгонять. Платье было будто сшито прямо на ней. Линия ткани четко очерчивала ее силуэт, обозначая территорию ее тела, но не сдавливая и не стискивая его. Белая граница.

Хуан вошел в церковь под руку со старшей из соседок, а Аниту вел к алтарю Франсуа, один из двух друзей, которых ее будущий муж пригласил на венчание. Союз благословили, и когда губы новобрачных соприкоснулись, всем показалось, что, несмотря на белую кромку, их телам больше не разлепиться. И что плоть их губ слилась навсегда. Отцу Андре пришлось откашляться и ласково взять Хуана за подбородок, чтобы закончился этот бесстыдный поцелуй. Тела расцепились, и молодые супруги забыли, что им надо говорить. А выходя из церкви, им пришлось шепотом обменяться несколькими непристойностями, чтобы утолить желание.

В большом дворе накрыли столы на козлах, и вся маленькая община праздновала до поздней ночи. Хуан ради такого случая нанял гитаристов и духовой оркестр, гости танцевали и пели, а вина было столько, что допьяна упился весь квартал. В нарушение обычая новобрачные не покинули гостей, они всю ночь шептались среди шума свадьбы. Стаканы не пустовали, и даже дети уснули хмельными от вина, смеха и песен. Только Хасан, один из двух друзей и коллег, которых Хуан пригласил на свадьбу, заметил, что молодой машинист не спешит на брачное ложе. Но Хасан был трезвым и неболтливым.

– Ты тоже водишь локомотив? – спросила я, пока он не ушел.

– Нет, для этого надо быть французом.

– Но Хуан – испанец!

– Уже нет! Он стал французом.

– А ты не стал?

– Нет, я не стал. Я по-прежнему араб.

– А я тогда кто?

Хасан попрощался и пошел провожать своего друга Франсуа. Все остальные гости были из нашего двора.

Под утро Хуан и Анита заснули, сидя на стульях, и ни у кого из оставшихся не было сил отнести их в спальню.

Когда в разоренном дворе запел петух, его забросали камнями. После такой ночи всем хотелось покоя.

По своей летней привычке Клара проснулась первой и наспех оделась, чтобы поскорее выйти на солнце. Ее старшая сестра сидела с закрытыми глазами среди руин праздника, голова у нее свесилась набок, открытый рот приник к уху мужа, тоже спавшего сидя, улыбаясь и наполняя двор мерным храпом. И тогда малышка нежно погладила по щеке старшую сестру, обмякшую на стуле в своем прямом и строгом платье, не зная, что ей годами придется повторять этот жест и что это прикосновение позволит влюбленным надолго сохранить свою тайну. Каждое утро на рассвете она будет расталкивать измученную желанием пару – до тех пор, пока сама не покинет этот двор, чтобы проспать свою первую брачную ночь.

В тот же вечер Анита снова стала сказительницей.

После ужина вся семья вышла на свежий воздух, и старшая сестра начала рассказывать нам истории, которые станут нашим насущным хлебом.

Она рассказывала до тех пор, пока Клара не закроет глаза, а потом до тех пор, пока соседи не унесут в дом стулья, и продолжала ночью до тех пор, пока Хуан, в свою очередь, не уснет, убаюканный звуком ее голоса, и только тогда просила Мартирио уложить нас, меня и Клару, а сама тем временем с нежностью закутывала мужа в большое шерстяное одеяло и сама устраивалась рядом с ним в шезлонге на ночь. В тех редких случаях, когда шел дождь и было слишком холодно, мы сумерничали в комнате на первом этаже, но все остальные ночи чета спала под открытым небом из страха не сдержать невероятное обещание, из страха не удовольствоваться словами и поддаться желанию, которое накатывало на них всякий раз, как они слишком близко подходили друг к другу или оказывались одни в комнате.

В течение пятнадцати лет Анита и Хуан питались словами, чтобы сдержать слово.

В первый вечер Анита рассказала нам историю Фраскиты Караско и Человека с оливами, человека с пришитым желанием, который, возможно, был моим отцом. Тогда я впервые услышала сказку о поставленной на кон и проигранной женщине.

Затем, из вечера в вечер, истории разматывались, и я оставалась бодрствовать последней, сопротивляясь сну, чтобы узнать, что станет с Сальвадором или с Лусией, красоткой-аккордеонисткой. Я дрожала от страха перед людоедом, меня смешило описание человека-локомотива, случайно зашедшего в наш двор с длинной вереницей детей, возмущало коварство второго мужа Клары, изумляли таланты моей матери, потрясала судьба моего брата-отцеубийцы. Взрослея, я лучше понимала каждую из этих историй, хотя не всегда могла разобраться в сказанном, но меня не заботила подлинность событий. И все же, даже если воспоминания мои путаются, мне кажется, что Мартирио не было пятнадцати лет и что она еще держала меня на коленях, когда Анита рассказывала о череде беременностей этой сестры-убийцы; что светлая Клара все еще жила в нашей комнате, когда была рассказана печальная история ее второго брака, и что я была ребенком, когда впервые услышала рассказ о моем грядущем одиночестве.

Да, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что во всем этом была какая-то магия. Если только мы не были вылеплены из слов.

Ночью во дворе

Слушайте, сестры мои!

Слушайте ропот, наполняющий ночь!

Слушайте… шум матерей!

Слушайте, как он течет внутри вас и застаивается в ваших животах, слушайте, как он загнивает в потемках, где растут миры!

С первого вечера и первого утра, со времен Книги Бытия и начала книг, мужское спит с Историей. Но существуют и другие рассказы. Подземные рассказы, которые втайне передают женщины, сказки, спрятанные в уши дочерей, впитанные с молоком, слова, выпитые с материнских уст. Нет ничего более завораживающего, чем эта магия, усвоенная с кровью, усвоенная с месячными.

Священные вещи нашептывают в кухонной темноте.

На донышках старых кастрюль, в запахах пряностей магия и рецепты существуют бок о бок. Кулинарное искусство женщин переполнено тайной и поэзией.

Все преподано нам разом: яркость огня, холод колодезной воды, жар железа, белизна простынь, благоухание, пропорции, молитвы, смерти, игла и нить… и нить.

Порой из недр чугунка восстает некая иссохшая фигура. На меня смотрит безымянная прабабка, которая так много знала, так много повидала, так много молчала, так много вытерпела.

Безмолвные страдания наших матерей заставили умолкнуть их сердца. Их жалобы растворились в похлебках: молочные слезы, кровавые слезы, пряные слезы, соленые и сладкие.

Елейные слезы, умащающие мужское нёбо.

За пределами тесного мирка своего домашнего очага женщины внезапно нашли другой.

Дверцы духовок, деревянные лохани, провалы колодцев, засохшие лимоны ведут в сказочный мир, который исследовали только женщины.

Упрямо сопротивляясь реальности, наши матери в конце концов из недр своих кухонь изогнули поверхность мира.

То, что никогда не было написано, – женское.

Золотые пуговицы

Когда настал черед Клары, когда она впервые запятнала платье, мои сестры посоветовались и решили, что ночью она ничего не услышит, ничто не проникнет в ее беспробудный сон. Ни одно слово, ни одна молитва.

Посвящение должно было происходить ночами на Страстной неделе, и самая ночь делалась препятствием.

И потом, Кларе не было дела до окружающего мира. Прозрачную Клару часами напролет пронизывало солнце. Клара не дослушивала истории до конца. Клара звонко смеялась, замечая блики, и гладила по голове изредка попадавшихся ей блондинов. Клара любила серебристую поверхность зеркал, не видя отраженного в них прекрасного лица. На что ей эти молитвы, которые им самим почти не пригодились?

Сияющая Клара не вполне обитала в нашем мире, хотя и была его центром, и ее красота притягивала все взгляды. Большую часть времени она проводила в праздности, греясь на солнце. А когда его лучи опускались за дома и двор начинала захватывать тень, Клара иногда уходила следом за солнцем в красную пустыню, и мужчины подстерегали ее, неизменно дивясь ее красоте. Ни один из них не смел к ней приблизиться, ее чары удерживали их на расстоянии.

Клара пересекала город подобно светящемуся призраку, не узнавая дорог, по которым шла, хотя они всегда были одними и теми же. Нам уже не надо было за ней следить, ее путь неизбежно приводил ее в одно и то же место, на плацдарм перед ратушей, и мы знали, что в сумерках найдем ее там. И тогда та из нас, кому поручалось вернуть ее домой, вела ее за руку, и хотя за время перехода она научилась шагать, не просыпаясь, случалось, что ноги переставали ее держать и приходилось нести ее, как мертвую.

В один из своих побегов она и встретилась с молодым офицером, который стал ее первым мужем. У него были старательно начищенные золотые пуговицы. И пуговицы притянули взгляд нашего прекрасного гелиотропа. Ей показалось, что солнце пролилось на этого высокого юношу, и когда он своим ясным голосом спросил, как ее зовут, она ему ответила.

Он был парижанином и ни слова не понимал по-испански. Сама она никогда не пыталась выучить французский или арабский. Впрочем, она никогда и ничему не пыталась научиться. А ведь она, как и я, ходила к монахиням, чтобы выучиться чтению и письму, но окна в классной комнате были для нее недостаточно большими, коридоры – слишком темными, а в книгах было слишком много черных букв! Ее восхищала лишь белизна бумаги, и казалось нелепым так прилежно ее пачкать – страницы будто мухами засижены. И пока вся прочая мелюзга скрипела перышками или вглядывалась в черную доску, Клара следила глазами за солнечными зайчиками, отброшенными стеклами очков монахини, которая вела урок, или еще того хуже – лучезарная девочка, не скрываясь, отворачивалась от учительницы и высматривала солнце сквозь грязные стекла. Подобное поведение было недопустимо! Собственно говоря, Клара ничему не могла научиться ни днем ни ночью. И бить ее линейкой оказалось бесполезно. Наставницы задыхались от ярости, но ничего не помогало. И вскоре, чтобы сберечь нервы учительниц, ее перестали принуждать к чему бы то ни было. Мои сестры предоставили ей развлекаться самостоятельно, наполняться теплом и светом сколько ей угодно.

Так Клара и росла посреди двора, замирая под солнцем, а мальчишки кружили в орбите ее солнечной красоты, словно маленькие планеты, одновременно притягиваясь к ее сиянию и отталкиваясь от него. Все боялись суровой Мартирио, ревностно оберегавшей свой маленький светоч.

По мере того как Клара взрослела, ее руки и ноги вытягивались, словно тени на закате, а черты лица становились тоньше. Густые брови оттеняли странное золотистое свечение мерцающих глаз и блеск алых губ. Но исходивший от нее свет, словно накопившийся в ней за все эти проведенные под солнцем годы, слепил того, кто на нее смотрел, так что ее лицо всегда казалось немного зыбким, и на сетчатке оставалось большое светлое пятно в виде звезды, которое преследовало мужчин и во сне.

Сверкающая Клара вторгалась в сны мальчиков с нашего двора, она озаряла их комнаты еще ярче, чем ту, в которой мы спали рядом с ней. Мужчины произносили во сне ее имя, и взбешенные соседки, ссылаясь на то, что те храпят, расталкивали счастливых мужей, выхватывая их из неодолимого тепла ее объятий.

Враждебность женщин нарастала одновременно с нарастающим влечением мужчин и дошла до предела, когда Кларе исполнилось семнадцать. Соседки уже видеть не могли ее посреди двора, неподвижную и прямую как палка, равнодушную к комплиментам молодых людей, которые иногда, расхрабрившись, говорили ей пару слов, а она в ответ лишь улыбалась или кивала. Все решили, что она легкомысленная, глупая и никчемная, а матери даже прибавляли, что она жестока.

Со временем ореол света, окружавший ее по ночам, потускнел, но я помню слабое свечение. Темнота вокруг нее никогда не бывала полной. И еще я никогда не видела ее голой, после вечерних посиделок ее всегда укладывала Мартирио.

Летом Клара мылась и одевалась до того, как мы встанем, зимой – уже после того, как я уходила в школу. В дни, близкие к солнцестоянию или дождливые, случалось, что от солнца исходило слишком мало света, чтобы выманить ее из дома, и тогда она играла с подаренным ей Мартирио карманным зеркальцем. Собственное отражение ее не интересовало, я даже не уверена, что она хоть раз его заметила. Она любила свет, который ей удавалось сосредоточить в серебристом кружке и отослать на стены комнаты.

Может быть, она и Пьера не разглядела, а только его золотые пуговицы.

Они встретили ее за поворотом ведущей к плацдарму дороги – безупречным золотым строем, множащим солнце. Его там было так много, что она, очарованная, забыла о своем неизменном пути на запад и дальше не пошла. Она поочередно трогала крохотные светила, и молодой офицер, покоренный лучезарным видением, не шевелился из страха, как бы оно не растаяло. Он наслаждался этим мгновением. Никогда он среди бела дня не видел так близко молодой женщины. В конце концов она подняла соломенные глаза на венчавшее все эти сверкающие кружочки красивое лицо и улыбнулась белокурому офицеру. Ободренный этой улыбкой Пьер осмелился задать ей вопрос. Она назвала ему свое имя, как делятся заклинанием, потом погладила его по голове и взяла за руку с непосредственностью, еще добавлявшей ей очарования. Он молча позволил увести его на площадь, откуда ей нравилось любоваться закатом.

Мартирио и Анхела не могли опомниться, увидев сестру рука об руку с незнакомцем. Поскольку солнце уже коснулось горизонта, а Клара не выпускала руки своего поклонника, тот проводил до дома всю троицу. Они долго шли, а Пьер все не замечал, что наша сестра уснула. Он и отнес в дом наш маленький светоч, когда Клара рухнула на пороге красной пустыни.

Двор наш показался ему очень убогим, Мартирио – очень неприветливой, а его чувство к этой уснувшей девушке – очень сильным. Ему мнилось, что он очутился в сказке, и он постарался припомнить сказки, что читала ему мать. И тогда он, приосанившись, вежливо представился Аните, затем поцеловал ей руку и откланялся.

Несколько дней спустя все мужчины нашего двора плакали: Пьер попросил руки той, вокруг которой вращались все их грезы, и ему не отказали. Мы так и не узнали, кто из них попытался принести в жертву Клару, но перед самой помолвкой кто-то поджег подол ее платья, когда она, по своему обыкновению, неподвижно стояла посреди двора, и глаза ее были полны солнца. Невероятной силы порыв юго-восточного ветра внезапно принес из пустыни столько песка, что лучезарная девушка вообще ничего не заметила. Наполовину занесенные песком ноги и мелкие песчинки, прилипшие к ее лицу и рукам, придавали ей сходство с незавершенной статуей.

Порядок вещей был нарушен. Анхела и Мартирио должны были покинуть дом раньше Клары. Анхела, обручившаяся со своей черной птицей и смирившаяся со своим некрасивым лицом и слишком круглыми глазами, не расстраивалась из-за того, что она перестарок, но Мартирио восстала против этого стремительного брака неизвестно с кем. Хотя мир тех, кто носит штаны, никогда ее не привлекал, однако отнять у нее сестру означало обречь ее скитаться в потемках. Она противилась свадьбе с яростью, какой за ней прежде не знали, а поняв, что ничему помешать не сможет, что Клара от нее ускользнет, что доводы, которыми она пыталась разрушить помолвку, бессильны и только смешат старших сестер, она устроила так, чтобы встретить Пьера, когда тот шел через красную пустыню, и поговорить с ним наедине.

– Так, значит, ты женишься на идиотке, которая любит только то, что блестит? – насмешливо спросила она. – В день, когда ты расстанешься со своим костюмом и золотыми пуговицами, она от тебя отвернется. Как ты собираешься жить с дурочкой, которая засыпает, едва стемнеет?

– Я заметил странности твоей сестры в первую же нашу встречу. А что касается пуговиц – если надо, я пришью их прямо к коже, я готов на все ради того, чтобы ее удержать и чтобы затмить солнце, которое ее околдовало. Но нескольких пуговиц было бы недостаточно. Ты видела, как она на меня смотрит? Она любит меня так, как никто и никогда меня не любил. Клара не идиотка. Она – сама поэзия. Знаешь, я ведь тоже ночь терпеть не могу. Она всегда меня пугала. И мне не жаль будет, если из моей жизни исчезнут луна и звезды. Я усвою привычки жены и тоже буду вставать на рассвете, чтобы подольше любоваться ее лучистыми глазами.

– Я уже один раз умерла ради нее.

– Пока я буду жить в городе, ты сможешь, если захочешь, видеться с ней каждый день. Я не собираюсь отрывать ее от семьи.

– Ты даже по-испански не говоришь!

– Я быстро учусь. Послушай, я поговорю с тобой, как брат. Знаешь ли ты, что тоже могла бы быть красивой, что твоему лицу недостает лишь улыбки, чтобы сделаться обворожительным? Со всей этой тенью, которой ты себя окутываешь, и с твоими холодными глазами ты кажешься негативом Клары. Найди себе мужа, который любит ночь, и оставь в покое сестру!

– Я не умею улыбаться, а мои губы отравлены! – прокричала Мартирио и побежала к воротам.

Пышную свадьбу сыграли в казарме. Родственники принарядились. Хуан был в том же костюме, который надевал в день собственной свадьбы, но он так раздался, что штаны и рубашка с трудом на нем застегивались, и чувствовал себя скованно. У каждой из нас было красивое новое платье. А Клара надела один из трех своих подвенечных нарядов. Анита выбрала для младшей сестры тот, что был по погоде и больше соответствовал положению жениха. Фраскита Караско сумела угадать будущие мерки своей солнечной дочки. Анита подумала, что портниха, наверное, сшила для нее три платья, чтобы хотя бы одно из них оказалось впору.

Праздновали летним днем. Соседи не пришли, они дружно отклонили приглашение, сославшись на то, что им всем нечего надеть и что жених не их круга. На самом деле уже прошел слух, что только дьявол своим дуновением мог спасти красоту нашей сестры и что пламя, охватившее подол платья Клары в день помолвки, не должно было ее пощадить.

Все в этом собрании внушало робость: нарядные платья женщин, их огромные шляпы, электрический свет, белизна скатертей, выправка мажордомов, галуны мужчин и даже хрустальные бокалы, такие тонкие, что их едва осмеливались касаться губами – как бы не разбились. Даже в налитом в них белом вине с крохотными пузырьками, словно бьющими в ноздри, таилось некое коварство. Вино требовало, чтобы его пили благовоспитанно.

Взгляд Клары заметался: повсюду мельтешили сотни сияющих пуговиц, они вальсировали, смеялись, расстегивались. Сверкающие драгоценности женщин слепили глаза, серебрилась седина мужчин, за огромными зеркалами, оправленными в золото, стен было не разглядеть. Десятки стекол в очках и хрустальные люстры играли тысячами огней. С ума от всего этого можно было сойти! Где среди всех этих пуговиц был ее муж? Как его найти среди всего этого беспорядочного мерцания?

Наконец он направился к ней, и она узнала в его глазах свет, делавший его неповторимым.

Мартирио наблюдала за ними издали. Она увидела, как новобрачный протягивает руку к ее маленькому мерцающему огоньку, а восторженный взгляд, который бросила на него Клара, поведал ей о чувствах сестры. Значит, прав был Пьер, дело не только в мундире, и одних пуговиц точно было бы недостаточно.

Мартирио была одета в красное платье, чей кричащий цвет казался неуместным рядом со сдержанной элегантностью остальных. Однако никто не позволил себе ни единого косого взгляда, настолько необыкновенны были глаза этой женщины. Казалось, она смотрит на мир с такой высоты, что лучше не обращать на нее внимания. Пьер увидел, что она наблюдает за ними из проема застекленной двери, и пока его жена танцевала с его отцом, приехавшим из Парижа на свадьбу самого младшего из сыновей, пока Клара кружилась, не отрывая глаз от люстры, висевшей как раз у них над головой, он направился к красному платью.

– Не беспокойся, – сказал он, – я не задую твой маленький огонек. Ты страдаешь, оттого что она от тебя ускользает, но видела ли ты когда-нибудь ее такой счастливой, как сегодня?

Мартирио сделала знак, что хочет поговорить с ним наедине, и потянула молодого офицера за занавеси из алого бархата. Когда они оказались отделены, скрыты от остальной части бального зала, моя смертоносная сестра попыталась улыбнуться. А потом, не дав Пьеру времени пошевелиться, прижалась ледяными губами к его рту, и он не уклонился от нежданной ласки.

Они утонули в красных занавесях, и никто их не видел.

Мартирио-убийца

Первые рассветные лучи, выявив слабые места обороны, наименее защищенные тканью проходы, пробрались за охранявшие брачный покой занавески. Они проникли в комнату, где спали влюбленные, подползли к постели и нежно коснулись сомкнутых век Клары, чтобы ее разбудить. Моя сестра открыла глаза и даже раньше, чем броситься к окну, чтобы порадоваться новому дню, вспомнила про Пьера и стала искать его живой взгляд. Но огромные глаза лежавшего рядом с ней мертвенно-бледного человека были тусклыми. Вокруг его печального бескровного лица на подушке и простыне расплылось красное пятно. Смирившись с тем, что придется довольствоваться окном, Клара раздернула занавески и впустила солнце – оно-то свои обещания выполняло каждое утро. Пьер надарил ей много светлых платьев, и они ей нравились. Выбрав среди них ярко-желтое, она сбежала по лестнице, ей не терпелось встретиться с возлюбленным светилом в садах казармы.

Но куда же подевался ее муж с ясным голосом? Он уже ее бросил? И кто этот угасший человек, которого подсунули ей, пока она спала? Но ведь она помнила, что уснула в жарких объятиях Пьера, она даже пыталась под конец дня сопротивляться сну, чтобы подольше наслаждаться его ласками. Они так спешили нацеловаться, пока не зашло солнце… И вот теперь ее лучезарный возлюбленный исчез, его подменили этим бесцветным и холодным человеком, плавающим в красной луже.

Но не все ли равно, раз солнце на свидание явилось, а безоблачное небо предвещало сияющий день. Она улыбнулась, забыв обо всем, кроме радости встречи с возрожденным светилом.

Пьер умер в первую брачную ночь, в самом начале медового месяца. Истек во сне кровью через левое ухо. Кровоизлияние в мозг, сказали специалисты. Никаких ударов ему не нанесли. Вскрытие доказало невиновность обезумевшей новобрачной, которая отказывалась понимать, отказывалась видеть хоть что-то общее у молодого офицера с ясным голосом и блестящими глазами, за которого она только что вышла замуж, с трупом, найденным рядом с ней наутро после свадьбы. И хотя не пролила ни одной слезинки, решили, что не стоит чрезмерно ее беспокоить – она испытала слишком сильное потрясение. Несчастная, должно быть, помешалась от скорби, потому и замкнулась в молчании. Она целые дни проводила на солнце, в полной праздности, разговаривала только с родными, а на вопросы дознавателей не отвечала, лишь улыбалась и качала головой. Но больше всего поражала ее красота. Историю нашли весьма печальной, и городская газета посвятила ей целую колонку.

Клара унаследовала небольшую ренту, но ей до этого не было дела. Она отказалась носить траур, и даже ее свекор не возмущался, видя ее в светлых платьях, подаренных его сыном. Понимая, что в расстроенный ум молодой жены смерть Пьера не вмещается, он предложил увезти ее с собой в Париж и там лечить, но Анита этому воспротивилась, и Клара вновь заняла свое место под солнцем посреди двора, а Мартирио долго пряталась в тени и плакала.

Прошла осень, и прошла зима, Мартирио все это время целовала только умирающих стариков, тем самым избавляя их от страданий. Она дарила смерть поцелуем тем, кто об этом просил, и использовала наши тайны, чтобы помогать живым. Из нас из всех она чаще других произносила молитвы, несчастными хранительницами которых мы были.

Я сама наконец стала женщиной, и мне пришлось ходить в туфлях с насыпанными в них оливковыми косточками, держать деревянный крестик, поститься и повторять непонятные слова. Я прошла посвящение. Мне вручили шкатулку, в которой я сейчас держу свою большую тетрадь, и вышитое имя матери. Я поставила шкатулку под кровать и ждала, когда придет время ее открыть.

Почему я столько лет с этим тянула? Я не спешила проникнуть в тайну шкатулки. Я видела, как Мартирио день за днем оплакивает зятя. Я знала, что она не может нас целовать, что ее ужасает мысль о смерти, которую она, по ее словам, в себе носила, об этом яде на ее губах, и я боялась дара, заключенного в шкатулке, отравленного подарка, каркающей над ухом черной птицы, голоса, который каждый вечер усыплял возлюбленного, смертельного поцелуя, разноцветных ниток и иглы, раздиравшей швею. Я так боялась тайны, затаившейся в своей деревянной темнице у меня под кроватью и навязанной мне предками по материнской линии! Этот ларчик был словно обещанием большого горя в будущем, тяжкой ношей, которую я отказывалась разделить с сестрами. Мне казалось, что если я перестану думать об этой деревянной коробке, то либо она исчезнет, либо из нее пропадет ее роковое содержимое. Самым действенным способом, конечно, было бы взломать ее до того, как дар созреет, но и на это я не могла решиться.

И вот, представляя себе, какой груз одиночества может быть заключен в этом заурядном ларчике, я откладывала момент, когда открою его, – точно так же, как раньше, по словам сказительницы, оттягивала свое рождение.

Стекольщик!

Стекольщик, стекольщик!

Носитель света орал во все горло, а Клара, заливаясь смехом, шла по городу следом за ним и его пронзительными воплями.

¡Vidriero, vidriero!

Вот уже во второй раз она отвернулась от солнца, чтобы последовать за незнакомцем.

Сосредоточившись на фасадах и окнах, он не сразу заметил шагавшую за ним прелестную девушку в желтом атласном платье. День подходил к концу, а заработал он мало. По лицу у него струился пот, спина разламывалась под тяжестью стекла, и в конце концов он остановился и осторожно отстегнул свои ослепительные доспехи. Пристроил большие прямоугольники света к своим длинным тощим ногам, вытащил из кармана грязный платок и провел им по лбу. Солнце клонилось к закату. Стоя лицом к нему, стекольщик, зажмурившись, вытирал пот, заливавший глаза. А когда снова смог ясно видеть, вздрогнул так, что едва не расколотил сверкающие стекла, которые закрывали его снизу чуть ли не до пояса. Перед ним неподвижно стояла улыбающаяся Клара. Ее соломенные глаза смотрели на него с пугающей пристальностью. Моя сестра, оказавшаяся между заходящим солнцем и отброшенным стеклами непрямым светом, казалась призрачной.

– Вы нарочно меня пугаете? Вас это забавляет? Со стекольщиком так шутить нехорошо! Кто будет платить, если я из-за вас разобью свой товар? Правду сказать, я окажусь в безвыходном положении! Все это, знаете ли, хрупкое, и оно меня кормит! – отчитывал он ее по-французски, а поскольку она, по-прежнему глядя на него, не отвечала, он продолжал: – И почему это вы мне во весь рот улыбаетесь и молчите? Язык проглотили, что ли?

Моя сестра, хотя он ее об этом не спрашивал, сказала ему, что ее зовут Клара, и стекольщик сообразил, что она испанка и, возможно, не очень хорошо понимает по-французски.

Звук ее голоса слегка его успокоил. Как ему могло взбрести в голову, что перед ним призрак? Он явно слишком впечатлительный. Стекольщик наклонился, чтобы взвалить груз света на свои костлявые плечи, и поскольку Клара не двигалась с места и внимательно следила за каждым его движением, спросил:

– Да что ты так на меня уставилась своими медовыми гляделками?

Ей нравились стеклянный панцирь и прозрачные глаза этого нескладного человека. Стекла, которых его плечи не могли заслонить, торчали со всех сторон, окружая светом угловатые тело и лицо. Она уже давно идет следом за ним и заблудилась. Он должен помочь ей найти дорогу. Она живет в квартале Марабу, в поселке Гамбетта.

– Ну, знаешь, дотуда еще топать и топать! – воскликнул он. – А мне неохота делать такой крюк даже ради твоих прекрасных глаз, я собираюсь вернуться домой и оставить там свое барахло. Шагай прямо в ту сторону, и рано или поздно ты найдешь какого-нибудь лопушка, который вернет тебя в лоно семьи. Пока, красотка, до свиданьица!

Солнце уже исчезало за горизонтом, и Клара чувствовала, что силы ее покидают. Стекольщик, насвистывая, удалялся. Она нагнала его и встала прямо перед ним.

– И липучая же ты девчонка! Чего тебе от меня надо? Таких дурочек, как ты, я щупаю по ночам, когда весь город спит. А днем я вкалываю, и мне не до баловства. Хотя ты вроде бы не из этих. Ты так перетрусила из-за того, что стемнело? Это ты зря, знаешь, ночь – лучшее время, и не только для воришек. Ладно, если пообещаешь со мной полизаться, я тебя провожу! А нет – так шиш тебе!

Клара пообещала, толком не понимая цветистых оборотов речи стекольщика. Она взяла его за руку и, успокоенная ее теплом, заснула, не сбавляя шага.

Он продолжал болтать, не замечая, что глаза у нее закрылись и что она ни слова не слышит из его длинного монолога.

Его прозвали Люнес, “понедельник”, потому что в этот день он родился, и по понедельникам ему всегда везло. Он знал город как свои пять пальцев, с детства по нему шатался.

К счастью для него, ноги у моей сестры не подкосились. Посреди красной пустыни он остановился и потребовал свой поцелуй.

– Мы почти дошли, можешь со мной расплатиться, а с учетом того, сколько мы уже прошагали, это уже трудно назвать задатком.

Он отпустил руку моей сестры, чтобы отстегнуть подбитый фетром деревянный короб, в котором носил свои стекла, и, снова утерев пот с лица, повернулся к Кларе.

Едва надкушенная луна лила свой тихий белый свет, но ему показалось, будто не она одна так сияет в ночи, будто прозрачная и неподвижная девушка рядом с ним тоже светится. На ее коже выступила легкая испарина. Стекольщик некоторое время изумленно слушал, как она ровно дышит с закрытыми глазами, и наконец понял, что она спит.

Он и не подумал бросить спящую красавицу, вошел во двор вместе с ней, и сидевшие там соседи показали ему наш дом.

– Надо было тебе оставить эту дуру там, где нашел! – сказали ему.

– Я смотрю, вы тут избытком милосердия не страдаете! – ответил Люнес.

– Тебя это не касается. Можешь постучаться в дом портнихи, дверь напротив.

– Спасибо и на том.

Мартирио открыла дверь и так холодно на него посмотрела, что ему пришлось опустить глаза.

– Она попросила меня проводить ее домой. Сдается мне, что мы пришли! Но все-таки странно, что она спит на ходу. Может, надо ее к доктору сводить?

– Она отродясь такая, и с этим ничего не поделаешь, – ответила Мартирио. – Моя старшая сестра с мужем пошли ее искать. Ты не встречал их на дороге, ведущей сюда от плацдарма?

– Я нашел ее совсем не в той стороне. Она шла за мной, как собачка, и смеялась, глядя, как я вкалываю.

– Спасибо, что привел ее домой, а теперь уходи и не вздумай возвращаться!

– Это еще почему? – возразил Люнес, который терпеть не мог запретов. – Тем более что за ней должок. Она дала мне обещание.

– Обещание?

– Ну что ж, могу тебе рассказать, коли ты ее сестренка. Она пообещала мне поцелуй. И можешь мне поверить, уговаривать ее не пришлось, она таращилась на меня своими глазищами так, словно ничего прекраснее в жизни не встречала. Я уверен, что она по уши в меня влюбилась. Так втрескалась, что я даже не стал просить плату вперед.

Мартирио почувствовала, как ее захлестывает ненависть, но медлила. Во дворе были люди, ее могли увидеть.

– А может, мне расплатиться вместо нее? – тихо предложила она.

– Договорились! – согласился Люнес, теперь решившись посмотреть ей в глаза.

– Жди меня на пустыре за самым большим кустом. Приду, как только смогу, – закончила она и захлопнула дверь у него перед носом.

И радостный стекольщик растянулся всем длинным костистым телом на красной земле. Заботливо уложил свои стекла на одеяле рядом и стал ждать, мечтая о двух сестричках.

Тень и свет жили под одной крышей!

Его губы должок получат, но, может, и рукам что-нибудь перепадет? Достаточно сказать, что младшая ему пообещала. Нет, он удовольствуется поцелуем, уже не так мало, а в другой раз, глядишь, и побольше сможет урвать. Не сказать, чтобы ему так уж нравилась эта внезапно засыпающая и потеющая светом девчонка! Но можно ведь, добившись от нее обещания, потребовать платы у той, другой, что смотрела свысока и отдавалась в темноте. Наверняка она не такая холодная, какой прикидывается. На каждый день свои заботы, а на каждую ночь – свои радости!

Лежа навзничь на сухой земле и глядя на звезды, он предавался ночным грезам. Но вдруг она не придет?

Он несколько раз слышал шаги, однако ни один из темных силуэтов, шедших по тропинкам через большой пустырь, не сворачивал к его кусту.

Мышцы постепенно расслаблялись, отяжелевшее от усталости и вожделения тело вжималось в землю. Он не должен засыпать, разве что на минутку закрыть глаза, чтобы дать им отдохнуть. Только на минутку. Но до чего же тяжелые веки! Ни за что ему их не поднять! Он почувствовал, как его втягивает в пустоту, казалось, что он опрокидывается назад, падает…

И тогда он, содрогнувшись всем телом, опомнился и впился ногтями в землю, чтобы замедлить падение. Сердце рвалось из груди. Он испуганно огляделся. Рядом с ним сидела Мартирио, и была она темнее ночи. Он приподнялся на локтях, затем сел, провел длинными узкими ладонями по безбородому лицу, чтобы прогнать сон и страх. На душе полегчало.

– Давно ты здесь сидишь? – зевая, спросил он у моей сестры.

– Довольно давно и уже собралась уходить, – холодно ответила та.

– Надо было меня растолкать. Дни тянутся бесконечно. Лучше бы лета вообще не было. Солнце слишком тяжелое, его не снести. Да еще твоя сестренка заставила меня побегать! Ну, иди ко мне, поцелуемся! Не бойся, я тебя не съем! Дай я тебя обниму! Ну вот! Да ты замерзла, ты вся дрожишь! Ничего, я тебя отогрею!

– Ты точно уверен, что хочешь получить обещанный поцелуй?

– Еще как хочу! От тебя так несет ночью, что прямо-таки до смерти хочу. И потом, сейчас пока что понедельник, а для меня в понедельник все всегда к лучшему. Это мой счастливый день. Так что я тебя не отпущу, пока ты свои губы не прижмешь к моим. Вот увидишь, ты запросишь добавки, поцелуи мои слаще сахара.

– Ты сам напросился!

– А то как же! Не спорю! Я уже истомился весь, а ты все тянешь, и вот-вот настанет вторник.

И тогда Мартирио подставила ему губы, и Люнес жадно в них впился. Его длинные женственные пальцы с грязными ногтями нежно обхватили ледяное лицо моей сестры, потом начали спускаться и прокладывать себе путь в вырезе ее темного платья. Мартирио внезапно раскидала ночь во все стороны, вырываясь из его рук, а высвободившись, помчалась, задыхаясь и плача, через лунную пустыню с разметанными по ней тенями.

Она пробежала через ворота, влетела в нашу комнату, забралась в Кларину постель и долго смотрела на сияющую улыбку сестры.

Вот уже во второй раз она дарит смерть человеку, который ее не желал.

Обливаясь слезами, она все еще чувствовала на лице и на груди след горячих ладоней стекольщика. Его тонких, нежных рук. Почти женских…

Назавтра под конец дня Клара убежала догонять солнце и остановилась на том же месте, где накануне встретила Люнеса. Но она прождала его напрасно, человек в стеклянном панцире не появился.

Мартирио было поручено до темноты найти сестру.

На плацдарме спиной к солнцу стояла радостная Клара.

Он был здесь, стоял в ореоле стекол рядом с Кларой и смеялся. Добивался от нее обещания сотен поцелуев и ласк и ждал ночи.

– Твой проклятый поцелуй меня всего взбаламутил, – шепнул он на ухо подошедшей к ним Мартирио, – меня так разобрало, что я всю ночь шатался по притонам.

– Что ты здесь делаешь? – смертельно побледнев, спросила моя сестра.

– Ты на меня смотришь, как на привидение, – удивился он. – Ты не подумай, хоть с виду и не скажешь, но чувства у меня есть. И мне очень хочется повторить сегодня вечером. Прижаться всем телом к твоему прохладному телу… Мне-то всегда жарко, я потею так, что в дни, когда мир дрожит в перегретом воздухе, боюсь расплавиться. Так что пока твоя прелестная сестренка не уснула, скажи мне, собираешься ли ты и сегодня вечером вместо нее расплатиться всеми теми лакомствами, какие она мне наобещала. Если нет, то придется потом этой плутовке с соломенными глазами, которая только того и ждет, возместить мне убытки.

– Приходи в полночь к тому же кусту, и я с тобой расплачусь. А пока оставь нас! Уходи вместе со своими паршивыми стеклами!

– Тогда до скорого, ночка моя!

Смерть Люнеса не брала. Яд Мартирио становится медом под его языком. Все лето он погружался в ночь, ласкал ее тени, плакал от наслаждения, распалялся, прижимаясь к холодному телу моей смертоносной сестры, чье ночное благоухание так любил. А Клара обещала все больше и больше – до того осеннего дня, когда Мартирио почувствовала у себя в животе горячее биение. Новое дыхание втянуло ее в себя, и она улыбнулась, сидя одна в своем углу, она впервые улыбнулась.

Она не рассказала об этом Люнесу, но он в конце концов заметил происходившую метаморфозу: его ночка была непорожней, она округлялась, как луна. Он хотел бежать, удрать из красной пустыни, никогда больше не видеть этой пахнущей ночью молодой женщины с холодным взглядом, полным теней. Но не смог улизнуть от своего вожделения. Не смог оторваться от прохладного тела этой женщины – тела, которое каждую ночь преподносилось ему в кустах. Только однажды он не явился, отправился утолять свое желание в другом месте. Мартирио подумала, что он, наверное, наконец умер, оставив ей эту жизнь в глубине ее тела.

Однако на следующий вечер Люнес как ни в чем не бывало появился снова.

– Ты – моя ночка, – признался он ей. – Лучше выложить тебе все начистоту: твоя сестра меня не волнует. Она дышит жаром на мои усталые глаза. Это твою тень я целый день жду, прохладную тень, которая появляется из глубин и ласкает мое пылающее тело. Я прекрасно вижу, что ты в положении. Я не хотел этого – семьи, которую надо кормить, мальцов, которые сядут мне на шею вдобавок к этим проклятым стеклам. Но теперь я только тебя и вижу во сне, ты прогнала всех других, всех этих обычных шлюх. Без тебя мои ночи пусты – хоть криком кричи. Да, ты – моя ночка. Так вот, может, нам подумать о том, чтобы любить друг дружку без третьих лишних и поселиться где-нибудь вместе. Если ты согласна, я завтра поговорю с твоей старшей сестрой.

– Я согласна, – едва слышно прошептала Мартирио в темноте.

Их поспешили обвенчать, и на этот раз свадьба была скромной, потому что из-за Клары все от нас отвернулись. И Анита поняла, почему предназначенное для нашей сестры подвенечное платье было таким широким.

В нашем дворе освободился один из домов. Люнес и Мартирио в нем поселились, там родился их первенец. Мартирио ни разу не осмелилась его поцеловать, но без конца укачивала на своих темных руках, и ей захотелось еще детей, много детей. Ей нравилось, когда живот у нее был полон, когда в нем билась жизнь. Она безудержно отдавалась Люнесу, своему глотателю теней с длинными женственными руками, а тот был ненасытен и делал ей одного малыша за другим. Смерть была плодовита, она округлялась и рожала веселых деток, которые с воплями гонялись друг за дружкой на солнце. Родители дали им французские имена. Жан, Пьер, Франсуаза, Ришар, Клер, Анна и Ивонна толклись в тесном домике, вгрызались в жизнь и висли на шее у веселого стекольщика, не устававшего изумляться, откуда их столько.

Чистая страница

На мою страницу опустилось молчание ночи.

Молчание – и более ничего.

Я слышу, как бьется в пустыне моей жизни мое занесенное песком сердце.

Вольер

Сказительница умолкла, ее сказки стали всего лишь воспоминаниями, заключенными в моей душе. Они скитаются внутри моей пустой оболочки, и я по одному достаю их, чтобы выложить на бумагу.

Но вот уже которую ночь наружу не просачивается ничего, ни единого слова. Безгласные сказки прячутся, зарывшись в мою плоть, а страница остается белой. Шепоты смолкли. Лишь боль еще указывает мне дорогу. Я приберегла худшие воспоминания под конец. Они делают вид, будто исчезают, но я чувствую, что они затаились в тени, которую я взрезаю, окопались там.

Я выдавливаю слова ногтями из своего больного ума, и они выходят оттуда – желтоватые, густые.

Напоследок я приберегла вольер.

Воспоминания и сказки вперемешку, впитанные с молоком и слезами, текущие в моей крови.

Напоследок я приберегла Анхелу и того человека, который так любил ее голос.

Воспоминания и сказки, брошенные в лицо этой далекой женщине, глухой к моим мольбам, навсегда ушедшей, так мало меня любившей, покинувшей меня, одинокую, в мире, где меня не ждет ничего, кроме давних горестей – и даже не моих!

Пусть вселившиеся в меня призраки вернутся в свою тьму, оставив меня наедине с моей внутренней пустотой!

Пусть эхо не повторяет давних шепотов!

И пусть я наконец помру, как моя сестра Анхела со слишком круглыми глазами, чью душу глупец искромсал, чтобы извлечь оттуда химеру дьявола. Он заткнул ей рот, чтобы перестать ее любить, подтолкнул к гибели, а затем, поняв наконец, что борьба его была напрасной и что он всего лишь человек, бросился в разверстую могилу, скатился на ее труп.

После того как Сальвадору изрезали лицо, Анхела перестала петь. Она слушала бормотание пестрого города. Она слышала разнообразные языки, еврейские, мусульманские, христианские молитвы. Она слушала, но больше не пела с тех пор, как на другом берегу ей в горло воткнулся шип, с тех пор как столько крови пролилось через ее рот, заливая улицы незнакомого городка, воспламеняя души безмолвных бедняков, по ее вине внезапно брошенных в непосильную для них битву.

Здесь ее пение разрушило бы город.

Однажды ворона привела ее в сад, откуда доносился многоголосый щебет. За этими стенами жили птицы.

Ворота были открыты, и она вошла.

Птицы десятками порхали в огромном вольере, перекликаясь длинными музыкальными фразами.

Ей внезапно захотелось им ответить, тоже запеть, несмотря на шип.

И зазвучал ее невредимый голос. Все тот же чистый голос, разрывавший душу.

Она не заметила людей, обедавших в парке по ту сторону птичника.

В этом саду был человек, которого терзали сомнения, он впервые сидел за одним столом с вельможами и ел молча, стараясь своей сдержанностью и хорошими манерами заставить позабыть об убожестве своей паствы.

Восхитившись чудесным голосом, долетавшим, казалось, из птичьего вольера, все стали искать его источник.

Анхелу привели к большому столу, уставленному изысканными яствами, хрусталем и фарфором. Кто она такая? Что она здесь делает? Кто позволил ей войти сюда без спроса? Чтобы ее простили, она должна им спеть.

Анхела, сбитая с толку противоречием между веселыми лицами и суровыми упреками, не стала упираться. Она повиновалась, глядя на человека напротив – единственного, кто не произнес ни слова. Смутившись, он опустил голову и уставился в свою тарелку, сплошь разрисованную птицами. Но юная певица с некрасивым лицом тоже была там, среди тщательно обглоданных куриных косточек, она была там и пела о любви-тюремщице.

Гости в восхищении аплодировали. А одна пьяная женщина внезапно возмутилась, что так много маленьких созданий томится в неволе, и пожелала немедленно открыть вольер и выпустить птиц. Хозяин дома, элегантный старик в белом костюме, остановил причудницу, когда ее ботинки уже ковыляли среди куртин, и мягко увел в аллею. За этим последовал долгий спор между пьяными за столом – спор о пользе пленения, в котором человек, все еще смотревший в свою тарелку, участия не принимал.

Ворона положила конец спору, усевшись на плечо Анхелы, и всем захотелось потрогать птицу. Седовласый хозяин, большой любитель пернатых, рад был добавить новый экземпляр к своему собранию и предложил моей сестре на него работать, заниматься этим вольером и его обитателями, крылатым и музыкальным народцем.

У нее спросили, в каком квартале она живет, а когда она ответила, все повернулись к человеку, молча уткнувшемуся в тарелку. Неужели она впервые видит отца Андре? Он служитель Божий и большой музыкант. Служит как раз там, в Нотр-Дам д’А., в квартале, где так много испанских эмигрантов, голодранцев, которые толпой заявились сюда с того берега Средиземного моря, там им было не выжить. Анхела сказала, что не узнала его. Какое лицемерие! Можно ли не узнать такого красавца? – воскликнула пьяная дама и расхохоталась.

М. Д. продолжил:

– Так, значит, вы не поете в церкви? Как немилосердно приберегать подобный голос только для себя и не делиться им с Богом и людьми! Его тембр так чудесно сочетался бы со звуками органа… Вы знаете церковные гимны? Неважно, отец Андре вас научит. В ближайшее же воскресенье мы все придем вас послушать.

Анхела ушла радостная, она не обратила внимания на то, что о ней говорили. А ведь дама в ботинках не стеснялась описывать уродство юной посетительницы, ее грузную коренастую фигуру, ее оскал, ее грубые черты, ее огромные неподвижные глаза.

– Вы не находите, что она смахивает на курицу? Кто бы мог подумать, что Господь спрячет такую красоту в горле подобной женщины? Словно жемчужину в скучной устрице!

– Ты преувеличиваешь, – возразил ей М. Д. – Она не уродливая. Всего лишь заурядная.

– Нет, она безобразная, а Господь любит пошутить, только и всего! Ему нравится удивлять публику! Так ведь? – продолжала захмелевшая дама, обращаясь к священнику. – Обречь на безбрачие такого человека, как вы! Какая расточительность! Разве Господь не чертовски порочен?

– Да замолчи же, пока мой юный гость не сбежал из-за тебя! – оборвал ее хозяин дома.

Вот так Анхела снова стала петь. И ничего серьезного, ничего мрачного вроде бы и не слышалось в ее голосе. Город не загорелся.

Начиналась новая жизнь. Она каждый день будет работать в вольере М. Д., заботиться о его обитателях, отвечать на птичьи трели и, раз ее об этом попросили, петь и в церкви тоже, для людей, как она некогда делала в Сантавеле, в оливковой роще Эредиа, где на ее голос откликались palmas flamencas.

Назавтра она окунулась в прохладу маленькой церкви, чей неф со всех сторон весело пронизывали цветные лучи. Солнечный свет, пропущенный сквозь витражи, окрашивался в яркие игривые тона, и никакой торжественности в этом месте не было. Церковь оказалась более теплой, чем ее священник. Хотя Анхела уже бывала здесь с тех пор, как прибыла в эти края, ей показалось, что она входит сюда впервые.

Хор репетировал “Аве Мария”. Не прерывая его, отец Андре знаком подозвал мою сестру. К сожалению, у него была музыкальная душа, и он сам дирижировал своим хором. Он посвящал ему немало времени. Когда настала тишина, он представил хористам Анхелу, которую все они знали хотя бы по имени, потом попросил ее что-нибудь спеть, чтобы все смогли услышать, как звучит ее голос в храме, услышать его тембр. Что угодно, лишь бы оно не было святотатственным.

Звонкий высокий голос вонзился в их плоть.

Отец Андре, блуждая взглядом по плиткам пола, слышал, как в горле Анхелы вибрирует шип, он слышал эту боль. Эту великолепную боль!

Разве может христианин не поддаться чарам этой боли, если церкви возведены на костях мучеников, если катехизисы ставят в пример принесенных в жертву детей, если верующие молятся перед образом Матери, оплакивающей умершего на кресте Сына? Разве можно не любоваться страданием, если Бог подал нам пример, принеся в жертву своего Сына, позволив ему плакать кровавыми слезами и выставлять напоказ свои раны? Терновый венец, крест, искупление святых – надо страдать, чтобы удержать мир в равновесии, платить, чтобы другие могли идти дальше.

Да, отец Андре воспринимал боль как соль земли! И вот теперь голос этой маленькой женщины выплескивал в его церковь горе, наполнявшее его тело несказанной нежностью. Его душа трепетала. Заостренное пение Анхелы терзало его плоть, проникало в него, возбуждало его чувства. Тогда священник попытался защититься, захотел утопить этот голос среди других поющих голосов, но тот настолько выбивался, что разрушал стройный хор. Только орган мог его сопровождать.

– Будешь солисткой, больше ты ни на что не годишься! – сухо заключил он, перед тем как всех распустить.

В следующее воскресенье М. Д., снова облаченный в ослепительно белый костюм, вместе с друзьями пришел послушать, как поет девушка, которой он покровительствовал.

На паперти ждала окутанная солнцем Клара. Увидев, как из нарядного экипажа вышел белый с ног до головы старик, она улыбнулась ему и совершенно естественно взяла его под руку, словно как раз его-то и ждала. Если старик и был удивлен, он не подал виду и включился в игру прекрасной незнакомки. Они вместе вошли в церковь и бок о бок прошли по центральному проходу. Друзья богатого судовладельца не знали, что и думать. Они вполголоса переговаривались, пытаясь выведать, что это за новая возлюбленная. Как правило, М. Д. не был таким скрытным.

Дойдя до середины нефа, он расстался с моей сестрой, чтобы она села среди женщин, потом быстро, словно юноша, на нее взглянул, увидел в устремленных на него соломенных глазах огромную любовь и задрожал при одной только мысли о том, что это прекрасное создание может ускользнуть. Тут Анхела запела, и чувства старикана от этого будто удесятерились. Он сел подальше от друзей, на самый край скамьи, чтобы вволю наглядеться на Клару, чтобы упиваться ее солнечной красотой. Прихожане, захваченные голосом Анхелы, не заметили зарождающегося романа. И даже сам священник еле справился с волнением и с трудом смог отслужить мессу.

После благословения голос снова заполнил церковь и души, вливая в них такую сладкую боль, что никто и не подумал выйти раньше, чем он смолкнет. Никто, даже Клара, которой не терпелось вернуться к свету и к этому человеку с серебряными кудрями.

Оказавшись снаружи, на солнце, Клара подвела М. Д. к собравшемуся на паперти клану Караско. Все ждали Анхелу, чтобы поздравить ее.

Мартирио держала на руках первенца, а живот ее под юбками снова начал округляться. Теперь Клара могла делать все, что ей заблагорассудится, это больше не забота Мартирио, и свои ядовитые поцелуи она приберегала для мужа. Она лишь удивилась, что Клара влюбилась в старца.

Свита М. Д. держалась поодаль, вполголоса злословя.

Анхела в конце концов вышла вместе с группой хористов, и старик пришел в восторг, узнав, что Клара – ее сестра. Он поцеловал руку прелестной девушке, оживившей его чувства.

– Приходите же полюбоваться моим вольером когда пожелаете, – пригласил он. – Ваша сестра знает дорогу!

Он распрощался с Караско и, поздравив отца Андре, сел в ожидавший его экипаж и уехал.

– Что ж, ваша сиятельная нашла себе нового поклонника и на этот раз выбрала не стекольщика! Этот-то купается в роскоши! А ты, ночка моя, больше даже и не думай ничего платить вместо сестры! – смеясь, восклицал Люнес, когда мы направились домой.

По дороге я держала Клару за руку – за ту, на которой человек в белом запечатлел поцелуй.

Голос дьявола

Воскресенье.

В церкви рты у всех наполнены размякшим Богом. Анхела вместе с другими хористами мелкими шажками приближается к алтарю.

Пока они репетировали, отец Андре постепенно ее приручил. Теперь она повинуется ему и считается с его замечаниями. Но этот покорный голос с каждым днем все больше завладевает священником. У него отрастают чувства, на поверхность выходят прежние волнения, нежности, поцелуи… Чем дольше он дергает за ниточки эту женщину-птицу, тем крепче узлы, которые ее удерживают, затягиваются на его собственном горле. Он приказывает, она подчиняется. Однако он чувствует, что одержим этой женщиной, этим голосом, этой болью.

Отец Андре подает Анхеле облатку. Мальчик из хора машинально поднимает свой золотой поднос повыше, к самому подбородку причащающихся, чтобы ни одна божественная крошка не упала на пол.

Но падает не крошка. Бог рушится целиком. Священник Его упустил. Рука совершавшего богослужение на мгновение сбилась с пути и коснулась приоткрытых губ Анхелы. Та вздрогнула под лаской, и Бог упал навзничь. Но глаза священника были прикованы к грубому лицу молодой женщины, и прихожане, которых крик мальчика из хора отвлек от молитвы, заметили похотливый взгляд священника. На несколько секунд суровая маска упала с его лица, как в театре, и все увидели влюбленного мужчину, облаченного в лохмотья божественного.

После службы языки развязались, люди болтают, перешептываются, насмехаются. Она даже не красива! Ханжи возмущены. Отец Андре смотрел на эту женщину совершенно непристойным образом!

Не лучше ли ходить к мессе в другом приходе, чтобы не видеть этого святотатца? Анхела с трудом прокладывает себе дорогу среди плотной злословящей толпы, не желающей ее пропускать. Потому что приговор вынесен: голос у этой девицы дьявольский!

Однако назавтра те же кумушки-заговорщицы теснятся перед исповедальней отца Андре. Его предполагаемое вожделение вызывает у них удивительные признания. Прежде о запретной любви умалчивали из страха перед осуждением святого человека, теперь же о ней рассказывают во всех подробностях. Женщины, исповедуясь, без утайки выкладывают все о своих похождениях. Старухи с восхищением вспоминают былые измены, давние желания и без ложной стыдливости вытаскивают из памяти ласки. Жаркие ладони прогуливаются по сморщенной коже, по дряблым животам. Несколько молоденьких девушек нашептывают ему на ушко про свои любовные утехи в красной пустыне, другие даже пользуются случаем и строят ему глазки из-за деревянных прутьев. За словами он иногда различает руки, играющие в провалах тени. Он слышит дыхание по ту сторону решетки. Видит, как воздух, входящий в приоткрытые рты и выходящий из них, пробегает по сочным влажным губам. Чувствует дурманящий аромат тел, который решетка уже не сдерживает…

В их рассказах нет и следа раскаяния. Они описывают прикосновения, чтобы воскресить их во тьме маленькой исповедальни, чтобы не позабыть вкус запретной любви.

Перепуганный отец Андре обнаруживает у своей благонравной паствы целую любовную сеть, паутину желания, в которую он влип. Он молится, но тщетно, молитва его иссушена, и даже стеклянные мадонны ему улыбаются.

– Ты должна скрыться за болью, – сухо требует священник. – Как ты смеешь вылезать вперед? То, что ты несешь в себе, больше тебя. Сумеешь ли ты когда-нибудь перестать думать о своем злосчастном голосишке? Сумеешь ли забыть о себе?

– Позвольте мне повторить еще раз.

– Не сегодня. Ты уже наскучила нам своим воркованием. Я тебе сто раз говорил – линия, ищи линию.

В следующую субботу, готовясь к богослужению, отец Андре перехватывает томные взгляды собравшихся в его церкви прихожан, разгадывает жесты. Он теряется среди этих взглядов, а недавно обретенное знание сердечных тайн его тяготит.

Внезапно голос Анхелы раскалывает свод надвое, и в центральный проход медленно вступает солнце.

Клару во втором подвенечном платье – роскошном, усыпанном серебряными и перламутровыми блестками – ведет к алтарю Хуан, муж Аниты, у которого живот теперь выпирает из неизменного парадного костюма. Затем появляется М. Д. Такой же белый, как его юная невеста, он приближается один под пение Анхелы.

Глядя на Клару, отец Андре ищет источник света, что обрисовывает ее силуэт. Но, не найдя, сдается и примиряется со своими странными видениями, не доискиваясь причин. Его церковь полна влюбленных, солнце явилось, чтобы обвенчаться со старым извращенцем, а самый прекрасный голос на свете, созревший в гортани непривлекательной женщины, терзает его чувства. Что ж, да будет так, если такова Его воля!

Анхела не подходит к причастию, он ждет ее, тщетно высматривает в долгой череде серьезных лиц, приближающихся к алтарю. Ему недостает близости ее губ! Почему она отвергает Тело Христово? Какой грех укрывает?

– Мир Господа нашего да будет всегда с вами.

– И со духом твоим.

– Идите с миром!

Кто бы ее заметил, если бы она не пела? Но она поет! Не соблазн ли она? За этим голосом кроется тело женщины, трепещущее, когда ей удается сделать в точности то, чего он от нее добивается. Они едины в музыке. Он требует, она повинуется. Но кто в конечном счете дергает за ниточки?

Со временем он научился противиться женской красоте. Но настолько заурядного лица он не остерегался. Может, голос у нее и впрямь дьявольский, как говорят его прихожанки?

Ходят слухи, будто мать ее была ведьмой и будто весь их род проклят. Они лишены души! Если в этом замешан дьявол, он его учует!

– Нет, это не годится! Ты бездарь, ты неспособна спеть радость! – бушует священник. – Эта радость гимна тебе не дается. Твой душевный регистр слишком узок.

– Отдайте этот гимн кому-нибудь другому! Я больше не могу!

– Хватит уже строить из себя мученицу! И повтори все сначала еще раз.

С тех пор как Клара вышла замуж, солнце встает позже. Светило двора Гамбетта скрылось, середина двора пуста. Остался лишь слабый след на земле, еле различимый отпечаток исчезнувшего света. Клара теперь живет на вилле своего мужа, и небо над городом хмурится.

Анхела уже довольно давно не встречала младшую сестру в парке с вольером. Ни о чем не думая, кроме своего пения, поглощенная своими горестями, она не тревожится и идет в церковь репетировать. Надвигается гроза.

Неф пуст, отец Андре отослал других хористов и ждет ее в исповедальне. Он стучит в окошко, чтобы сообщить ей о своем присутствии. Оглушительный грохот.

Она преклоняет колени в деревянной каморке. Лицо священника так близко, что она слышит его дыхание. Церковь словно затаилась, даже витражи немы. Их краски умолкли. Молчание отца Андре ее вопрошает. Должно быть, глаза у него опущены, как всегда, когда он слушает ее пение, должно быть, он смотрит на свои ноги!

Ворона нетерпеливо топчется на скамье.

Что Анхела могла бы сказать человеку, который смотрит на свои ноги? Ничего.

И все же понемногу их дыхания начинают смешиваться.

Она хотела бы запеть, но ничего не получается, и вместо нее это делает ее птица.

Мир погружается в темноту. Снаружи яростный ливень пронимает до костей, в непроглядной тьме тонет всякая радость.

Карканье птицы вторгается в их близость. Они больше не едины.

– Почему ты больше не причащаешься, дитя мое? – в конце концов спрашивает священник.

– Я боюсь ваших рук.

– Что в них такого страшного?

– Они нежные.

– Нежные… – повторяет отец Андре. – Но, дочь моя, разве могут руки священника испугать чистую душу?

– Я так волнуюсь, когда пою для вас. Может, моя душа не так уж чиста?

– Другие говорят, что у тебя колдовской голос.

– Другие, наверное, правы.

– Что ты чувствуешь, когда поешь?

– Ваше и свое присутствие. Я теперь пою только для вас. Остальной мир обрушился. Вы меня слушаете, и я знаю, что существую.

– Тебе остается только молиться, чтобы бороться с тем, что в тебя вселилось.

– Чтобы сражаться со своей любовью?

– Чтобы сражаться с тем, кто сделал тебя своим орудием!

– Я не понимаю.

– Ты – враг! Разве ты не видишь, что тот, кто в тебя вселился, старается обмануть нас обоих? Его голос прокладывает себе путь к моей вере, его голос пытается меня околдовать, отдалить от света.

– Но это мое пение!

– Заметила ли ты, как внезапно потемнело небо? Дьявол поет твоими устами. Он стремится меня соблазнить. Ты должна заставить его умолкнуть, больше не петь.

– Тогда я перестану существовать.

– Он будет побежден! Если у тебя нет на совести других грехов, покайся! Епитимьей, которую налагает на тебя Господь, станет это молчание.

Моя сестра монотонно исповедалась в своем грехе.

– А теперь замолчи, дочь моя, и унеси отсюда свою птицу – ей не место в храме.

Несколько дней спустя Анхела оделась в подвенечное платье с широченными рукавами, которое вышила для нее наша мама, и в предрассветной темноте повесилась на одном из прутьев большого вольера. Ее черная птица любовно выклевала ей глаза.

Глядя, как она качается на веревке под небом, отягощенным неподвижной яростью, можно было поверить, что она летит.

Долгая ночь

Во дворе шептались, будто через несколько часов после того, как вынули из петли труп Анхелы, в исповедальне отца Андре появилась женщина в подвенечном платье. Говорили, что он тотчас узнал ее голос. Она нашла верные слова, чтобы высказать свою любовь, а потом прибавила, что ему теперь совершенно незачем бояться ее тела, но она оставляет ему свой голос, чтобы заполнить его одиночество.

Потрясенный священник не смог пойти за этим видением, рассеявшимся в свете за дверью, потому что в церкви уже звучало пение Анхелы, то самое печальное пение, которое отзывалось в нем с первого дня и которое будет теперь вечно его преследовать.

Оставалась только я. Единственное препятствие между влюбленными.

Я словно лежала поперек кровати моей старшей сестры и ее машиниста. Последняя сестра, которую надо было выдать замуж, чтобы они наконец смогли утолить разгоравшееся годами взаимное влечение чем-то еще, кроме слов и сказок.

Ни солнце, ни Клара больше не показывались, и сказки во дворе стали печальными и недобрыми. Такой зимы мы еще не знали.

С наступлением темноты Анита рассказывала нам жестокие сказки. Она говорила, что арабские служанки крались вдоль стен всякий раз, как она приходила на виллу М. Д. и пыталась увидеть Клару. Она уверяла, будто читала на их лицах безмолвный страх, а экономка высокомерно отвечала, что молодая хозяйка не может принять ее.

– Их заставляют молчать, – шептала она нам в толще ночи.

По ее словам, было отдано распоряжение, а распоряжения М. Д. не обсуждались. Клара была больна, ей требовались тень и покой, и никакой свет извне не должен был нарушать ее сон.

Назавтра же после свадьбы старик потребовал, чтобы солнце не входило в спальню его молодой жены, пока он не разрешит. Все было устроено в соответствии с этим, и он, неспособный насладиться безмерной красотой нашей сестры, все позже раздергивал по утрам тяжелые шторы, чтобы она все дольше оставалась в его власти.

– Через несколько дней он стал впускать слабое зимнее солнце только после того, как Кларе подадут еду, – рассказывал голос Аниты. – Потом он стал будить ее только к чаю, когда бледное светило уже опускалось за большой вольер. И тогда она выбегала на террасу, нависавшую над городом, а солнце, ощутив присутствие нашего светлячка, с трудом высвобождалось из облаков, чтобы на мгновение коснуться ее, прежде чем погрузиться во тьму.

Вскоре муж вообще перестал ее будить. Теперь он мог заниматься своими делами, часами разглаживать свое лицо перед большим зеркалом, звать к себе портного и цирюльника, приглашать толпу друзей, не опасаясь, что жена воспользуется этим и сбежит. Ночь казалась ему самой надежной темницей.

Обезумевший от любви и неспособный ее утолить, он предпочел держать Клару в своей власти таким способом. Для этого достаточно было не подпускать к ней свет. Солнце отвернулось от города, и оградить ее от солнечных лучей было не так уж трудно.

Каждое утро в присутствии бессонного и недоверчивого мужа служанки перестилали постель и мыли при свете свечей бесчувственное, едва живое тело юной хозяйки. Постепенно они стали замечать ночные следы. Но запятнанные простыни, запахи пота и спермы, следы укусов и царапины на теле Клары не нарушали совершенства ее улыбки. Знаки множились, и служанки испугались, они почувствовали себя сообщницами мерзости и ничего не могли с этим поделать.

Как-то вечером одна из них застала у двери, ведущей в спальню молодой жены, длинную очередь из незнакомцев, и тогда служанки поняли, что ночью через ее постель толпами шли мужчины. Ее бессильный муж использовал других в попытках овладеть ею. Но тайна оставалась непроницаемой, красота спящей – безупречной, и М. Д., неспособный полностью насладиться женой, с ужасом смотрел, как увядают его собственные черты и сгибается спина. Он пытался ее любить и хирел с каждой новой неудачей, становился все более жестоким, безумным и бессильным. Мужчин, ожидавших в коридоре своей очереди проникнуть в светящееся тело, требовалось все больше. И пока им отдавали светлячка, солнце теряло силы, а муж мрачнел.

На этом месте сказительница слегка улыбалась и делала паузу, и слушатели, перестав дышать, ждали продолжения.

Довольно было полоски света, чтобы воскресить нашу сестру, беспробудно спавшую почти неделю. Утомленному движением по длинным темным коридорам лучу однажды удалось благодаря согласованным оплошностям арабских служанок коснуться лица Клары. Несколько приоткрытых дверей позволили ему проскользнуть в спальню. Он учуял присутствие хозяйки и нежно протянулся по ее бледной щеке. Луч оживил ее светлую кожу, пощекотал веки. И Клара, даже не заметив ни собственной слабости, ни беспорядка своей постели, завернулась в яркое одеяло и, держась за стены, поплелась на террасу, где служанки оставили для нее поднос с медовым печеньем и горячим молоком.

Пока она медленно ела при свете дня, слизывая с пальцев потеки меда, умирающее солнце сумело бросить на городские улицы один-единственный луч. Он блеснул на серебряном кинжале за поясом у смуглого бедуина. Клара так далеко высунулась, чтобы проследить за этим избранником светила, что едва не свалилась вниз. Молодой вождь племени, одетый в традиционный костюм – тяжелый бурнус из ярко-красного сукна, поднял глаза, и хотя, согласно сахарскому обычаю, лицо его было наполовину скрыто белым платком, Клара поняла по его пристальному взгляду, что он ей улыбается, и тотчас открыто улыбнулась в ответ.

Он приказал одному из своих суданских слуг разузнать, что за христианка живет в этом доме. Служанки М. Д., знавшие, кому служит суданец, рассказали ему об удивительном заточении несчастной и о том, что муж заставляет ее терпеть во сне.

Молодой шейх решил похитить солнечное дитя.

Тем же вечером его провели на виллу М. Д. Шепот служанок и шорох их туфель без задников по мрамору привели его к покоям моей сестры, где ее супруг, сидя в кресле, тревожно высматривал на своих ухоженных руках коричневые метки времени.

Молодой человек всадил кинжал в белый костюм изнуренного любовью мужа, и старость ушла.

Медовый месяц Аниты

После похищения Клары я некоторое время лелеяла надежду, что ко мне перейдет ее третье подвенечное платье. Я даже хотела тайком его примерить. Но я не знала, как надевать этот странный наряд из белой шерсти в мозамбикском стиле, как справиться с резными застежками, и пришлось мне от этого отказаться.

Однажды вечером женщина, закутанная в белоснежную накидку, из-под которой выглядывал только один черный глаз, пришла к нам за этим последним свадебным нарядом. Нашему светлячку, живущему теперь на южной оконечности мира, рядом с бескрайней Сахарой, непременно хотелось надеть его в шестой день своей свадьбы.

После ухода посланницы мне оставалось только завернуться в свою черную шаль, окутаться своей судьбой.

Во дворе все от нас отвернулись. Стекольщик Люнес дерзко насмехался над старухами, которые так неласково встретили его в первый вечер, а таких озорников, как его сыновья, было не найти на всем свете. Подозревали, что они кидаются камнями в окна, чтобы у отца было побольше работы. Но поведение моих племянников, наверное, было самым малым, в чем нас можно было упрекнуть. Соседки связали нас с дьяволом с того дня, как песчаный ветер спас от огня удивительную красоту Клары. Самоубийство Анхелы, помешательство отца Андре и смерть двух первых мужей нашего светлячка лишь укрепили их предположения. Наследников распоротой смертью швеи никто не любил, а многие боялись.

Соседским детям приходилось прятаться, чтобы послушать бесконечно повторявшиеся и заново сочинявшиеся рассказы Аниты. Матери запрещали им приближаться к тому, что называли нашей паутиной лжи.

Стояла осень.

Треск разорванной ткани обозначил конец сказок.

Сестра поняла меня.

– Анита, я хочу остаться девушкой, – прошептала я ей в прачечной. – Тебе больше не надо дожидаться свадьбы последней из твоих сестер. Рожай собственных детей! Мать нарекла меня именем одиночества, и я хочу оправдать его. Я освобождаю тебя от твоего обета, потому что никогда не выйду замуж.

В тот же вечер, как раз перед тем, как увяла моя красота, Мартирио и ее дети так и не дождались сказительницы.

С наступлением темноты слышны были только крики наслаждения, вопли неслыханной любви, где слова уже неуместны.

Смущенные соседки все до одной унесли домой свои стулья. Вечер был теплый, но никто не дышал свежим воздухом.

Анита молча погладила руку Хуана и потянула его в непроглядную темноту их брачного покоя, пустовавшего пятнадцать лет.

Эпилог

Как давно я повернула вспять, двинулась против течения времени в поисках следов, оставленных моей матерью тридцать лет назад в песках этой страны?

Не знаю, куда приведут меня ноги, и мне кажется, что шкатулка, с которой я не расстаюсь, нашептывает мне слова в ослепительном одиночестве пустыни.

Я ничего не украла у моей племянницы, кроме неизбежного горя. Шкатулка останется в пустыне, я не передам ее на Пасху, как велит традиция. Шкатулка больше не будет переходить из рук в руки. Ее путь закончится здесь, у моих ног, в непостижимой беспредельности этого белого простора. Я листок за листком верну эту несшитую тетрадь, в которой покоятся пригрезившиеся обломки наших жизней, породившему ее ветру…

Мои страницы улетают одна за другой.

Мне остается лишь впустую потратить последнюю из молитв третьей ночи. И тогда мертвые восстанут в последний раз, а потом навсегда вернутся в небытие, и нить оборвется.

А теперь пусть благодаря моей молитве зазвучит голос матери:

Мое имя – Фраскита Караско. Моя душа – игла.

Твои брошенные пустыне листки собраны, соединены в книгу, которую ты сможешь навсегда закрыть на моей истории.

Соледад, дочь моя, почувствуй ветер на своем лице.

Это мой поцелуй.

Тот, которого я так и не дала тебе.

Примечания

1

Дословно с испанского: резать плоть. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Красотка! (исп.)

3

Ретичелло – игольчатое кружево XV века, мерёжки – кружевные строчки, получающиеся путем выдергивания отдельных нитей из ткани.

4

Хлопки, которыми сопровождаются пение и танцы, ритмичные удары трех или четырех сжатых пальцев одной руки по ладони другой (исп.).

5

Певцы (исп.).

6

На самом деле это цитата из “Катехизиса революционера” С. Г. Нечаева (1847–1882), одного из первых представителей революционного терроризма.

7

В Испании и Латинской Америке так называют влиятельных местных политиков, первоначально так назывались вожди коренного населения Антильских островов, которые первыми из индейцев вступили в контакт с испанскими завоевателями.

8

Привет (исп.).

9

На счастье (исп.).

10

Ксар – укрепленная берберская деревня, состоящая из пристроенных один к другому домов (часто на склоне горы); со стороны ксар выглядит как окруженная стеной крепость.

11

Распространенный в арабских странах струнный щипковый музыкальный инструмент типа цитры.

12

Карамель Пирули, красивая и полезная! (исп.) Пирули, пирит – сульфид железа, минерал золотистого цвета, имеет лечебные свойства, издревле его называли камнем здоровья, часто сахарные леденцы делали в виде самородка пирита.

13

Punto in aria – букв. “воздушный шов” (ит.), вид игольчатого кружева.

Content

Кароль Мартинез
Сшитое сердце

Пролог

Книга первая Берег

Первая кровь

Шкатулка

Бабочка

Нагая Мадонна

Подвенечное платье

Медовый месяц

Повивальные бабки

Смерть старухи

Болезнь Хосе

Анхела

Педро эль Рохо

Цифры

Желтый пес

Клара

Человек с оливами

Встреча

Красный петух

Первый бой

Ласка

Мебель

Пустой дом

Солнечное дитя

Второй бой

Посвящение Аниты

Людоед

Третий бой

Последний долг

Отплытие

Книга вторая Переход

Середина пути

Мельница

Разговор в горах

Последний гребень

В горах

Мир

Разодранное лицо

Балкон

Страх

Завывания горы

День, когда Мануэль не пришел

Людоед, смерть и огонек

Западня

Молитва последней ночи

Знамя

Дорога к югу

Длинная поэма Аниты

Книга третья Другой берег

Ковер

Брачный сезон

Портниха

Большое зеркало

Бальное платье

Под кроватью

Поцелуй смерти

Песчаные рисунки

Меловое сражение

Шедевр

Машинист локомотива

Белая граница

Ночью во дворе

Золотые пуговицы

Мартирио-убийца

Стекольщик!

Чистая страница

Вольер

Голос дьявола

Долгая ночь

Медовый месяц Аниты

Эпилог

Примечания