Андрей Болонов

Двойное сердце агента

Все события, персонажи, названия в настоящем киноромане вымышленные, а любые совпадения с реальными случайны

© Корявов Д., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

– Хочу сразу ответить тем, кто здесь «укает»! Вы, господа, «укайте», да оглядывайтесь. Мы вас не добили под Сталинградом, на Украине, в Белоруссии… и если вы будете еще «укать» против нас и будете опять готовить нападение, мы вас так «укнем», что больше не будете «укать»! – рвался из телевизора раскатистым громом голос Хрущева.

И хотя в это майское утро 1960 года сам Никита Сергеевич находился за тысячи километров от Белого дома, на пресс-конференции в Париже, президент США Дуайт Эйзенхауэр непроизвольно поежился, глядя на кряжистые кулаки своего советского коллеги, которыми тот после каждой истерично-рубленой фразы колотил по трибуне, словно забивая гвозди.

Эйзенхауэр не выдержал, щелкнул тумблером телевизора, и угрожающий хрущевский лик в мгновение схлопнулся в маленькую яркую точку. Экран погас.

– Вы говорили, что у русских нет истребителей, которые способны подняться на такую высоту, – сказал с раздражением Эйзенхауэр, повернувшись к Аллену Даллесу, шефу Центрального разведывательного управления.

– Я в этом уверен на сто процентов. – Даллес встал и протянул президенту несколько листков, испещренных цифрами. – Вот последние тактико-технические данные истребительной авиации русских…

Эйзенхауэр взял листки, не глядя отложил их в сторону и, просверлив колючим взглядом руководителя ЦРУ, спросил:

– Тогда как же им удалось сбить наш самолет-разведчик?

Конечно, перед встречей с президентом Даллес проигрывал предстоящий разговор в голове, и у него, как у опытного дипломата и разведчика, были заготовлены все необходимые ответы, но сейчас он почему-то растерялся. Всегда сложно признаваться в собственных просчетах.

– Таких истребителей у них действительно нет… – еле слышно прозвучал из глубины кабинета голос еще одного посетителя – сухопарого, стриженного под «бобрик» старичка в генеральской форме с непроницаемым взглядом серых глаз из-под массивных роговых очков. Генерал Холгер Тоффрой, начальник разведывательного центра «Форт Фелисити», был куратором всех проектов ЦРУ в области ракетных технологий. Еще пятнадцать лет назад, сразу после Второй мировой войны, именно он руководил секретной операцией американской разведки, получившей кодовое название «Скрепка». Десятки немецких ученых-ракетчиков в обстановке абсолютной секретности были перевезены в США. И именно благодаря ему в пустынном уголке техасской равнины была основана маленькая секретная лаборатория, положившая начало космической программы США. Возглавил ее штурмбаннфюрер СС, он же главный конструктор знаменитой ракеты «Фау-2», профессор Вернер фон Браун.

– Они сбили самолет Пауэрса ракетой, – продолжил, вставая, Тоффрой. – К сожалению, господин президент, русские научились делать ракеты. Господин президент, я понимаю все политические последствия данного инцидента…

– Вы понимаете все последствия?! – вспыхнул Эйзенхауэр. – Сначала вы утверждали, что наш самолет-разведчик полностью уничтожен, и я с вашей подачи несколько дней врал всему миру, что это был метеорологический самолет… что его сбили кровожадные русские. А теперь выясняется, что пилот жив, а обломки разведывательного самолета вместе со всем шпионским оборудованием выставлены на всеобщее обозрение в московском парке! И как я после этого выгляжу, нелепо повторяя, что ЦРУ проводило операцию, не поставив меня в известность?

– Я полностью признаю свою вину и готов понести заслуженное наказание, – склонил голову Тоффрой.

– Господин президент! – вмешался Даллес. – Я понимаю всю неприглядность этой ситуации и не снимаю ответственности за происшедшее ни с себя, ни с кого-либо из моих сотрудников, но я бы хотел сообщить информацию, которая носит чрезвычайно важный характер…

– Что может быть важнее дискредитации президента? – перебил его Эйзенхауэр.

Даллес молча подошел к Эйзенхауэру и протянул тоненькую бумажную папку, в уголке которой красовался гриф «Совершенно секретно». Бросив раздраженный взгляд на директора ЦРУ, президент раскрыл папку и пробежал глазами вложенный в нее документ.

– Это фотокопия секретного постановления Центрального комитета компартии Советского Союза и их Совета министров, – прокомментировал Даллес. – Информация достоверная, получена от нашего человека в высших эшелонах КГБ.

Заголовок текста вспыхнул перед глазами Эйзенхауэра:

«О подготовке полета человека в космос»

Не поверив своим глазам, он перечитал документ, отложил его в сторону и вопросительно взглянул на Даллеса.

– Когда они планируют запуск?..

– Наш человек в КГБ, имеющий доступ к информации на самом высоком уровне, полагает, что русские смогут сделать это в течение года, – ответил Даллес.

– Технологически мы пока опережаем их, – вмешался Тоффрой, – но они могут…

Глаза Тоффроя встретились с жестким взглядом президента, и генерал осекся. В кабинете воцарилась пронзительная тишина.

– Первым в космосе должен быть гражданин Америки! – с металлом в голосе произнес Эйзенхауэр. – И вы оба лично отвечаете за то, чтобы русские аплодировали нашему астронавту с земли!

– Господин президент! – по-армейски отчеканил Даллес. – Можете не сомневаться, Советы нас не обгонят. Уже завтра мы приступаем к активной фазе операции «Обратный отсчет»!

* * *

В Вологодских лесах уже вторую неделю лил тягучий дождь. Заключенные колонии строгого режима, увязая в глинистой жиже, подтаскивали тяжелые скользкие бревна к ржавой пилораме. Железные зубья с протяжным стоном вгрызались в древесину, с трудом разрывая разбухшие волокна. И, тщетно пытаясь заглушить стон древесной плоти, из репродуктора, прикрученного колючей проволокой к вышке с часовым, разносился над лагерем звонкий голос Гелены Великановой:

Ландыши! Ландыши!

Светлого мая привет.

Ландыши, ландыши —

Белый букет [1].

У пилорамы командовал Крамаренко – пожилой рецидивист, своим картавым говором и внешностью напоминавший Ленина.

– Грузи, грузи! – глотая букву «р», кричал он другим зекам, принимая бревна и загружая их на направляющие.

Подали очередное толстенное бревно. Крамаренко, надрывно крякнув, подхватил его и, тяжело дыша, стал подталкивать к вращающимся зубьям.

– Вж-ж-жи! – завизжала пила, всасывая в себя мясистый комель. Неожиданно нога Крамаренко скользнула по раскисшей глине, бревно спружинило, сыграло, крученая сила подбросила деревяху вверх, и полетело оно прямо на растянувшегося в луже Крамаренко. Казалось, еще мгновение – и бревно обрушится всем весом на его седую голову. Но откуда ни возьмись распростерлись над Крамаренко чьи-то руки, подхватили бревно, оттащили в сторону.

Ты сегодня мне принес

Не букет из алых роз… —

продолжала распевать из репродуктора Великанова.

Уже попрощавшийся с жизнью Крамаренко открыл глаза и увидел веселое лицо Олейникова – зека из второго отряда, который, широко улыбнувшись, подмигнул ему и подпел Великановой:

Ты сегодня мне принес

Не букет из алых роз…

А бутылочку «Столичную».

Заберемся в камыши,

Надеремся от души,

На хрена нам эти ландыши!

Визгливо взвывший за железными воротами зоны автомобильный гудок оборвал песнь Олейникова. Вертухаи бросились отворять, из конторы выскочил начальник зоны и вприпрыжку побежал к воротам.

Во двор въехала темно-синяя «Победа», скрипнули тормоза, распахнулась дверца, и из автомобильного чрева появился высокий молодой офицер в форме майора госбезопасности.

– О, кино, наверное, привезли! – хохотнул Олейников, наблюдая, как начальник зоны подобострастно козыряет прибывшему майору.

Зеки заржали. Но тут ударила по ушам караульная сирена, залаяли псы, побежали автоматчики, на бегу выхрипывая команду «стро-о-ойсь!».

Подгоняемые прикладами, толкая друг друга, спотыкаясь и падая в грязь, зеки бросились строиться.

Майор оглядел строй заключенных, раскрыл бумажную папку, полистал и, легким движением головы подозвав начальника зоны, ткнул пальцем в список. Тот кивнул и, набрав полные легкие воздуха, с усердием рявкнул:

– Заключенный Олейников! Два шага из строя!

Зачавкали в грязи кирзовые сапоги зеков, строй перед Олейниковым расступился, освобождая проход. Олейников прищурился, хитрая улыбка скользнула по его губам. Глянув на стоявшего рядом щупленького зека, он легонько подтолкнул его вперед и заговорщицки шепнул:

– Тебя!

Зек вздрогнул и испуганно завертел головой.

– А, нет, меня… – успокоил его Олейников. – Грамотой, наверное, награждать будут.

* * *

Из папирос майор Зорин признавал только «Казбек». Когда-то давно, еще учась на юридическом, он как лучший студент был направлен на практику к легендарному муровскому сыщику Владимиру Чанову. Чанов курил, курил много, и только «Казбек», неуловимым движением пальцев лихо заламывая мундштук. Зорин боготворил Чанова, стараясь во всем ему подражать: носил такой же обвислый пиджак (в складках можно было спрятать еще один пистолет) и пил такой же круто заваренный чай с кислыми дольками антоновки (мозг бодрит и витаминами питает!). Тогда же Зорин и закурил. Удовольствия он от этого не получал, только кашлял надрывно, но не соответствовать облику великого сыщика он не мог.

Вот и сейчас Зорин, глубоко затянувшись, сорвался на резкий, дерущий горло кашель. Дребезжащее эхо отразилось от крашенных отвратительной масляной краской стен допросного кабинета. Отхлебнув из стакана горячий чай, Зорин рукой разогнал дым над головой и, восстановив сбившееся дыхание, поднял взгляд на стоявшего перед ним Олейникова.

– Садитесь, Петр Алексеевич, – хрипло сказал Зорин и показал рукой на прикрученный шурупами к полу металлический стул.

– Так я уже десять лет как сижу… – ухмыльнулся Олейников.

– Настроение, я вижу, у вас, Петр Алексеевич, хорошее. Значит, и разговор у нас получится правильный. Присаживайтесь.

«Прав был генерал Плужников, – подумал Зорин, наблюдая, как Олейников демонстративно смахивает невидимую пыль со стула, прежде чем сесть на него. – Вряд ли все пройдет гладко. Ну ничего, посмотрим, кто кого!»

Он взял в руки увесистую картонную папку с жирной надписью на обложке:

Уголовное дело № 38-4/59.

Олейников П. А.

Ст. 58-1а «Измена Родине».

Раскрыл ее и, делая вид, что внимательно вчитывается в страницы, задумался…

* * *

Зорину давно хотелось живой оперативной работы. Он и на юрфак пошел, начитавшись в детстве детективных романов. Рос Зорин без отца, мать его работала в библиотеке иностранной литературы, и Зорин имел возможность читать на языке оригинала не только доступных всем Конан Дойля, Жоржа Сименона, Эдгара По и Агату Кристи, но и Эрла Гарднера, Мориса Леблана, Рекса Стаута и Питера Чейни. Часами вгрызаясь со словарем в хитросплетения сюжетов, Зорин представлял себя то частным сыщиком Ниро Вульфом, то комиссаром Мегрэ, то адвокатом Перри Мейсоном. Незаметно для себя он овладел английским и французским языками, стал читать юридическую литературу, увлекся римским правом. Легко сдал вступительные экзамены, блестяще учился, через год был избран секретарем комитета комсомола курса. Через два – вступил в партию. В 54-м Зорин окончил университет и, естественно, с красным дипломом. Ректор, выслушав просьбу Зорина направить его на работу следователем в уголовный розыск, покачал головой и назидательно сказал: «Вот какое дело, товарищ Зорин… Как ты знаешь, в ряды правоохранительных органов вместе с предателем Берией затесалось большое количество врагов трудового народа. Партия ставит задачу кардинально обновить личные составы органов внутренних дел – нужны грамотные, верные ленинским принципам товарищи, способные заняться подбором надежных, идейных сотрудников для нашей милиции. Поэтому принято решение направить тебя в центральный аппарат МВД, в управление кадров».

Пять лет – бумажки, кадровые листки, проверки, собеседования. Начальство быстро оценило исполнительность молодого сотрудника и завалило его работой, которую Зорин выполнял весьма скрупулезно и точно в срок, заполняя все документы ровным каллиграфическим почерком. Он быстро получил старлея, затем капитана, благодарности сыпались одна за другой, его отчеты дважды отметил лично министр. Многие прочили ему быстрый и успешный аппаратный рост. А Зорин с завидным упорством раз в год писал рапорты с просьбой перевести его на следовательскую работу и неизменно получал отказ – какое начальство захочет расстаться с «рабочей лошадкой»! И каждый вечер Зорин, сдав в архив толстые папки кадровых дел, возвращался в свой кабинет и, закурив любимый «Казбек», зачитывался литературой по криминалистике и психологии, перелистывал старые уголовные дела, изучая схемы расследований. Потом, уже за полночь, он неспешно брел домой по ночной Москве, выбирая самые темные и безлюдные закоулки, и каждый раз надеялся, что сейчас на его глазах кто-то попытается совершить какое-нибудь ужасное преступление. Тогда он вступит в смертельно опасный поединок с преступником и, рискуя жизнью, задержит его. Может быть, даже будет ранен.

И вот однажды, именно в тот холодный январский день 1960 года, когда в очередной раз на его рапорт о переводе пришел отказ, Зорин, закончив дела, доехал на троллейбусе до Нескучного сада и направился в звенящий от мороза мрак пустынных липовых аллей. Настроение было паршивое, не радовало даже то, что вместе с отказом Зорину пришло представление к майорскому званию – начальство явно им дорожило. Пройдя мимо Андреевского пруда, Зорин вышел к беседке-ротонде, сел на скамеечку, достал из пачки папироску и закурил. Курил Зорин, как научил его в свое время Чанов, – спрятав папиросу в кулак, чтобы издалека никто не мог заметить ее огонек.

Зорин огляделся: запорошенный снегом фонтан, похожие на огромные белые грибы вазоны, пустынные пьедесталы. Поговаривали, что один из основателей сада купец Демидов нанимал охранять посаженные им диковинные растения особых сторожей – гимнастов с фигурами атлетов. Измазанные мелом на манер парковых скульптур, они денно и нощно стояли неподвижно на пьедесталах. Но стоило кому-то из посетителей начать вести себя недостойно, как скульптуры «оживали», наводя на нарушителей ужас. Иногда они пугали прохожих просто из озорства, чтоб не было скучно. Вскоре слухи о говорящих скульптурах поползли по Москве, и демидовский сад нарекли «Нескучным».

Пошел легкий снег, немного потеплело. Зорин уже докуривал и собирался идти домой, как вдруг в глубине Аллеи влюбленных он заметил темную фигуру. Незнакомец явно торопился, шаг его сбивался, он все время оглядывался. Зорин быстро сунул окурок в снег, встал и спрятался за одну из колонн ротонды. Человек остановился совсем рядом, еще раз огляделся, затем достал из глубины черного пальто пистолет и, передернув затвор, переложил оружие в наружный карман. Сердце Зорина взволнованно застучало. Неужели?! Неужели ему повезло и пришел его звездный час? Вот он, перед ним – бандит-рецидивист, убийца, идущий на дело! Зорин напрягся и бесшумно двинулся за «объектом». Незамеченным он проследовал за ним до Пушкинской набережной и вышел к каскаду «Купальщица». Здесь неизвестный остановился и позволил себе отдышаться. В очередной раз оглядевшись, он присел рядом с фонтаном и стал осторожно раскапывать снег под постаментом. Через мгновение в его руках блеснул в лунном свете продолговатый округлый предмет. Наблюдавший за ним из-за дерева Зорин прищурился. Камень! Обыкновенный крупный булыжник, каких полно на берегах Москвы-реки. Незнакомец засопел, сжимая камень в руках. Хрясть! – неожиданно булыжник развалился на две половинки, оказавшись полым внутри. Человек в черном пальто достал из-за пазухи какие-то бумажные листки и, осторожно сворачивая, стал вкладывать их внутрь одной из половинок булыжника.

«Шпион!» – озарила догадка Зорина. Он вспомнил, как год назад читал заметку в газете «Правда» о разоблачении офицера Главного разведывательного управления Генштаба СССР Петра Попова, работавшего на американскую разведку. Тот тоже прятал свои шифровки именно в такие замаскированные «закладки».

Кровь тревожно запульсировала в висках, Зорин даже испугался, что стук его сердца спугнет незнакомца, и, глубже спрятавшись за дерево, он сильнее запахнул шинель. Эх, если б сейчас с ним было его табельное оружие! «Но ничего, справлюсь и так», – подумал Зорин и, резко выскочив из-за дерева, эффектно крикнул:

– Милиция! Ни с места! Руки вверх! Неизвестный удивленно охнул, отчаянно завертел головой, его рука скользнула к наружному карману. Зорин, в три прыжка преодолев разделявшее их расстояние, ловко выбил ногой вскинутый незнакомцем пистолет, повалил растерянного шпиона на землю и начал заламывать ему руки.

И вдруг из темноты, словно призраки, прямо перед Зориным материализовались какие-то фигуры, он почувствовал, как чьи-то сильные руки оторвали его от пойманного шпиона, отбросили в сторону, чье-то колено уперлось ему в спину и вдавило в снег. «Комитет госбезопасности СССР! Не шевелиться!» – обжигающим шепотом хлестнула ему в ухо резкая команда.

А на следующее утро в кабинете заместителя начальника Второго главного управления КГБ СССР генерал-лейтенанта Плужникова Зорин узнал, как сорвал операцию советской контрразведки, долго и кропотливо следившей за атташе посольства США. У чекистов возникли подозрения, что основным местом работы атташе было не дипломатическое поприще, а Центральное разведывательное управление США. Требовались доказательства. Под видом инженера одного из оборонных НИИ сотруднику КГБ удалось выйти на инициативный контакт с двуликим дипломатом. «Инженер» предложил передать некие ценные сведения. Дипломат согласился и сообщил место для закладки в Нескучном саду. И вот когда чекист, выдававший себя за инженера-предателя, вкладывал документы в тайник…

– Н-да, – похлопал по карманам генерал Плужников и поднял взгляд на вытянувшегося перед ним в струнку Зорина. – Куришь?

Зорин быстро вытащил из кармана пачку «Казбека» и протянул генералу. Плужников взял одну папиросу, размял ее пальцами и потянулся за спичками. Зорин опередил его, чиркнул зажигалкой – перед лицом Плужникова вспыхнул огонек. Генерал уже хотел прикурить, но неожиданно отстранился и отложил папиросу в сторону.

– Совсем забыл! Я ж бросил, – пробурчал генерал. – Прочитал в американском журнале: их ученые недавно установили, что курить – вредно. Второй месяц мучаюсь.

Плужников вздохнул и, прищурившись, посмотрел на Зорина:

– Ну и что прикажешь с тобой делать?

– Товарищ генерал! Я понимаю, что заслужил самое строгое наказание, и прошу скорее передать материалы моего дела в трибунал.

Генерал встал из-за массивного дубового стола, мягкой пружинистой походкой прошелся по кабинету и остановился около большого аквариума, в котором, переливаясь в лучах утреннего солнца, грациозно плавали разноцветные тропические рыбки. Плужников взял с подоконника круглую жестяную коробку из-под монпансье, аккуратно открыл ее и, зацепив щепотку сушеного мотыля, стал кормить рыбок.

– Твоего дела, говоришь?.. – усмехнулся генерал. – Никакого твоего дела нет. Ты выполнял свой долг. А провал операции – наша недоработка. Как мы тебя в парке не заметили? Не понимаю…

Генерал отряхнул руки, так же аккуратно закрыл коробочку и с сочувствием глянул на Зорина.

– Но у тебя теперь другая проблема. У тебя теперь нет работы.

– Товарищ генерал! Увольнение – слишком легкое наказание для меня.

– Да никто тебя не увольнял! – улыбнулся Плужников. – Сегодня утром Министерство внутренних дел СССР было расформировано, его полномочия переданы в республиканские МВД.

Зорин в недоумении уставился на генерала.

– Не будем обсуждать целесообразность данного действия, – продолжил Плужников. – Раз партия и правительство приняли такое решение, значит, они всесторонне оценили все его последствия. Значит, так надо. Только ты вот теперь без работы. Что делать-то будешь?

Зорин, не осознав до конца смысл услышанного, в растерянности пожал плечами. Генерал подошел ближе, заглянул ему прямо в глаза:

– Ты ведь иностранные языки знаешь?

– Английский, французский… – ответил Зорин. – Немного немецкий.

– Это хорошо, – кивнул генерал и вернулся к столу. Выдвинув верхний ящик, он достал папочку с тесемками, неспешно развязал их и вынул несколько листков бумаги. – Хорошо о тебе пишут, н-да… «Исполнителен, дисциплинирован, хорошо образован…» А, вот еще: «Мыслит логически, кропотливо и вдумчиво выполняет работу…» Про верность партии и идейность я уж и не говорю. Хорошую рекомендацию дает тебе товарищ Чанов.

– Владимир Федорович?! – в изумлении воскликнул Зорин.

– Точно – Владимир Федорович, – кивнул Плужников. – Мы с Володей давние приятели, и я знаю, что он слов на ветер не бросает. Так что делаю тебе предложение: приходи к нам на работу.

Так в январе 1960 года майор Зорин попал в контрразведку. Два месяца ушло на дополнительные формальные проверки, и в апреле он уже обживал маленький, но уютный кабинет на площади Дзержинского. Конечно, сразу собственного дела Зорину не поручили – для начала Плужников направил майора в архив и приказал ознакомиться с материалами операций, проводимых под руководством генерала.

Утром 1 мая, несмотря на праздничный день, Зорин пришел на работу пораньше и только успел разложить папки, как его срочно вызвали к начальству. Под доносившиеся из приоткрытого окна радостные крики демонстрантов и звуки бравурного марша Зорин вошел в кабинет Плужникова и застал генерала в тот момент, когда он подносил к папиросе зажженную спичку. Увидев Зорина, генерал быстро спрятал папиросу в ящик стола и поднялся ему навстречу.

– Здравия желаю! – козырнул Зорин. – С праздником, товарищ генерал! Извините, что без стука, ваш секретарь сказала, что-то срочное, вы ждете…

– И тебя с праздником, майор, – похлопал Плужников по плечу Зорина. – Только праздник этот нам чуть было не испортили. Час назад над Свердловском нашим зенитчикам удалось сбить ракетой самолет без опознавательных знаков. Летел на запредельных высотах, сбили с восьмой попытки. Самолет, скорее всего, американский. Тип самолета и цель его полета уточняются. Летчику удалось катапультироваться, его задержали. К сожалению, при стрельбе ракетами по вражескому самолету был сбит и один наш истребитель. Пилот погиб. Теперь твое первое ответственное задание: срочно вылететь в Свердловск, допросить на месте иностранного летчика, этапировать его в Москву. Кроме того, необходимо организовать доставку в Москву обломков сбитого вражеского самолета. Чтоб ни одного винтика не осталось на месте! Через сито все просеять!

– Есть, товарищ генерал! – радостно взял под козырек Зорин, почувствовав, как у него за спиной вырастают крылья. – Разрешите идти?

– Да не спеши ты! – охладил его Плужников. – Спешка хороша при поносе и ловле блох.

Зорин стушевался.

– Возьмешь с собой пару оперативников. При выполнении задания обратить особое внимание на его секретность, – продолжил генерал. Потом, улыбнувшись и махнув рукой, добавил: – Действуй!

* * *

Так Зорин встретился с Фрэнсисом Гэри Пауэрсом – летчиком американских ВВС, завербованным ЦРУ для выполнения разведывательного полета над территорией СССР. Удалось установить, что его самолет-разведчик U-2 вылетел с пакистанской авиабазы в Пешаваре. В 05:36 по московскому времени на двадцать километров юго-восточнее Кировабада U-2 пересек границу Советского Союза, прошел над космодромом Байконур, затем, покружив над ракетным заводом в городе Волжанске, направился на север, предполагая завершить свой полет в Норвегии. Проявленная фотопленка с установленного на борту U-2 фотоаппарата подтвердила повышенный интерес ЦРУ к советской ракетной промышленности – стартовые площадки Байконура, цеха и подъездные железнодорожные пути Волжанского завода были в деталях запечатлены на снимках.

* * *

– Значит, все-таки космос, – задумчиво произнес Плужников, перелистывая альбом со шпионскими снимками. – Не дают им покоя наши успехи, н-да…

Генерал потянулся было за пачкой папирос, но, поймав на себе укоризненный взгляд Зорина, вздохнул и продолжил:

– На Волжанском заводе идет монтаж Р-7, «семерки» – основной ракеты для наших космических полетов. Кстати, именно этим носителем три года назад мы забросили на орбиту первый спутник, а с января этого года боевая модификация Р-7А поставлена на вооружение.

– До Америки долетает?

– Долетает, долетает…

Генерал протянул альбом Зорину.

– Ты не обратил внимания на эти фотки? – Плужников ткнул пальцем в снимки, на которых с разных ракурсов был запечатлен многопролетный мост через реку. – Это железнодорожный мост через Волгу, по которому вывозится готовая продукция как раз с Волжанского ракетного завода. Кстати, мост – один из самых протяженных в нашей стране. Что думаешь? Откуда такой интерес у наших американских коллег к этому объекту?

Зорин взял в руки альбом, полистал страницы.

– Хотят оценить объемы перевозок? – предположил он.

– Чтобы оценить объемы перевозок, фотографии не помогут. Кто сказал, что грузы повезут именно в тот момент, когда самолет-разведчик будет кружить над мостом? А здесь вот, смотри, Пауэрс даже опустился на малые высоты, чтобы сделать более четкие фото. Он-то что сам говорит?

– Утверждает, что детали операции ему неизвестны. Ему лишь был задан маршрут полета, высота и дано задание в определенное время открывать затвор фотоаппарата.

– Что же можно установить по фотографиям? – задумался Плужников. – Конструкцию моста? Материал изготовления? Систему охраны?..

– Думаете, подготовка диверсии? – взволнованно перебил Зорин.

– Не исключаю. Если взорвать мост, можно парализовать работу завода на длительное время.

– Неужели вы думаете, они на это способны?

– Когда ставки так высоки…

Генерал встал, прошелся по кабинету, остановился у своего любимого аквариума, посмотрел на рыбок, потом резко повернулся и вновь подошел к Зорину. Взгляд Плужникова стал жестким.

– Ты понимаешь, что космическая гонка сейчас выходит на финишную прямую? Чей гражданин – наш, советский, или их, западный, – будет первым в космосе?

– Конечно наш! – воскликнул Зорин. – У них же сплошные аварии…

– А у нас, думаешь, аварий нет? Про них в газете «Правда» не пишут! Сейчас гонка идет, настоящая гонка на пределе возможностей! Когда мы первыми спутник запустили, американцы поняли, что отстают. Меньше чем через год они создали НАСА…

– НАСА?

– Национальное управление по аэронавтике и исследованию космоса. Они так объединили ресурсы всех структур в рамках одной организации. Главной задачей, которая ставилась, была отправка человека в космос – создали программу «Меркурий». Все понимали, что это следующий логический шаг в развитии космонавтики, и здесь снова особое значение приобретает вопрос о приоритете. Между прочим, президент США Эйзенхауэр своим указом присвоил этой программе высшую категорию срочности: «Д-Икс». Напрягли все силы, вложили огромные деньги! Возглавляет проект профессор Вернер фон Браун, бывший штурмбаннфюрер СС, главный конструктор фашистских ракет Фау-2. Согласно их программе первый полет пилотируемого американцем спутника должен состояться до середины нынешнего года. Но, по нашей информации, что-то там у них не заладилось по технической линии, сроки сдвинулись, а тут и мы их догонять стали. Вот они и занервничали, готовы на пакость пойти…

– С фашистами, значит, спелись? – возмутился Зорин.

– Вряд ли фон Браун сам пытал и расстреливал, но то, что на него работали заключенные нескольких концлагерей, – факт установленный. И то, что он гений, – тоже не подлежит сомнению. Немцы, между прочим, уже в 44-м запускали по три сотни ракет Фау-2 в месяц по Лондону и Парижу. Да и наша первая космическая ракета по образу и подобию трофейной Фау была сделана. Потом, правда, мы их обогнали.

– Со спутником?

– Со спутником. И собачку в космос мы первые запустили. Лайку, помнишь? Так вот… В 45-м американцы под руководством майора Холгера Тоффроя провели секретную операцию «Скрепка» – вывезли основной костяк нацистских ученых-ракетчиков из Германии в США, в том числе и Вернера фон Брауна…

– Вы сказали «Холгера Тоффроя»? – удивился Зорин.

– Ну да…

Зорин вскочил и возбужденно зашагал из стороны в сторону.

– Дело в том, товарищ генерал, что полетное задание Пауэрсу давал персонально один генерал ЦРУ, специально прилетевший для этого на авиабазу в Пешаваре. И звали его именно Холгер Тоффрой!

– О как! – воскликнул Плужников. – Интересно-интересно… Значит, до генерала дорос…

Плужников задумался.

– Знаешь что, Сережа, – первый раз по имени назвал он Зорина, – подбери-ка мне всю информацию, что у нас есть на этого господина. Сдается мне, что полет Пауэрса – это лишь звено в некой большой операции ЦРУ… И не забудь дать шифртелеграмму в наше Волжанское управление об усилении охраны моста!

Покопавшись в архивах, Зорин установил, что еще со времен операции «Скрепка» именно Тоффрой является куратором всех проектов ЦРУ в области ракетных технологий и возглавляет разведывательный центр «Форт Фелисити», сокращенно именуемый «Дабл ЭФ». Он же является и директором созданной при «Дабл ЭФ» школы по подготовке специализированных диверсионно-шпионских кадров. Майор немедленно доложил об этом Плужникову и был крайне удивлен, когда тот, в очередной раз покрутив незажженную папиросу, задумчиво произнес:

– «Дабл ЭФ»? Забавно. Весьма забавно…

– Что забавно, товарищ генерал?

– Как все скручивается в один клубок. Сегодня утром я получил распечатку прослушки кабинета секретаря посольства США. Есть информация, что Центральным разведывательным управлением активирован «дремавший» в нашей стране более десяти лет агент по кличке Томас. Агент глубоко законспирирован, никто не знает его в лицо, даже президент. Единственное, что удалось установить дополнительно, – в конце сороковых годов Томас проходил обучение в разведывательной школе…

– «Дабл ЭФ»?! – не выдержал Зорин.

– Точно! В разведывательной школе ЦРУ «Дабл ЭФ», – щелкнул пальцами Плужников и задумался: – Непростое совпадение…

Всю ночь Зорин вновь корпел над архивами, выискивая обрывки информации, хоть как-то связанные с разведцентром «Дабл ЭФ», и уже под утро он неожиданно натолкнулся на упоминание о неком Олейникове – майоре советской авиации, осужденном в 1951 году на 20 лет лишения свободы за измену Родине. Зорин срочно затребовал уголовное дело и, едва успев выпить в буфете стакан чаю и перехватить бутерброд, углубился в чтение.

«Олейников Петр Алексеевич, родился в 1919 году в городе Волжанске… работал слесарем по ремонту паровозов… записался в аэроклуб. В 1938 году призван в армию… направлен в военно-авиационную школу… окончил с отличием. Участник Великой Отечественной войны: в июне 1941-го – октябре 1942-го – летчик, командир звена, заместитель командира авиационной эскадрильи… 73 боевых вылета, 25 воздушных боев, сбил лично 9 и в составе группы 8 самолетов противника. Награжден двумя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды.

В конце 1942 года направлен на работу в Волжанский летно-испытательный полигон… 30 испытательных полетов на самолетах с ракетными ускорителями… заочно получил специальность «инженер реактивных двигателей и установок».

В декабре 1944 года отозван в Москву на курсы повышения квалификации. После возвращения в Волжанск в апреле 1945 года в связи с решением об испытаниях в боевых условиях направлен в расположение войск 1-го Украинского фронта. 23 апреля 1945 года при выполнении боевого задания пропал без вести».

Но, как выяснилось, Олейников не пропал… Он оказался в разведывательном центре «Дабл ЭФ».

* * *

– А, черт! – ругнулся Зорин, когда догоревшая папироса обожгла пальцы, вернув его из воспоминаний к действительности. Стряхнув упавший в папку с уголовным делом пепел, Зорин поднял глаза – перед ним, задумчиво рассматривая темное пятно на потолке допросного кабинета, по-прежнему сидел заключенный Олейников.

– Зовут меня Зорин Сергей Александрович, – сухо произнес майор. – Я из Комитета государственной безопасности. Из Москвы…

– Из само́й столицы нашей Родины? – оторвавшись от пятна на потолке, наигранно всплеснул руками Олейников.

Зорин закурил новую папиросу, закрыл папку и отодвинул ее на край стола.

– Петр Алексеевич, я внимательно изучил ваше дело…

– Неужели разобрались? – ухмыльнулся Олейников. – И мне теперь помимо ордена полагается еще квартира в центре Москвы?

– Не могу понять одного, – продолжил Зорин, пропуская иронию мимо ушей, – зачем вы после пяти лет пребывания в Америке вернулись в СССР?

– Ностальгия. Березки по ночам снились.

– Березки… А что же, в «Дабл ЭФ» березки не росли?

– Не-е… Березок не было. Одни кактусы.

– То есть таким образом вы подтверждаете, – оживился Зорин, – что бывали в разведцентре ЦРУ «Дабл ЭФ». С какой целью?

– С какой целью подтверждаю?

– С какой целью бывали?! – рассердился Зорин.

– Если вы действительно читали мое дело, там написано, что в США я работал инженером в ракетной лаборатории Вернера фон Брауна. А разведцентр «Дабл ЭФ», как вы, наверное, знаете, специализировался на шпионаже в области ракетных технологий. Вот нас и приглашали почитать будущим шпионам лекции об устройстве ракет. Они же должны были хотя бы представлять, с каких чертежей стоит делать фотокопии, а какие годятся только для использования в клозете.

– Неплохая легенда, Петр Алексеевич… Но мне почему-то кажется, что не лекции о космических ракетах вы там читали, а сами проходили обучение шпионско-диверсионной деятельности. И ваше появление в 50-м году в советском посольстве в Мексике было началом плана Центрального разведывательного управления по заброске вас в СССР! – хлестко выпалил Зорин.

Олейников задумался, с прищуром оценивающе глянул на Зорина и, вздохнув, махнул рукой:

– Ну что ж, приперли вы меня к стенке… Пишите всю правду! Так и быть!

Зорин быстро схватил заготовленный лист бумаги, достал из накладного кармана гимнастерки ручку и, лихо щелкнув кнопкой, выдвинул стержень.

– Ух ты! – присвистнул Олейников, разглядывая в руках Зорина чудо-ручку.

– Американская, шариковая, последнее изобретение, – непроизвольно смутился Зорин, но тут же собрался и строгим голосом произнес: – У одного такого же шпиона, как ты, изъял. Трофей.

Зорин нашел эту ручку на месте падения самолета Пауэрса, когда все обломки U-2 уже были упакованы и увезены, а сам майор решил напоследок еще раз все осмотреть. Сначала Зорин подумал, что в ручке спрятана какая-нибудь отравленная игла или микрофон, или еще какое-нибудь шпионское приспособление, но, разобрав ее до винтика, ничего интересного, кроме оригинальности самой конструкции, не обнаружил. Вернувшись в Москву, Зорин забегался и забыл про вещдок, а когда вспомнил и показал ручку генералу, Плужников махнул рукой и сказал: «Оставь себе. Считай, что трофейная».

– Итак, – начал Олейников, – вернувшись по заданию ЦРУ в Советский Союз, я сначала должен был сесть в тюрьму на двадцать лет. Замысел был такой: отсидев полностью весь срок, мне удастся серьезно подорвать свое здоровье, а значит, и последующая моя госпитализация в больницу не должна вызвать подозрений у КГБ. В больнице с целью массового понижения трудоспособности советского народа…

Олейников остановился, посмотрел на торопливо пишущего Зорина и заботливо спросил:

– Успеваете?

– Да-да-да, – кивнул, продолжая записывать, Зорин. – Продолжайте.

– …с целью массового понижения трудоспособности советского народа я должен был потреблять максимальное количество лекарств…

– Лекарств? – недоуменно спросил майор, отрываясь от бумаги. – Каких лекарств?

– Которыми советских граждан лечат.

– Зачем?

– Зачем лечат – не знаю… – Пожал плечами Олейников. – А потреблять – чтоб им меньше досталось. Что не позволило бы СССР выполнить пятилетний план развития народного хозяйства и обеспечить обороноспособность страны.

Зорин положил ручку на стол и уставился на Олейникова, который, словно не заметив этого, продолжил:

– Кроме того, я должен был завербовать продавщицу пивного ларька, поручив ей разбавлять пиво водой не наполовину, как она обычно делает, а на три четверти. Что должно было вызвать у советских людей недовольство политикой партии и правительства. Также я был должен…

– Хватит! – прервал его Зорин.

– Я ж еще про одно задание не сказал!.. Выполняя его, я должен был…

– Я сказал: хватит! – Хлопнул ладонью по столу майор, его лицо побагровело, он встал и подошел к Олейникову. Тот одарил его простодушной улыбкой:

– Вас что-то не устраивает в моих показаниях?

– Меня не устраивает, – нараспев растягивая слова, произнес Зорин, – ваше отношение к нашей беседе!

– Знаешь, майор, – перейдя на серьезный тон, сказал Олейников, – таких, как ты, только такое и устраивает. Десять лет назад я вашему следователю пытался правду объяснить, так он меня ужасами всякими стращать стал. А чего меня стращать? Меня жизнь так постращала, что все эти ваши страшилки-пугалки – ерунда на постном масле. А вот когда понес я ему, что к американцам в 45-м перелетел, чтоб самолет свой дозаправить и рвануть на Москву, где, разогнавшись как следует, спикировать на дачу товарища Сталина, глазенки его так загорелись, что он меня от радости чуть целовать не начал… Перо как пулемет строчило!

Зорин прошелся по кабинету, успокоился и, присев на краешек стола рядом с Олейниковым, протянул ему пачку «Казбека».

– Петр Алексеевич, – продолжил Зорин, с легким сожалением наблюдая, как Олейников, прикурив, ловко вытащил из пачки еще пяток папирос и рассовал их по карманам, – проведя десять лет в заключении, вы, очевидно, не поняли, что в нашей стране произошли разительные перемены. Времена Ежова и Берии безвозвратно прошли. Органы госбезопасности, стоящие не только на защите интересов государства, но и на строгом соблюдении законности и прав граждан, не нуждаются в липовых признаниях.

Зорин обошел стол и сел на место. Ему показалось, что выбранный теперь доверительный тон беседы начинает срабатывать, располагая к нему собеседника. Так его учил Чанов вести допросы уголовников – то нажать, то отпустить, так он добился успеха в беседах с Пауэрсом, за что заслужил благодарность от Плужникова, поэтому и сейчас он рассчитывал, что данная методика не подведет.

– Я готов был бы поверить, – широко улыбнулся Зорин, – что вы оказались в США по заданию советской разведки. Но как мне быть с фактами? Генерал НКВД Кубин, на которого вы ссылаетесь и который якобы таким хитроумным способом забросил вас под конец войны к американцам, в 50-м году был разоблачен как враг народа и расстрелян…

– Враг народа?

– Не берусь обсуждать сейчас – действительно ли он был врагом народа, или это очередное дело рук Берии, но факт остается фактом – вы ссылаетесь на человека, расспросить которого про вас невозможно. Более того, в наших архивах нет ни одного документа, подтверждающего, что вы, как утверждаете, работали на нас, нет ни одного вашего донесения из-за рубежа, нет ни-че-го!

– Наверное, мыши съели…

– Петр Алексеевич, вам не надоело паясничать?

– А вам? Или вы действительно думаете, что профессионалы из ЦРУ, забрасывая меня в СССР, снабдили бы меня такой слабой легендой?

– А я не исключаю того, что генерал Кубин мог все же быть американским агентом и должен был вас прикрывать. Не могли «профессионалы из ЦРУ» знать, что его арестуют именно в тот день, когда вы явитесь в наше посольство в Мексике. Вам тогда поверили, Петр Алексеевич, что вы лишь просто решили сбежать на Запад к своему отцу, да и, честно говоря, вам повезло, что на тот момент смертная казнь была отменена. Я ведь помочь хочу, Петр Алексеевич. Вы, наверное, не знаете, что сейчас в связи с обострением международной обстановки идет пересмотр всех судебных решений по вашей статье. И сейчас в нашем законодательстве такое наказание, как смертная казнь, вновь существует. А посему, как говорится, лишь чистосердечное признание…

– Утяжеляет наказание?

Зорин улыбнулся, выдержав небольшую паузу, выдвинул ящик письменного стола и достал из его недр отпечатанный на машинке листок бумаги.

– Вот тут у меня есть один любопытный документ, – пробежав глазами текст, сказал Зорин. – Рапорт начальника вашей зоны. Он докладывает, что две недели назад была предотвращена попытка побега заключенных…

– Да вы что? – с деланой озабоченностью воскликнул Олейников. – А куда ж тут бежать? Сплошная тайга.

– Были обнаружены заготовленные продукты питания, теплая одежда. Под стеной четвертого барака кто-то пытался сделать подкоп… Петр Алексеевич, вы ведь в четвертом бараке обитаете?

– В четвертом, – с наигранной радостью согласился Олейников.

– Но вот одна беда, – вздохнул майор, – установить тех, кто замышлял этот побег, к сожалению, не удалось.

– Плохо работаете… – покачал головой Олейников.

Добродушное лицо Зорина вновь стало серьезным.

– Петр Алексеевич, а вы ненароком не знаете, кто готовил этот побег? – произнес он, пытаясь разглядеть в глазах Олейникова хотя бы тень волнения.

Когда Зорин сопоставил данные прослушки посольства США и материалы уголовного дела Олейникова, сердце его забилось так же волнительно, как в ту незабываемую ночь в Нескучном саду, когда во мраке аллей он разглядел подозрительную фигуру незнакомца. А запросив начальника зоны, в которой отбывал наказание летчик-перебежчик, и получив рапорт о подготовке побега, Зорин окончательно утвердился в своей догадке и тут же доложил Плужникову:

– Товарищ генерал! Олейников – это и есть Томас! Смотрите: проходил обучение в «Дабл ЭФ», десять лет «глубоко законсервирован», а он же сидит как раз десятый год – куда же глубже консервировать? Все сходится! А теперь пришел его час «Ч», он должен сбежать из зоны и приступить к активным действиям. Надо ехать, колоть его, перевербовывать. Если нам удастся за что-нибудь его подвесить, Томас будет работать на нас. Мы организуем ему как бы побег, затем под нашим контролем он выйдет на контакт с ЦРУ, и мы будем знать все их планы! Разрешите…

– Во-первых, – осадил его Плужников, – данных о том, что он обучался в разведшколе, нет, в деле присутствует лишь информация, что он, будучи инженером в группе фон Брауна, читал в «Дабл ЭФ» лекции. Во-вторых, посадка в тюрьму – не лучший способ консервирования агента. Мы могли и расстрелять…

– Не могли, товарищ генерал! Смертная казнь тогда была отменена.

– Да и не вяжется как-то его предыдущая биография с образом предателя…

– Очень даже вяжется, товарищ генерал. Его мать – из дворян, отец – авиаконструктор, до революции с Сикорским работал…

– Это который изобретатель вертолета?

– Так точно. Авиаконструктор Сикорский. Эмигрировал после революции в Соединенные Штаты, сейчас там целое бюро возглавляет. Так вот, отец Олейникова работал с этим Сикорским, а в 18-м он якобы разбился при испытаниях аэроплана. Но! Потом выяснилось, что ничего он не разбился – сбежал к Сикорскому в Америку. И когда Олейников убегал за границу, он к отцу бежал – тот уже ведущим конструктором был, у него и деньги, и дом там был, и местечко теплое он сынку своему мог обеспечить.

Закончив речь, Зорин с победным видом взглянул на Плужникова.

– Забавно-забавно, – нараспев произнес Плужников. – А подвесить ты его за что собираешься?

– Да есть тут у меня одна зацепочка. В его Волжанской биографии… Сейчас отрабатываю.

– М-да, – сморщил лоб генерал. – Как-то очень легко все получается. Правда, есть еще одно обстоятельство…

– Какое, товарищ генерал?

– Но в одном ты точно прав, – пропустил вопрос Зорина Плужников. – За ним надо ехать.

И вот теперь Зорин, который твердо пообещал себе привести Плужникову уже перевербованного Томаса, смотрел прямо в глаза Олейникову и не видел ничего – ни волнения, ни страха, ни напряжения. «Да, с кондачка его не пробьешь, – подумал майор, – придется выкладывать козыри».

– Петр Алексеевич, я спросил, знаете ли вы, кто готовил побег в вашем бараке?

– Понятия не имею, – пожал плечами Олейников. – Чего бежать-то? Кормят регулярно, воздух вокруг свежий – санаторий, да и только.

Зорин вновь встал со своего места, подошел к Олейникову и пронзающим насквозь, как ему показалось, взглядом посмотрел на него.

– А я знаю, – произнес, словно отливая слова из металла, Зорин и, выдержав паузу, заявил: – Побег готовил ты, Олейников! Или как там тебя лучше называть – мистер Томас?

– Да называйте меня хоть Сойер, гражданин майор, – сгримасничал Олейников. – Только сойдите с моей ноги, пожалуйста. Вы же сказали, что в вашей организации теперь все по-другому. Или завуалированные пытки по-прежнему допустимы?

Торжествующая улыбка сползла с лица Зорина. Он сделал шаг назад, нервными пальцами достал из пачки папиросу, прикурил и, пыхнув дымом в лицо Олейникову, произнес:

– Да, Петр Алексеевич, настроение у вас и впрямь хорошее. А вот разговор у нас с вами почему-то не получается. Даю вам время подумать до утра. И чтоб думалось лучше, думайте не только о себе. – С этими словами Зорин достал из кармана гимнастерки конверт и протянул его Олейникову. – Посмотри́те на досуге в камере!

* * *

Два охранника втолкнули Олейникова в сумрак тюремной камеры, с гулким грохотом захлопнув за ним тяжелую дверь.

– Эй! – стукнул кулаком по двери Олейников. – Дверью не хлопайте – имущество попортите!

В углу камеры кто-то зашевелился, Олейников обернулся.

– Они сегодня домой уйдут, а мне здесь теперь долго жить, – объяснил Олейников, пытаясь разглядеть в темноте неясную фигуру.

– А такие, как ты, Петро, теперь долго не живут, – узнал Олейников картавый говор Крамаренко. – Нас, честных воров, не трогают, а вашего брата, политического, – шлеп-шлеп-шлеп, как баранов перед Курбан-байрамом. В КГБ тюремный отдел прикрыли, вот и чистят за собой – следы заметают. Думаешь, чего тебя из барака сюда перевели?

– А тебя? – подсел Олейников на шконку к Крамаренко.

– А меня наседкой к тебе. Я через месячишко откинусь, мне паспорт обещали, если чего выведаю у тебя перед расстрелом. Сказали, чтоб я тебе настойчиво объяснил: кто колется, если раньше чего скрыл, того, глядишь, и помилуют. А кто в несознанку – в расход точно.

– А чегой-то ты мне все это рассказываешь?

– Так ты бы и так понял, что я не просто здесь нары полирую. Так что колись им, Петро, – и мне удружишь, и шкуру свою спасешь.

– Думаешь, пожалеют?

– Обязательно. Они ж обещали.

– Так мне им все-все впрямь и рассказать?

– Ну да…

– Все-все? И как мы с тобой на японскую разведку работали?

– На какую японскую?.. – ошалел Крамаренко.

– Ну как? Когда я тебе поручил секретную карту Перл-Харбора сфотографировать.

– Какого перхабора? – взвизгнул Крамаренко. – Ты что несешь? Ни на какую японскую разведку я не работал!

– Как не работал? А цианистый калий, который ты по приказу японского императора в водопровод города Калуги добавлял?

– Какого императора?! – испуганно взмолился Крамаренко. – Да я в Калуге отродясь не был!

Олейников ловко запрыгнул на верхние нары, растянулся на них, забросив руки за голову, и, выдержав паузу, равнодушно произнес:

– Ну не был так не был. Тогда и паспорта у тебя не будет.

Крамаренко засопел и отвернулся к стенке.

Олейников достал из кармана конверт, который ему передал Зорин, повертел его в руках и аккуратно надорвал. В руки Олейникову скользнула фотография, и тут же, словно вспышка молнии, воспоминания пронзили его память…

* * *

– Как ты мог? Как ты мог?! – вслед за пощечиной обжигают Олейникова Катины слова. Ее плечи сотрясаются от рыданий, она быстро разворачивается и бежит прочь.

«Я больше никогда ее не увижу… – провожая ее взглядом, понимает Олейников. – Никогда!»

* * *

Олейников бережно разгладил замятый уголок фотокарточки и вгляделся в Катино лицо. За прошедшие пятнадцать лет из хрупкой, ангельски бледной девушки она превратилась в очаровательную, стройную, зрелую женщину. И хотя на фотографии она улыбалась, Олейников заметил в уголках ее глаз притаившуюся грусть и тревогу. На фотографии рядом с Катей стоял, прижавшись к ней, мальчик лет пятнадцати. Черты его лица показались Олейникову знакомыми… «Неужели? – царапнула по сердцу Олейникова догадка. – Не может быть…»

Олейников долго лежал неподвижно, рассматривая фото, ему даже показалось, что мальчишка стал крепче прижиматься к Кате, что Катины волосы иногда теребит ветер, а ее губы шевелятся, словно она что-то шепчет. Олейников провалился в сон…

* * *

«Боже мой, какие у тебя губы!» – шепчет Олейников, притягивая Катю к себе. Она смеется, берет его за руку… но это уже не она, это – генерал Кубин крепко пожимает его руку, а за спиной Олейникова ревет на взлетной полосе готовый к старту реактивный самолет. Олейников бежит к самолету, но вдруг позади него раздаются крики и хлопки, он оборачивается – толпа, толпа фотографов окружает его, слепят вспышки, рядом с Олейниковым – офицер в американской форме, это – Холгер Тоффрой. Олейников узнал его и что-то кричит ему по-английски, а самолет ревет, но это уже не самолет, это – ракетный двигатель на стапеле заглушает голоса – его и Вернера фон Брауна. В лаборатории идет испытание, инженеры в белых халатах, фон Браун следит за приборами. Олейников незаметно выходит, вот он в какой-то комнате, перед ним распахнутый сейф, он достает из кармана миниатюрный фотоаппарат и щелкает, щелкает, щелкает… вспышка… вспышка… вспышка… Нет, это уже не вспышка, это слепит солнце. Жаркое мексиканское солнце. Олейников стоит на террасе утопающего в пальмах и цветах посольского особняка, рядом с ним улыбается, потягивая затекшие плечи, атташе советского посольства:

– Хорошо-то как! Прямо-таки как в раю!

По бокам Олейникова встают двое коренастых парней в штатском, атташе ласково говорит ему:

– Завтра самолет в Москву. Полетите с товарищами.

– Вам удалось связаться с генералом Кубиным? – спрашивает Олейников.

С лица атташе медленно сползает улыбка.

– Ваш генерал, гражданин Олейников, или кто вы там на самом деле, оказался предателем!

* * *

И Олейников проснулся. Сквозь зарешеченное окно пробивались лучи утреннего солнца, а со двора, заглушая храп Крамаренко, который и храпел, тоже картавя, доносился звонкий голос Великановой:

Пусть не ярок их наряд,

Но так нежен аромат,

В них весны очарование…

В двери с лязгом распахнулось окно «кормушки», и хриплый голос охранника стеганул по камере:

– Олейников! Руки!

Вздрогнул, проснулся Крамаренко, забился в угол.

Олейников, быстро спрятав в карман фотографию, соскользнул с нар, подошел к двери и привычным движением протянул руки в окошко.

– Спиной! – рявкнул охранник.

– Я тебя предупреждал, я говорил… – зашлепал дрожащими губами Крамаренко.

Олейников, повернувшись спиной к двери, с трудом протиснул заведенные за спину руки в «кормушку».

– На допрос так наручники не надевают, на расстрел только, – тараторил, захлебываясь, Крамаренко, – одумайся, пока не поздно!

– Дурак ты, – улыбнулся ему Олейников. – И паспорта у тебя никогда не будет!

* * *

Когда после часа езды по шоссе автозак резко свернул на проселок и запрыгал по кочкам, Олейников со скованными за спиной руками не удержался и соскользнул с жесткой деревянной скамьи на заплеванный пол грузовика. Сидевший напротив с автоматом в руках рыжий, весь в веснушках, сержант довольно заржал. Олейников попытался встать, но потерял равновесие и вновь рухнул на пол, зацепившись за ремень автомата охранника. Рыжий испуганно дернул автомат на себя, потом наотмашь саданул Олейникова прикладом и сквозь зубы процедил:

– Лежи тихо, скотина! Была б моя воля, я б тебя прям здесь шлепнул. Только бензин зря жгем!

Заскрипели тормоза, автозак остановился, и в проеме распахнувшихся дверей передвижной тюрьмы появился еще один конвоир.

– На выход! – скомандовал он, передергивая затвор автомата.

Щурясь от яркого майского солнца, Олейников выглянул из кузова автозака, остановившегося на большой лесной поляне, и, глубоко вдохнув свежий воздух, спрыгнул на землю. Неожиданно нога Олейникова подвернулась, и он со всего маха упал прямо в грязную лужу. Пока охранники хохотали, его рука нащупала в водяной жиже большой комок глины. Встав на колени спиной к автозаку, Олейников быстрым незаметным движением залепил выхлопную трубу урчавшего грузовика и встал.

Подталкиваемый прикладами, Олейников пошел в сторону сосны, у которой с лопатой в руках стоял еще один охранник.

– Копать-то умеешь? Или тебя на зоне только пилить учили? – довольный своей шуткой, скривил рот охранник и протянул лопату Олейникову.

– Нас там только петь учили. Как я тебе копать-то буду? Наручники сними!

– Отставить! – неожиданно раздался за спиной Олейникова голос Зорина. – Наручники не снимать. Сами закопаем.

Олейников обернулся. Позади автозака стояла темно-синяя «Победа», рядом с ней благодушно улыбался Зорин.

– Ну что, Петр Алексеевич, подумали? – спросил он, направляясь к Олейникову.

– Пытался, гражданин майор. Но пару лет назад на лесоповале мне бревном по темечку тюкнуло, – вздохнул Олейников, мельком бросив взгляд на забитую глиной выхлопную трубу автозака, – все мозги напрочь отшибло.

– Все мозги, значит… А жаль.

Зорин не торопясь расстегнул кобуру, достал пистолет и щелкнул затвором, загнав патрон в патронник.

– Ну что же, гражданин Олейников, даю вам последнюю возможность раскаяться и искренне признаться в осуществлении шпионской деятельности против нашей социалистической Родины.

– Гражданин майор, а одну просьбу мою выполните?

– Слушаю… – подался вперед Зорин.

– Вы, пожалуйста, стреляйте только в голову. А то роба у меня новая, казенная. Дырок понаделаете, вас же потом за порчу народного имущества и накажут!

Зорина передернуло, он подбежал к Олейникову и с презрением заглянул в его лицо.

– Какая же ты мразь… – сцедил слова сквозь губы майор, потом медленно поднял пистолет и приставил его к голове Олейникова.

– Именем Союза Советских Социалистических Республик…

Ба-бах! Опередив Зорина, с резким, похожим на выстрел звуком вылетел из выхлопной трубы автозака комок глины.

– Ложись! Засада! – закричал Олейников, падая на Зорина.

Испуганные чекисты дружно повалились в грязь.

Секунда ушла у Олейникова на то, чтобы, согнувшись и подтянув ноги, перебросить скованные наручниками руки из-за спины вперед. Еще две – чтоб оттолкнуть подальше выпавший из рук Зорина пистолет, вскочить на ноги и вихрем промчаться к «Победе». Взревел мотор.

– Стой! – закричал Зорин, отчаянно размахивая руками вслед удаляющейся машине. – Стой, сволочь!

Оправившиеся от шока охранники открыли огонь, но «Победа», подняв фонтан грязи, уже скрылась за поворотом.

– За ним! Быстро! – скомандовал Зорин, запрыгивая вместе с охранниками в автозак.

И грузовик, натужно заскрипев рессорами, рванул в погоню.

Не обращая внимания на гороховую россыпь автоматных очередей по кузову, лишь ниже прижимаясь к приборной доске, Олейников отчаянно гнал по лесной дороге, на скорости перескакивая рытвины и объезжая поваленные деревья. Дорога пошла в гору, и Олейникову уже показалось, что ему удалось оторваться от погони, как вдруг за пригорком, прямо перед капотом его машины, блеснуло синей бездной водохранилище, в водах которого отразился разрушенный мост.

Олейников глянул в боковое зеркальце – автозак уже показался из-за пригорка, обратной дороги не было. Нога вдавила педаль газа, провернулись колеса, и на глазах у изумленных преследователей «Победа» на полной скорости рванула с обрыва прямо в воду, взметнув фонтан искрящихся брызг.

Соскочив с подножки тормозящего автозака, Зорин бросился к обрыву и лишь успел увидеть, как иссиня-черное тело машины, словно ныряющий кит, фыркнув в последний раз, погрузилось в темную пучину вод.

А под водой, глубоко вдохнув оставшийся в кабине воздух, Олейников с трудом распахнул дверцу тонущего автомобиля и выплыл наружу. Бисерные нити автоматных очередей прострочили воду. Олейников нырнул глубже и сквозь водную муть с удивлением разглядел на дне неясные очертания кладбищенских крестов. Сделав два-три мощных гребка, он, чтобы его не вынесло на поверхность, ухватился рукой за металлическую ограду и затаился, наблюдая, как в нескольких метрах от него величаво опускается на дно окруженная стайкой пузырьков «Победа».

– Утоп, товарищ майор! – подбежал к Зорину рыжий сержант. – Или разбился…

– Ты – со мной! – приказал Зорин рыжему, запрыгивая в оставленную кем-то на берегу водохранилища лодку, и, оттолкнувшись багром, крикнул остальным: – Тело! Ищите тело! И вызовите подкрепление!

Акулой скользнула над головой Олейникова тень лодки. Его легкие уже разрывались от недостатка кислорода, он слышал, как надрывно стучит его сердце. Надо было что-то делать! Оттолкнувшись от ограды, Олейников подплыл к заднему колесу «Победы» и, выкрутив ниппель, прильнул губами к соску камеры. Не успели его легкие наполниться свежим воздухом, как прямо в него, взрезая водную толщу, понесся заостренный багор. Олейникову чудом удалось увернуться – острый крюк лишь царапнул беглеца по щеке. Но на обратном ходу багор зацепил за брючину, дернул раз, дернул два, потащил вверх… – Олейников с трудом освободился из его хватки.

– Здесь же деревня раньше была, – объяснил Зорину рыжий конвоир, вытаскивая из воды пустой багор. – Как плотиной перекрыли, все дома и затопило… Там столько всего на дне – вот багор и мог за что-то зацепиться…

Дождавшись, когда лодка с чекистами отплывет подальше, Олейников сделал несколько глубоких вдохов из шины и, оттолкнувшись изо всех сил от «Победы»-утопленницы, поплыл к зарослям камышей.

Смеркалось. Зорин уныло наблюдал, как с десяток лодок лениво покачивались на волнах водохранилища, а сидевшие в них усталые автоматчики продолжали нехотя ворочать баграми, вытаскивая из воды то обрывки сетей, то пучки водорослей. Допотопный трактор, приобретенный местным колхозом еще во времена первой пятилетки, надрывно рыча, пытался вытащить на берег покореженный корпус «Победы».

– Пусто, товарищ майор, – рапортнул подбежавший к Зорину рыжий сержант. – Все обшарили – ни в машине, ни на дне тела нет.

– Ушел, гад! – в сердцах бросил Зорин, встал и пошел прочь от берега.

– То-ва-рищ ма-йор! – донесся с воды до Зорина радостный крик.

Зорин обернулся – один из охранников в лодке с довольным видом размахивал над головой вытащенным со дна старым самоваром.

– Идиоты… – сплюнул Зорин и, повернувшись к рыжему, приказал: – Сообщить во все отделы милиции! Перекрыть железные дороги, шоссе и так далее – сами знаете, что делать!

* * *

В этот ранний час на шоссе было пусто, лишь старый проржавевший грузовик, сиротливо притулившийся на обочине, отбрасывал длинную тень на заросли придорожных кустов. Утреннему щебету птиц вторило веселое посвистывание водителя, лежавшего на брезентовой подстилке под грузовиком. Периодически из-под машины появлялась его замасленная рука и, нащупав в куче разбросанного на брезенте инструмента нужный, вновь исчезала. Свист становился все веселее и веселее – судя по всему, дело спорилось.

Отложив отвертку с красно-желтой наборной ручкой, водила взял разводной ключ и крепко потянул прикипевшую гайку. Та крякнула и поддалась. Перепачканное шоферское лицо озарилось улыбкой, и, засвистев «Сердце красавиц склонно к измене», он лихо отвернул гайку и потянулся за оставленной на брезенте отверткой.

Свист прервался – отвертки на месте не было. Нервно похлопав рукой по брезенту, шофер уже собрался вылезти наружу, как прямо в его раскрытую ладонь чья-то рука вложила искомый инструмент. Веселое насвистывание возобновилось, водила продолжил ремонт, а Олейников, выбросив в заросли кустов взломанные наручники, зашагал прочь от грузовика.

* * *

За окном кабинета начальника железнодорожной станции громыхал отходящий поезд и раздавались окрики милицейских патрулей, проверяющих документы у пассажиров.

– Не понимаю, товарищ генерал, – докладывал в телефонную трубку Зорин, – как это случилось? Он по нужде попросился. Конвой остановил машину… рядом с водохранилищем, и он прямо с откоса – в воду!

Зорин поморщился – ему явно не хотелось врать. Но и сознаться, что он, без санкции Плужникова, решил попробовать сломать Олейникова на признание, разыграв расстрельную сцену, майор не смог.

– Так точно, товарищ генерал! К вечеру его фотографии будут во всех линейных отделах… Есть, товарищ генерал, диктуйте телефон!

Положив трубку, Зорин любимой трофейной ручкой быстро записал на клочке бумаги номер телефона и протянул его стоящему рядом милицейскому капитану.

– Вот номер. Свяжитесь с командующим округом, с ним уже разговаривал генерал Плужников. Передайте приметы. Пусть поднимают войска!

Капитан бросился дозваниваться, а Зорин склонился над расстеленной на столе картой района.

– Куда он пойдет?.. – задумчиво произнес майор.

– В лес, куда ж еще? – накручивая телефонный диск, высказал догадку капитан. – Подальше от населенных пунктов.

– Не-е-т, – покачал головой Зорин, – он не уголовник… он – шпион! Значит, прежде всего он будет искать одежду и документы!

* * *

С треском распахнулась массивная дверь рубленой баньки – пяток голых мужиков и столько же обнаженных девиц, румяных, крепких, не городских, с пьяными криками и визгом, прошлепав босыми ногами по кривым деревянным мосткам, попрыгали в речку.

– Веньдиктыч! – заорал один из мужиков, протягивая бутылку водки вынырнувшему из воды брюнету с тонкими усиками над губами. – За твой день рождения!

Веньдиктыч полно отхлебнул, смачно крякнул и щипанул ближайшую девку за мелькнувшую в волне задницу. Девка взвизгнула, все заржали и, окружив Веньдиктыча хороводом, загорланили:

– Каравай, каравай, кого хочешь – выбирай!

– За лучшего директора нашей овощной базы! Ура! – надрывался мужик с бутылкой, отхлебывая из горлышка и пытаясь поцеловать тупо улыбающегося Веньдиктыча.

Олейников, с противоположного берега наблюдавший за оргией, прислушался. Где-то неподалеку заревел мотор. Олейников сдвинул над собой камыши и прижался к земле.

Мимо него, тяжело урча двигателями, проехали три грузовика, набитые автоматчиками.

Дождавшись, когда последний грузовик скроется за поворотом, Олейников раздвинул камыши. Гогочущая компания, толкаясь локтями, уже вбегала в баню.

* * *

Бесшумно проскользнув в предбанник, Олейников прикрыл за собой входную дверь и прислушался. Из парилки доносились шлепки хлещущего веника, сопровождающиеся довольным кряканьем мужиков и визгом девиц. Осторожно ступая вдоль стен, чтобы не скрипели половицы, он прокрался к длинной скамье, на которой вперемешку была разбросана одежда любителей попариться.

Покопавшись в костюмном ворохе, Олейников извлек из кармана одного из пиджаков приличную пачку денег и паспорт.

– Гладилин Антон Венедиктович, – прочитал он. Тот самый именинник-брюнет «Веньдиктыч», с усиками.

Подобрав подходящую по размеру одежду, Олейников быстро переоделся, бережно переложил из арестантской робы в карман нового пиджака фотографию Кати, затем, собрав в кучу оставшуюся одежду, кинул ее на расстеленную на полу простыню, завязал в узел, забросил за плечо и, осторожно ступая, вышел из бани.

* * *

В сопровождении капитана милиции Зорин расхаживал по платформе, чуть поодаль за ними семенил перепуганный начальник железнодорожной станции. Зорин нервничал. Уже прошло четыре часа, как были подняты по тревоге все подразделения милиции и весь район был оцеплен войсками. Автоматчики уже прочесали основные лесные массивы, а следов Олейникова найти так и не удалось.

Взвизгнули тормоза – к платформе, взметая клубы пыли, подлетел «газик». С треском распахнулась дверца, из «козлика» кубарем вывалился рыжий сержант и, расталкивая локтями сгрудившихся на платформе автоматчиков, подбежал к Зорину.

– Товарищ майор! Вот! – прокричал сержант, протягивая Зорину арестантскую робу Олейникова. – Нашли! В урне на соседней станции! Только поезд на Москву отошел. Он сейчас здесь будет. Еле обогнали его…

В этот момент раздался свисток, и из-за поворота появился пассажирский состав.

– Это московский поезд? – сухо спросил Зорин у начальника станции.

– Так точно… – взволнованно сглотнул начальник.

– Беглец там! Точно там! – махнул рукой запыхавшийся рыжий сержант.

Зорин кивнул командиру автоматчиков, и патрули побежали оцеплять платформу.

– В Москву рвется? – покачал головой капитан милиции. – На поезде? Что он, дурак, что ли? Так же легче всего попасться…

Зорин вытащил пачку «Казбека», закурил.

– Нет, он не дурак… – задумчиво произнес Зорин и, сделав затяжку, раздраженно процедил сквозь зубы: – Он из нас дураков сделать хочет!

Окружающие с недоумением посмотрели на майора.

– Специально подбросил на ту сторону платформы, где поезда на Москву останавливаются, – заключил Зорин. – Думает, купимся мы. Бросим все силы на проверку московских поездов. А сам тихонько в противоположную сторону, на восток…

Зорин повернулся к начальнику станции.

– Поезда из Москвы были?

– Пассажирских нет, – промямлил начальник станции. – Товарняк вот полчаса назад прошел. Он, кстати, на той станции притормаживает, там стрелок много.

– Значит, он мог запрыгнуть в тот товарняк? – предположил капитан.

К этому времени поезд подошел к платформе, и солдаты, отталкивая проводников, уже стали заходить в вагоны.

Зорин, резким щелчком выбросив недокуренную папиросу на рельсы, набрал воздуха в легкие и зычно прокричал:

– Слушай мою команду! Отставить проверку поезда!

* * *

Свисток, звякнули стаканы на столике в купе, волной по вагонам пробежал прицепной перестук, и поезд неторопливо стал набирать скорость. Олейников слегка приоткрыл занавеску и с легкой улыбкой на губах проводил взглядом оставшегося на платформе Зорина, отчаянно жестикулировавшего в окружении автоматчиков.

За окном смеркалось, колеса мерно застучали, Олейников откинулся на спинку сиденья и уже было задремал, когда дверь купе распахнулась и на пороге появился проводник.

– Вы где у нас сели? – спросил проводник, подозрительно вглядываясь в оставленную багром на щеке Олейникова глубокую царапину.

– Побрился утром неудачно, – пояснил Олейников, протягивая проводнику билет. – А сел в Салтыковке…

– Побрился? А щетина торчит…

– Отрастает быстро, – улыбнулся Олейников и решил переменить тему. – А где у вас можно раздобыть кипяточек?

Проводник покрутил в руках билет, еще раз придирчиво – с ног до головы – осмотрел Олейникова, заглянул на верхнюю полку, где в обнимку с книжкой посапывал еще один пассажир, по внешнему виду явно командировочный, затем глянул в багажный отсек над дверью.

– Ваш багаж? – спросил он, кивая на завязанную в узел простыню. – А что, чемодана не нашлось?

– Жена не дала, сказала: поцарапаю, новый, мол. Так что с кипяточком-то?

Проводник щелкнул компостером, вернул пробитый билет Олейникову и, выходя из купе, бросил:

– Кипяток у нас в голове вагона.

Когда дверь за проводником захлопнулась, Олейников встал и аккуратно, чтобы не разбудить командировочного, вытащил из его рук книжку. Прочитал название: Иван Ефремов, «Звездные корабли». Олейников удивленно присвистнул, сунул книжку в карман и, взяв со столика пустой стакан с подстаканником, выглянул из купе.

Проводник, оживленно препиравшийся с кем-то в конце коридора, услышав стук открывшейся двери, отвлекся от спора и внимательно посмотрел на вышедшего из купе Олейникова. В ответ тот лучезарно улыбнулся, продемонстрировал пустой стакан и зашагал по коридору в противоположную сторону.

Дойдя до головы вагона, Олейников оглянулся и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, осторожно открыл дверь в купе проводника и проскользнул внутрь. Взяв со столика большую пачку чая, Олейников насыпал полный стакан заварки. Оглядевшись, он заметил висевшую на стене аптечку, достал из нее ножницы и сунул их себе в карман.

По коридору в сторону своего купе быстрым шагом шел проводник. Ему явно не понравился этот странный тип с царапиной на щеке. На прошлой неделе их инструктировали об активизации на транспорте поездных воров, требовали повысить бдительность – и вот нате, этот подозрительный гражданин. Что-то больно долго он за кипяточком ходит… Не застав никого у титана с кипятком, проводник в удивлении покрутил головой по сторонам и вдруг заметил, что дверь в его купе немного приоткрыта, хотя он точно помнил, что, уходя, захлопнул ее. Неслышно ступая по мягкому ковру, проводник подкрался к двери и резко открыл ее. Купе было пусто…

* * *

Перед зеркалом в вагонном туалете стоял Олейников и с трудом размешивал ложечкой в стакане густо заваренный чай. Бросив тоскливый взгляд на свою русую шевелюру и уныло вздохнув, он решительно вылил чифирь себе на голову и энергично стал втирать пальцами темно-коричневую жижу в волосы, пока те постепенно не окрасились в каштановый цвет.

Удовлетворившись результатом, Олейников достал из кармана добытый в бане паспорт и, раскрыв его на странице с фотографией брюнета с усиками – «Веньдиктыча», поставил на полочку под зеркалом. Содрав корешок переплета с книжки Ефремова о звездных кораблях, Олейников размочил водой клей, которым были скреплены страницы, смазал свою верхнюю губу и, поглядывая на фото, стал мастерить из срезанных с головы волос себе усы.

* * *

Московские вокзалы, особенно утром, бурлят, как горные речки весной. Толпы приехавших и отъезжающих вперемешку со встречающими и провожающими, будто буруны на каменистых порогах, сталкиваются между собой, закручиваются в вихри, брызгами выбрасывая зазевавшихся прохожих в сторону, а иных унося против их воли за собой, складываются затем в мощные разнонаправленные потоки и гудят, гудят, словно камни, увлекаемые половодьем.

И вот когда загримированный под брюнета с усиками Олейников протиснулся через напирающую толпу и уж было зашагал в сторону метро, на него со всего ходу налетел какой-то человек в сером плаще и клетчатой кепке. Удар был такой неожиданный и сильный, что Олейников едва удержался на ногах, а незнакомец, даже не обернувшись и не сказав «простите», лишь закашлялся булькающим клекотом и стремительной и жесткой походкой стал удаляться в сторону перрона.

Походка… Кашель… Что-то тревожное кольнуло в памяти Олейникова, на уровне подсознания он почувствовал опасность. Олейников сделал шаг, чтобы последовать за неизвестным, как вдруг ему на плечо опустилась чья-то тяжелая рука. Олейников обернулся. Прямо перед ним стояли два милиционера…

* * *

До 1955 года, пока бывший штурмбаннфюрер СС профессор Вернер фон Браун не стал гражданином США, упоминать о нем в американской печати категорически запрещалось. Все это время он постоянно находился под наблюдением ЦРУ – сначала в «Дабл ЭФ» в Техасе, потом в Рэдстоунском Арсенале в Хантсвилле, Алабама, где под его руководством американские инженеры колдовали над вывезенными из Германии ракетами. Поначалу американцы не очень верили в гений нацистского инженера, ему было разрешено работать лишь над ракетами малой дальности. Основную ставку в развитии космической программы американское правительство делало на конструкторское бюро военно-морского флота США. Но «моряки» подвели, их сателлит не смог взлететь даже через год после того, как советский спутник передал с орбиты свои знаменитые «бип-бип-бип». Тогда-то вспомнили и о немецких разработках, и о самом фон Брауне, и уже вскоре первый американский спутник, правда размером всего с апельсин, вращался вокруг Земли, а профессор Браун стал директором Центра космических полетов имени Маршалла, на аэродром которого военный вертолет только что и доставил директора ЦРУ Аллена Даллеса.

Встречавший у трапа генерал Тоффрой бойко козырнул своему шефу и подвел его к ожидавшему у входа в огромный ангар Вернеру фон Брауну.

– Если не ошибаюсь, профессор, – сказал Даллес, протягивая руку фон Брауну, – последний раз мы виделись с вами летом сорок пятого?

– В августе, – кивнул фон Браун. – Насколько я понимаю, нынешний интерес вашего ведомства к моей персоне связан с успехами русских на космическом фронте?

– Вы чрезвычайно проницательны, профессор. Независимо от успехов или неудач русских я рад нашей встрече. Все-таки космос – чертовски любопытная история. Ну что, похвастаетесь чем-нибудь?

– Прошу! – сказал Браун, распахивая небольшую дверцу в огромных воротах ангара и пропуская Даллеса вперед.

Тоффрой юркнул за Даллесом и зашептал ему в ухо:

– Сэр, могу доложить: первое задание агент Томас выполнил. Все по плану.

– Отлично, – кивнул Даллес. – Но это всего лишь маленький шаг в начале пути. А времени у нас в обрез. Напомните Томасу главную цель: достоверная информация о готовности русских к полету человека в космос.

Сопровождаемые фон Брауном Даллес и Тоффрой прошли в ангар, заставленный сложными металлическими конструкциями, частями ракет, различными блоками и деталями, густо опутанными проводами. Около конусообразной капсулы высотой в два человеческих роста их ждали три астронавта, одетые в легкие блестящие скафандры.

– Позвольте представить, – произнес фон Браун, – подполковник морской пехоты Джон Гленн, капитан ВВС Вирджил Гриссом и капитан-лейтенант ВМС Алан Шепард.

Даллес пожал им руки.

– Кто-нибудь из них очень скоро полетит на этой птичке, – сказал Браун, показывая на капсулу. – Мы назвали ее «Меркури», как и проект в целом.

– Как скоро? – прищурился Даллес.

– Мы готовы хоть завтра! – возбужденно воскликнул Шепард.

– Так когда? – спросил Даллес, выразительно взглянув на Брауна.

– Ракетоносители практически готовы, – не очень уверенно произнес фон Браун. – Для суборбитального полета у нас уже есть ракета «Редстоун»…

– Суборбитального? – переспросил Даллес. – Это что значит?

– Ракета способна подняться на высоту в двести-триста километров и сразу возвратиться на Землю…

– То есть полета вокруг Земли не планируется?

– Для вывода «птички» на круговую орбиту мы сейчас завершаем отработку более мощного ракетоносителя «Атлас»…

– Господин конструктор, – сказал Даллес, взяв фон Брауна за локоть и отведя немного в сторону, – вы мне так и не назвали точную дату полета.

– Вы забываете, – слегка возмущенным голосом ответил Браун, – я не Господь Бог! Одного желания мало. Нам надо провести еще массу испытаний…

– Мы ничего не забываем, герр фон Браун, – сухо произнес Даллес. – Поверьте, в нашей организации у всех отличная память. Например, мы очень хорошо помним, что в свое время вы служили в войсках СС, и еще, герр фон Браун, мы помним, что сделанные именно вами ракеты падали на Лондон и Париж!

Вернер поежился.

– Думаю, – сказал Даллес, похлопав фон Брауна по плечу, – у вас есть максимум шесть месяцев, чтобы об этом не вспомнил кто-нибудь еще.

Садясь в вертолет, Даллес склонился к Тоффрою и спросил шепотом:

– И все же, генерал, вы уверены, что за те десять лет, пока Томас «дремал», он не утратил профессиональные навыки?

– Томас был одним из лучших агентов нашего центра, и пока он действует четко. Завтра он получит дальнейшие инструкции через нашу посольскую резидентуру в Москве.

* * *

Слегка освободившись от объятий милиционеров, Олейников огляделся по сторонам, прикидывая возможные пути бегства.

– Не ушиблись, товарищ? – неожиданно дружелюбно спросил один из стражей порядка.

– Нет-нет, – скороговоркой ответил Олейников, мимоходом бросив взгляд на милицейскую кобуру. «Закрыта», – отметил он про себя.

– Приезжий? – поинтересовался второй милиционер, поглядывая на поцарапанную щеку Олейникова.

– Командировка, – широко улыбнулся тот и, перехватывая инициативу, спросил: – А где тут метро, товарищи? Первый раз в Москве, растерялся… такой красивый, но очень большой у вас город! Без знающих людей не разобраться…

– Это да… – согласились милиционеры. – Метро-то у нас вот там…

– Спасибо-спасибо-спасибо! – затряс руки милиционерам Олейников, заметив, что один из них уже набрал в легкие воздух, собираясь задать следующий вопрос. – Большое вам человеческое спасибо! Кто, как не родная милиция, поможет приезжему человеку в незнакомом городе! – прокричал Олейников, уже удаляясь в сторону метро.

* * *

А на бульварах утренней Москвы уже вовсю царствовала весна. По чисто вымытым мостовым катили одинокие автомобили, на тротуарах зеленели тополя, набираясь соку и готовясь через месяц-другой измучить жителей столицы пуховыми метелями, а на многочисленных клумбах от легкого ветерка трепетали нежные головки разноцветных тюльпанов.

Любуясь через распахнутое окно на изящную колоколенку храма Спаса на Песках, увековеченную еще Поленовым в его «Московском дворике», секретарь посольства США Алекс Чейн благоговейно вдыхал весенние ароматы и размышлял о «странностях русской души», сначала воздвигшей во славу бога такую красоту, а потом разместившей там мастерские по производству кукол для мультфильмов. Вдруг дверь его кабинета распахнулась и влетел офицер ЦРУ Сайрус, числившийся одним из рядовых сотрудников секретариата.

– Неужели они там не понимают, – возмущенно зашептал с порога Сайрус, сотрясая зажатой в руке шифртелеграммой, – что все сотрудники посольства под колпаком у КГБ? Проследив за мной, они могут выйти и на Томаса. Рисковать агентом, который столько лет был законсервирован?!

– Не орите так, Сайрус, – не поворачивая головы, спокойно ответил Чейн. – Если бы русские захотели нас подслушать, им достаточно было нанять глухую старуху в двух кварталах отсюда.

Вздохнув с сожалением о прерванных идиллических рассуждениях, секретарь посольства выглянул в окно, покрутил головой и, плотно затворив рамы, задернул занавеску.

– Старух, слава богу, нет, машин наблюдения тоже… – повернулся он к Сайрусу. – Обед, Сайрус. По-нашему – ланч… У русских тоже бывает ланч. И они почему-то любят есть в середине дня жидкую пищу. Вы любите «борсч», Сайрус?

Мягко ступая по ворсяному ковру, Чейн подошел к старинному письменному столу, сохранившемуся еще со времен прежнего владельца особняка банкира Николая Второва, обладателя самого большого состояния в дореволюционной России. Чейн сел в массивное дубовое кресло. Стену над ним украшал герб Соединенных Штатов – вырезанный из ценных пород дерева белоголовый орлан, сжимавший в когтях пучок стрел. Под ним была прикручена изящная медная табличка:

ПОСОЛЬСТВУ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

ОТ БЛАГОДАРНЫХ ПИОНЕРОВ «АРТЕКА»

6 февраля 1945 года

– Присаживайтесь, Сайрус, – указал на стоявший напротив стул Чейн. – Значит так. Никто рисковать ценным агентом не собирается. Слушайте меня внимательно…

Сайрус быстро присел на краешек стула и наклонился к Чейну. Никто из них не обратил внимания, как одна маленькая стрелка в цепких когтях деревянного орлана слегка завибрировала в резонанс с голосом секретаря посольства…

* * *

А на балконе дома напротив американского посольства седая сухонькая старушка, словно сошедшая со страниц русских сказок, сняла с веревок высушенное белье и, шаркая разношенными тапками, зашла внутрь, в большую светлую комнату с высоким потолком, украшенным по периметру тяжеловесной лепниной. В дальнем углу комнаты у длинного стола, чем-то напоминавшего большую школьную парту, сидели два молодых, одетых в одинаковые серые костюмы человека в наушниках, наблюдая, как крутятся бобины стоявшего перед ними на столе ленточного магнитофона.

– После того, Сайрус, – поскрипывал в наушниках чекистов слегка искаженный голос секретаря посольства США, – как вы сегодня передадите посылку Томасу, все прямые каналы связи необходимо заморозить. Будем использовать исключительно канал «Квадрига» – так безопаснее…

Один из молодых людей в сером что-то пометил карандашом в блокноте.

– Инструкции у Томаса будут, – продолжал шуршать в наушниках голос Чейна. – Он сможет действовать практически самостоятельно. Идите, Сайрус, и опасайтесь «хвоста». При необходимости проявите фантазию.

Услышав в наушниках звук отодвигаемого стула, один из чекистов взял в руки рацию:

– Ноль одиннадцатый, ноль одиннадцатый, прием!

– На приеме, – хрюкнула в ответ рация.

– Встречайте объект шесть, встречайте объект шесть. Как поняли?

– Понял, встречаем.

Чекист отложил рацию, щелкнул магнитофонным выключателем и повернулся к «сказочной» бабульке, которая уже сбегала на кухню и вернулась к кипе белья с тяжелым чугунным утюгом, разогретым на газовой конфорке.

– Марь Иванна, – потягиваясь, спросил чекист, – когда обед-то? Или, как это у них, ланч?

* * *

Сайрус вышел во внутренний двор посольства. Он уже успел переодеться, и теперь на нем красовался яркий полосатый пиджак, а голову украшала широкополая белоснежная шляпа. В руке он держал большую коробку, завернутую в серую оберточную бумагу. Сайрус подошел к припаркованному неподалеку от подъезда темно-синему «Кадиллаку», сел за руль, бережно поставил коробку на соседнее пассажирское сиденье и запустил стартер.

Когда темно-синий «Кадиллак» выехал из ворот посольского двора и поплыл по мостовой Спасопесковского переулка, из арки соседнего дома выскользнула серая «Волга» и покатила за ним вслед.

– Камеру проверь! – бросил сидевший за рулем «Волги» сотрудник КГБ в штатском своему напарнику.

Напарник взял в руки лежавшую на заднем сиденье восьмимиллиметровую кинокамеру и стал накручивать ручку на ее боковой поверхности, заводя пружину лентопротяжного механизма.

Попетляв по переулкам, «Кадиллак» выехал на Садовое кольцо и увеличил скорость. Некоторое время серая «Волга» держалась достаточно близко, но через несколько минут стала потихоньку отставать. И не потому, что мотор «Волги» не справлялся со скоростью, просто на одном из перекрестков с боковой улицы вынырнула уже другая «Волга», другого цвета, и приняла на себя эстафету преследования.

Свернув на Цветной бульвар, Сайрус покрутился по Трубной площади, с ухмылкой поглядывая в зеркальце заднего вида на очередную смену следящих за ним машин, и, проехав по Неглинной, притормозил у ресторана «Узбекистан». Зафиксировав, что преследователи остановились метрах в пятидесяти от него, Сайрус перегнулся через спинку кресла и прошептал лежащему на полу мужчине, одетому в точно такой же полосатый пиджак:

– Be ready. Now [2].

Мужчина кивнул, и Сайрус, вдавив в пол педаль газа, резко свернул в ближайший переулок.

– Вот гад! – заорал сотрудник КГБ, снимавший через лобовое стекло «Волги» маневр Сайруса на кинокамеру. – Оторваться хочет!

«Волга» бросилась в погоню. На полной скорости, скрипнув тормозами, она свернула в переулок и чуть не врезалась в припаркованный прямо за поворотом «Кадиллак».

– Черт! – воскликнул сотрудник КГБ, вглядываясь в пустой салон посольского автомобиля. – Где он?

– Да вот же! – кивнул его напарник, включая кинокамеру. – Нагнулся просто. Чего-то в бардачке ищет…

Медленно объехав «Кадиллак» и убедившись, что «объект» в полосатом пиджаке и белой шляпе действительно сидит в машине, контрразведчики проехали метров сто вперед и только стали прижиматься к тротуару, как вдруг мотор «Кадиллака» взревел, и американский лимузин с бешеной скоростью промчался мимо «Волги».

– Гони! За ним! – крикнул напарник чекисту-водителю, и «Волга», с визгом прокручивая колеса, сорвалась с места.

А в это время в подъезде, рядом с которым еще мгновение назад был припаркован «Кадиллак», запыхавшийся Сайрус снял свой яркий полосатый пиджак и, вывернув его наизнанку, снова надел. Теперь на нем уже был неприметный темный пиджак «советского» покроя. Затем Сайрус взял в руки прихваченную с переднего сиденья «Кадиллака» коробку, сорвал оберточную бумагу – и в его руках оказался обыкновенный «Киевский торт». Удовлетворенно хмыкнув, Сайрус вышел из подъезда…

* * *

– Как упустили? Что значит «подменили водителя»? Чтоб через час подробный рапорт был у меня на столе! – раздраженно швырнул телефонную трубку генерал Плужников и устало опустился в кресло.

Такой шанс упустили! Проследив за сотрудником американского посольства и зафиксировав передачу «посылки», можно было выйти и на Томаса. А теперь… все прямые каналы связи американцы заморозят, а что это еще за канал «Квадрига» – пойди-разберись.

Плужников потянулся за папиросами, как вдруг запищал селектор.

– Павел Михайлович, – раздался из динамика голос его постоянного секретаря Зины, – напоминаю, что в 14:00 вас ждут в конструкторском бюро у Царева.

– Спасибо, Зина. Сейчас выезжаю. И скажите Копейкину: пусть возьмет кинохронику и спускается в машину.

* * *

Плужников уже, наверное, в пятый раз пересматривал кадры американской хроники, полученные по дипломатическим каналам: космодром Канаверал в США, сборочные цеха американских ракет, профессор Вернер фон Браун и группа инженеров работают с чертежами, идет тренировка американских астронавтов, стартует ракета «Редстоун»…

Протащив последний метр пленки, стрекотнул вхолостую и замолк киноаппарат, кто-то включил свет. В небольшом просмотровом зале Опытно-конструкторского бюро № 1 воцарилась тишина.

– Да… – задумчиво прозвучал голос главного конструктора ракетных систем Сергея Царева. – Наш коллега фон Браун идет семимильными шагами!

– А мы, Сергей Палыч? – повернулся к нему Плужников. – Мы-то как?

– И мы стараемся…

– А вот подполковник Копейкин, – сказал Плужников, показывая на начальника Волжанского управления КГБ, – утверждает, что у вас есть серьезные проблемы.

– Так точно, товарищ генерал! – закивал плешивой головой Копейкин. – Две аварии за последний месяц на Волжанском заводе. Я вам уже докладывал. А вот детали вы лучше у директора завода спросите. Товарищ Онегин, доложите детали товарищу генералу!

К Плужникову пододвинулся крупный седовласый мужчина лет шестидесяти со звездой Героя Соцтруда на пиджаке.

– Т-течь в топливных б-баках, – немного заикаясь, заговорил он. – Думали, д-дефект конструкции… А в-вчера у нас на заводе мы обнаружили н-надрезы уже на новых б-баках, п-подготовленных к монтажу.

– Товарищ генерал, – встрял Копейкин, – меры безопасности усилены, но пока оперативно-розыскные мероприятия результата не дали.

– То есть вы полагаете, что возможен саботаж или диверсия? – прищурился Плужников.

– Павел Михайлович, – вмешался Царев, – не наша компетенция проверять, диверсия это или саботаж. Мы лишь констатируем факты – баки прибыли на завод в исправном состоянии, а перед монтажом на их поверхности оказались надрезы. То есть это не дефект изготовления. А через два дня у нас еще один испытательный пуск. Мы, со своей стороны, постараемся разобраться с техникой, ну а вам мы были бы очень признательны, если бы удалось исключить проблемы любого иного характера…

В этот момент дверь в просмотровый зал с треском распахнулась, и на пороге возникла фигура Зорина.

– А вот как раз подошел человек, – пояснил генерал, с недобрым предчувствием вглядываясь в потрепанное и невыспавшееся лицо Зорина, – который явно что-то хочет мне доложить по данному вопросу…

* * *

Олейников протянул руку и уверенно нажал на кнопку дверного звонка, над которой висела потускневшая медная табличка:

КУБИНЫ – звонить два раза

За дверью послышались шаги, звякнул отпираемый замок, дверь открылась. На Олейникова с некоторым удивлением смотрела, кутаясь в серую кружевную шаль, пожилой красоты женщина с усталыми глазами. Из-за ее спины с любопытством выглядывала рыжеволосая девочка лет шести.

– Вам кого? – спросила женщина, всматриваясь в лицо Олейникова.

– Вас, Мария Григорьевна. Вы меня не узнаете?..

* * *

– Подбросил арестантскую одежду… рядом с урной… прямо перед отходом московского поезда! – лепетал Зорин, едва поспевая за Плужниковым, размашисто вышагивающим по коридорам ОКБ-1. – Думал, обведет нас вокруг пальца! Некуда ему деваться, некуда! Мы заблокировали все восточное направление, вплоть до Урала!

Контрразведчики вышли на крыльцо главного корпуса конструкторского бюро и направились к машине Плужникова.

– Значит, прямо перед отходом московского поезда? – переспросил генерал, закуривая.

– Так точно, товарищ генерал! – подтвердил Зорин и, показывая на папиросу, спросил: – Вы же бросили?

– Точно, бросил, – согласился Плужников, выкидывая папиросу, и, на мгновение задумавшись, произнес: – Да… Старый трюк. Молодец, Олейников! Узнаю школу генерала Кубина…

– Не понял, товарищ генерал? – остановился Зорин.

– Двойной обман, майор. Двойной обман… – подошел к Зорину Плужников. – Здесь он, в Москве. Точно.

– В Москве? – удивился Зорин. – Откуда вы знаете?

– Знаю, майор, знаю, – ухмыльнулся в усы Плужников. – И еще, майор, я знаю, что генерал Кубин своих никогда не бросал!

* * *

Олейников огляделся. Светлая уютная комната, изобилие цветов в горшках на подоконнике, большой круглый стол в центре, над ним пожелтевший от времени абажур с бахромой, никелированная кровать у стены с гобеленом. Взгляд Олейникова задержался на стоявшей на прикроватной тумбочке фотографии молодого человека в летной форме. Олейников вздохнул. Ведь когда-то и он был таким же молодым, как этот парень на фотографии, и вся жизнь была впереди, и казалась она простой и понятной…

– Дядя летчик, – прервала его размышления рыжеволосая девочка, – а вы и правда летчик, как папа?

– Наташка, не вертись! – с улыбкой бросила ей Кубина, заходя в комнату с подносом, на котором стояли три чашки, чайник и вазочка с вишневым вареньем. – И не приставай к дяде…

Поймав взгляд Олейникова, смотрящего на фотоснимок, Кубина остановилась, улыбка сошла с ее лица, а глаза наполнились бесконечной печалью.

– Сын… – тихо сказала она. – Пропал без вести. В Корее…

Кубина поставила поднос на стол и захлопотала, разливая по чашкам чай.

– Так мы теперь бабским царством и живем. Дочка моя, слава богу, работает, а я вот с внученькой сижу. Вы берите варенье, сама варила. А я вас помню, – вновь улыбнулась Кубина, – муж мой, Василий Степанович, царство ему небесное, вас тогда еще на рыбалку затащил…

– Да, было дело, – кивнул Олейников, отхлебывая горячий чай. – Мария Григорьевна, я вот как раз про Василия Степановича спросить хотел. Может, какие-то документы, записи… дневники какие-нибудь остались?

– Да что вы! – всплеснула руками Кубина. – Какие дневники? Пять обысков. Все забрали. Ни свиданий, ни передач не разрешали. Я ведь только через год узнала, что его расстреляли…

И, еле сдерживая слезы, Кубина отвернулась к окну.

Олейников допил чай, встал, подошел к ней и положил руку на плечо.

– Пойду я, Мария Григорьевна. Пора…

– Вы заходите… Хоть иногда.

– Постараюсь, – сказал Олейников и направился к двери.

– Ой! – вскликнула ему вслед Кубина. – Как же я могла забыть? Прямо перед арестом…

– Что? – обернулся Олейников.

– Прямо перед арестом Василий Степанович, если вдруг вы объявитесь, просил вам отдать… пластинку!

– Пластинку?

Кубина засеменила к тумбочке, на которой стоял старый патефон, и, покопавшись в стопке грампластинок, взяла одну из них и протянула Олейникову.

– Вот эту…

Олейников только взял ее в руки, как вдруг на улице взвизгнули тормоза и захлопали двери машин. Олейников подбежал к окну и сквозь заросли герани осторожно глянул вниз. Во дворе из двух серых «Волг» выскочили человек восемь в штатском и побежали в сторону кубинского подъезда.

– Двое в лифт, двое остаются здесь, остальные за мной! – командовал им Зорин.

* * *

Обыск уже почти закончился. Зорин расположился за столом и, поглядывая на копавшихся в ящиках чекистов, крутил в руках чашку, из которой только что пил Олейников.

– Мария Григорьевна, зачем вы меня обманываете? – строго прищурившись, спросил майор. – В целях его же безопасности мы должны знать, куда он пошел.

Кубина сидела неподвижно и молчала.

Из коридора вошел один из чекистов и доложил Зорину:

– Товарищ майор, в подъезде чисто. Все квартиры осмотрены, чердак и крышу проверили.

Зорин махнул рукой.

– Ладно, Мария Григорьевна, – сказал он, вставая. – Скажите спасибо генералу Плужникову, а то мы бы продолжили наш разговор в другом месте.

– Спасибо… – с глубоким сарказмом выдавила из себя Кубина. – Только мне уже ничего не страшно.

– Ну ничего так ничего, – усмехнулся Зорин и потрепал рыжую Наташку по голове. – Красавица растет! А?

– А вы если дядю найдете, – пролепетала заплаканная Наташка, – вы вернете мою любимую пластинку?

Зорин, поймав испуг в глазах Кубиной, опустился перед Наташкой на корточки и ласковым голосом спросил:

– Какую пластинку, деточка?..

* * *

Когда за чекистами захлопнулась массивная дверь подъезда, в шахте неожиданно загудел лифт и пошел вверх. Но, не доехав до второго этажа, лифт несколько раз дернулся и замер. Раздались щелчки, железная дверь шахты открылась, и на лестничную площадку с крыши лифта спрыгнул Олейников.

* * *

Среди бесконечных шляп разных форм и оттенков, фуражек и ситцевых косыночек, да и просто вихрастых и лысоватых макушек в сторону Киевского вокзала плыла, покачиваясь, клетчатая кепка. Перед главным входом ее владелец остановился, огляделся по сторонам и, подкашлянув, зашел внутрь.

Немного покрутившись по залу ожидания, человек в кепке скользнул в зал автоматических камер хранения, подошел к одной из ячеек и уверенно набрал шифр.

Достав из камеры хранения коробку с «Киевским тортом», «кепка» так же неприметно скользнула сквозь людскую толпу на улицу и направилась к Дорогомиловскому рынку.

Пройдя через шумные рыночные ряды, человек в кепке присел на скамеечку рядом с входом в слегка перекошенное двухэтажное деревянное здание, над которым поблескивала на солнце табличка:

Прикурив, человек стрельнул глазами по сторонам, кашлянул, потом резко встал и, вышвырнув папиросу, быстро зашел в гостиницу.

* * *

Войдя в аскетично обставленный номер, человек в кепке запер дверь на ключ, поставил на стол коробку с «Киевским тортом» и, задернув шторы, достал из-под кровати фанерный чемодан, обитый металлическими уголками. Вынув из чемодана вещи, человек аккуратно подцепил ножом перегородку фальшивого дна и извлек из потайного отделения небольшую железную коробочку.

Расположившись у стола, человек достал из коробочки пинцет и маленький пенальчик с линзами, каждая из которых была размером с зернышко. Аккуратно захватив пинцетом нужную линзу, он положил ее на красную линию – окантовку коробки с тортом, и, прижавшись глазом, стал читать спрятанный в линии микротекст:

ТОМАСУ.

ИНФОРМАЦИЮ ОБ УСТАНОВЛЕНИИ КОНТАКТА ПОЛУЧИЛИ. ВЕРБОВКУ РАЗРЕШАЕМ. ЗАПРОШЕННЫЕ ВАМИ МАТЕРИАЛЫ ПРИЛАГАЮТСЯ.

Человек отвлекся от чтения, открыл коробку и, полюбовавшись мгновение на ажурные розочки «Киевского торта», проткнул его в самой середине карандашом. Карандаш уперся во что-то твердое. Человек удовлетворенно кивнул и вновь погрузился в чтение:

ОСНОВНЫМ ЗАДАНИЕМ СЧИТАТЬ ПОЛУЧЕНИЕ ДОСТОВЕРНОЙ ИНФОРМАЦИИ О ПОДГОТОВКЕ В СССР ПОЛЕТА ЧЕЛОВЕКА В КОСМОС.

ПРИ ВЫЯСНЕНИИ ТОЧНОЙ ДАТЫ СТАРТА НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО СООБЩИТЬ.

ДЛЯ КОНТАКТОВ ИСПОЛЬЗУЙТЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО КАНАЛ КВАДРИГА. УДАЧИ. ЦЕНТР.

Сорвав с коробки этикетку с тайнописью, человек чиркнул спичкой и, наблюдая, как она догорает в пепельнице, осторожно разрезал торт, достал из него полиэтиленовый пакет, в котором оказались упаковки с импортными лекарствами и конверт. Бегло проглядев несколько листков, вложенных в конверт, человек сунул его в карман и, достав из пакета лекарства, переложил их в лежавшую под кроватью обувную коробку.

* * *

Игла хрипнула, опустившись на грампластинку, и из раструба патефона на весь магазин радиотоваров задорно зазвучал пионерский хор:

По улице шагает веселое звено,

Никто кругом не знает, куда идет оно.

Друзья шагают в ногу, никто не отстает,

И песни всю дорогу тот, кто с нами, тот поет…[3]

Симпатичная продавщица с удивлением подняла глаза на Олейникова.

– Замечательно, это действительно то, что надо! – расплылся в улыбке Олейников и, уже собираясь уходить, подмигнул продавщице: – Спасибо вам огромное!

– Подождите, – потянулась к патефону продавщица, – сейчас пластинку отдам…

– Не надо, красавица! Пионерам подаришь. Я эту песню наизусть знаю, – махнул рукой Олейников, выбегая из магазина под летящий ему вслед припев:

Если песенка всюду поется,

Если песенка всюду слышна,

Значит, весело всюду живется,

Значит, песенка всюду нужна!

* * *

И в кабинете Плужникова на патефоне крутилась пластинка, и тот же бравурный хор лихо заканчивал исполнение той же песни:

Значит, весело всюду живется,

Значит, песенка всюду нужна!

Воцарилась тишина. Плужников внимательно посмотрел на Зорина:

– Все?

– Так точно, товарищ генерал… – смущенно кивнул Зорин.

– Вы уверены, что это точно такая же пластинка?

– Девочка подтвердила. Мы ее пять раз прослушали…

– Девочка… – задумчиво произнес Плужников, расхаживая по кабинету. – Никто кругом не знает, куда идет оно… Бред какой-то!

* * *

Пронзив предрассветную тишину испуганным свистом, электричка отошла от станции и, постучав колесами на стыках рельс, скрылась за поворотом. По пустой платформе с удочками на плече бодро вышагивал Олейников, напевая себе под нос:

По улице шагает веселое звено,

Никто кругом не знает, куда идет оно…

Спустившись с платформы, Олейников перепрыгнул через канаву, затем прошел вдоль лесной опушки и устремился в чащу по узенькой петляющей тропинке. Через минут пять быстрой ходьбы ему навстречу показался велосипедист – мужик неопределенного возраста с синим носом и авоськой в руке, набитой пустыми бутылками.

– Эй, товарищ! – окликнул его Олейников. – Я правильно к пионерлагерю иду?

– Туда, туда! – проезжая мимо и с трудом удерживая равновесие, на ходу махнул рукой пьяница.

– А где лодку раздобыть можно? – крикнул ему вслед Олейников.

Пьяница резко затормозил, велосипед на мокрой от росы траве пошел юзом и влетел в кусты. Раздался звон битого стекла, бормотание, и через несколько мгновений из кустов медленно поднялась голова с синим носом:

– На пол-литра дашь?

* * *

Как и тогда, в апреле 1945 года, над речной гладью тончайшей пелериной стелился утренний туман, бодряще покалывающим холодком закрадываясь под незапахнутую одежду. Олейников сделал еще два мощных гребка веслами, и его утлая, сочащаяся сквозь прогнившее днище водой лодчонка уткнулась носом в песок рядом с огромным поваленным кедром. Когда и как семена этого сибирского исполина занесло в Подмосковье, никому не ведомо, только рос он здесь десятки, если не сотни, лет, затмевая своей кроной привычные местному взгляду елки и березы, да сражен был как-то на заре века молнией, ударившей в самую вершину, иссох за несколько лет и рухнул, широко распластав в воде свои лапы. И унесло бы давно его течением, да спутанные кряжистые корни еще цепко держались за песчаную отмель, поросшую камышами.

Олейников спрыгнул на берег. Все так же, все по-прежнему, как и пятнадцать лет назад, когда накануне его заброски за рубеж генерал Кубин привез сюда Олейникова порыбачить, а на самом деле поговорить вдали от прослушиваемых коридоров Лубянки. Перед глазами Олейникова поплыли воспоминания…

* * *

– Хорошо здесь: тишина, благодать… – нараспев говорит Кубин, помогая Олейникову привязать лодку к поваленному кедру. – Я сюда часто сома пошукать под корягой езжу. Сом-то, он в начале апреля просыпается, и до нереста в мае у него жор идет. Местные этот островок стороной обходят, побаиваются. Говорят, что, как молния ударила, здесь черти водяные поселились. А я вот не боюсь чертей…. Людей надо побаиваться, а не чертей. Черти, как и рыба, тишину любят, а люди – галдят, шумят…

И в этот момент, словно в подтверждение генеральских опасений, на противоположном берегу, хрипло прокашлявшись, пронзает утреннюю идиллию пионерский горн, и сквозь туман из репродуктора льется на всю округу бодрая песня:

По улице шагает веселое звено,

Никто кругом не знает, куда идет оно.

Друзья шагают в ногу, никто не отстает,

И песни всю дорогу тот, кто с нами, тот поет…

– Ну вот, – вздыхает Кубин, – пионеры проснулись. Теперь вся рыба разбежится.

Прихватив из лодки удилища, Кубин с Олейниковым идут к огромному, вкрученному узлами в землю корневищу кедра.

– Лезь туда! – показывает рукой генерал вглубь лабиринта корней. – Там у меня тайничок маленький устроен.

Олейников ныряет под корневище.

– Обычно до лета пионеров не бывает, – ворчит ему вслед Кубин.

– Так сегодня день рождения Ленина. Может, слет у них, а может, их там и нет, а завхоз просто громкоговорители проверяет – готовится к сезону, – отзывается из темноты Олейников и вылезает наружу, держа в руках небольшую железную коробку. – Это?

– Оно! – кивает Кубин.

Генерал открывает коробку и, покопавшись среди разных блесен и крючков, выбирает самый большой.

– Вот этот на сома в самый раз! Цепляй! – говорит он Олейникову.

Наблюдая, как Олейников прилаживает крючок к леске, Кубин закуривает папиросу, обходит Олейникова с другой стороны, присаживается на корягу, потом встает, снова садится и, наконец решившись, говорит:

– Я вчера шифровку получил… из нашей резидентуры в США. Хотел тебе сказать вот что…

– Что, товарищ генерал? – поворачивается к нему Олейников.

– Понимаешь, какое дело, Петр Алексеевич… – мнется Кубин. – Дело в том, что твой отец… жив.

Олейников замирает в недоумении.

– Он же погиб в восемнадцатом… – тихо произносит он. – Разбился на аэроплане…

– Не разбился он тогда, Петруша, – обнимает его за плечи Кубин. – Эмигрировал. Вместе с Сикорским. Сейчас живет и работает в Калифорнии, ведущий авиаинженер…

Радостная улыбка озаряет лицо Олейникова.

– Это, конечно, для тебя весть добрая, – говорит генерал. – И дай бог ему здоровья и долгих лет жизни. Но…

– Что «но»?

– Но ты же понимаешь, я обязан доложить наверх…

Олейников задумывается.

– Значит, мое задание отменяется? – спрашивает он. – Теперь вы мне не доверяете?

– Я лично, Петр, тебе верю. Но будет назначена дополнительная проверка. А времени у нас нет, американцы на два шага уже впереди.

– Так что делать-то?..

Генерал берет удилище из рук Олейникова, подвешивает к леске тяжелое грузило, довязывает крючок и, насадив наживку, закидывает в воду.

– Я вот что решил, – говорит он. – Полетишь сегодня ночью. А я скажу, что шифровку получил уже после твоего отлета.

– Но тогда могут вас обвинить, что…

– А вот это уже не важно! – перебивает Олейникова Кубин. – Мне дело важнее…

* * *

«Да… давно это было, а как вчера… – думал Олейников, залезая под корневище. – Генерала уж нет, а кедр – вот он, еще цепляется за берег». Покопавшись под корнями, Олейников извлек на белый свет знакомую железную коробку и открыл ее. Среди крючков и блесен лежал прямоугольной формы контейнер, завернутый в промасленную бумагу и запечатанный сургучом. Осторожно обстучав печатку, Олейников вскрыл контейнер – в его руки выпали кассета с фотопленкой и блокнот!

* * *

Выйдя на улицу из душных коридоров Лубянки, Зорин понял, что чертовски устал за эти дни. Все не радовало его, все вокруг казалось серым, и даже обычно мужественный лик стоявшего на постаменте железного Феликса смотрелся как-то уныло, безнадежно. С безразличием глянув на по-весеннему веселое вечернее солнышко, Зорин зашагал по площади и даже не заметил, как со стоящей у «Детского мира» скамейки, отложив газету, поднялся какой-то человек и скользнул за ним в метро.

Уже подходя к дому, Зорин почувствовал, что проголодался, и, вспомнив, что он уже несколько дней не был в квартире, а значит, и съестного там ничего нет, решил заглянуть в гастроном. Пока Зорин покупал хлеб, колбасу и свое любимое овсяное печенье, зашедший за ним в магазин человек прошел в винный отдел и, поглядывая издалека на майора, приобрел бутылку водки.

Войдя в подъезд, Зорин проверил почтовый ящик, оказавшийся, как обычно, пустым, вздохнул и стал медленно подниматься вверх по лестнице. Внизу хлопнула входная дверь. Прижимая к груди завернутые в бумажный кулек продукты, Зорин достал из кармана ключ, вновь устало вздохнул и стал ковыряться в замке, когда неожиданно позади него раздался голос Олейникова:

– А настроение у вас, Сергей Александрович, я вижу, не очень.

Не оборачиваясь, Зорин медленно дотянулся рукой до кобуры на поясе, открыл ее, нащупал пистолет и взвел курок.

– Но я все же надеюсь, – продолжил Олейников, – что теперь вот разговор у нас получится правильный…

Не дав Олейникову договорить, Зорин резко обернулся и выбросил вперед руку с взведенным пистолетом…

Но Олейников ждал этого: ловкий прием – и пистолет Зорина зазвенел по ступенькам. Ловко выхватив трофейную ручку из нагрудного кармана Зорина (да-да, именно ту, которой Зорин хвастался на первом допросе в лагере), Олейников нанес ей выверенный удар майору прямо в ухо! Зорин вздрогнул, уже представив, как наконечник стержня прорывает его барабанную перепонку, проникая в мозг. Но в последний момент рука Олейникова изменила направление удара, и ручка вонзилась в дерматиновую обивку двери.

– Тихо, майор, – улыбаясь, прошептал Олейников ему на ухо. – А то водку побьешь…

* * *

Сквозь звонкую прозрачность утреннего воздуха в распахнутое окно кабинета члена Президиума Центрального комитета коммунистической партии Советского Союза Егора Петровича Сидорова влетел бой Спасских курантов и, отразившись эхом в многочисленных эркерах, утонул в толще красного сукна, обтягивающего длинный массивный стол, за которым восседали участники совещания: десятка два военных и штатских специалистов.

– У американцев ракеты тоже взрываются! – с жаром размахивал руками главный конструктор Царев. – Это ж техника, а она…

– Вот пусть у них и взрываются! – пытаясь придать своему лицу максимально строгое и уполномоченное выражение, прервал его Сидоров. – Вам партия доверила, сказала, что делать… И я хочу знать: кто виноват?

– П-проведенная эк-кспертиза п-показала, – вмешался директор Волжанского завода Онегин, – что причиной аварий явилось м-механическое повреждение бака первой ступени.

– Егор Петрович, – к Сидорову наклонился профессорского вида сухенький старичок, чем-то смахивающий на дедушку Калинина, и зашептал на ухо: – У Онегина на заводе кто-то топливные баки режет…

Походивший на всесоюзного старосту Ростислав Карлович Закарпович стал академиком, как поговаривали в научных кругах, по личному указанию Сидорова. Так это или нет – никто точно не знал, но то, что он часто появлялся на людях с Егором Петровичем и почти сразу после избрания в академики был введен в состав Президиума Академии наук СССР, эту версию подтверждало.

– Вона что? – нахмурив брови, Сидоров резко повернулся к Онегину. – Механическое повреждение, говоришь?..

Сам Егор Петрович, недавно назначенный еще и секретарем ЦК по оборонным вопросам, был по-солдафонски тяжел в мыслях, груб и упрям, и многие воспринимали его как человека недалекого. Но его природная смекалка и хитреца рязанского крестьянина, с годами и аппаратным опытом переросшие в изощренное коварство, легко позволяли ему расправляться со всеми своими недругами. В конце правления Сталина он чутко уловил недовольство «хозяина» растущим авторитетом Жданова и присоединился к группе Берии с Маленковым. Именно Сидоров в 1950 году, через два года после таинственной смерти Жданова, возглавил разгром так называемой ленинградской группировки. Около двух тысяч человек были репрессированы, а более двухсот были расстреляны, в том числе – первый зампред Совмина СССР Николай Вознесенский и секретарь ЦК ВКП(б) Алексей Кузнецов, о которых Сталин за два года до этого в узком кругу соратников говорил как о самых подходящих кандидатурах на посты председателя Совета министров и генерального секретаря ЦК после своей смерти.

«Ленинградское дело» было использовано и для зачистки излишне самостоятельных и «набравших вес» руководителей органов безопасности – под расстрел попало несколько десятков человек, среди которых оказался и генерал Кубин. После ухода из жизни «вождя народов» Сидоров быстро переориентировался на Хрущева, и, когда в 1954 году «Ленинградское дело» было признано сфабрикованным, а репрессированные по нему были реабилитированы, именно поддержка Хрущева позволила Егору Петровичу избежать ответственности. На июньском пленуме ЦК 1957 года, когда Молотов, Каганович и Маленков предприняли попытку отстранить от власти Хрущева, уже сам Сидоров обвинил Маленкова в причастности к «Ленинградскому делу», заявив, что у того «руки в крови по локоть». Хрущев не забыл оказанной услуги, и «верный» Егор Петрович быстро пошел вверх по карьерной лестнице.

Вхождение в элиту руководства страны сопровождалось и изменением внешнего облика Сидорова – он стал носить идеальные английские костюмы тонкого кроя, стильные галстуки с золотыми заколками и обильно смазывать бриолином свою завитую шевелюру с проседью. После удачного запуска первого спутника Земли Сидоров, почувствовав перспективность данной темы, взял на себя кураторство космических программ. Именно ему принадлежала идея к сорокалетней годовщине Великой Октябрьской революции еще раз «удивить» мир – отправить в полет несчастную собачку Лайку, скончавшуюся на орбите через несколько часов от стресса и перегрева.

Мир «удивился», прокатились протесты защитников животных, а в Советском Союзе, чтобы увековечить собачий подвиг, в память о Лайке были выпущены одноименные сигареты. Но вот сейчас, когда первенство СССР в космосе уже не было столь очевидно, а по многим проектам американцы ушли далеко вперед, Сидоров очень волновался. Он уже был не рад, что в свое время убедил Хрущева поручить ему курировать космическую промышленность. Если США первыми запустят человека на орбиту Земли, то это будет прежде всего его личным провалом, которым, конечно же, не преминут воспользоваться все его недоброжелатели…

– Какое это, к черту, механическое повреждение? Да у вас под носом вопиющие факты саботажа и диверсии! – распалялся Сидоров и, повернувшись к присутствовавшему на заседании Плужникову, грозно заявил: – А Комитет государственной безопасности спит!

– Мы уже проводим проверку по данным фактам, – спокойно ответил Плужников.

– Проводим… – с издевкой бросил Сидоров. – Давно я говорил Никите Сергеевичу: надо укреплять руководство нашей государственной безопасности!

Плужников поджал губы и посмотрел по сторонам. Напротив него, чиркая что-то в маленьком блокнотике, сидел самый молодой член Президиума ЦК, буквально несколько дней назад избранный в его состав, Дмитрий Романский. Их глаза на мгновение встретились, и Плужников успел прочитать в его взгляде искреннее сочувствие. Романский едва заметно улыбнулся и вновь углубился в блокнот.

– Когда у вас следующий запуск? – нервно спросил Сидоров.

– Завтра первый старт по программе подготовки полета человека «Восток», – ответил Царев. – Впервые в мире мы попробуем отправить в космос и вернуть на землю Мандельштама…

Взгляд Сидорова затуманился.

– Это который поэт? – с недоумением спросил он.

– Поэт умер еще в тридцать восьмом году, – не отрываясь от рисования в блокнотике, бросил Романский.

– Сам знаю, – передернул плечами Сидоров.

– Мандельштамом, – пояснил Царев, – наши инженеры прозвали габаритно-весовой макет человека…

– Чушь какая! – перебил его Сидоров. – Что, нельзя было какого-нибудь поэта русской национальности взять? Пушкина, например?

– Пушкина тогда тоже нельзя, – улыбнулся Романский.

– Это почему еще? – вспыхнул Сидоров.

– А у него дедушка арап был.

Сидоров напрягся, повращал бровями, посмотрел на Закарповича. Тот кивнул.

– Неважно, – заключил Сидоров. – А вот запустить надо было к празднику. К Первому мая, дню трудящихся!

– К сожалению, это было невозможно, – твердо сказал Царев.

– Опять «невозможно»! – всплеснул руками Сидоров. – Запомните: если партия приказывает – возможно все!

– Егор Петрович, – улыбнулся Романский, отложив в сторону блокнотик, – помните анекдот: сидит генерал на берегу реки, ловит рыбу. Жара, мухи гудят, пот льется градом, а поплавок – мертвый, не колышется. Час сидит, два, три… И вдруг слышит голос с неба: «А ведь хрен прикажешь».

Все присутствующие заулыбались, с трудом сдерживая смех под суровым взглядом Сидорова.

– О вашей позиции, Дмитрий Федорович, – с ненавистью сверля глазами Романского, выдавил из себя Сидоров, – я доложу Никите Сергеевичу.

* * *

Выйдя из правительственного корпуса Кремля, в котором проходило совещание, Плужников уже садился на заднее сиденье своей черной «Волги», когда его окликнул неизвестно как оказавшийся рядом Романский:

– Павел Михайлович!

Плужников вылез из машины и подошел к нему.

– Не расстраивайтесь, Павел Михайлович, – сказал, глядя ему в глаза, Романский. – Вы же понимаете, он на Президиуме ЦК заверил Никиту Сергеевича, что наш космонавт полетит раньше американского. А это пока не очень получается. Вот он заранее и подыскивает виновных.

– Я понимаю…

– А на самом деле чего там у вас в Волжанске? – поинтересовался Романский. – Действительно диверсия?

– Проверяем.

– Ну, удачи! – похлопал Плужникова по плечу Романский. – Если помощь нужна – не стесняйтесь, звоните напрямую.

И, пожав Плужникову руку, Романский направился к распахнутой дверце неслышно подкатившего правительственного лимузина.

– Дмитрий Степанович, – окликнул его Плужников, – а вы не боитесь, что…

– Ну, – улыбнулся, садясь в машину, Романский, – это мы еще посмотрим, кто кого!

* * *

Сидоров отошел от окна. Интересно, о чем там говорили у машин эти двое? Нехорошо, если Романский найдет себе союзника в руководстве КГБ. Очень ему не нравился этот сорокатрехлетний выскочка. И Косыгин его поддерживает, да и сам Хрущев в последнее время благоволит Романскому.

– Ишь ты, анекдоты он мне рассказывает, – буркнул под нос Сидоров. – «Не прикажешь»… Если не прикажешь, то все дело завалят!

– Завалят, Егор Петрович, – закивал Закарпович, по обыкновению задержавшийся в кабинете. – Однозначно завалят! У американцев за апрель три удачных пуска ракет. А у Царева – авария на аварии. Он все экспериментирует, а отвечать вам придется…

Поймав грозный взгляд Сидорова, академик поперхнулся.

– Ну нам, в смысле, всем вместе… – поправился он.

– Вам, вам! – огрызнулся Сидоров. – А я посмотрю, что вы товарищу Хрущеву говорить будете, когда американцы первыми в космосе окажутся.

Закарпович нервно заходил по кабинету.

– Надо подумать… – многозначительно изрек он.

– Ну вот иди и думай! – рыкнул Сидоров. – На то ты и академик, чтоб думать. Только не забывай, кто тебя этим академиком сделал!

Закарпович исчез.

Сидоров подошел к столу и нажал кнопку селектора.

– Слушаю, Егор Петрович! – отозвалась секретарша.

– Напомните мне фамилию этого кагэбэшного генерала, что на совещании у меня был…

* * *

Миновав бульвар, черная «Волга» выскочила на Арбатскую площадь и стала поворачивать на улицу Калинина, бывшую Воздвиженку. Плужников в задумчивости глядел на проплывавшие за окном яркие афиши на стене «Художественного» – первого широкоформатного кинотеатра в Москве:

РЕТРОСПЕКТИВА ФИЛЬМОВ С УЧАСТИЕМ П. КАДОЧНИКОВА

«УКРОТИТЕЛЬНИЦА ТИГРОВ»

«ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА»

Похоже, история приобретает сильный политический оттенок, размышлял он, а это ни к черту не годится. Одно дело – вычислять и ловить шпионов, другое – участвовать в кремлевских интригах, в которых он совсем не спец. Но Романский ему интуитивно понравился. Надо будет все-таки как-нибудь пообщаться с ним, решил для себя Плужников, и в этот момент его размышления прервал противный зуммер телефонного вызова.

– Слушаю, – ответил он, снимая телефонную трубку. – Да, я.

Трубка что-то прохрипела. Плужников, после небольшой паузы, ответил:

– Соедините.

В зеркальце заднего вида водитель с интересом наблюдал, как меняется лицо Плужникова, слушающего своего собеседника.

– Да, – сказал в трубку генерал. – Хорошо, я буду. Договорились. Через час у амурского тигра.

И, поймав удивленный взгляд водителя, скомандовал:

– В зоопарк. Быстро!

* * *

Расположившийся на крыше дома снайпер проверил винтовку и вновь приложил к глазам бинокль – за последние пятнадцать минут картинка не изменилась: вдоль клетки с тигром по-прежнему прогуливался Плужников, периодически останавливаясь у таблички с описанием животного и делая вид, что внимательно изучает его ареал обитания. Рядом с Плужниковым какая-то мамаша воспитывала двух своих капризных детишек, да уборщик в синем халате и натянутой по самые уши беретке уныло греб метлой обертки от мороженого в кучу. Не отрываясь от наблюдения, снайпер взял в руки рацию:

– Четвертый седьмому.

– На приеме, – отозвалась рация.

– Все тихо. Объект пока не прибыл, – сообщил снайпер.

Его коллега-чекист, прятавшийся в кустах напротив клетки с тигром, посмотрел на часы и ответил в рацию:

– Понял. Продолжайте наблюдение…

В этот момент за спиной Плужникова раздался ироничный шепот:

– У вас продается славянский шкаф?

Плужников обернулся и вздрогнул. В стоявшем перед ним уборщике он узнал знакомого ему по фотографиям в уголовном деле Олейникова.

– Здравствуйте, Павел Михайлович! – улыбнулся тот. – А отзыв «про тумбочку» позабыли?

Чекист в кустах занервничал и схватил рацию:

– Есть контакт. Приготовились!

Снайпер вскинул винтовку и попытался поймать в перекрестие оптического прицела Олейникова, но тот, мягко переступая с места на место, почему-то все время оказывался перекрыт генералом.

– Мне говорили, что вы человек веселый, – придя в себя, ответил Плужников. – Давно хотел с вами повидаться.

– Извините, – сказал Олейников, поглядывая на отблеск винтовочного прицела на крыше и прячась за Плужникова, – раньше не мог. Дела, знаете. Сидел некоторое время, потом бегал – разминался. Не до свиданий было…

Олейников рассмеялся и опустил руку в карман. Сидящий в кустах чекист нервно нажал кнопку рации:

– Внимание! Огонь на поражение…

Палец снайпера опустился на спусковой крючок.

– А вот теперь в самый раз повидаться, – сказал Олейников, извлек из кармана кассету с фотопленкой и протянул ее Плужникову.

Генерал повернулся в сторону снайпера и отрицательно покачал головой. Снайпер опустил винтовку.

– Что здесь? – спросил Плужников, забирая фотопленку.

– Фотографии Брижит Бардо, – заговорщицки прошептал Олейников.

– Кого?

– Павел Михайлович, здесь фотокопия оперативного дела из архива генерала Кубина. Берите-берите, она не отравлена. Потерять не бойтесь – копия у меня есть. Там, кстати, все мои донесения из Америки, которых почему-то, как мне сказал, приведя меня на расстрел, товарищ Зорин, в ваших архивах не осталось…

– Расстрел? – искренне удивился Плужников, убирая кассету с фотопленкой в карман.

– Ух ты! – хохотнул Олейников. – Так ваш майор еще и в самодеятельности участвует? Талантище!

– Какой еще расстрел? – продолжал недоумевать генерал. – Ему было приказано лишь отконвоировать вас в Москву…

– То есть вы ничего не знаете о наших развлечениях по дороге? О спектакле с приставленным к затылку пистолетом?

– Первый раз слышу, слово офицера…

– Молодец майор, решил меня на испуг взять – вдруг я все-таки сознаюсь, что я американский шпион.

– Где он?! – с негодованием рыкнул Плужников.

Олейников покрутил головой по сторонам.

– Где-то здесь… предков кормит.

– Что?..

Олейников махнул в сторону вольера с обезьянами, и генерал разглядел Зорина, который, держась рукой за клетку и пошатываясь, кормил пломбиром шимпанзе.

Майор был пьян в стельку, его лицо неожиданно принимало самые разные выражения: от глубокой сосредоточенности до детского умиления. Закончив скармливать мороженое, Зорин стал корчить обезьяне рожицы, высовывая язык и надувая щеки. Позади него раздался настойчивый кашель. Майор обернулся – перед ним стояли Плужников и Олейников.

– Товарищ генерал… – икнул оторопевший Зорин, – ваше задание выполнено… Только вот он чуть не воткнул мне в ухо мою любимую….

Зорин вновь икнул и показал генералу трофейную ручку.

– Смирно! – стараясь не привлекать внимания окружающих, злобно прошипел Плужников. – Бегом марш в управление! Сдать удостоверение и оружие!

– Товарищ генерал, – перебил его Олейников, – оружие у майора Зорина я уже изъял, потому и пил он под дулом пистолета, привязанный к батарее. Не было у меня другого способа получить у него информацию про вас. Пока насильно пол-литра в него не влил, молчал как кремень…

– Как кремень… – еле ворочая языком, подтвердил Зорин.

– Простите его милосердно, – улыбнулся Олейников.

– По справедливости – под трибунал надо, – сверкнул глазами Плужников.

– Не надо… – жалобно попросил Зорин.

– Да уж… – вздохнул генерал. – Ладно. Сказано же нам: милосердие паче справедливости.

– Кем сказано? – заглянул в глаза Плужникову Олейников.

– Не важно, – отмахнулся тот и повернулся к Зорину: – Чтоб ни капли в рот больше!

– Он больше не будет, – улыбнулся Петр и предложил: – А вот мы с вами, товарищ генерал, вполне могли бы по рюмашке. Где-нибудь в менее людном месте. А то вон на крыше ваши подчиненные очень нервничают, не дай бог шмальнут…

* * *

– Ну рассмешил старика! – хохотал Хрущев, хлопая Сидорова по плечу. – Ну рассмешил! «Хрен прикажешь», говоришь… Хороший анекдот! Ха-ха-ха!

– Молодой он еще, Романский этот… – обиженно заворчал Сидоров, надеявшийся совсем на другую реакцию Хрущева на свой рассказ о совещании.

– А у нас, как это в песне поется, – не унимался Хрущев, – молодым везде дорога, а нам старикам – что?

– Почет… – вздохнул Сидоров.

– Правильно, почет!

Хрущев перестал смеяться, обошел стол, сел в кресло и внимательно посмотрел на Сидорова.

– Не бойся, – сказал Хрущев, и в его глазах мелькнула хитрая искорка, – я тебя больше люблю. Вот уйду на пенсию, тебя у руля оставлю. Ты ведь старика не подведешь?

– Никита Сергеевич… – взволнованно выдохнул Сидоров. – Я… да я… да спасибо…

– Знаю, – решительно прервал поток благодарности Хрущев. – Ладно. Чего там еще на совещании-то было? Утрем мы нос американцам в космосе?

Сидоров напрягся, изобразив на лице озабоченное раздумье.

– Я вот что подумал, Никита Сергеевич… – изрек он. – Правильно вы подметили про молодых, про дорогу… Давайте товарищу Романскому и поручим курировать подготовку полета человека в космическое пространство. Молодой, энергичный – проложит, так сказать, дорогу в космос. Завтра как раз первый запуск по программе «Восток» – вот пусть и летит на Байконур! На месте, так сказать, разберется…

* * *

Сидевший в кабинете Плужникова на краешке стула Зорин потихоньку трезвел, наблюдая, как расхаживающий из стороны в сторону генерал выдает Олейникову непозволительную, с точки зрения майора, информацию:

– Пару недель назад нам стало известно, что ЦРУ собирается активировать спецагента с оперативным псевдонимом Томас. Идентифицировать Томаса нам не удалось. Он настолько засекречен, что даже сотрудники американской резидентуры в Москве не знают про него ничего, кроме псевдонима. Скорее всего, он был заброшен в нашу страну несколько лет назад, легализовался и «дремал», ожидая задания. Единственное, что нам известно о Томасе, – это то…

Плужников сделал многозначительную паузу, и в этот момент за спиной Олейникова неожиданно выросла фигура Зорина.

– Это то, гражданин Олейников, – еще слегка заплетающимся языком сказал Зорин, – что Томас прошел полный курс обучения в разведцентре ЦРУ «Дабл ЭФ»!

– Сядьте, майор! – одернул его Плужников.

Зорин покорно опустился на стул.

Генерал продолжил:

– Действительно, оперативными мероприятиями нам удалось лишь установить, что в конце 40-х годов Томас обучался в «Дабл ЭФ». Мы запросили в наших архивах всю информацию по этой школе, и майор Зорин наткнулся на ваше уголовное дело…

– И вы посчитали, что Томас – это я? – прищурился Зорин.

– Такая версия была у майора. Я же, Петр Алексеевич, считаю так: вы, как человек, бывавший в свое время в «Дабл ЭФ», могли бы оказать нам неоценимую услугу в поисках Томаса…

– Думаете, я могу знать его в лицо?

– Ну да… Вы же посещали «Дабл ЭФ» достаточно регулярно, читали лекции, видели курсантов в лицо…

– Читал, это правда… – задумчиво произнес Олейников. – Дело в том, Павел Михайлович, что я не только читал там лекции о ракетостроении, я прошел в «Дабл ЭФ» полный курс обучения шпионско-диверсионной деятельности…

– Я же говорил! – вскричал Зорин, бросаясь к Олейникову с кулаками.

Олейников легко увернулся, подставил ногу, и Зорин растянулся на ковре. Из кармана майора выскочила его любимая авторучка и покатилась по полу.

– Сядьте, майор, я сказал! – приказал Плужников, поднимая с пола ручку.

– Это было одним из заданий генерала Кубина, – пояснил Олейников. – Если б я сказал об этом тогда, в пятидесятом, мне бы все равно не поверили.

– А я ведь никогда и не сомневался, что вы обучались в «Дабл ЭФ», – произнес генерал, рассматривая авторучку. – Это вас там научили этим в уши тыкать?

– Джиу-джитсу, – кивнул Олейников. – Фирменный прием выпускников «Дабл ЭФ» – удар «карандашом в ухо».

Олейников взял из рук генерала ручку и продемонстрировал в замедленном темпе прием на застывшем на стуле Зорине.

– Через барабанную перепонку, – объяснил Олейников, – острие безболезненно проникает в головной мозг…

Зорин поежился.

– Там много чему еще учили… – похлопал Олейников Зорина по плечу, вкладывая ручку ему в карман. – Все это подробно было изложено в моих донесениях, фотокопия которых теперь у вас имеется. Кстати, вы не выяснили: кому все-таки понадобилось уничтожать мое дело в вашем архиве?

* * *

К железным воротам в высоком зеленом заборе подъехала черная «Волга». Два охранника одновременно подошли к водителю и пассажиру, проверили документы и, козырнув, распахнули ворота. Машина змейкой зашуршала по петляющей по лесу асфальтовой дорожке. Преодолев еще один контрольно-пропускной пункт, «Волга» подъехала к утопающему в зелени старинному, шикарно отреставрированному особняку. Выскочивший из-за руля шофер натренированным движением распахнул пассажирскую дверцу – из машины появился облаченный в элегантный темно-синий костюм мужчина лет пятидесяти. Он был лысоват, а потому коротко стрижен, тонкие нервные губы скрывались под густыми усами, а левую бровь рассекал давно зарубцевавшийся шрам. Мужчина что-то буркнул своему водителю и, суетливо взбежав по мраморной лестнице, вошел в дом.

В просторном вестибюле, богато обставленном дорогой мебелью и старинными скульптурами, его встретила горничная, в которой, несмотря на белоснежный передник и накрахмаленный кокошник, угадывался по выправке офицер охраны.

– Товарищ Гудасов! – козырнула горничная, приложив руку к кокошнику. – Товарищ Сидоров вас ждет. Прошу следовать за мной.

Через длинный, увешанный картинами коридор она провела Гудасова во внушительных размеров гостиную и оставила одного. Бóльшую часть залы занимал длинный, персон на тридцать, обеденный стол, вокруг него были расставлены деревянные резные стулья с высокими спинками. На белоснежной, натянутой без единой морщинки скатерти сверкали позолоченные подсвечники. Во главе стола возвышалось массивное кресло и было накрыто на одного: три тарелки разного размера, поставленные одна на другую, высокие хрустальные бокалы, десяток разных вилочек и ножичков.

Гудасов в нерешительности огляделся, потом, стараясь не шуметь, отодвинул ближайший к нему стул и присел на краешек.

В этот момент в противоположном конце залы распахнулась дверь, и в проеме появился одетый в спортивный костюм Сидоров. Гудасов вскочил. Сидоров, изобразив на лице радушную улыбку, размашистым шагом подошел к нему и протянул руку:

– Ну здравствуй, здравствуй, Олег Владимирович! Давненько не виделись.

– Здравствуйте, Егор Петрович! – затряс сановную руку Гудасов. – Спасибо, что вспомнили про меня.

– Садись, не стесняйся, – сказал Сидоров, присаживаясь на соседний стул. – Как время летит! Десять лет прошло как один день… Но Егор Петрович добро помнит. Помог ты мне тогда с этим выскочкой… как его?.. Ну, с твоим бывшим начальником?..

– Кубиным? – услужливо подсказал не решающийся сесть Гудасов.

– Ну да, с Кубиным… – закивал Сидоров. – Очень ты мне помог тогда…

– Да я всегда, Егор Петрович…

– Это хорошо, что «всегда», – перебил его Сидоров. – Ты сейчас за что в КГБ отвечаешь-то?

– За работу с иностранцами – разработка, вербовка там всяких враждебных элементов…

– А что же, – с напускной заинтересованностью спросил Сидоров, – генерала-то так и не дали?

– Ну… – замялся Гудасов.

– Понимаю… Завистники, интриги… – покачал головой Сидоров. – Ну ничего. Я уж тут переговорил. Короче, представление уже готовится – быть тебе генералом!

– Егор Петрович… – затряслись от волнения губы Гудасова. – Егор Петрович… я оправдаю… я все… я всегда… Егор Петрович…

– Да что ты заладил: «Егор Петрович» да «Егор Петрович»? Конечно, оправдаешь! Для того и делаем. Сначала в генералы тебя определим, двинем на замы к председателю КГБ. А там, глядишь, и…

И Сидоров покрутил поднятым вверх пальцем. У Гудасова закружилась голова.

– Егор Петрович…

– Вот тебе и Егор Петрович! – вставая, хлопнул Гудасова по плечу Сидоров. – Егор Петрович преданных людей не забывает. Ну, бывай!

Гудасов потряс руку Сидорову, потом хотел козырнуть, но вспомнил, что он в штатском, зачем-то поклонился и попятился к двери.

– Ты ведь Плужникова знаешь? – вслед ему тихо спросил Сидоров.

– Павла Михайловича? – обернулся Гудасов. – Конечно. Они же с моим отцом друзья были. Когда отец погиб, Плужников меня на работу к Кубину и пристроил.

– Значит, с отцом твоим дружил, говоришь… – задумался Сидоров. – Конкурент он тебе. Тоже в замы метит. Понятно?

– Понятно… – нервно сглотнул Гудасов.

– Понятно, да не все, – строго сказал Сидоров и понизил голос: – Плужников сейчас одну операцию курирует. В Волжанске. Если ты правда в замы хочешь, нужно, чтобы Плужников обосрался на этом деле. Теперь понятно, будущий генерал Гудасов?

* * *

За окном кабинета Плужникова уже стемнело, и генерал включил свет. Сладко спавший на стоявшем в углу кожаном диванчике Зорин почмокал губами и перевернулся на другой бок. Посмотрев на майора, Плужников вздохнул, вернулся к столу и достал из ящика большой конверт.

– Когда вас готовили к заброске в Советский Союз, были ведь и другие претенденты? – спросил он сидевшего у стола Олейникова.

– Наверняка.

– Имен не знаете?

– К сожалению, нет, – покачал головой Олейников. – Подготовка велась индивидуально и была засекречена по высшему уровню. Очевидно, это кто-то из курсантов «Дабл ЭФ». Их общий список есть в копиях моих донесений. Но чтобы узнать Томаса в лицо, мне надо как минимум оказаться рядом с ним. Или у вас есть фотографии подозреваемых?

– Фотографий подозреваемых нет, – сказал Плужников, доставая из конверта и выкладывая на стол перед Олейниковым пачку аэрофотоснимков. – Но зато есть вот эти…

– Что это? – спросил Олейников, рассматривая фотографии.

– Первого мая над Уралом был сбит американский самолет-разведчик У-2. Маршрут его полета и эти сделанные им снимки подтверждают, что…

– Это же мой родной Волжанск! – воскликнул, перебивая его, Олейников. – Вот Волга, вот коса – мы там в детстве купались, вот мост железнодорожный, а вот и наш авиазавод!

– Да, Петр Алексеевич, это именно тот авиационный завод, где до встречи с Кубиным вы служили летчиком-испытателем. Только теперь этот завод выпускает не самолеты, а космические ракеты…

– Ракеты?

– Да, ракеты, Петр Алексеевич. Сегодня Волжанский завод – одно из основных звеньев в нашей космической программе, и вот недавно на этом заводе начались проблемы – по непонятной причине топливные баки, предназначенные для монтажа на ракеты, оказались повреждены…

– Вы предполагаете, что Томас смог проникнуть на завод?

– Это вряд ли. Но вот завербовать кого-то на заводе – вполне возможно. Тем более что у нас есть информация, что недавно Томас запросил в московской резидентуре некие материалы, необходимые ему для вербовки объекта на заводе.

– Но вам же наверняка известны все агенты ЦРУ, работающие под крышей американского посольства, – можно усилить слежку за ними и выйти на Томаса в момент передачи.

– Уже проследили, – грустно улыбнулся Плужников. – К сожалению, им удалось обвести нас вокруг пальца, и я не исключаю, что Томас с посылкой для завербованного сотрудника завода скоро появится в Волжанске.

– Вы предлагаете мне побродить по улицам моего родного города, внимательно вглядываясь в лица прохожих?

– Можно и так. Но, во-первых, Томас может встретиться со своим агентом и в Москве, да и в любом другом городе, а во-вторых, у меня есть идея и получше, чем бродить по улицам и пытаться встретить Томаса. Вы же обучались вместе с ним, а это значит, что вы знаете систему подготовки агентов «Дабл ЭФ», знаете их образ мышления, методы действий, вербовочные подходы…

– И?..

– Чтобы вычислить завербованного на заводе сотрудника, я предлагаю вам поставить себя на место Томаса и попытаться повторить его действия…

Плужников потянулся за папиросами, наблюдая за реакцией Олейникова на прозвучавшее предложение.

– А если майор прав? – спросил Олейников.

– Прав?.. Ах да, я же бросил курить, – смутился генерал, отодвигая пачку папирос подальше.

– Я имею в виду другое. Что, если майор прав, и я действительно продался американцам? Не боитесь?

– Нет, – спокойно ответил Плужников.

– Почему?

– Потому что, Петр Алексеевич, я знаю, что генерал Кубин никогда не ошибался в людях.

Олейников пристально посмотрел в глаза Плужникову.

– Вы его знали? – спросил он.

– Василий Степанович был моим другом…

И они оба замолчали, каждый вспоминая свое.

– Петр Алексеевич, – первым нарушил тишину Плужников, – а почему вы сейчас не сбежали совсем? Зачем нашли меня?

Олейников молча опустил руку в карман, достал блокнот, который он нашел вместе с фотопленкой в Кубинском тайнике на острове, и стал листать его.

– Председатель Госплана СССР Вознесенский, председатель Совмина РСФСР Родионов, секретарь ЦК Кузнецов… – переворачивая страницы, перечислял Олейников. – Знакомые имена?

– «Ленинградское дело»? – удивился Плужников. – Насколько я помню, все они вместе с руководством Ленинградского горкома были обвинены в антипартийной деятельности и в 50-м году расстреляны. После смерти Сталина их реабилитировали.

– Здесь кое-какие записи генерала Кубина, – сказал Олейников, протягивая блокнот Плужникову. – Мне кажется, что его гибель имеет отношение к этому делу…

* * *

По вечернему усталому асфальту Кутузовского проспекта скользил правительственный ЗИЛ-111. Машин на улице почти не было, и если бы Романский, сидевший на широком диване заднего сиденья, хотя бы раз обернулся, он бы непременно обратил внимание на черную «Волгу», неотступно следовавшую за лимузином от самого Кремля. ЗИЛ уже миновал Дорогомиловскую заставу и стал набирать скорость, когда Романский приказал своему водителю:

– Толя, сверни на Дунаевского к гастроному.

– Опять с проверкой, Дмитрий Степанович? – поинтересовался сидевший рядом с водителем помощник Романского.

– Надо же знать, как народ живет, – улыбнулся Романский.

Сверкнув хромом в свете неоновой вывески, ЗИЛ остановился у входа в гастроном. Из припарковавшейся неподалеку черной «Волги» было хорошо видно, как из лимузина выскочил помощник Романского, услужливо распахнул дверцу, помогая выйти своему начальнику, и они вместе зашли в магазин.

* * *

Натянув на глаза шляпу, Романский медленно прошел вдоль полупустых прилавков и остановился около витрины бакалейного отдела, где рядом с насыпанной в лоток вермишелью красовалась табличка:

ТОВАР ОТПУСКАЕТСЯ В ТАРУ ПОКУПАТЕЛЯ

Романский дважды перечитал объявление, оглянулся на своего помощника, который в ответ только удивленно пожал плечами, и встал в очередь. Вошедший за ними в магазин мужчина, скрывавший лицо за поднятым воротником плаща, юркнул за ближайшую колонну и стал наблюдать.

– Килограмм вермишели, пожалуйста, – сказал колоритной продавщице Романский, когда подошла его очередь.

Продавщица бойко отвесила вермишель и, держа на вытянутых руках пластиковый тазик с покупкой, грозно посмотрела на Романского:

– Куда сыпать?

– А что, ни пакетов, ни упаковочной бумаги нет? – спросил он.

– Ты чо, мужик, приезжий, аль с луны свалился? Читать не умеешь? Бумаги давно ни в одном магазине нет. Так во что ссыпать будем?

Романский на мгновение задумался, потом снял с головы шляпу и поставил ее рядом с весами:

– Ссыпайте сюда!

Продавщица, пожав плечами, с невозмутимым видом пересыпала вермишель из тазика в шляпу и, перегнувшись через прилавок, крикнула в соседний отдел:

– Любка, гляди! Шизик какой-то интеллигентный вермишель в шляпу взял! Ха-ха!

– А теперь, – сказал Романский, забирая шляпу, – я бы хотел увидеть директора магазина.

– А папу римского не хочешь? – продолжала хохотать продавщица.

К прилавку протиснулся помощник Романского и, показав удостоверение, что-то шепнул на ухо продавщице. Та мгновенно изменилась в лице, губы ее задрожали, и она, словно загипнотизированная, на полусогнутых ногах удалилась в подсобку.

– Весьма эффектно, Дмитрий Степанович! – раздался голос за спиной у Романского.

Он обернулся: перед ним в плаще с высоко поднятым воротником стоял Плужников. Помощник попытался встать между ними, но Романский жестом показал, что все в порядке, и протянул руку генералу:

– Здравствуйте, Павел Михайлович! Вы что же, следите за мной?

– Считайте, что случайно сюда зашел. Но по делу. Да и не хотелось, чтоб ненужные разговоры пошли, что мы с вами часто встречаемся. У вас в Кремле столько глаз любопытных.

– Это верно… Так что за дело?

– Можем на секунду отойти чуть в сторону? – спросил Плужников.

Романский кивнул, и они отошли подальше от прилавка.

– Дмитрий Степанович, – тихо продолжил генерал, – памятуя ваше предложение, обращаюсь за помощью. Мне нужен доступ к материалам по «Ленинградскому делу». Все документы имеют гриф «Особая папка» и хранятся в спецархиве Президиума ЦК. Простым смертным ничего не выдадут, только членам Президиума…

– «Ленинградское дело»? – стал вспоминать Романский. – Пятидесятый год? Когда Егор Сидоров громил ленинградское руководство?

– Точно, – кивнул Плужников.

В этот момент к ним подбежал перепуганный насмерть директор магазина:

– Здрасьте, товарищ Романский! Что ж вы не предупредили? Что случилось? Недовес? Обсчет?

– Что это? – спросил Романский, протягивая ему шляпу с вермишелью.

– Шляпа… – замялся директор.

Романский вздохнул и водрузил шляпу с вермишелью на голову директору магазина.

– Сам ты шляпа! Чтоб завтра же была упаковочная бумага! И смотри, с проверкой буду заезжать регулярно!

* * *

Из амбразуры бункера управления космодрома Байконур была отчетливо видна переливавшаяся в лучах восходящего солнца готовая к старту ракета.

– Ключ на старт, – раздался голос Царева.

– Есть ключ на старт, – отозвался запускающий.

– Продувка.

– Есть продувка.

– Ключ на дренаж.

– Есть. Ключ поставлен на дренаж.

– Зажигание, – с небольшим волнением в голосе скомандовал Царев.

Под ракетой появились клубы белого дыма.

– Предварительная ступень, – продолжал Царев. – Промежуточная… Полный подъем!

Упругие струи огня ударили в бетонное основание стартовой площадки, ракета задрожала и стала медленно подниматься. Через несколько мгновений ее серебристое тело скрылось из вида, и все находившиеся в бункере – Царев, Онегин, Романский, маршал Недолин, всего полгода назад назначенный командующим ракетными войсками стратегического назначения, простые инженеры и конструкторы, – все бросились обниматься, лишь сидевший немного в стороне Закарпович продолжал что-то писать в своем блокнотике.

– Улетел наш Мандельштам, эх! – радостно воскликнул Царев под аплодисменты присутствующих. – Надо бы отметить!

Откуда-то появилась бутылка шампанского, хлопнула пробка. Тут Царев заметил взгрустнувшего Закарповича и, подойдя к нему, спросил:

– Ростислав Карпович! А вы что же не радуетесь?

– Коммюнике сочиняю… – пробурчал Закарпович.

– Коммюнике – это сейчас главное, – с иронией заметил Романский.

– А вам, Дмитрий Степанович, везет, – натянуто улыбнулся Закарпович. – Только поручили проект курировать – и надо же: пуск без сучка и задоринки!

– Как говорил один мой знакомый, – сказал Романский, протягивая Закарповичу бокал с шампанским, – задоринку оставим для сучек. А за удачный пуск – спасибо Сергею Павловичу и всем его коллегам. За них и предлагаю выпить!

Все чокнулись, Царев заглянул в записи Закарповича.

– Что вы тут пишете? – рассмеялся он. – Какой обитаемый аппарат?

– А как назвать-то? – смутился Закарпович. – Обитаемый спутник?

– Может, звездолет? – предложил подошедший маршал Недолин. – Или ракетолет?

– А м-может, р-ракетоплан? – встрял Онегин.

– Друзья! – зычно обратился ко всем Царев. – У меня есть предложение. Давайте назовем так: космический корабль. А что? Есть морские корабли, есть речные, есть воздушные… А теперь будут и космические!

– Товарищи! – восхищенно воскликнул Романский. – Вы не понимаете, что вы сейчас придумали… У меня волосы дыбом на спине встают. Космический корабль!

* * *

– Запустив первый космический корабль с манекеном на борту, – несся из телевизора в кабинете Вернера фон Брауна взволнованный голос диктора, – Советы сделали шаг в гонке за первенство в космосе. Кто же в результате будет первым человеком, преодолевшим земное тяготение: коммунист или человек свободной страны?

За демонстрировавшимися кадрами старта советского космического корабля завороженно наблюдали сам Браун, несколько инженеров из его лаборатории и астронавты Шепард, Гленн и Гриссом.

Раздался телефонный звонок, Браун взял трубку.

– Да, смотрю… – уныло ответил он. – Но важно не только отправить корабль на орбиту, важно суметь вернуть его на Землю. Посмотрим, удастся ли это русским?.. Конечно… Я помню все, что вы мне говорили, мистер Даллес. Мы ответим русским не позже чем через месяц, я обещаю…

* * *

Сидевшая в приемной Плужникова его секретарь Зина прибавила громкость радиоприемника.

– …в 7 часов 38 минут по московскому времени советский космический корабль прошел над Парижем… – неслось из динамика, – …в 10 часов 36 минут – над Нью-Йорком…

Дверь распахнулась, и влетел Плужников.

– Вот мы им арбуз вставили, Зиночка! – радостно воскликнул он.

– Поздравляю, Павел Михайлович! – вскочила секретарша. – Можно я вас поцелую?

– И я вас поздравляю! – сказал генерал, подставляя щеку.

– Как здорово! Как здорово! – продолжала щебетать Зиночка.

– Почта есть? – поинтересовался Плужников.

– Вот пара писем, – сказала Зиночка, протягивая генералу корреспонденцию. – Да, и еще, Павел Михайлович, звонил полковник Гудасов…

– Олег? – обрадовался Плужников. – Как он? У него все в порядке?

– Вроде да… Сказал, что просто так звонит, давно не виделись. Собирался попозже заглянуть.

– Очень хорошо, – улыбнулся генерал и, уже заходя в кабинет, еще раз довольно усмехнулся в усы: – Надо же! «Космический корабль»!

* * *

Перед вошедшим в кабинет Плужниковым предстала идиллическая картина. В генеральском кресле, уронив голову прямо на стол, в окружении многочисленных папок, фотографий и карт дремал Олейников, а в углу на маленьком кожаном диванчике, свернувшись калачиком, спал Зорин, сладко причмокивая во сне.

– Ну что, все проспали? – трубным голосом с порога гаркнул Плужников. – Полетел наш Мандельштам в космос! Уже над Нью-Йорком кружит!

Зорин с Олейниковым вскочили и, поправляя одежду, вытянулись перед генералом.

– Товарищ генерал, – попытался доложить Зорин, – за время дежурства…

– Вижу… – махнул рукой Плужников.

– Я не понял, – сонным голосом сказал Олейников, – какой Манделштамп?

– Мандельштам. Манекен мы в космос запустили, – пояснил генерал.

– То есть победа? – поинтересовался Олейников.

– Это еще не победа, а первый шаг. Вот когда наш советский парень в космос полетит, тогда и будет победа! – сказал генерал, садясь на свое место. – Ну а у тебя какие успехи?

– Я все изучил, Павел Михайлович. Пятнадцать лет прошло, как я не был в Волжанске. Сильно город изменился, – сказал Олейников, вытаскивая из стопки фотоснимков на столе фотографию Онегина, – хотя многие люди остались…

– То есть вопросов не имеется? – прищурился генерал.

Олейников немного замялся, потом достал из кармана фотографию Кати, которую на первом допросе передал ему Зорин, и протянул Плужникову:

– Павел Михайлович, у меня только один вопрос остался…

Плужников взял фотографию в руки, помолчал, потом встал, подошел к столу, открыл верхний ящик и извлек оттуда тоненькую папочку с делом.

– Онегина Екатерина Васильевна, – сказал он, протягивая папку Олейникову. – В сорок пятом с ней проводились определенные следственные действия, но поскольку все свидетели подтвердили, что незадолго до вашего побега за линию фронта вы порвали с ней всяческие отношения, она не была репрессирована…

Олейников раскрыл папку. Воспоминания апреля сорок пятого года пронеслись перед его глазами…

* * *

– И еще, Петр Алексеевич, – говорит ему генерал Кубин, опускаясь на деревянную скамейку в центре Гоголевского бульвара, – имей в виду, что после твоего «побега» за линию фронта все будут считать тебя предателем.

– У меня мать в Волжанске, – тихо отвечает Олейников, присаживаясь рядом. – И невеста…

– Дочь директора завода?

– Да… – кивает Олейников и, немного помолчав, спрашивает: – А их будут считать членами семьи врага народа?

– Будут, – вздыхает Кубин. – Но у тебя есть еще две недели…

* * *

Уже пахнущий весной, но все же промозглый апрельский ветер носит по улицам Волжанска хлопья мокрого снега. В промокшем до нитки плаще, проваливаясь в подернутые тонкой корочкой льда лужи, по проспекту бежит Катя. Вот до боли знакомый дом, знакомый подъезд, в котором столько раз они целовались и его горячие губы шептали ей самые нежные слова… Этого не может быть, не верит она, его оболгали, это неправда! Катя отбрасывает с лица мокрую прядь волос и открывает дверь подъезда.

Взбежав по лестнице, она подходит к квартире и дрожащей рукой нащупывает в кармане ключ. Щелкает замок, она входит, и дверь захлопывается за ней с лязгом гильотины. Не замечая выглядывающих в коридор соседей по коммуналке, она подбегает к его комнате и двумя руками распахивает дверь.

На столе – какая-то отвратительная закуска, початые бутылки водки, по всей комнате разбросана одежда, а на кровати в обнимку с двумя полуголыми, вульгарно размалеванными девицами лежит Олейников.

– О! Катюха! – еле ворочая пьяным языком, выдавливает из себя он. – А мы тебя не ждали…

От отвращения у Кати дрожат губы, она молча стоит и смотрит, а из ее глаз катятся слезы.

– Ну заходи, коль пришла, присоединяйся… – глупо улыбается Олейников и делает приглашающий жест, смахивая недопитый стакан со стола на пол.

Звякает стекло, девицы ржут.

Закрыв глаза руками, Катя пятится к двери и, растолкав сгрудившихся в проеме соседей, выбегает из комнаты.

Олейников встает, подходит к двери и резко захлопывает ее перед носом у любопытных жильцов коммуналки.

– Какая неженка… – язвит одна из девиц, и они обе опять хохочут.

– Пошли вон, дуры! – неожиданно трезвым голосом говорит Олейников.

– Но мы еще не допили… – пытается возразить одна из дамочек, но, увидев суровый взгляд Олейникова, осекается.

Суетливо похватав одежду, девицы быстро собираются и уходят.

Олейников встает, закуривает, ходит по комнате. Останавливается около Катиной фотографии в шкафу, с грустью смотрит на нее…

– Прости… Так надо… – шепчет он, вглядываясь в любимое лицо.

* * *

– Петр Алексеевич! Петр Алексеевич! – прервал воспоминания Олейникова голос Плужникова. – Все в порядке?

– Да… простите, – возвращаясь к реальности, ответил Олейников, по-прежнему сжимая в руках фотографию Кати. – А мальчик?.. Мальчик рядом с ней… кто это?

– Ее сын, – ответил Плужников.

– Сколько ему лет?

– Пятнадцать.

– Пятнадцать… – задумчиво произнес Олейников, подошел к окну и, закурив, стал смотреть куда-то вдаль.

– Товарищ генерал, – подал голос из угла кабинета Зорин, – может быть, мы план действий обсудим?

– Действительно, – справившись с минутной слабостью, обернулся Олейников. – Сопли можно и потом пожевать.

Уверенной походкой он вернулся к столу.

– Мне вот какая мысль пришла в голову. Чтобы найти человека – потенциального объекта, который мог бы быть завербован Томасом на заводе, надо искать дырки…

– Дырки? – удивился Плужников.

– Дырки, – кивнул Олейников. – Но не в заборе, а в душах человеческих. Так нас учили в «Дабл ЭФ»!

И Олейников рассказал генералу, как в декабре 1949 года, когда его обучение в «Дабл ЭФ» уже подходило к концу, перед курсантами школы с лекцией о методах вербовки выступил сам директор разведывательного центра Холгер Тоффрой.

* * *

– Уяснив психологический портрет объекта, – вещает с трибуны Тоффрой, – обычно удается выйти на мотивы, способные склонить его к вербовке. Чаще всего побуждающими моментами при этом являются: политические или религиозные убеждения, стремление к власти, преувеличенное мнение о своих способностях, месть, материальные затруднения, страх, жадность, житейские слабости и пороки.

Вместе с остальными курсантами Олейников старательно конспектирует, успевая при этом еще и делать в тетради наброски портретов нескольких своих коллег и самого Тоффроя.

– Имейте в виду и главную заповедь, – завершает свое выступление директор «Дабл ЭФ», – чтобы проникнуть через забор, не нужно искать в нем дырки, достаточно найти их в душах человеческих!

* * *

– Дырки в душах, говоришь? – задумался Плужников. – И как же их искать?

– Поеду в Волжанск, – сказал Олейников. – Но мне нужна легенда. Я ведь по-прежнему для всех там – предатель…

– Вот справка о досрочном освобождении, – сказал генерал, доставая из стола документ и протягивая его Олейникову. – Здесь написано, что «ударным трудом искупил свою вину» и так далее… Чтобы не регистрировать фамилию в аэропорту, поедешь поездом. А майор Зорин…

Зорин вскочил, вытягиваясь по стойке смирно.

– …вылетает на завод ближайшим самолетом, – продолжил Плужников, – для проведения расследования по фактам саботажа и диверсии. Но это официальная версия. Основная твоя задача, майор, – оказывать содействие товарищу Олейникову.

– Но… – попытался возразить Зорин.

– Никаких «но», – осадил его генерал. – Это приказ.

– Авторучку подаришь? – подмигнул Олейников Зорину.

Майор фыркнул и сделал вид, что колкости Олейникова ниже его достоинства.

– Я так понимаю, товарищ генерал, – спросил Олейников у Плужникова, – вы даже не сомневались, что я соглашусь с вами сотрудничать и решу ехать в Волжанск?

Вместо ответа Плужников нажал кнопку селектора.

– Зиночка, – спросил генерал, – вам уже принесли билет на ночной поезд в Волжанск?

– Да, Павел Михайлович, – отозвалась Зина, – все как просили.

– Тогда сделайте нам еще чайку! – попросил Плужников.

* * *

Отключив селектор, Зина подошла к тумбочке, на которой кипел электрический чайник, и стала разливать чай по стаканам.

– Зиночка, как вы думаете, – спросил сидевший в приемной полковник Гудасов, – там еще надолго?

– Не знаю, Олег Владимирович, – отозвалась Зина, ставя стаканы с чаем на поднос. – Павел Михайлович просил не беспокоить. Но я шепну ему, что вы здесь.

– Спасибо, Зиночка. Давайте я вам дверь открою, – предложил, вставая, Гудасов. – Заодно просто «здрасьте» скажу…

И, опередив Зину, Гудасов распахнул перед ней дверь в кабинет Плужникова и заглянул внутрь. Увидев в кабинете Олейникова, Гудасов изменился в лице и попятился назад.

– А хотя… Зиночка… не будем беспокоить Павла Михайловича… – залепетал он. – Да и у меня дела… Вы ему ничего не говорите… я потом зайду… в следующий раз…

В ответ Зина пожала плечами и зашла в кабинет.

Оставшись один, Гудасов подбежал к Зининому столу и схватил лежавший там железнодорожный билет.

– Москва Казанская – Волжанск, вагон 6, место 11, – прошептал он, запоминая, и положил билет на место.

* * *

– Билет и справка у тебя есть, – сказал Плужников Олейникову, когда Зина вышла из кабинета. – Остальные места в купе тоже выкуплены, так что поедешь один. Вот деньги, немного, но достаточно. И еще…

Плужников достал из сейфа пистолет и протянул Олейникову.

– Не разучился?

Олейников ловко проверил обойму и щелкнул затвором.

– Ну и отлично! – улыбнулся генерал. – Только учти, Петр, ставки очень высоки. Поэтому о том, что ты работаешь на контрразведку, будут знать лишь трое: я, ты и…

– Да он же пить не умеет! – хохотнул Олейников, показывая на майора.

– Это было под дулом пистолета! – обиделся Зорин. – И товарищ генерал мне доверяет, а вот тебе еще надо заслужить доверие…

– Хватит, майор! – оборвал его генерал. – Петру Алексеевичу я доверяю не меньше!

* * *

Пройдя по сложной системе коридоров и лестниц посольства США, Сайрус спустился в подвал, открыл специальным ключом массивную железную дверь и оказался в помещении, заставленном различными радиоприборами. Поприветствовав кивком головы радиста, Сайрус протянул ему листок бумаги, испещренный цифрами. Застучал ключ радиопередатчика, замигали лампочки, и за тысячи километров от Москвы в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли коллега посольского радиста, поправив на голове наушники, включил магнитофон.

Закончив запись сообщения, он нажал одну из клавиш на магнитофоне, и из стоящего рядом принтера вылезла цифровая распечатка. Запечатав ее в плотный конверт и расписавшись на склейке, он протянул депешу подошедшему офицеру связи ЦРУ.

Через несколько минут в кабинет директора ЦРУ Аллена Даллеса постучали, вошел сотрудник отдела дешифровки и протянул папку с сообщением.

Даллес внимательно прочитал шифровку, потом нажал кнопку селектора и взволнованно сказал:

– Соедините меня с генералом Тоффроем. Срочно!

– Слушаюсь, сэр, – раздался голос секретаря, и через мгновение: – Генерал Тоффрой на линии, сэр.

– Генерал? – спросил в селектор Даллес.

– Да, сэр, – отозвался Тоффрой.

– У меня для вас удивительная новость – наш агент в КГБ сообщил, что в Москве объявился Дедал!

* * *

Даллес закурил трубку и повернулся к телевизору, по которому уже в сотый раз под надрывные комментарии диктора крутили кадры старта советской ракеты с манекеном на борту. В кабинет вошел Тоффрой.

– Вы уже в курсе? – кивнул Даллес в сторону телевизора.

– К сожалению, на данном этапе русские нас обогнали…

– Обогнали… Но я о другом, – сказал Даллес, выключая телевизор. – То есть об этом, конечно же… но о том, что зависит от нас с вами. Вы подняли архив?

Тоффрой достал из папки стопку бумаг и передал Даллесу. Тот быстро пробежал их глазами.

– Полагаете, Дедал мог пойти на сотрудничество с КГБ? – спросил он у Тоффроя.

– Маловероятно. Его отец еще жив, а жизнь отца – весомая гарантия от непродуманных решений. Я не исключаю, что у него просто не было другого выхода… Чтобы выбраться из заключения, ему пришлось сыграть в двойную игру.

Даллес подошел к столу, сел в кресло и закурил трубку.

– Ну что же? – сказал он. – Судьба дарит нам возможность получить еще одного действующего агента в России. У Дедала был обговоренный канал связи?

– Прошло уже десять лет, – сказал Тоффрой. – Если бы тогда Дедал удачно добрался до Москвы, то для подтверждения готовности работать он должен был оставить метку: нарисовать мелом звездочку в арке дома 27/1 по Кутузовскому проспекту.

Даллес еще раз перелистал стопку архивных документов, принесенных Тоффроем. Его взгляд задержался на кадровой анкете курсанта разведцентра «Дабл ЭФ», в верхнем углу которой с фотографии улыбался Олейников.

– Улыбчивый… – задумчиво произнес Даллес и, подняв глаза на Тоффроя, приказал: – А канал связи все-таки проверьте!

* * *

Вечерело. «Кадиллак» с американскими дипломатическими номерами неторопливо ехал по Кутузовскому проспекту в сторону центра. Слегка поворачивая голову, Сайрус считывал проплывавшие за окном номера домов: 31, 29…

В конце дома 27/1 его «Кадиллак» притормозил. Сайрус присмотрелся: в арочном проеме, ведущем во двор дома, на одной из стенок отчетливо выделялась нарисованная мелом звезда!

* * *

А в это время в «Доме колхозника» на Дорогомиловском рынке на кровати в своем номере поверх ветхого покрывала лежал полностью одетый человек. Казалось, что он спал, спал так глубоко и безмятежно, что даже громко работающее радио не тревожило его сон.

– …Эти замечательные достижения советской науки и техники, – вещал из динамика диктор, – лишь начало эры межпланетных полетов, гениально предсказанной Константином Эдуардовичем Циолковским. Успешная разведка мирового пространства спутниками и ракетами теперь делает вполне реальным и полет человека в космос. А теперь прослушайте сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует двадцати одному часу московского времени.

Радиоприемник запикал. С началом шестого сигнала лежавший на кровати человек открыл глаза, откашлялся, потом быстро встал, достал из-под кровати обувную коробку, проверил, на месте ли лекарства, перевязал ее бечевкой и, прихватив с собой, вышел из номера.

Немного попетляв по переулкам, он вышел на проспект, перебежал улицу на красный сигнал светофора, вскочил на подножку отъезжающего автобуса и тут же спрыгнул с нее, потом взял такси, доехал до Киевского вокзала и нырнул в метро.

* * *

Над толпой народа, заполнявшей площадь Маяковского, призывно гремели стихотворные строчки:

Это я, призывающий к правде и бунту,

Не желающий больше служить,

Рву ваши черные путы,

Сотканные из лжи!

Это я, законом закованный,

Кричу человеческий манифест,

И пусть мне ворон выклевывает

На мраморе тела крест…[4]

Вместе с толпой в слова поэта завороженно вслушивался, сжимая в руке журнал «Огонек», невысокого роста кучерявый интеллигент в очках и яркой замшевой куртке. Внезапно раздались трели милицейских свистков, и на площади появились десятки молодых людей с повязками дружинников на рукавах.

Голос поэта прервался, толпа мгновенно стала разбегаться. Человеческая волна подхватила интеллигента с журналом и потащила к входу в метро. Какая-то девушка махнула ему рукой и позвала:

– Ваня! Либерман! Давай быстрей с нами! Опять в отделение заберут!

– Да мне тут… встретиться надо… – крикнул ей в ответ уносимый людским потоком Либерман, одной рукой пытаясь уцепиться за колонну зала Чайковского, а другой размахивая над головой зажатым в кулаке «Огоньком».

– Иван Иванович? – раздался негромкий голос у него за спиной.

Либерман обернулся. Перед ним стоял человек в сером плаще и клетчатой кепке, лицо которого скрывали высоко поднятый воротник и черные очки. В руках он держал обувную коробку, плотно перетянутую крест-накрест бечевкой.

– Да, это я, – кивнул Либерман и для убедительности показал журнал «Огонек». – А вы? Мы с вами раньше не встречались?

– Нет, – буркнул под нос человек и закашлялся. – Вы когда в Волжанск?

– Сегодня, ночным поездом.

– Вот, – сказал незнакомец, протягивая Либерману обувную коробку, – здесь то, что необходимо.

– Спасибо.

– А теперь, – бросил человек, оглядываясь на приближающихся дружинников, – быстро идите в метро. Здесь небезопасно.

Сказав это, человек в клетчатой кепке исчез за колонной. Либерман, засунув коробку под куртку, в некоторой растерянности покрутил головой и суетливо побежал к входу в метрополитен.

* * *

Ночной поезд Москва – Волжанск стучал колесами по стыкам рельсов, рассекая темноту ярким лучом прожектора.

К вошедшему в вагон-ресторан Олейникову бросился нагловатого вида официант и замахал руками:

– Мы закрываемся!

– Так только ж отъехали? – удивился Олейников.

– Ужин до двадцати трех часов, – тоном, не терпящим возражений, заявил официант.

Олейников поманил официанта пальцем и, наклонившись к нему, прошептал:

– Моя благодарность не будет иметь границ в пределах разумного.

– Так бы и сказали, – расплылся в улыбке официант. – Что желаете?

– Хорошо бы пивка… – мечтательно произнес Олейников.

– Пиво кончилось, – неуверенно развел руками официант.

В руке Олейникова хрустнула денежная купюра.

– А если так? – подмигнул он официанту.

– А если так… то аж запузыри́тся! – официант, причмокнув губами, спрятал деньги в широкий карман фартука и исчез.

Олейников неторопливо пошел по вагону, рассматривая немногочисленных посетителей ресторана. За ближайшим столиком ворковала молодая парочка – комсомолец и комсомолка, чуть дальше уплетал двойную порцию котлет по-киевски толстяк с сальными глазками, похожий на провинциального завскладом, через проход от него пожилой узбек в полосатом халате-чапане оживленно спорил о чем-то с лохматым грузином, а справа от них уплетал макароны мужчина крепкого телосложения, которого в уме Олейников назвал «спортсменом». В самом конце вагона-ресторана Олейников обратил внимание на переброшенную через спинку сиденья яркую замшевую куртку. Ее владелец сидел к Олейникову спиной и увлеченно читал какую-то книгу, делая пометки в тетради. Перед ним на столике одиноко стоял уже почти пустой стакан с чаем, и увлеченный конспектированием посетитель рассеянно помешивал в нем ложечкой.

Олейников заглянул через плечо и прочитал название книги:

«УСТРОЙСТВО РАКЕТНЫХ ДВИГАТЕЛЕЙ»

На лице Олейникова мелькнуло любопытство. Он оперся на спинку сиденья, и его рука как бы невзначай коснулась замшевой куртки читателя. Олейников пощупал замшу. Характерная выделка, ворс, толщина… «Любопытно», – подумал Олейников и присел за соседний столик.

Подбежал официант с подносом, на котором пенилось в кружке пиво для Олейникова и искрились пара бокалов с красным вином, заказанные лохматым грузином. Улыбнувшись Олейникову, официант поставил перед ним кружку и повернулся к зачитавшемуся посетителю.

– Товарищ! Мы закрываемся, – раздраженно бросил ему официант. – А читать надо в библиотеке.

Либерман, а это был он, поднял голову и посмотрел на официанта.

– А?.. Что?.. – спросил он, с трудом возвращаясь к реальности. – Да… Сколько я вам должен за чай?

– Рубль, – презрительно фыркнул официант.

Либерман полез в карман куртки. В отражении оконного стекла Олейникову удалось разглядеть, что помимо бумажника, из которого Либерман извлек мятый рубль, в его кармане находилась еще толстенная пачка денег, перевязанная бечевкой.

Брезгливо бросив рубль в фартук, официант сделал шаг, чтобы идти дальше, но тут Олейников, неожиданно и незаметно для всех, выставил ногу в проход, и зацепившийся за нее официант рухнул вместе с подносом прямо на Либермана.

– Аккуратней! – вскричал Либерман, хватая свою замшевую куртку, по которой растекалось темно-красное пятно от пролитого вина.

– А нечего куртки развешивать где ни попадя! – буркнул, вставая, официант.

– Теперь вся замша скукожится… – вздохнул Либерман, отряхивая куртку.

– Замша чудесно отстирывается хозяйственным мылом, – заявил официант, собрал с пола осколки и удалился на кухню, недовольно ворча под нос.

Олейников подошел к Либерману, взял его куртку и понюхал пятно.

– Киндзмараули! – с видом знатока произнес он. – Надо солью посыпать…

– Солью?

– Натрий хлором! – уточнил Олейников, беря со стола солонку и обильно посыпая куртку солью. – Хорошая куртка. Импортная?

– На рынке купил… – замявшись, сообщил Либерман.

– И материал классный, – цокнул языком Олейников, ощупывая замшу. – Это где ж такие рынки?

– Да у нас, в Волжанске, – неохотно ответил Либерман. – Спасибо. Давайте, я дальше сам!

И Либерман, вырвав куртку из рук Олейникова, прихватил лежавшую на сиденье обувную коробку и быстро пошел к выходу из вагона-ресторана.

– Ну как хотите… – бросил ему вслед Олейников, сел на свое место и потянулся за кружкой с пивом.

Неожиданно чувство тревоги шевельнулось в его груди, спиной он ощутил чей-то пристальный взгляд. Олейников резко обернулся, и его глаза встретились с холодным колючим взглядом сидевшего за дальним столиком «спортсмена». Тот ухмыльнулся и опустил глаза в тарелку с макаронами…

* * *

Через пару часов, когда уже весь поезд спал, в пустом купе шестого вагона на нижней полке под номером 11 лежал Олейников. Позевывая под мерный перестук колес, он размышлял, с чего начать поиск «дырок» в душах человеческих. В его голове звучали слова директора «Дабл ЭФ» Тоффроя: «…побуждающими моментами к согласию на вербовку… являются: политические или религиозные убеждения, стремление к власти, преувеличенное мнение о своих способностях, месть, материальные затруднения, страх, жадность, житейские слабости и пороки…»

Олейников открыл блокнот, нарисовал карандашом два пересекающихся круга, написав в одном слово «может», а в другом – «хочет». Заштриховал пересечение кругов, затем выписал в столбик слова: «месть», «страх», «деньги», «карьера», «власть»… и, вспомнив толстую пачку банкнот в кармане владельца замшевой куртки, жирно обвел слово «деньги».

Олейников отложил блокнот с карандашом и, широко зевнув, выключил ночник. Купе наполнилось холодным синим светом дежурного освещения.

Олейников лежал и вспоминал…

* * *

Октябрь 44-го… Золотая осень. Взметая желто-красную листву, через рощицу мчится к реке на мотоцикле Олейников. Сзади к нему крепко прижимается Катя. Им хорошо, они смеются.

Мотоцикл выскакивает на поле и летит мимо ярко-желтых стогов сена. Вдруг Олейников, поддав газу, направляет его прямо в стог. Взлетает в воздух фонтан сена!

Катя выбирается из стога, видит лежащего Олейникова с закрытыми глазами. Он неподвижен. Катя испугана, она трясет его за плечи, – Олейников не подает никаких признаков жизни. У нее на глазах наворачиваются слезы… Вдруг Олейников открывает глаза и, подмигнув ей, заключает ее в свои объятия. Поначалу она сердится, вырывается и пытается бить его ладошками по щекам, потом смеется и сама обнимает его. Их губы сливаются в страстном поцелуе, и они, как в бездонный омут, падают в душистое сено…

* * *

Преодолев крутой подъем, поезд выехал на мост. Грохот колесных пар отразился от серебрившейся под луной поверхности реки и эхом заметался в пролетах.

Синий свет тускло освещал купе. На нижней полке, укрывшись с головой одеялом, спал Олейников. Когда в очередной раз поезд громыхнул на стрелке, за дверью купе раздался едва различимый шорох, и задвижка на двери бесшумно повернулась. Так же бесшумно отодвинулась дверь, и на пороге возникла мощная фигура «спортсмена». В его руке блеснуло выбрасывающееся лезвие автоматического ножа.

Мягко ступая по ковру, он подошел к спящему Олейникову, сверился с номером места и, широко замахнувшись, несколько раз ударил сквозь одеяло ножом!

* * *

Утром на платформе Волжанского вокзала толпился народ – встречали московский поезд, который, фыркая и пуская пар, уже подкрадывался к перрону. За его прибытием из-за угла здания наблюдали двое крепких парней, одетых в одинаковые серые плащи и широкополые шляпы, а потому похожие друг на друга как близнецы-братья.

– Шестой вагон, место одиннадцать, – шепнул первый второму. – Пошли.

Его напарник, достав из глубины плаща пистолет, передернул затвор и переложил оружие поближе в наружный карман. Переглянувшись, они решительно направились к останавливающемуся поезду.

Из вагона, расталкивая других пассажиров, выскочил Либерман и быстро побежал к выходу с перрона.

Не обратив на него никакого внимания, парни в серых плащах вошли в вагон и, протиснувшись по коридору, остановились возле третьего купе. Нащупав в карманах взведенные пистолеты, они кивнули друг другу – «готовы!» – и резко распахнули дверь.

На полке номер 11 под окровавленным одеялом лицом вниз лежал труп.

* * *

На даче члена Президиума ЦК Егора Сидорова среди пышно цветущего яблоневого сада стоял накрытый белой скатертью стол, на котором в окружении вазочек с бубликами и вареньем кипел самовар. Егор Петрович, в спортивных штанах и с полотенцем на шее, бросил игривый взгляд на стройную фигурку прислуживающей ему горничной, отхлебнул из блюдца обжигающий чай и, удовлетворенно крякнув, лениво потянулся.

– Приятного аппетита, Егор Петрович, – раздался голос появившегося из-за кустов в сопровождении охранника Гудасова.

– А, будущий генерал! – добродушно приветствовал его Сидоров. – Здравствуй-здравствуй! Че за спешка-то? Чего-то важное?

– Егор Петрович, я бы хотел тет-а-тет… – кивнул Гудасов в сторону горничной с охранником.

Сидоров махнул рукой, и те исчезли.

Гудасов резко приблизился к Сидорову, – тот с испуга даже немного отпрянул, – и, многозначительно вращая глазами, тревожно прошептал:

– Плужников привлек к операции… Олейникова!

– Тьфу ты, господи! – махнул рукой Сидоров, отодвигаясь от Гудасова. – И что? Какого такого Олейникова?

– Ну, того… О-лей-ни-ко-ва, – по слогам, продолжая таращить глаза, произнес Гудасов.

– Того? Какого того? – начал вскипать Сидоров. – Говори толком, твою мать! Ничего не поймешь!

Гудасов обернулся, убедился, что никого вокруг нет, и вновь придвинулся к Сидорову.

– Помните дело генерала Кубина? – спросил он. – Там эпизод был… с агентом, которого Кубин в США послал, а у того отец там оказался… из эмигрантов. А Кубин это от всех скрыл… Вы тогда еще просили все донесения этого агента из архива изъять и уничтожить…

– Ничего я не просил! – перебивая, стукнул по столу кулаком Сидоров. – Заруби это раз и навсегда себе на носу, полковник!

Гудасов нервно сглотнул. Сидоров встал, обошел вокруг стола и снова остановился возле Гудасова.

– Ну?.. – спросил Сидоров, заглядывая в глаза полковнику.

– Этот агент… он и есть Олейников!

– Его разве не расстреляли?

– Тогда как раз смертную казнь отменили, ему лет двадцать дали. А потом я как-то забыл… А несколько дней назад он бежал из лагеря…

– Забыл? – зловеще хмыкнул Сидоров. – А про свою голову ты не забыл?!

– Товарищ Сидоров… – жалобно замямлил Гудасов.

– Продолжай!

– Так вот, он бежал из лагеря, был объявлен всесоюзный розыск… А потом он вдруг объявился на Лубянке и сутки безвылазно сидел у Плужникова в кабинете. После чего Плужников розыск отменил, а самого Олейникова отправил в Волжанск!

– Зачем? – удивился Сидоров.

– Думаю, хочет его использовать в операции. Я уже предпринял ряд действий, позволяющих купировать эту линию…

– Купировать что?

– Ну чтоб со скандалом для Плужникова! Разглашение секретных данных, укрывательство преступника. Знаете, ведь все бывает…

– Что бывает?

– Ну, там, например, найдено тело государственного преступника, находившегося во всесоюзном розыске, а при нем обнаружены документы, изготовленные по приказу Плужникова, и розыск, как потом выяснится, самим же Плужниковым и отменен. Двух зайцев – одним ударом! – с гордостью за свою хитрость закончил Гудасов.

Сидоров почесал затылок, еще раз обошел вокруг стола и, вернувшись к Гудасову, глядя ему в глаза, сказал:

– Мне вашу кухню знать не обязательно. Мне до ваших тел, розысков и так далее никакого дела нет, знать про них ничего не хочу! Мне Плужникова прижать нужно, а как – это уже ты сам думай. Понял?

– Понял, Егор Петрович…

– Свободен!

– Я все понял, Егор Петрович, я все понял… – зашептал Гудасов, пятясь в кусты.

* * *

В кабинете начальника Волжанского управления КГБ Копейкина с понурым видом стояли два парня-близнеца в серых плащах, встречавшие час назад московский поезд на Волжанском вокзале.

– Значит, труп, говорите? – ухмыльнулся Копейкин.

– Мертвее не бывает, товарищ подполковник, – кивнули парни в сером.

– Любопытно…

Копейкин в задумчивости потер лоб и вернулся к столу.

– А что случилось-то? – подал голос Зорин, сидевший в глубоком кресле у окна.

– Да ночью вот, – пояснил Копейкин, – поступил анонимный звонок, что утренним поездом из Москвы приезжает особо опасный преступник, находящийся во всесоюзном розыске. Послал этих вот встретить, а там труп приехал…

– Труп? Преступника? – удивился Зорин.

– Вы точно ничего не перепутали? – грозно глянул на парней Копейкин.

– Все точно, товарищ подполковник – вагон шестой, место одиннадцатое…

– Как вы сказали?.. – переспросил Зорин, вставая с кресла.

– Вагон шестой, место одиннадцатое! – хором отрапортовали «близнецы».

– Соедините меня срочно с генералом Плужниковым! – вскричал Зорин, бросаясь к телефону.

* * *

Зорину было жутко. Сопровождаемый Копейкиным и «близнецами», он шел по мрачным коридорам районного морга. Но жутко ему было не только от окружавшей его обстановки, но и от осознания того, что операция, так и не начавшись, уже провалилась. Неужели кто-то предал? Или это случайность?

Врач-патологоанатом распахнул перед ними дверь, и они оказались в мрачном, выложенном кафелем помещении. Вдоль стен рядами стояли носилки, на которых лежали укрытые простынями тела.

– Вот этот, свежачок! – указал на ближайшие к Зорину носилки врач.

Зорин медленно подошел к носилкам, взял простыню за краешек и, глубоко вдохнув и задержав дыхание, резко сдернул ее: на носилках лежало тело «спортсмена», а из его уха торчал карандаш!

* * *

По умытым поливальными машинами улицам Волжанска спешили прохожие, среди которых мелькала яркая замшевая куртка Либермана. Он очень торопился и бежал почти вприпрыжку. Обувной коробки в его руках уже не было, теперь он сжимал под мышкой большой картонный тубус. Промчавшись вдоль длинного бетонного забора, увенчанного колючей проволокой, Либерман подбежал к проходной, над которой висела табличка «п/я 208».

Массивная дверная пружина некоторое время посопротивлялась ему, но все же поддалась и, когда Либерману удалось протиснуться в образовавшуюся щель, в отместку придала ему дополнительное ускорение, больно хлопнув пониже спины.

– Привет, Михалыч! – поздоровался Либерман с усатым вахтером, протягивая ему пропуск.

– И тебе, Иван Иваныч, наше здрасьте! – весело отозвался вахтер. – Чего-то тебя давно не было?

– Болел… – слегка краснея, сказал Либерман. – Три дня дома провалялся…

– Ну давай, беги! – возвращая пропуск, сказал вахтер и, сделав страшные глаза, добавил: – Там какое-то начальство из Москвы приехало. Тебя сам Онегин разыскивал!

Либерман охнул и, прижав к груди тубус, устремился внутрь завода.

* * *

Цех такого размера Зорин видел первый раз в своей жизни. Проходя в сопровождении Онегина и Копейкина мимо огромных металлических стапелей, на которых возвышались исполинскими громадами корпуса ракет, Зорин восторженно крутил головой по сторонам. Не верилось, что все это могло быть создано человеческими руками. Присоединившийся к ним главный инженер завода Брагин что-то рассказывал майору, но Зорин его не слушал, он, раскрыв рот, лишь удивленно моргал глазами.

– С-сережа, – позвал Брагина Онегин, – а д-давай п-покажем нашему г-гостю испытательный с-стенд!

Брагин кивнул и повел всех по длинному коридору. Через толстенную стальную дверь они вошли в просторное, облицованное металлическими панелями помещение, в центре которого ревел на стапеле ракетный двигатель. Рядом со стапелем, никак не реагируя на вошедших, стоял рыжеволосый мужчина лет шестидесяти пяти и внимательно вслушивался в рокот мотора.

– Д-дядя К-коля – н-наш талант! – пытаясь перекричать рев реактивного двигателя, сообщил Онегин Зорину. – Идеальный с-слух! П-паганини.

– Николай Васильевич Цибуля, – пояснил Копейкин, – лучший слесарь-механик. Почти двадцать лет на заводе. Но в партию почему-то не вступает…

Цибуля махнул сидевшему за пультом управления инженеру, и двигатель стих. Не замечая, что за ним наблюдают, Цибуля тщательно вытер руки ветошью, достал из жилетного кармана музыкальные часы-луковицу, посмотрел на них, цокнул языком, затем извлек из другого кармана аптекарскую склянку и отхлебнул из нее.

– З-здравствуй, дядя Коль! – сказал Онегин. – Опять л-лечишься?

Цибуля вздрогнул и обернулся, на его лице появилась добродушная улыбка.

– Здравствуй, Вась Василич! – совершенно не смутившись, ответил он. – Врач прописал. Настойка боярышника…

– На спирту, дядя Коль? – поинтересовался Брагин.

– На спирту, – кивнул Цибуля, – не на ацетоне ж! От нервов. Двенадцать капель каждый час.

– Прямо-таки двенадцать? – продолжал подтрунивать Брагин.

– Двенадцать, – серьезно ответил Цибуля. – Согласно анамнезу.

Аккуратно закупорив пузырек, Цибуля бережно протер его ветошью и спрятал в карман.

– Н-ну, ч-чего там? – спросил Онегин, кивая в сторону двигателя.

– Подшипник свистит, – вздохнул Цибуля, – у крыльчатки второго насоса.

– И что? Слышите? – недоверчиво спросил Зорин.

– А че не слыхать-то? Коль свистит… – пожал плечами Цибуля и вновь махнул рукой инженеру за пультом управления: – Давай! Запускай еще раз!

Двигатель загудел, насосы стали набирать обороты.

– Ну вот, слышите? – спросил у Зорина Цибуля.

Майор отрицательно покачал головой.

– Ну вот же! – продолжал настаивать Цибуля. – Так он – мерзавец – «с-с-с-с-с…».

– Ничего не слышу, – развел руками Зорин и, повернувшись к Онегину, сказал: – Действительно Паганини…

Зорин подошел поближе к Цибуле и протянул руку.

– Давайте знакомиться, меня зовут Зорин Сергей Александрович…

Но Цибуля, не пожав протянутой руки, вдруг замер, прислушался и с криком «твою мать!» устремился к большому топливному баку, установленному за двигателем. Брагин, Онегин и Зорин бросились за ним.

– Выключай двигатель! – закричал Брагин инженеру за пультом, увидев, как под баком большой лужей растекается горючее.

– Не выключается! – отозвался инженер, судорожно щелкая тумблерами.

Завыла сирена, вспыхнули сигнальные лампы тревоги.

– Клапан! – крикнул Брагин Цибуле. – Перекрывай отсечной клапан!

Цибуля схватился руками за вентиль отсечного клапана, Зорин бросился ему помогать.

– П-прочь отсюда! – заорал на него Онегин. – Быстро! С-сейчас все д-долбанет к чертовой м-матери!

– Товарищ Зорин, сюда! – позвал его отбежавший к запасному выходу Копейкин.

Но Зорин, увидев, что текущий по полу ручеек топлива приближается к огненной струе, вырывающейся из сопла двигателя, лишь махнул рукой и еще сильнее вцепился в вентиль. На помощь подбежал Брагин, и им втроем наконец удалось перекрыть подачу топлива.

Двигатель смолк.

Зорин стер со лба пот и улыбнулся, увидев, что Цибуля протягивает ему пузырек с настойкой.

– Хлебните! – предложил Цибуля. – От нервов!

– Да я на работе… – замялся Зорин.

– А я, значит, так здесь гуляю? – рассмеялся Цибуля.

Чтобы не обидеть его, Зорин приложился губами к склянке.

– Врач сказал: при обострении неврологического состояния в случае стресса можно сократить интервалы приема, – авторитетно заявил Цибуля, забирая пузырек у Зорина и вновь отхлебывая из него. – Согласно анамнезу!

В этот момент распахнулась входная дверь и в зал вбежал взволнованный Либерман.

– Здрасьте… – растерянно произнес он, разглядывая всклокоченных ликвидаторов пожара. – А что случилось-то?

– Нервы тренируем, – сострил Цибуля.

– Знакомьтесь, – сказал Брагин, показывая Зорину на Либермана. – Иван Иванович Либерман – начальник нашего отдела технического контроля!

* * *

Сумрак укрыл улицы Волжанска. Было пустынно. Под тускло освещенной вывеской «ДЕЖУРНАЯ АПТЕКА» открылась дверь, и на пороге появился Цибуля, пряча в карман пузырек с настойкой. Уныло вздохнув, он неспешно побрел по улице.

Почти все попадавшиеся ему навстречу прохожие приветливо кивали, Цибуля улыбался в ответ, но мгновение спустя его лицо вновь хмурилось. Домой он не торопился – чего там одному-то делать? От тоски и одиночества его отвлекала лишь любимая работа, да и то в последнее время он стал уставать. Годы…

Цибуля вышел на набережную Волги, сел на скамеечку и стал разглядывать вечерние огни на реке. Посмотрел на свои часы-луковицу: без семи минут десять. Вздохнул. Потом оглянулся и, убедившись, что никто не подсматривает, быстро перевел стрелки часов на десять ровно. Удовлетворенно кивнув, он достал из кармана склянку с боярышником и сделал большой глоток…

Когда Цибуля зашел в свой двор, было уже почти одиннадцать. Не заметив, что за ним в подворотню метнулись какие-то тени, он подошел к подъезду, открыл скрипучую дверь и вошел внутрь.

Тяжело ступая по старой лестнице, Цибуля поднялся на третий этаж, достал из кармана ключ… Вдруг его идеальный слух уловил какое-то движение в квартире – Цибуля насторожился. Он осторожно толкнул дверь… – та приоткрылась! Цибуля точно помнил: уходя утром на работу, он закрыл замок на два оборота. «Странно…» – подумал Цибуля и уже приготовился войти, как где-то в глубине квартиры пробили настенные часы. Услышав бой часов, он остановился, достал из кармана пузырек с настойкой, сделал глоток и лишь после этого на цыпочках протиснулся в дверную щель.

Оказавшись в темной прихожей, Цибуля замер, стараясь не дышать. Из глубины квартиры до него доносились странные звуки: журчала вода и слышалось чье-то то ли бормотание, то ли пение. Когда глаза Цибули привыкли к темноте, он, бесшумно ступая, подошел к большому дубовому шкафу и засунул под него руку. В лунном свете сверкнула сталь – теперь в руке у Цибули было оружие – плотницкий топор, который он забросил под шкаф еще пару лет назад и вот теперь, на счастье, вспомнил о нем.

Крепко сжимая топорище, Цибуля миновал коридор и заглянул в комнату. Пусто. Потом на кухню. Тоже пусто. Неожиданно он заметил узенькую полоску света, пробивавшуюся из-под двери ванной комнаты.

Держа свое остро наточенное оружие наизготовку, Цибуля осторожно открыл дверь. В ванной за занавеской кто-то плескался. Замахнувшись топором, Цибуля резко отдернул занавес… Перед ним стоял Олейников – голый, мокрый, весь в мыле.

* * *

– Какой же ты худющий, как крокодил! – причитал Цибуля, вбегая в комнату со сковородкой в руках, на которой шкворчала жареная картошка. – А я ведь знал, что ты придешь. Ждал тебя…

– Извини, дядя Коль, я без приглашения, – оправдывался Олейников. – Небось напугал тебя?

– Напугал? Ты че, призрак, что ли, чтоб тебя бояться? – фыркнул Цибуля, потом потихоньку отошел за спину Олейникову и перекрестил его.

– Дядя Коль, ты чего? – удивился Олейников, который в стекле серванта заметил телодвижения Цибули.

– На всякий случай, – серьезно сказал Цибуля. – Вдруг ты бы сейчас исчез?

И они рассмеялись, оба вспомнив, как в далекие военные годы, когда Цибуля был личным механиком летчика-испытателя Олейникова, он всегда крестил и самолет, и самого Олейникова перед вылетом.

– Все не верили, а я верил! – продолжал Цибуля, накладывая Олейникову картошку. – Нас же всех на допросы таскали. А я им так сказал: не мог такой геройский человек, как Петр Олейников, предать Родину.

Слушая Цибулю, Олейников принялся с удовольствием уплетать картошку.

– Стой! – неожиданно воскликнул Цибуля так, что Олейников чуть не поперхнулся. – Как же я забыл?!

Цибуля метнулся на кухню, послышались грохот и звон стекла, и через мгновение он вернулся в комнату с бутылкой шампанского в руках.

– Вот! – торжественно произнес Цибуля, демонстрируя бутылку и присаживаясь рядом с Олейниковым. – Я же, Петруха, запил до дыма, когда ты пропал… Как вспомню тот день… Ведь не хотел я тебя тогда отпускать, беду чувствовал. Не сберег я тебя, эх!

И Цибуля смахнул нежданно набежавшую слезу.

– Дядя Коль, да ты тут при чем? – попытался успокоить его Олейников.

– Все при чем… А я причемнее! Из механиков с летно-испытательного полигона меня уволили. Вась Василич спас, на свой завод взял. Теперь я а`лкоголь не пью. Согласно анамнезу. А ты вот выпей! Это ж к Новому году заказы на заводе давали. Я взял, продукты ушли, а это шипучее – мне ни к чему…

И Цибуля, ловко откупорив бутылку, налил Олейникову стакан до краев.

– А у меня вот… лекарство… только по часам надо принимать… – немного смущаясь, сказал Цибуля, вытаскивая из кармана свой пузырек, – по двенадцать капель… от нервов.

Олейников улыбнулся, они чокнулись и выпили.

Через полчаса они уже сидели обнявшись, напевая любимую военную песню.

– Летчики-пилоты! Бомбы-пулеметы! – басил Олейников. – Вот и улетели в дальний путь…

– Вы когда вернетесь? – вторил ему Цибуля. – Я не знаю, скоро ли? Только возвращайтесь хоть когда-нибудь…[5]

– Дядя Коль! – неожиданно прервал пение Олейников. – А Катя где?

Цибуля замер. Встал, подошел к окну, немного помолчал, потом незаметно для Олейникова хлебнул из зажатого в кулаке пузырька.

– Знаешь, Петр… – начал он путано, – в жизни все как-то получается… Бывает вот просто, а бывает и сложно… ну, и прочие штуки… диалектика, в общем… Вот еще Гегель говорил…

– Дядя Коль, что с ней? – перебил Олейников.

– Ты Сережку Брагина помнишь?

– Конечно! – сквозь волнение невольно улыбнулся Олейников.

– Поженились они… Согласно анамнезу.

* * *

Олейников и Брагин были друзьями. В сорок четвертом они вместе пришли работать испытателями на Волжанский полигон, вместе летали, вместе учились, вместе выпивали… и вместе влюбились в очаровательную дочку директора Волжанского завода – Катю. Поначалу они даже гуляли втроем, катались по Волге на лодочке, ходили в кино. Как-то у Брагина с Олейниковым состоялся серьезный мужской разговор, и они порешили, даже поклялись друг другу, что если Катя выберет одного из них, другой мешать не будет. И Катя выбрала Олейникова…

* * *

Во дворе Цибулиного дома по-утреннему звонко щебетали птицы и галдели дети. Олейников вышел из подъезда и сладко потянулся. Пройдя мимо качающихся на качелях сорванцов, Олейников подошел к распахнутым дверям ржавого гаража, внутри которого стоял видавший виды 401-й «Москвичонок». Рядом суетился Цибуля, тщательно вытирая пыль со старого трофейного мотоцикла.

– А, летчики-пилоты! – приветствовал он Олейникова. – Отоспался?

– Спасибо, дядя Коль, утро доброе! – отозвался Олейников и, заметив мотоцикл, воскликнул: – Дядя Коль, мой? Неужто сберег?

– Нет, пропил! – добродушно буркнул Цибуля. – Не видишь, что ль?

– На ходу? – загорелись глаза у Олейникова.

– А ты проверь.

Олейников взялся за руль, выкатил мотоцикл из гаража и уселся верхом. Немного волнуясь, он переглянулся с Цибулей и ударил каблуком ботинка по педали кик-стартера. Мотор завелся с полтычка.

На рев двигателя сбежались со двора дети. Погазовав несколько раз для понта, Олейников воткнул передачу и под восхищенные крики детишек резво выехал со двора.

И сразу же из подворотни соседнего дома тихо выкатился черный автомобиль с двумя пассажирами и направился следом за Олейниковым.

* * *

Олейников мчался по знакомым до боли улицам Волжанска. Он наслаждался скоростью, он наслаждался свободой… За те пятнадцать лет, которые он не был в городе, практически ничего не изменилось: те же цветущие бульвары, те же резные, немного скособоченные домишки, лишь слегка потесненные кирпичными пятиэтажками, фонтан перед парком культуры… Олейников проехал мимо проходной родного авиазавода, где теперь, как он узнал от Плужникова, собирают космические ракеты, затем свернул на площадь… И тут он заметил за собой слежку.

Олейников увеличил скорость – черный автомобиль не отставал. Мотоцикл Олейникова заложил пару крутых виражей, но преследователи цепко сидели у него на хвосте. Дистанция сокращалась. И тут Олейников вспомнил свой старый трюк, который когда-то давно помог ему, мальчишке, случайно разбившему огромную стеклянную витрину универмага, сбежать от преследовавших его на автомобиле милиционеров. Олейников рванул в переулок, шедший по высокому и крутому берегу Волги, домчался до узкой пешеходной лестницы, спускающейся на набережную, и смело направил свой мотоцикл вниз по ступенькам, оставив посрамленных преследователей искать другую дорогу!

* * *

Тонкие березки шелестели молоденькой листвой, по-весеннему радостно пели птички, лазоревым светом играло небо в серебряном зеркале Волги. Яркие лучики солнца искрились на медной табличке:

ОЛЕЙНИКОВА Елизавета Андреевна

1897–1959

Олейников положил на могилу матери букет полевых цветов и нежно погладил резной дубовый крест.

Вдруг, словно почувствовав что-то, он резко обернулся и не поверил своим глазам: перед ним стояла Катя, держа в руках такой же букетик полевых цветов.

– Катя?.. – удивленно прошептал Олейников.

– Ты?! – еще с большим удивлением воскликнула Катя.

Пытаясь совладать с чувствами, они стояли и молча смотрели друг на друга. Наконец, решившись, Олейников сделал шаг вперед.

– Катя, я должен все объяснить…

– Не надо, Петя… – безразлично сказала она, – ничего не надо объяснять. Все в прошлом… Я все давно забыла…

И, словно его здесь нет, она прошла мимо Олейникова, положила букетик на могилу и, не сказав ни слова, ушла.

* * *

– Ну? – нетерпеливо спросил Даллес у входящего в его кабинет Тоффроя.

– Сигнал, оставленный Дедалом, нами считан, – сообщил генерал. – Но, к сожалению, канал, подготовленный для связи с Дедалом десять лет назад, теперь недоступен.

– Недоступен? – удивленно переспросил директор ЦРУ.

– На месте лесного массива, где предполагалось осуществлять закладки, русские построили новый микрорайон – «Черемушки».

– А резервные каналы?

– К сожалению… – развел руками Тоффрой. – За десять лет в Москве многое изменилось. Кроме того, нами получена новая информация, которая может изменить ваше отношение к идее использовать Дедала.

– Что за информация?

– Наш человек в КГБ сообщил, что Дедал выехал в Волжанск.

– В Волжанск? – удивился Даллес. – Но ведь Томас…

– Верно! И Томас направляется в Волжанск, поскольку объект его вербовки на заводе получил посылку и дал согласие на следующую встречу.

– Вряд ли это совпадение… – задумался Даллес.

– Ну… Волжанск – это родной город Дедала… – стал рассуждать Тоффрой.

– Вы думаете, он поехал поплакать у милых сердцу развалин, напоминающих детство? – съязвил Даллес.

Он взял со стола трубку, набил ее табаком, раскурил и, выпустив несколько колечек дыма, спросил у Тоффроя:

– Он ведь был знаком с Томасом?

– Не думаю, что знаком. Но в процессе обучения в «Дабл ЭФ» они могли пересекаться.

– Не верю я в совпадения! – воскликнул Даллес. – Стоило нам только активировать Томаса, как Дедал бежит из тюрьмы. Сначала его по всей стране ищет КГБ, потом то ли его ловят, то ли он сам приходит на Лубянку, предварительно оставив нам парольную метку в арке. И теперь едет в Волжанск именно тогда, когда туда же собрался и Томас, и где находится интересующий нас объект…

– Двойная игра?

– Безусловно! Только с кем? С КГБ? С нами? А может, эту игру затеяла советская контрразведка? Тогда они неплохо осведомлены о наших намерениях.

– Вы подозреваете у нас утечку информации?

– Как говорил один поэт: все может быть, все может быть… В любом случае нам предлагают поиграть. И мы не будем отказываться. Если Дедал знает Томаса в лицо, то и Томасу его физиономия должна быть знакома… не правда ли?

* * *

– Граждане пассажиры, – загнусавили громкоговорители Казанского вокзала, – скорый поезд Москва – Волжанск отправляется с третьего пути. Повторяю…

Стоявший на перроне проводник посветил фонариком на протянутый ему билет и удовлетворенно кивнул. Человек в сером плаще и клетчатой кепке подхватил небольшой чемоданчик и вошел в вагон…

* * *

В Волжанском парке культуры и отдыха было полно народу: крутились карусели, раскачивались качели, скользили по голубой поверхности пруда лодочки, мороженщики и продавцы газировки сновали со своими тележками, а на расставленных вокруг пруда скамейках сражались любители шахматных баталий.

Пошел уже второй час, как сидевший чуть в стороне Зорин, исподлобья поглядывая по сторонам, усиленно делал вид, что сам с собой играет в шахматы.

– Парцаечку? – предложил ему проходивший мимо пенсионер.

– Я уже ухожу, – буркнул Зорин и отвернулся.

Пенсионер пожал плечами и пошел дальше.

– Добрый день, Сергей Александрович! – неожиданно за спиной Зорина раздался бодрый голос Олейникова. – Опять настроение у вас не очень?

– Что за манера у вас появляться ниоткуда? – испуганно произнес Зорин, поворачиваясь к Олейникову. – Ваши шуточки с нашей работой несовместимы! Что за жуткая история в поезде? Вы меня чуть до инфаркта не довели! Когда я поехал опознавать ваше тело…

– Ну и кем оказалось мое тело? – весело перебил его Олейников.

Зорин вздохнул, понимая тщетность воспитательной работы с Олейниковым.

– Труп, обнаруженный в купе, опознан, – сообщил он. – Паспорт на имя Геннадия Чекалина. Удалось установить, что он работал преподавателем физкультуры в одной подмосковной школе.

– Чист как стеклышко? – усмехнулся Олейников.

– На первый взгляд – да. Документы, контакты, биография – все чисто. Но при осмотре тела чуть выше локтевого сустава на внутренней стороне левой руки обнаружены следы выведенной татуировки… – сказал Зорин, закатывая рукав.

– На себе не показывай! – хихикнул Олейников.

Зорин непроизвольно отдернул руку.

– Ну да… следы выведенной татуировки, – продолжил он. – Частично ее удалось восстановить – это обозначение группы крови.

– О, метка Гиммлера! – воскликнул Олейников. – Наш скромный учитель физкультуры служил в войсках СС?

– Похоже, профессионал, – согласился Зорин, – прошедший спецподготовку. Как же он вас… это… не… замочил?.. В смысле как вам это удалось?

– У меня учителя тоже были неплохие. Не люблю, знаете ли, спать под одеялом, а еще и на своем месте. Я подушечки под одеяло положил, а сам на верхнюю полочку. И пока он подушечки ножиком пинал, я аккуратненько достал карандашик…

– Понятно… – перебил его Зорин, вспомнив «демонстрацию приема» в кабинете Плужникова.

– Я удовлетворил ваше любопытство? – спросил Олейников.

Зорин кивнул.

– Теперь вы удовлетворите мое. Поведайте, как вам это удалось?

– Что?

– Ну как что? О том, что я еду в этом поезде, знали трое: я, генерал Плужников и… – Олейников сделал паузу и, прищурившись, посмотрел на Зорина.

– Вы что?.. – вспыхнул Зорин. – Вы меня подозреваете?

– Очень, – с напущенной серьезностью сказал Олейников. – Кто-то ведь слил информацию.

– Да я, да вы… – начал размахивать руками Зорин, – да как вы смеете?!

– Ну-ну, майор, – похлопал его по плечу Олейников, – пошутил я. Не нервничайте, а то вон парочки в лодочках уже оборачиваются, а им целоваться надо, а не на нас глазеть. Лучше генералу Плужникову передайте, чтоб на Лубянке «крота» пошукали. Кстати, вы принесли, что я просил?

Зорин полез за пазуху, потом покрутил головой по сторонам, заметил приближающегося к ним пенсионера, предлагавшего сыграть «парцаечку», и прошептал:

– Петр Алексеевич, давайте как бы в шахматишки перекинемся, а то и вправду на нас глазеют.

– Правильно, – иронично улыбнулся Олейников, – конспирация превыше всего.

Зорин быстро расставил фигуры на доске и сделал ход. Подошел пенсионер, посмотрел на доску, хмыкнул и двинулся дальше. Дождавшись, когда навязчивый шахматист скроется из виду, Зорин вновь засунул руку за пазуху и извлек сложенную пополам газету, из-под которой выглядывал краешек картонной папки.

– Я запросил в местном управлении госбезопасности материалы на неблагонадежных сотрудников завода, – зашептал Зорин, протягивая папку Олейникову. – Пока под подозрением сорок семь человек…

Олейников взял газету и вытащил из нее папку.

– Может быть, вы это посмотрите дома? – испуганно спросил Зорин. – Здесь столько любопытных глаз…

– Сергей Александрович! – вздохнул Олейников. – То, что вы догадались, что в Волжанске я остановлюсь именно у дяди Коли, безусловно говорит о ваших умственных способностях…

Зорин смущенно заулыбался.

– …но ваших топтунов, – продолжил Олейников, листая папку, – которые ошивались около его дома, а потом хвостом вели меня по городу, я уже отрубил. Так что я чист. А если кто-то еще следит за вами, то он все равно не поверит, что вы пришли сюда в парк просто поиграть в шахматы. Кстати, что это были за люди, так цепко шедшие за мной по следу?

– Это из местного управления, – уныло ответил Зорин. – Когда я понял, что ваш труп не ваш, я проанализировал ваши волжанские связи и решил…

– Вот еще одна ошибка! Вам генерал говорил, что об операции никто не должен знать?

– Так я им сказал, что отрабатываю гражданина Цибулю. Тем более что он мне действительно показался подозрительным…

– Да… безнадежно… – проворчал себе под нос Олейников, полистал папку и, найдя в ней справку с приколотой фотографией Цибули, вытащил ее на свет и с выражением прочел: – «Цибуля Николай Васильевич, 1895 года рождения. Слесарь-механик. Беспартийный. Пьет»… Беспартийный и пьет? Действительно, очень подозрительно. Лучше все-таки пить по партийной принадлежности.

Олейников с тоской посмотрел на Зорина, положил папку на скамейку и сделал ход на шахматной доске.

– Да… большая работа проделана, майор, – продолжил он. – Во-первых, поскольку генерал Плужников вам поручил помогать, а не вредить мне, то о любой слежке за мной забудьте. Это раз. Во-вторых, уясните себе, что такие «неблагонадежные» сотрудники, как собраны в вашей папочке, вряд ли заинтересовали бы Томаса. Попробуйте, напрягая все извилины вашего изощренного мозга, проанализировать прежде всего лиц, имеющих допуск к секретной информации. Особенно интересны те, у кого есть мотивы для предательства: месть, страх, жадность, житейские пороки… – то есть те, кто и «может», и «хочет». Понятно? Тогда ходите!

Зорин кивнул, потянулся к ладье, задумался и пошел слоном.

– И еще… – сказал Олейников, мгновенно делая ответный ход. – У вас ручка или карандаш есть?

Зорин нехотя достал из кармана свою любимую авторучку.

– С возвратом… – сказал он, протягивая ее Олейникову.

– О! Знакомое перо, – улыбнулся Олейников. – Ваш ход, кстати.

Пока Зорин размышлял над ходом, Олейников вытащил из папки какое-то досье и на чистой оборотной стороне листка стал что-то рисовать.

– Я сходил, – сообщил майор, неудачно пытаясь подсмотреть, что там рисует Олейников.

– Ну вот, – сказал Олейников, складывая рисунок вчетверо и протягивая майору. – Посмотрите на досуге и постарайтесь раздобыть как можно больше информации про этого человека. А мне на работу пора…

– На какую работу? – удивился Зорин.

– Вы же просили, чтоб я себя на место Томаса поставил? А если б Томас приехал в незнакомый город, ему что надо было бы сделать?

– Что?

– Легализоваться! Вот я и легализуюсь понемногу. Понятно?

– Понятно… а где?

– Там, где можно собрать самую ценную информацию о ситуации в городе, а не такую белиберду, как у вас, – потряс Зоринской папочкой Олейников.

– Ручку верните… – обиженно попросил майор.

– Да пожалуйста, мне такая даром не нужна, – сказал Олейников, возвращая ручку и переставляя фигуру на доске. – Мат.

– Что?

– Вам шах и мат, Сергей Александрович!

Зорин грустно посмотрел на своего загнанного в угол короля.

– Говорил, давай со мной сыграем… – за спиной у Зорина раздался голос вновь подошедшего пенсионера. – А ты: ухожу, ухожу… Тьфу!

Пенсионер махнул рукой и удалился с гордо поднятой головой. Проводив его недобрым взглядом, Зорин повернулся, – Олейникова на скамейке уже не было.

Майор покрутил головой, но тот как сквозь землю провалился. Он еще раз огляделся, вспомнил про оставленный ему Олейниковым листок с рисунком и развернул его – это был портрет Либермана.

* * *

В отличном настроении Иван Иванович Либерман бежал по коридорам заводоуправления, напевая песенку на английском языке:

I said we’re trav’ling on the one after 9.0,

I said we’re trav’ling on the one after 9.0,

I said we’re trav’ling on the one after 9.09 [6].

Поднявшись по лестнице на шестой этаж, он, продолжая напевать, подбежал к кабинету директора завода, и только протянул руку, чтоб открыть дверь, как та распахнулась сама, и с ним чуть не столкнулся выходящий из кабинета Брагин.

– О, Серега, привет! – обрадовался Либерман.

– Здоро́во, Иван Иваныч! Чегой-то ты такое напеваешь? – поинтересовался Брагин.

– Это новая группа из Англии. Пару месяцев как появилась. Называется «Битлз» – не слышал?

Брагин пожал плечами.

– Кстати, хорошо, что я тебя встретил! – продолжал тараторить Либерман. – Хотел после работы к тебе забежать. Я ж тебе денег должен…

– Да мне не к спеху, – отмахнулся Брагин.

– Бери-бери, у меня теперь есть, – сказал Либерман, доставая из кармана и протягивая Брагину толстую пачку денег.

– Жаль, что так получилось… – сочувственно произнес Брагин.

– Ну да… – вздохнул Либерман. – Жизнь есть жизнь. Но тебе спасибо. А что Онегин, на месте?

– Улетел. В Москву, – сообщил Брагин, убирая деньги. – На сегодня ж запланирован спуск с орбиты космического корабля. Если с манекеном все пройдет удачно, скоро собачки в космос полетят.

– Когда? – заинтересовался Либерман. – Когда собачки полетят?

– А вот это уже, – с напускной серьезностью сказал Брагин, – очень секретная информация!

* * *

Время тянулось медленно. Собравшиеся в Координационно-вычислительном центре сотрудники ОКБ-1 вместе с Онегиным, Закарповичем, Недолиным, Романским и самим Царевым с волнением ждали сообщения из Центра управления полетами.

Напряженную тишину прорезал зуммер телефона высокочастотной связи.

– Сергей Павлович, Байконур! – доложил снявший трубку инженер, передавая ее Цареву.

– Слушаю, – ответил Царев в трубку и приказал инженеру: – Включите громкую связь!

Тот щелкнул тумблером, и из висевшего в центре зала динамика раздался голос диспетчера Центра управления полетами на Байконуре:

– Докладываю о готовности спуска космического корабля с орбиты. Команды на борт для сеанса ориентации по основной системе прошли.

– Хорошо, – сказал в микрофон Царев.

– Есть расчетное время включения тормозной двигательной установки. Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Есть включение ТДУ!

В зале воцарилась тишина. Романский нервно посматривал на мигающие лампочки вычислительных машин. Динамик молчал.

– Ну что там? – с тревогой в голосе спросил в микрофон Царев.

Из динамика – тишина.

– Я спрашиваю: что там? – повторил Царев.

– Сергей Павлович, – неожиданно откликнулся голос по громкой связи, – вместо торможения фиксируем ускорение корабля.

– Черт! – воскликнул Недолин.

– Произошло отделение спускаемого аппарата, – продолжал информировать динамик, – но он не спускается… он поднимается!

– Что это значит? – шепотом спросил Романский у сидевшего рядом Онегина.

– Это з-значит, – ответил тот, ослабляя узел галстука, – что п-произошла ошибка в-в системе ориентации. Вместо т-торможения к-корабль ускорился и ушел н-на более в-высокую орбиту.

– Нет, товарищи… – с ехидцей в голосе вмешался Закарпович, – это значит, что если б там был космонавт, а не манекен, то на землю бы он не вернулся, а медленно бы умирал в космосе. Причем его предсмертные стоны уже принимали бы радиостанции всего мира, – и, повернувшись к Цареву, язвительно добавил: – Неплохой триумф социализма!

* * *

– Нет-нет, Никита Сергеевич, – вкрадчиво объяснял в телефонную трубку Егор Сидоров, – как вы и распорядились, этот полет лично товарищ Романский курировал. Он сначала и на космодром ездил, присутствовал, так сказать, при старте. А потом и при спуске… Такой позор! М-да…

Ерзавший на стуле напротив Сидорова Закарпович зашептал:

– И про Онегина скажите – пора там директора завода менять…

Но боявшийся пропустить хоть одно хрущевское слово Сидоров лишь сделал страшные глаза и цыкнул на Закарповича. В ответ в трубке что-то забулькало.

– Нет-нет, Никита Сергеевич, это я не вам! – испуганно залепетал Сидоров. – Да, понял вас. Будем работать. Всего самого доброго!

Сидоров повесил трубку и стер со лба выступившие капельки пота.

– Товарищ Хрущев сердится? – поинтересовался Закарпович, стараясь смотреть на Сидорова максимально преданными глазами.

– Считает, что я тоже как бы виноват… – недоуменно почесал затылок Сидоров.

– Вот я это и хотел сказать…

– Что-о-о?! – взметнулись брови у Сидорова.

– В смысле, я другое хотел сказать… – испугался Закарпович. – У меня вот какая идея одна появилась. Помасштабнее, чем полет человека. А реализовать ее – элементарно. И претензий не будет: вы будете мою, то есть нашу, идею курировать, а Романский – проект Царева, пусть уделается!

* * *

В кремлевском кабинете первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева шло совещание – собрался весь цвет военной и ракетно-космической промышленности. Во главе стола восседал сам Никита Сергеевич, по обе стороны от него сидели Сидоров, Романский, Недолин, Царев и главный конструктор ОКБ «Южное» академик Юнгель – основной научный оппонент Царева и его давний конкурент за пост руководителя космической программы.

У висевшего на стене большого красочного плаката, на котором было изображено нечто, по форме напоминающее морскую мину-ежа, размахивал указкой Закарпович.

– …и мощность такого заряда, – вещал он, – может составить до ста мегатонн.

– Это сколько? – поинтересовался Хрущев.

– Эквивалентно десяти тысячам Хиросим, Никита Сергеевич, – пояснил маршал Недолин.

Среди присутствующих прокатилась волна замешательства, в кабинете повисла тишина.

– Все народы мира на всех континентах, – довольный произведенным на присутствующих эффектом, продолжил Закарпович, – смогут невооруженным взглядом наблюдать взрыв на поверхности Луны, что наглядно продемонстрирует торжество идей социализма и докажет первенство нашей страны в освоении космического пространства!

– А если ракета не долетит до Луны? – спросил Царев. – Останется на орбите, например? Или взорвется на старте?

– Если взорвется, – стрельнул в Царева глазами Егор Сидоров, – исключим из партии!

– Кого? – поинтересовался Романский.

– Кого надо! – огрызнулся Сидоров.

– Если будет кому исключать… – улыбнулся Романский.

Лицо Сидорова стало пунцовым.

– Было б кого, Дмитрий Степанович, – выговаривая каждый слог, с ненавистью выдавил из себя Сидоров, – а «кому исключать» – будут всегда!

– Товарищи! – вмешался Царев. – Давайте вернемся к существу вопроса! Мне кажется, что принятое постановление партии и правительства весьма четко определило приоритеты наших задач. Главное – это полет человека в космическое пространство. И сейчас отвлекаться на иные проекты вместо того, чтобы все силы и средства…

– Я понимаю, товарищ Царев, – перебил его Закарпович, – почему вы так говорите. Ваши ракеты постоянно взрываются, а корабли не возвращаются с орбиты. Вы хотите все силы и средства забрать под себя, а за последний месяц у вас две, я повторяю: две аварии! И я, как коммунист коммунисту, вам честно скажу: Бог троицу любит! Ваши ракеты ни к черту не годятся! Поэтому мы отправим атомную бомбу на Луну не на вашей ракете, а на новой ракете товарища Юнгеля! Михаил Кузьмич, – обратился Закарпович к Юнгелю, – доложите Никите Сергеевичу о ваших успехах!

Академик Юнгель откашлялся, раскрыл лежавшую перед ним на столе папочку и достал несколько чертежных эскизов.

– Никита Сергеевич, – сказал он, демонстрируя Хрущеву чертежи, – в нашем КБ разработана новая баллистическая ракета с двигателем на высококипящих компонентах, способная справиться с задачей доставки груза на лунную поверхность…

– Твои высококипящие компоненты слишком взрывоопасны и ядовиты! – возмущенно выкрикнул Царев.

– А твой кислородокеросин никогда не даст такой тяги! – парировал Юнгель.

– Ладно, не галдите! – хлопнул кулаком по столу Хрущев. – Устал я от вас, только и знаете, что спорить. Вам, товарищи Царев и Романский, поднажать надо. Человека нам надо раньше американцев в космос отправить. Ну и вернуть тоже… И идея с бомбой мне тоже нравится… Хорошая идея! Будут знать америкашки: если что, то мы их и на Луне достанем!

И Хрущев подмигнул довольному Сидорову.

* * *

Уже близился полдень, а Волжанский рынок все еще гудел как пчелиный улей. Слева и справа от входа бойко зазывали покупателей в мясные и рыбные ряды приехавшие из ближайших деревень колхозники, чуть дальше расхваливали свой пестрый овощефруктовый товар представители Средней Азии и Кавказа, а на центральной площади торговали бытовыми предметами и разным шмотьем: от детских пеленок до неведомо откуда взявшихся импортных костюмов, скорее всего, сделанных в Одессе.

Древняя, как и тот примус, который она несла в руках, бабулька прошла мимо ширпотребовских спекулянтов, огрызнулась на белобрысого барыгу, настойчиво предлагавшего ей «купить внучику заграничную замшевую куртку», и вошла в мастерскую металлоремонта, располагавшуюся в дальнем углу площади.

– Третий раз уж паяють да паяють, – проворчала она, протягивая примус стоящему за прилавком Олейникову. – А толку? Траты одни. Ты уж сделай, милок, аккурат, чтоб хоть на годик хватило.

– Сделаем, мать, – сказал Олейников, разглядывая примус. – Хватит лет на сто. Делов-то тут на две минуты. В припой чуть аспирину добавим…

– Чавось? – переспросила глуховатая старушка.

– Аспирину, мать.

– Нежели, чтоб жар снижать?

– Ну, и жар тоже… – кивнул Олейников и потянулся за паяльником.

Но в этот момент сквозь высокое окно мастерской он разглядел прогуливающегося по рынку Либермана.

– Так, мать, – сказал Олейников, откладывая примус. – Если ты впрямь на сто лет хочешь, то паять надо только после заката, так что ты вечером заходи – все будет готово.

– То есть днем нельзя?

– Можно, но будет плохо. Тебе вон сколько раз паяли, и все днем, небось? Вон как и получилось! Вечером приходи… – сказал Олейников и выскользнул в дверь.

* * *

Делая вид, что разглядывает разложенные на прилавке ботинки, Олейников одним глазом посматривал в сторону Либермана, который, пройдя по рядам, остановился рядом с белобрысым барыгой, торговавшим замшевыми куртками. Поздоровавшись, они стали что-то бурно обсуждать, потом барыга закивал головой, они пожали друг другу руки, и Либерман пошел дальше. Не теряя его из виду, Олейников отложил ботинки в сторону и направился к барыге. Когда он уже подходил к белобрысому, дорогу ему преградила интеллигентного вида пожилая дама в шляпке с вуалью. В руках у нее была корзинка, прикрытая кружевной салфеткой, из-под которой доносилось кудахтанье.

– Месье, – обратилась к Олейникову дама, – купите живую курицу!

– Да нет, спасибо, – отказался Олейников, намереваясь продолжить свой путь.

Дама наклонилась к нему и зашептала, кивая на барыгу:

– У него ничего не берите. Ворованное…

Олейников улыбнулся, поблагодарил ее, пообещал «только посмотреть» и подошел к белобрысому, на прилавке которого внавалку лежали брюки и пиджаки, а сбоку висела на плечиках такая же яркая замшевая куртка, какую он видел на Либермане.

– Почем? – спросил Олейников, показывая на куртку.

– Тыща, – отозвался, сверкнув металлической фиксой, барыга.

– Ого! – цокнул языком Олейников.

– Бери – последняя осталась. Тебе за пятьсот отдам.

– Дай глянуть, – попросил Олейников.

Барыга снял куртку с вешалки. Олейников, не забывая поглядывать в сторону Либермана, покупающего какие-то продукты, внимательно прощупал замшу.

– Вещь! – сказал он барыге. – Особый материал!

– А то! – согласился белобрысый.

– Откуда товар-то? – поинтересовался Олейников.

Барыга бросил на него подозрительный взгляд и потянул куртку к себе.

– А тебе не все равно? Хочешь брать – бери! А нет – так и базар кончай. Сильно любопытный, что ли?

– Ладно, мне не важно. Накоплю – приду, – торопливо сказал Олейников, заметив, что Либерман расплатился и уже уходит с рынка.

Отдав куртку барыге, он устремился за Либерманом.

Барыга посмотрел ему вслед и быстро спрятал замшевую куртку под прилавок.

– Эй, Потный! – позвал он сидевшего на корточках сбоку от прилавка мужика с папироской в зубах.

– Чего? – отозвался тот.

Барыга глазами показал на удаляющегося Олейникова. Потный понимающе кивнул, сплюнул папироску, выкатил из-за прилавка велосипед, оседлал его и покатил за Олейниковым.

* * *

Преследовавшего его Потного Олейников заметил сразу. Но поскольку он сам следил за Либерманом, отрубить хвост было практически невозможно. «Потом разберусь», – подумал Олейников, сворачивая за Либерманом во двор пятиэтажки.

Пройдя вдоль спортивной площадки, на которой дети играли в футбол, Либерман подошел к подъезду, у которого на лавочке судачили три старушки.

– День добрый! – поздоровался с ними Либерман.

– Добрый, добрый, Иван Иванович! – хором отозвались старушки.

Либерман зашел в дом.

Олейников вышел из подворотни, неторопливо прошелся мимо подъезда, запомнил его номер и стал наблюдать за окнами.

– Вы к кому, гражданин? – с подозрением окликнули его старушки.

– Здравствуйте, товарищи женщины! – строго сказал Олейников, подходя к ним. – Я из Комсопартина.

– Откудась? – переспросила одна из старушек.

– Из Комитета содействия партийным инициативам, – разъяснил Олейников и махнул у них перед глазами справкой об освобождении: – Вот мандат. У вас в доме китайцы проживают?

– Какие китайцы? – удивились старушки.

– Вы что же, товарищи женщины, – голосом ответственного работника спросил Олейников, – не в курсе последнего выступления товарища Хрущева с критикой руководства компартии Китая? Теперь каждого проживающего в СССР китайца необходимо переучесть.

– Да нет у нас никаких китайцев, – испуганно сказала старушка постарше.

– Дом у нас ведомственный, от секретного завода, – шепотом пояснила другая. – Какие тут китайцы?

– А вот товарищ сейчас в подъезд зашел – очень на китайца похож – он в какой квартире проживает? – сурово спросил Олейников.

– В четырнадцатой, – быстро ответила старшая. – Только он не китаец…

– Либерман он, – сообщила третья старушка.

В этот момент со спортивной площадки донеслись восторженные крики мальчишек:

– Го-о-о-л!

Олейников обернулся и заметил одиноко сидящего рядом с площадкой мальчика лет пятнадцати, который с грустью наблюдал, как радуются его сверстники. Олейников вгляделся в его лицо, и воспоминания острой болью отозвались в его сердце…

* * *

Лагерь. Первый допрос Зорина. Майор протягивает ему конверт. Камера. Олейников вскрывает конверт. Внутри фотография. Кати и… мальчика лет пятнадцати. Этого мальчика!

* * *

– Я говорю – не китаец он. Либерман! – вернула Олейникова к реальности настойчивая старушка.

– Ну да, Либерман… – задумчиво сказал Олейников, направляясь к спортивной площадке, и, обернувшись, подмигнул старушкам: – Ли-бер-ман, сокращенно «Ли» – самая распространенная в Китае фамилия. Бдительнее надо быть, товарищи женщины!

Он подошел к мальчику, сел рядом.

– Привет, – сказал Олейников.

– Здравствуйте, – ответил мальчик.

– А ты чего не играешь?

– Нельзя мне… – вздохнул мальчик.

Олейников всмотрелся в его лицо: чуть припухлое, немного синюшные губы.

– У тебя что-то болит? – спросил Олейников. – Может…

Но Олейников не договорил, позади него раздался возмущенный голос:

– Ты что? За мной следишь?

Олейников обернулся – перед ним стояла Катя, держа в руке сумку с продуктами.

– Да я… – начал оправдываться Олейников, – здесь случайно…

– Не надо, Петр! – перебила его Катя. – Я же тебя просила. У меня давно другая жизнь. И тебе в ней места нет!

Катя повернулась, чтобы уйти, и позвала мальчика:

– Петя, идем домой!

– Петя? – не поверил свои ушам Олейников.

– Это ничего не значит… – уходя, бросила ему Катя.

Петя встал и побрел к дому. В этот момент раздался звук клаксона, и во двор въехала бежевая «Победа».

– Папа! – радостно закричал Петя и побежал навстречу. Из машины вышел Брагин, потрепал Петьку по голове, поцеловал его… и тут заметил Катю с Олейниковым. Брагин расплылся в улыбке и бросился обнимать Олейникова:

– Петр! Вернулся!

– Здравствуй, Сережа, – прохладно отозвался Олейников.

– Боже мой, сколько лет! – продолжал тормошить его Брагин. – Как ты? Где ты? Катя! Давай зови человека в дом! Пошли, Петр, пошли-пошли, хлопнем по рюмочке за возвращение!

– Нет, Сережа, спасибо, – сказал Олейников. – У меня дела…

– Какие дела?! Мы сто лет не виделись! Посмотри, какой сын у меня вырос! Нет, я тебя так просто не отпущу. Пошли-пошли!

И Брагин сгреб Олейникова в охапку и потащил к дому, чуть не сбив проезжавшего мимо на велосипеде Потного. Уже подходя к подъезду, Олейников поднял глаза и увидел, как из окна четвертого этажа на них пристально смотрит Либерман.

* * *

Мягкий зеленоватый свет настольной лампы выхватывал из темноты кабинета заваленный бумагами стол Плужникова. Генерал задержался. Он просматривал последние сообщения Зорина и пытался проанализировать начало операции, нервно куря папиросу за папиросой.

Почти бесшумно открылась дверь, и вошла нарядно одетая секретарша Зина, неся на подносе стакан с чаем. Плужников быстро погасил папиросу и спрятал пепельницу под стол.

– Опять курили, Павел Михайлович? – спросила Зина.

– Да нет, – смущенно соврал Плужников, – это еще с совещания товарищи накурили…

– С совещания? Ну-ну… – покачала головой Зина, вытащила полную окурков пепельницу из-под стола и поставила перед Плужниковым стакан. – Как вы просили – зеленый.

– Спасибо, Зина, – кивнул Плужников.

На столе звякнул телефон спецсвязи. Генерал взял трубку:

– Плужников слушает.

– Добрый вечер, Павел Михайлович, – раздался голос из трубки. – Это Романский.

– Здравствуйте, Дмитрий Степанович! Я вас узнал…

– Хочу вас расстроить, – сказал Романский. – Все документы по «Ленинградскому делу» по решению специальной комиссии были уничтожены еще в пятьдесят седьмом году. И, чтобы вам все стало понятно, добавлю, что председателем комиссии был…

– Егор Сидоров? – перебил его Плужников.

– Именно!

Плужников задумался и потянулся за папиросами, но Зина успела забрать пачку со стола.

– Алло! Алло! – позвал генерала Романский. – Вы меня поняли?

– Да-да… я понял… спасибо…

– Надеюсь, что в следующий раз я окажусь более полезен. Всего доброго! – сказал Романский, и из трубки пошли короткие гудки.

– Павел Михайлович, я могу чем-то помочь? – сочувственно глядя на Плужникова, спросила Зина.

– Нет-нет, Зиночка, спасибо, – сказал генерал, кладя трубку на рычаг. – Я просто устал… Да и вы тоже. Идите домой…

* * *

В конспиративном номере КГБ в гостинице «Националь» перед полковником Гудасовым стояли навытяжку два сотрудника его отдела. Капитан Грошев, лет сорока, крепкого телосложения и, по-видимому, крестьянского происхождения мужик, и второй – молодой, не старше тридцати, худосочный «ботаник» – старший лейтенант Юров. Все были в штатском, но если на Гудасове костюм сидел как влитой, то на мощных телесах Грошева при каждом движении пиджак трещал по швам, а в брюки Юрову можно было бы опустить еще пару таких же лейтенантов.

– Идиоты! – кричал на них Гудасов. – Только такие идиоты, как вы, могли найти еще большего идиота, чем сами!

– Товарищ полковник, – попытался оправдываться Грошев, – Чекалин уже не раз выполнял подобные поручения…

– Он хорошо физически подготовлен, профессионал… – вторил ему Юров.

– Профессионал?! – взорвался Гудасов. – Ваш профессионал сейчас в волжанском морге с карандашом в ухе лежит!

– С каким карандашом?.. – невольно удивился Юров, но Грошев тут же наступил ему на ногу, и Юров замолк.

Гудасов нервно прошелся по комнате, достал из бара бутылку виски и, наполнив стакан до краев, залпом выпил.

– Значит, так… – сказал он, немного успокоившись. – Все данные на Чекалина из нашей картотеки убрать. О нем забыть навсегда. Не было его, никогда не было, понятно?

Грошев и Юров кивнули.

Гудасов наполнил еще один стакан и выпил.

– Что стоите? – окинул злобным взглядом он подчиненных. – Бегом марш в аэропорт и первым рейсом в Волжанск! Не умеете думать головой – работайте руками! Надеюсь, понятно, что надо сделать?

* * *

После третьей рюмки сжимавшая грудь Олейникова тоска потихоньку отпустила. Ему стало хорошо в большой и уютной квартире Брагиных. Видно было, что у них все нормально, всего в достатке, спокойно и ладно. Красивые обои, добротная мебель, ковры и картины на стенах… «Наверное, все правильно… – думал Петр, листая старый альбом с фотографиями военных лет, на которых мелькали улыбающиеся лица – его, Брагина, Кати, их вместе… – Ведь не могла Катя всю жизнь быть одна… любить только меня… да еще после того омерзительного спектакля, разыгранного перед ней…»

Брагин наполнил стаканы, встал, взял со стены гитару и протянул Олейникову:

– Не забыл?

Олейников отложил альбом, выпил, взял из рук Брагина гитару и запел:

Обнимаем, ласкаем – не любим,

Ждем сочувствия от пустоты…

Беспристрастности ждем мы от судей,

Ждем в глазах палачей доброты.

Надоело, устали – ни звука,

Одиночество – времени месть,

Принимаем за верность мы скуку,

А за дружбу – слащавую лесть!

Суетились, метались – впустую!

Под оркестра помпезного туш

Все романы мы в повесть простую

Превратили усталостью душ.

Век короткий кляня, словно куплен

Был билет и в обратный конец,

Мы все дни проживаем как дубли,

Заполняя анкету в столбец.

Не смогли, не сложилось – ну что же,

Обязательств стянулась петля,

Но, однажды всю жизнь подытожив,

Дверь тихонько толкнем от себя

И, навеки с тоскою прощаясь,

Несвершений труху разгребя,

Из объятий судьбы вырываясь,

Мы душой убежим от себя…

От себя! От судьбы убегая,

Расставаясь с оскоминой дня,

Сделай шаг… И у самого края

Дверь тихонько толкни от себя!

Олейников, заметив в проеме двери Катю, которая, пока он пел, пришла с кухни и наблюдала за ним, отложил гитару.

– А я ведь, можно сказать, – нараспев произнес Брагин, – из-за тебя тоже пострадал. Не так, конечно, но… Еще лет пять назад Онегин хотел меня своим первым замом сделать…

– И?.. – повернулся к нему Олейников.

– Вспомнили в соответствующем заведении, что я твоим другом был… Какие-то протокольчики подняли… – вздохнул Брагин и залпом выпил. – А я так понимаю, им на это место просто своего человека надо было протолкнуть, вот и все!

– Спасибо, что Катю не бросил… – сказал, глядя прямо в глаза Брагину, Олейников.

– Да что ты, Петр! Я ведь…

– Дядя, а вы еще споете? – неожиданно из распахнувшейся двери детской комнаты показалась голова Петьки.

– Петруша, ты что, еще не спишь? – бросилась к нему Катя. – Ну-ка быстро в кровать!

– Да ладно, Катюш, – сказал Брагин, – пусть посидит с нами!

– Спать, спать! – твердо сказала Петьке Катя, уводя его в спальню. – Тебе доктор что говорил?

Дождавшись, пока за ними закроется дверь, Олейников спросил:

– Что с ним?

– Порок сердца… – с болью в голосе ответил Брагин. – Родился такой. Раньше еще ничего было, а в последний год – все хуже и хуже.

– А что врачи?

– А что врачи… – вздохнул Брагин. – Говорят: неоперабельно… Вот почему у человека два глаза, две руки, две ноги, а сердце – одно? Было б два – проще жить было бы…

Брагин наполнил стаканы, они немного помолчали, потом чокнулись и выпили.

– Пойду я, Серега… – сказал Олейников.

– Ну ты чего? – засуетился Брагин. – Давай еще посидим, по рюмочке… Сейчас Катя вернется…

– Пойду. Спасибо, – твердо сказал Олейников, вставая.

* * *

Олейников вышел из подъезда. Во дворе было пустынно и тихо. Одинокий подслеповатый фонарь с трудом сопротивлялся ночной темноте.

Петр поднял голову и успел заметить, как в освещенном окне Либермана дернулась занавеска. Олейников закурил, сделал пару затяжек и пошел в сторону подворотни.

Не успел он повернуть за угол, как дорогу ему преградили трое бандитов.

– Хелло, дядя! – доставая кастет, нагло сказал младший из них по кличке Кузя. – Ничо, что я по-англицки?

Остальные заржали.

– Тэл ми честно, дядя, – продолжил Кузя, приближаясь к Олейникову, – ты, конечно, не куришь? Ноу смокинг?

– Почему же? Курю, – спокойно ответил Олейников.

– Кузя, смотри, – включился в разговор толстый бандюган, прозванный дружками за постоянно набитый рот Бурундуком, – товарищ телевизор не смотрит, программу «Здоровье» не уважает. Курить-то вредно!

– Хватит бакланить, – сплюнул сквозь щель зубов третий бандит с сизым носом – Слива. – Мочите дятла!

Бандиты обступили Олейникова.

– Беречь здоровье надо, – продолжал Кузя. – А то смотри, в одной рубашечке гуляешь – простудишься. Лучше б курточку замшевую купил. Билив ми..

И он потянулся к Олейникову, но тот, перехватив его руку, ловко провел прием и бросил Кузю через плечо. Через мгновение та же участь постигла и других бандитов. Корчась от боли и сплевывая кровь, они катались по земле и изрыгали проклятия.

Отряхнувшись, Олейников достал из кармана пачку сигарет, прикурил одну и склонился над Кузей.

– Тебе над произношением работать надо, – сказал Олейников, вставляя дымящуюся сигарету в зубы стонущего бандита. – Believe me!

В этот момент за спиной Олейникова звякнул велосипедный колокольчик, и на полном ходу на него налетел Потный, сжимающий в руке нож. Все произошло так быстро и неожиданно, что Олейников лишь успел слегка отклониться – стальное лезвие садануло его по спине. Резким ударом ноги в заднее колесо Олейников сшиб Потного с велосипеда, быстро прыгнул на бандита и, вывернув ему руку, отобрал нож.

– Сука! – заорал от боли Потный, пытаясь выползти из-под Олейникова.

– Валим! – крикнул Слива остальным, подбежал к Олейникову и ударил его ногой по раненой спине, помогая Потному выбраться из плена.

От боли Олейников на мгновение потерял сознание. Очнувшись, он лишь услышал вдали топот убегающих бандитов.

Не успел Олейников подняться, как из темноты перед ним возник Либерман.

– Товарищ! Товарищ! Что случилось? – взволнованно спросил он. – Вы пострадали?

– Нормально, – сказал Олейников, отряхиваясь.

– Надо скорую вызвать.

– Не надо скорую.

– У вас рана на спине… – испуганно сказал Либерман.

– Это крылья режутся.

– Там кровь… Давайте я посмотрю… – предложил Либерман.

– А вы клятву Гиппократа давали? – улыбнулся ему Олейников. – Вы вообще откуда? Из кружка юных медиков?

– Я дома сидел, а тут крики, шум. Я оделся, побежал… – объяснял Либерман, разглядывая рану. – Повезло вам – неглубокая. Пойдемте ко мне, я хоть йодом смажу и перевяжу…

* * *

Либерман открыл ключом дверь, и Олейников оказался в узкой прихожей, заваленной перевязанными пачками старых газет и журналов вперемешку с картонными коробками, какими-то железяками и приборами. Олейников зацепился за что-то – от стены отделилась тень, и лыжи вместе с лыжными палками больно ударили его по спине. Олейников застонал.

– Осторожно, – сказал Либерман, – у меня тут не прибрано… да и лампочка перегорела…

Где-то в недрах сумрачной квартиры работал радиоприемник.

– Говорит радиостанция «Свобода», – долетел до Олейникова голос диктора. – У микрофона – Александра Львовна Толстая, дочь великого русского писателя…

– Смерть Бориса Пастернака, – зазвучал из темноты голос Толстой, – потрясла русских людей за рубежом. Его роман «Доктор Живаго» облетел свободный мир в подлиннике и переводах. Мало знают Бориса Пастернака лишь в России, где его роман был запрещен…

Либерман быстро скользнул в комнату и выключил работающий приемник. Следом за ним вошел Олейников. Письменный стол, заваленный грудой каких-то радиодеталей, плат и проводов, тускло освещала кривая настольная лампа. На краю стола стоял радиоприемник без корпуса, рядом на подставке дымился паяльник. Олейников подошел к столу и включил радио.

– …и советская власть… – продолжала вещать Толстая, – …даже не разрешила, к удивлению всего литературного мира, талантливому писателю получить присужденную ему Нобелевскую премию.

– Вражеские голоса слушаете? – поинтересовался Олейников.

– Да вот просто собрал приемник, – оправдываясь, сказал Либерман, – надо было проверить…

Под кучей радиодеталей на столе Олейников разглядел несколько отпечатанных на машинке листков, в уголках которых синели чернильные штампы: «секретно» и «для служебного пользования». Заметив взгляд Олейникова, Либерман быстро подбежал к столу и прикрыл секретные бумаги газеткой.

– Это я так, работу на дом беру… – пояснил, смущаясь, Либерман.

Голос Толстой продолжал звучать из радиоприемника:

– Горько, обидно и стыдно сознавать, что русским людям, которым Пастернак должен быть ближе всего, еще не дано было узнать большого писателя и поэта, вышедшего из их же среды…

Либерман крутанул ручку настройки, и из динамика полилась бравурная советская музыка. Олейников щелкнул тумблером. И в повисшей тишине зазвучал голос Олейникова:

Я пробудился. Был, как осень, темен

Рассвет, и ветер, удаляясь, нес,

Как за возом бегущий дождь соломин,

Гряду бегущих по небу берез[7].

– Пастернак?.. – еле смог произнести удивленный Либерман.

– Точно! – весело ответил Олейников и, заметив на столе шикарный складной ножик с кучей всевозможных лезвий и приспособлений, взял его в руку:

– Ух ты!

– Швейцарский, «Викторинокс», – немного стесняясь, похвалился Либерман. – Прикупил по случаю…

Олейников достал из кармана нож с разноцветной наборной ручкой, который он отнял у Потного, и положил рядом с «Викториноксом».

– Швейцарский красивее, – любуясь на нож, произнес Олейников. – Лучше б таким меня резали. Эстетичней было б…

* * *

На космодроме Канаверал все было готово к старту новой ракеты «Атлас-Д». В отличие от маломощной «Редстоун» эта ракета уже могла бы не только забросить капсулу с астронавтом за пределы атмосферы, но и обеспечить аппарату первую космическую скорость, достаточную для полета вокруг Земли.

На смотровой площадке толпились журналисты и приглашенная публика, чуть в стороне за подготовкой к старту наблюдали будущие астронавты Шепард, Гленн, Гриссом, а также генерал Тоффрой и сам директор ЦРУ Даллес.

– Нам удалось наконец, – давал интервью в телекамеры Вернер фон Браун, – создать мощную ракету, способную вывести на круговую орбиту такой крупный объект, как капсула «Меркури»…

– А как дела у русских? – перебил его тележурналист. – Мы все помним, как три года назад они обогнали нас со своим спутником…

– Уверен, на этот раз этого не случится! – заявил Браун. – В последнее время русских преследуют неудачи. А мы, проведя до конца лета два-три пробных запуска, уже этой осенью прокатим кого-нибудь из американцев на этой птичке.

И Браун сделал красивый жест в сторону «Атласа».

Из-под ракеты заструился легкий дымок, послышался нарастающий рокот. Все затаив дыхание наблюдали, как, задрожав и немного покачавшись на старте, «Атлас» стал уверенно подниматься вверх.

– Тридцать секунд… сорок… – шел отсчет времени полета, – пятьдесят… шестьдесят…

Взрыв!.. Там, где только что переливался на солнце серебристый корпус ракеты, неожиданно возник слепящий огненный шар. Через несколько секунд громовой раскат достиг земли. Все смотрели в небо словно завороженные, наблюдая, как в звенящей тишине падают вниз дымящиеся осколки надежды…

– Ну и черт с ней! – с досадой сказал Шепард. – Одной развалиной меньше!

Заметив, как плотно сжал губы Даллес, Браун подошел к нему и сказал:

– Сэр, не переживайте так, у нас в запасе еще три капсулы. И еще три в производстве. Через пару недель попробуем еще…

Даллес, не сказав ни слова профессору, повернулся и медленно пошел к своей машине. За ним последовал Тоффрой, лишь на секунду остановившись и бросив фон Брауну:

– Гиммлер бы вам такого не простил…

* * *

– А где же шахматишки, Сергей Александрович? – раздался за спиной Зорина веселый голос Олейникова, вновь незаметно подкравшегося к майору, сидевшему на знакомой скамейке в парке культуры и отдыха.

Зорин вздрогнул и, оставив без ответа вопрос Олейникова, протянул ему папку:

– Это по Либерману. Все, что есть.

– Спасибо, – сказал Олейников, забирая папку. – Надеюсь, выписка из роддома имеется?

Зорин нахмурился.

– Там еще материалы на лиц, – пробурчал он, – имеющих доступ к секретной информации и возможные мотивы для предательства. Двенадцать человек.

– Ну, двенадцать – это уже не сорок семь, – улыбнулся Олейников, – все-таки попроще. Молодец, Сергей Александрович, хорошо поработали. Спасибо. Но, как говорится, работе – время, а часок все-таки потехе надо бы уделить.

– Какой потехе? – смутился Зорин.

– Ну, конечно, не на ресторан и барышень легкого поведения, как вы подумали, – рассмеялся Олейников. – Вы облав давно не устраивали?

– Каких облав? – не понял Зорин.

– Ну, со свистками, с криками «всем стоять!» и тому подобное. Размяться не хотите?..

* * *

Белобрысый барыга только закончил пересчитывать вырученные деньги, как вдруг со всех сторон базарной площади зазвучали трели милицейских свистков, и из толпы раздались крики:

– Облава! Менты! Шухер!

На площадь выскочил «газик» с открытым верхом, в котором сидели несколько милиционеров во главе с лейтенантом. Лейтенант извлек из-под сиденья мятый жестяной рупор и заорал на всю площадь:

– Граждане! Все остаются на своих местах! Приготовили документы! Паспорта, накладные на товар!

Мгновенно рынок был охвачен паникой. Торговцы спешно похватали свои лотки и стали разбегаться в разные стороны – но площадь уже почти со всех сторон была оцеплена милицией. Толпу потихоньку стали оттеснять к центру.

Белобрысый нервно затолкал остатки своего товара в огромную сумку и, подхватив ее под мышку, рванул туда, где еще не мелькали милицейские фуражки.

– Эй ты! – гаркнул ему вслед рупор. – С сумкой! Немедленно остановись!

Лейтенант дал знак рукой, и в погоню за барыгой устремились два милиционера. Расстояние сокращалось, барыга резко свернул за угол и чуть не налетел на прислоненный к стене рядом со входом в мастерскую металлоремонта мотоцикл. Барыга в панике завертел головой, решая, куда же ему бежать, как вдруг дверь мастерской приоткрылась, и чья-то рука втянула его внутрь.

* * *

Олейников протащил барыгу через всю мастерскую и подтолкнул в сторону подсобки:

– Туда, быстро! Прячься там!

– Ты кто? – поинтересовался белобрысый.

– Я тебе анкету потом по почте пришлю… Прячься давай!

Едва за барыгой захлопнулась дверь подсобки, и Олейников запер ее на ключ, на пороге мастерской появились два милиционера.

– Ты кто такой? – строго спросил первый, подходя к Олейникову.

– Работаю туточки… – под простачка ответил Петр.

– Работаешь? – переспросил милиционер, подходя к двери подсобки. – А здесь что?

– Да так… хлам всякий… – пожал плечами Олейников.

– Открой, – сказал милиционер.

– Да ключ у заведующего, я же сам так… примусы починяю, – стал оправдываться Олейников, – лицо материально безответственное…

– Тебе сказано: открывай! – прозвучал грозный приказ от дверей мастерской.

Петр обернулся – на пороге с пистолетами в руках стояли Грошев и Юров.

– А вы, товарищи, кто? – спросил второй милиционер, с опаской поглядывая на штатских с пистолетами.

– Комитет государственной безопасности, – сунул Грошев удостоверение в нос милиционеру. – Из Москвы. А вот это, – показал Грошев на Олейникова, – особо опасный преступник, находящийся во всесоюзном розыске.

Юров подошел к Олейникову и приставил пистолет к его груди.

– Подсобку открой! – приказал он. – Только без фокусов!

– Да пожалуйста… – улыбнулся Петр, отпирая дверь в кладовую.

Из подсобки, прижимая к себе сумку со шмотками, появился дрожащий барыга.

– Ага, сообщник, – заключил Юров, передергивая затвор пистолета.

– Вы свободны, товарищи! – скомандовал Грошев милиционерам. – Дальше мы разберемся сами, – и, увидев, что милиционеры мнутся и не уходят, рявкнул: – Сказано: свободны! Кругом марш!

Милиционеры попятились.

В этот момент Олейников, взяв барыгу под руку, сделал с ним пару шагов вперед и остановился на неприметной крышке люка в полу.

– Отправляясь в полет, – с торжественной иронией заявил Олейников, – хотелось бы пожелать провожающим крепкого здоровья и больших творческих успехов в их нелегкой деятельности!

– Чего? – недоуменно переспросил Грошев.

– Успехов, говорю, желаю… – сказал Олейников и выбил ногой щеколду, удерживающую крышку люка.

Крышка с треском распахнулась вниз, и Олейников вместе с белобрысым барыгой, взметнув клубы пыли, провалились в подпол!

Придя в себя, Грошев, Юров и милиционеры бросились к люку.

– За ним! Быстро! – скомандовал Грошев.

Юров уже опустил ногу в люк…

В этот момент в темноте подземелья Олейников нащупал среди разного хлама какую-то доску и со всей силы дважды ударил ей по сиденью валявшегося в подполе табурета. Раздались звуки, напоминающие пистолетные выстрелы.

– Он вооружен! – вскрикнул Юров, отдергивая ногу.

Чекисты и милиционеры залегли.

– Немедленно сдайте оружие и прекратите сопротивление! – крикнул в отверстие люка Грошев.

Для острастки еще раз шлепнув доской по табурету, Олейников потащил барыгу в темноту.

– Слушай, – восторженно зашептал барыга, – а почему у тебя люк вниз открывается?

– Петли заранее переставил. Всегда надо быть готовым к подвигу! – пояснил Олейников, подталкивая белобрысого к заколоченному окну. – Сумку-то брось, мешает!

– Ни за что! – прошипел барыга. – Меня братаны порвут…

Олейников без труда отодрал прибитые тоненькими гвоздиками доски, распахнул ставни, и они с барыгой оказались в приямке окна прямо перед входом в мастерскую…

В это время Грошев, Юров и милиционеры по-прежнему лежали вокруг зиявшей чернотой дыры.

– Может, у них патроны кончились? – предположил Грошев и кивнул Юрову: – Лезь, проверь!

Юров испуганно посмотрел на своего начальника, потом повернулся к милиционерам.

– Граната есть? – шепотом спросил он.

Те отрицательно покачали головами…

И в этот момент за окном раздался треск мотоциклетного мотора.

Грошев и Юров с милиционерами бросились на улицу – сквозь клубы выхлопных газов они разглядели сворачивающий за угол мотоцикл, на котором сидели Олейников и барыга, прижимающий к груди свою сумку.

* * *

К главному перрону Волжанского вокзала только что подошел московский поезд. Вместе с другими пассажирами из вагона, держа в руке небольшой чемоданчик, вышел человек в сером плаще и клетчатой кепке, откашлялся и, осмотревшись по сторонам, направился в сторону выхода.

Человек сел в трамвай, проехал несколько остановок и вышел. Маршрут был заучен. Человек быстро сориентировался, пересек площадь с фонтаном, свернул на боковую улицу и, миновав небольшой сквер с памятником Мичурину, пошел вдоль длинного бетонного забора с колючей проволокой. Дойдя до заводской проходной, он перешел улицу и остановился у автобусной остановки. Как только из-за поворота показался автобус, человек в кепке достал из кармана бумажный листок с объявлением и приклеил его к столбу на остановке:

НА ВОКЗАЛЕ ПРОПАЛА СОБАКА:

ОВЧАРКА, 3 ГОДА,

НА ПРАВОМ УХЕ ШРАМ.

НАШЕДШЕГО ПРОСЬБА ПОЗВОНИТЬ

ПО ТЕЛЕФОНУ АГ-3-49-24.

Двери автобуса распахнулись, человек быстро вошел внутрь, автобус уехал.

* * *

Дом барыги, больше похожий на деревенскую избушку, был расположен на самой окраине Волжанска. Высокий деревянный забор, старые корявые яблони, несколько неухоженных грядок. Белобрысый распахнул ворота ветхого деревянного сарая, который оказался забит множеством сумок и чемоданов, к каждому из которых была привязана бирка с номером.

– Склад забытых вещей? – поинтересовался Олейников.

– Торговля учет любит, – ответил барыга, укладывая привезенную им сумку на полку и привязывая к ней бирку.

Олейников присел за врытый под яблоней деревянный стол и сладко потянулся.

– Я у тебя поживу немного… – сказал он, зевая. – Домой мне сейчас нельзя.

– Живи сколько хошь, – закрывая ворота сарая, откликнулся барыга. – А я ведь сначала подумал: мент ты…

– Это я уже понял, – сказал Олейников и, достав из кармана нож, которым ударил его в подворотне Потный, резким движением бросил его в сторону барыги.

Нож вонзился в стенку сарая в нескольких сантиметрах от головы белобрысого.

– На, – сказал Олейников, – дружок твой ножик обронил, верни ему при случае.

Дрожащими руками барыга с трудом вытащил нож из стены.

– Не… – отходя от испуга, с восхищением сказал барыга, – менты так бросать ножи не умеют… Ты за что в розыске-то?

– Было дело…

– Да и не дружок это мой, – сказал белобрысый, рассматривая наборную рукоятку ножа. – Брат. Он меня шмотками и снабжает.

– А куртяхи замшевые он тоже прислал? Где взял-то?

– Случай помог… – барыга присел рядом с Олейниковым. – Мой брательник у бензоколонок часто промышляет. Народ-то лоханистый у нас – подъедут, пистолет в бак вставят и идут платить, а машины никто не запирает. Вот стоял как-то Потный…

– Потный?

– Ну, его все Потный кличут, с детства еще. Так вот, стоял он обинячком у заправки одной на выезде из города, глядь – подъезжает грузовик. Он, значит, дождался, пока водила уйдет, подкатил на велике к кузову, брезентик откинул, а там ящики деревянные в большом количестве. Ну, он один ящичек в кусты скинуть и успел. В прошлый раз он на этой же точке сигарет целую коробку стырил. Хорошо шли, нарасхват… А в этот раз вскрыли ящик, а там шмотье! Куртки замшовые! Я ими долго торговал. Задешево жаль отдавать, а по цене не берут.

– А этот кучерявый, в такой же куртке, что вчера с тобой тер на базаре, он в доле тоже? – спросил Олейников, имея в виду Либермана.

– Очкастый? – хихикнул барыга. – Я его знать не знаю! Неделю назад взял у меня куртку, загадил где-то, а теперь пришел и спрашивает: чем стирать, как? А я что – магазин, что ли? Да и замша какая-то странная…

– Да, не простая замша – техническая. Ее, например, в авиации для протирки оптики в приборах наведения используют, – с важным видом сказал Олейников. – У нас на зоне дядя один сидел, рассказывал, как они из такой вот специальной замши куртки шили. Маленький подпольный цех, и вперед, – весьма прибыльное дело. Не слыхал про такое?

* * *

Человек в сером плаще и клетчатой кепке вошел в здание Волжанского вокзала, купил газету, прошелся по залу ожидания и заглянул в буфет. За дальним столиком у окна он сразу приметил того, кто был ему нужен, но подходить сразу не стал. Он взял в буфете пару сосисок и стакан кефира и только после этого приблизился к «объекту».

– У вас не занято? – спросил человек в кепке.

– Пожалуйста, – ответил, не поворачиваясь, «объект».

Человек в кепке сел за столик напротив «объекта», начал есть. Не поднимая головы, спросил:

– Как идет бизнес? Курточки раскупаются?

«Объект» не ответил. Он неторопливо доел суп и, отодвинув от себя тарелку, негромко сказал:

– Спасибо за посылку.

– Помогло?

– Да. Спасибо.

– Ну и хорошо… – кивнул человек в кепке и, заметив, что «объект» бросил взгляд на часы, спросил:

– Торопитесь?

– Через пятнадцать минут поезд. В Днепропетровск, в командировку.

– О! КБ «Южное»? К смежникам? – заинтересовалась кепка. – А цель?

– Обмен опытом.

– Какой-то вы неразговорчивый. Новости-то есть?

– Готовится полет собак…

– Дата?

– Пока неизвестна…

Человек в кепке придвинулся поближе и немного раздраженно сказал:

– Послушайте, наше сотрудничество должно быть взаимовыгодным. Я решаю ваши вопросы, а вы отвечаете на мои.

– Как только я узнаю дату, я вам сообщу.

– Вот и чудненько! – улыбнулся человек в кепке, допил кефир и собрался уходить.

– Вы передали мое основное условие? – с волнением в голосе спросил «объект».

– Мы же договорились: как только вы отвечаете на все мои вопросы, я решаю ваши. И не забывайте читать объявления на столбах – я сообщу о времени и месте следующей встречи.

И, бросив в тарелку смятую салфетку, человек в кепке ушел.

* * *

На скамейке в парке культуры и отдыха в одиночестве сидел Зорин. Он уже выкурил полпачки «Казбека», а Олейников все не приходил. После того как организовавшие по его поручению облаву милиционеры доложили о появлении каких-то чекистов из Москвы, разыскивающих мастера по ремонту примусов, майор заволновался. Он еще раз посмотрел на часы, встал, неторопливо прошелся по парку и вышел на городскую улицу.

К остановке подошел переполненный трамвай. Зорин ускорил шаг и успел вместе с другими страждущими втиснуться в него.

Зажатый телами, Зорин уже начал составлять в уме донесение Плужникову о провале операции, как вдруг у него за спиной раздался веселый голос Олейникова:

– На билетик не передадите?

Зорин обернулся:

– Почему вы не пришли на встречу?

– Мне не очень понравилось утреннее рандеву с вашими коллегами из Москвы. Решил удостовериться, что сейчас они не с вами.

– К нам они не имеют никакого отношения, ей богу!

– Будем на него надеяться, Сергей Александрович… Но плошать тоже не надо. В вашей конторе есть люди с разными интересами. «Крота-то» не вычислили?

– Занимаемся.

– Ну и ладно, занимайтесь… Я вот что хотел спросить. В космических аппаратах ведь полно всяких оптических приборов?

– Наверное… – пожал плечами Зорин.

– Значит, на завод поступает оптика. И мне бы хотелось без шума выяснить: кто из лиц, имеющих доступ к секретной информации, одновременно имеет доступ к этой самой оптике, точнее, к ее поставкам и распределению.

– Вы думаете, на этом участке возможна диверсия? – взволнованно спросил Зорин.

– Да нет, – успокоил его Олейников, – телескоп хочу смастерить, на звезды смотреть.

– Почему вы мне ничего не объясняете? – обиделся Зорин. – Вы мне не доверяете?

– А вы мне?.. Как вам приказал генерал Плужников? Оказывать содействие? Вот и оказывайте.

Трамвай остановился, Олейников соскочил с подножки и растворился в толпе.

* * *

Вокруг топливного бака, лежавшего на специальном стенде, суетились Цибуля, Либерман, несколько рабочих и инженеров. Осуществлялась проверка герметичности – мощный компрессор накачивал внутрь бака сжатый воздух. За процессом с волнением наблюдали Онегин, Брагин, Копейкин и Зорин.

Компрессор выключился. Один из рабочих в рваных штанах глянул на манометр:

– Давление в норме.

– Бак герметичен, – подтвердил Либерман.

– А что скажет товарищ Цибуля? – поинтересовался Зорин.

Цибуля прошелся вокруг бака, прислушался.

– Не свистит, – авторитетно заявил он.

– Н-ну, раз не с-свистит, – улыбнулся Онегин, – д-давайте на монтаж!

Цибуля махнул рукой, и рабочие стали перегружать бак на транспортную тележку.

Зорин наклонился к Копейкину:

– Роблен Порфирьевич, мне бы хотелось аккуратно… без шума… выяснить, кто на заводе отвечает за поставки оптических приборов.

– Так это мы сейчас… – расплылся в угодливой улыбке Копейкин и, повернувшись к Онегину, громко крикнул: – Товарищ Онегин, а кто у вас поставками оптики занимается?!

– Я же просил без шума, – прошипел Зорин.

– А что, это как-то связано с диверсиями?.. – испугался Копейкин.

– Никак, – громко ответил Зорин, к которому подошли Брагин с Онегиным, и, краснея, добавил: – Телескоп хочу собрать. На звезды смотреть.

– А… на звезды… – делая вид, что все понял, протянул Копейкин.

– Товарищ майор, а у меня на складе есть один телескопчик, – сказал Брагин. – Списанный, но вполне в рабочем состоянии. Могу подарить.

– Спасибо… – буркнул Зорин.

Пока они разговаривали, топливный бак уже подвезли к ракете и, подцепив специальным краном, перегрузили с транспортной тележки на стапель. Рабочие приготовились к монтажу.

– Вась Василич, давай еще раз бак дунем? – предложил Цибуля Онегину.

– Так только ж дули… – возразил Либерман.

– На всякий случай, – сказал Цибуля, – согласно анамнезу.

Онегин махнул рукой. Рабочие подключили к баку шланги от компрессора.

Цибуля подошел к рубильнику и включил подачу воздуха.

Стрелка манометра стала подниматься вверх… но Цибуля тут же выключил рубильник.

– Д-дядя Коль, т-ты чего? – удивился Онегин.

– Да ничего! – раздраженно ответил Цибуля, вынул из кармана свой пузырек, сделал глоток и сообщил: – Свистит паскуда, будь она неладна!

* * *

Стемнело. Олейников, оглянувшись, зашел в подворотню дома Цибули. Из-за угла осторожно выглянул во двор.

Перед подъездом на лавочке курили Грошев и Юров!

– Вот черт! – прошептал Олейников, повернулся, чтобы уйти, и нос к носу столкнулся с Катей!

От неожиданности Катя вскрикнула, но Олейников успел прикрыть ей рот ладонью.

– Тихо, я прошу… – прошептал он ей.

Чекисты прислушались.

– Пойдем проверим, что там, – сказал Грошев.

Они встали и, на ходу вынимая из карманов пистолеты, направились к подворотне. Заглянув за угол, они увидели… целующуюся парочку! Стоявший к ним спиной Олейников крепко сжимал пытавшуюся вырваться Катю. Но ее попытки становились все более вялыми. Наконец она затихла в его объятиях, ее руки мягко легли ему на плечи, и она замерла, прильнув к нему всем телом.

– Дома надо целоваться, – буркнул разочарованный Грошев.

Чекисты развернулись и удалились на свое прежнее место.

Олейников, схватив Катю за руку, быстро вытащил ее из подворотни на улицу. Они отбежали немного в сторону и остановились у стены.

– Так поздно… – зашептал Олейников. – Ты что тут делаешь? Сбежала из дома? А муж?..

– Сережа с Либерманом в командировку уехал… Петька спит… – сказала Катя и вдруг крепко-крепко прижала к себе Олейникова и стала целовать его губы, его щеки, его глаза: – Петя, миленький, ты прости, я искала тебя, ждала, хотела поговорить. Я…

– Катя, я тоже… я хочу объяснить… – обнял Катю Олейников.

– Не надо! Не надо ничего объяснять! Я простила, я все тебе простила…

– Прости меня, Катенька, так надо было…

Катя расплакалась, сквозь слезы она продолжала шептать ему в ухо:

– Я люблю тебя… я люблю тебя… я люблю тебя!

Олейников крепче обнял ее и стал гладить по щеке. Потихоньку она успокоилась. Несколько минут они стояли молча, обнявшись.

– Мы не можем быть вместе… – вдруг твердо сказала Катя.

– Почему? – спросил Олейников, отстраняясь. – Ты любишь Сергея?

– Когда ты исчез, началось такое… – Катя вздрогнула. – Меня допрашивали, угрожали. Сережа нашел свидетелей, доказал, что мы с тобой расстались, кому-то дал какие-то деньги… Он и за мать твою хлопотал… Нас не тронули.

Олейников молчал. Почему? Почему так несправедлива жизнь? Когда он получил задание от Кубина, его сердце словно разорвалось на две части – одна половинка целиком принадлежала его Родине, вторая – безумно любила Катю. И он сделал выбор. Сделал ради своей страны… Но почему столько страданий досталось невинным? Почему столько жизней порушено? Прав был, наверное, Брагин, когда сказал: было б два сердца – проще жить бы было…

– А Петька?.. – затаив дыхание, спросил Олейников.

– Это… не твой сын… – Катя ласково провела рукой по небритой щеке Олейникова. – У меня другая жизнь. Другая! Прощай…

В ее глазах вновь блеснули слезы, она отвернулась и побежала по улице прочь.

* * *

Закончив полоскать белье, Цибуля развесил его на веревке, присел на краешек ванны и закурил. Настроение было отвратительное и совсем не из-за проблем на работе. Даже принятые «двенадцать капель» не помогли ему отогнать гадкие липкие мысли.

Сквозь шум льющейся воды Цибуля услышал какой-то странный стук. Он встал, прошел в комнату. Стук шел из-за занавески. Цибуля подошел к окну и распахнул шторы: снаружи в стекло стучал, ухватившись за водосточную трубу, Олейников.

– Здоро́во, дядя Коль! – прошептал он. – Открой окошко, пожалуйста, а то третий этаж, навернуться недолго…

Цибуля молча открыл шпингалет, отвернулся и пошел назад в ванную.

Олейников, запрыгнув в окно, устремился за ним.

– Ну и видок у тебя… штаны вон порваны… – удивился он, разглядывая Цибулю, и, ощущая какое-то нарастающее напряжение, спросил: – Дядя Коль, а ты чего?

– А ты чего?.. В окно? Двери, что ли, нет? – буркнул, не поднимая глаз, Цибуля.

– Да я случайно с этой стороны дома забрел, неохота было вокруг обходить, – попытался сострить Олейников.

– А… понятно… – сказал Цибуля и вздохнул.

– Дядя Коль, у меня и так настроение не очень, а тут ты такой. Ну-ка, выкладывай: какая муха тебя укусила?

– Никто меня не кусал, – надулся Цибуля. – Иди – там на кухне голубцы ленивые…

– Никуда я не пойду! Чего стряслось-то?

Олейников посмотрел на Цибулю, потом на свои стираные рубашки, обернулся и сквозь распахнутую дверь увидел, что в комнате на полу лежит его раскрытый чемодан.

– А… теперь понял… – улыбнулся Олейников, сел на краешек ванны рядом с Цибулей и обнял его.

Цибуля попытался высвободиться.

– Пистолет нашел, что ли? – спросил Олейников.

Цибуля вздохнул и кивнул.

– Дядя Коль, ты чего подумал-то?

– Ничего я не подумал, – отвернулся Цибуля. – Убирался в шкафу, твой чемодан и выпал случайно. Раскрылся. А там деньги у тебя еще. Новые. В банковской упаковке.

– Так то ж я сберкассу грабанул! – хохотнул Олейников. – Застрелил охранников, бабки взял, теперь гуляю.

– Никого ты не застрелил, – надув губы, уверенно произнес Цибуля.

– Это почему-й-то?

– Пистолет не стреляный.

– То есть понюхал даже?

– Проверил…

Олейников расхохотался и, обняв еще сильнее Цибулю, запел:

Летчики-пилоты! Бомбы-пулеметы!

Вот и улетели в дальний путь.

Вы когда вернетесь? Я не знаю, скоро ли,

Только возвращайтесь…

И, сделав паузу, Олейников толкнул Цибулю в бок. Тот вздохнул. Олейников толкнул его еще раз. Цибуля вздохнул еще раз и, выдавливая из себя слова, пропел:

…Хоть когда-нибудь…

Потом смахнул накатившую слезу и нараспев добавил:

– А я тебе рубашки заодно постирал…

Олейников посмотрел Цибуле в глаза, секунду подумал и сказал серьезно:

– Ладно, дядя Коль, тебе расскажу. Заодно посоветоваться надо.

* * *

– А если он вообще не придет? – спросил, уже начиная дрожать от ночного холода, Юров. – Мы что, ночевать тут будем? Я на лавочке спать не буду!

– Придет… куда он денется, – авторитетно заявил Грошев, поглядывая на дверь подъезда. – У него тут все вещички небось…

Вдруг из подворотни послышалось сухое покашливание, и во дворе появился человек в сером плаще и клетчатой кепке. Бросив взгляд на светящиеся окна дома, он прошел мимо скамейки с чекистами.

– Эй, товарищ! – окликнул его Грошев, нащупывая в кармане рукоятку пистолета.

Человек в кепке остановился и тоже сунул руку в карман.

– Прикурить не найдется? – спросил Грошев.

Человек подошел ближе, достал из кармана коробок и протянул Грошеву. Вспыхнула спичка. Прикуривая, Грошев поднял ее так, чтобы свет упал на лицо человека в кепке. Убедившись, что это не Олейников, чекист вернул коробок:

– Спасибо, товарищ.

Человек молча забрал спички и ушел.

– А издалека похож, – с сожалением сказал Юров.

– Ночью все кошки серые, – философски заключил Грошев.

И они снова сели на лавочку.

* * *

Уже прошло минут пять, как чайник кипел, но Цибуля даже не шелохнулся – он как завороженный слушал рассказ Олейникова. Лишь изредка вздыхал, охал и пару раз подносил к губам заветный аптекарский пузырек.

– Так что вот так… – закончил свою исповедь Олейников.

– М-да… дела… – выдохнул Цибуля.

– Ну что, дядя Коль, пошукаешь? – спросил Олейников.

– Пошукаю… – кивнул Цибуля – Чай не иголка твой подпольный цех! У нас завод хоть и большой, но чтоб целый цех там спрятать…

– Я думаю, что сам цех не на заводе, – предположил Олейников. – Скорее всего, где-нибудь в городе или неподалеку от Волжанска. Но! Замшу с завода ведь как-то надо вывезти, а учет материалам ведется. Плюс грузовики нужны…

– Да какой там учет! – махнул рукой Цибуля. – Это ж, считай, упаковочный материал. Пришла оптика на завод, установили ее, а замшу, в которую ее пакуют, – на выброс. А они, оказывается, из нее куртки шьют! Как сказал Цицерон: все гениальное просто!

– Цицерон? – Олейников с удивлением посмотрел на дядю Колю.

– Цицерон, – подтвердил Цибуля и, отхлебнув из пузырька, добавил: – Согласно анамнезу.

Олейников взял из вазочки сушку и протянул Цибуле – какая-никакая закуска. Хрустя сушкой, Цибуля продолжил свои рассуждения:

– Только вот Либерман… Он, конечно, мужик странный, но нормальный. Я ему всегда говорю: какой ты на хрен еврей… если ты – Иван Иванович. А он смеется… Живет один. Тетка вот в Москве померла недавно – любила его очень…

Цибуля вновь потянулся за пузырьком.

– Ладно, дядя Коль, – сказал Олейников, отодвигая пузырек, – бежать мне надо. Я дней несколько поночую в другом месте, ты не обижайся.

– А че мне обижаться, ежели тебя пара бугаев у подъезда стережет. Ты уж поаккуратнее.

– Я-то поаккуратнее, а вот ты-то: где штаны порвал?

– Да на работе. Никак с баками не разберемся. Все свистят и свистят. Дуем на стенде – все нормально, на ракету ставим – бац: порез на баке. Весь день провозились. А штаны – так это я за тележку транспортную зацепился, там края острые.

– Не за ту ли, на которой вы баки возите? – спросил Олейников, переходя из кухни в комнату.

Цибуля перестал хрустеть сушкой и замер. Его лицо озарилось догадкой. Он бросился за Олейниковым.

– Значит, и бак за эту тележку цепляется… – почему-то шепотом сказал он.

– Сообразительный ты, дядя Коль! – похвалил его Олейников, собирая свой чемодан. – Завтра порадуй начальство – диверсия раскрыта!

Олейников подошел к распахнутому окну и перебросил ногу через подоконник:

– Ну все, дядя Коль, бывай!

– Стой, Петр! – остановил его Цибуля. – Тут это… вот еще… тебя Катя искала.

– Нашла, дядя Коль, – вздохнул Олейников, вылезая в окно. – Нашла и потеряла…

* * *

В приемную Плужникова бодрой походкой вошел полковник Гудасов и, заискивающе улыбнувшись, положил на стол перед секретаршей Зиной шоколадку.

– Здрасьте, Зиночка! Как настроение у руководства?

– Спасибо, Олег Владимирович, – кокетливо ответила Зина, пряча шоколадку в стол, – Павел Михайлович вас ждет.

Еще раз улыбнувшись Зине, Гудасов вошел в генеральский кабинет.

Кабинет был пуст.

– Павел Михайлович… – позвал Гудасов.

Тишина.

Гудасов подошел к письменному столу и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, стал с делано скучающим видом рассматривать лежащие на столе документы.

Неожиданно позади него раздался скрип двери. Гудасов быстро обернулся. Из комнаты отдыха вышел Плужников.

– Извини, Олежка, – сказал, позевывая, генерал. – Задремал чуток, всю ночь не спал.

– Здравия желаю, товарищ генерал! – гаркнул Гудасов.

– «Товарищ» – это верно, – сказал Плужников, обнимая Гудасова, – а вот «генерала» мы оставим для простых подчиненных. Садись. Чай будешь?

– Спасибо, – сказал Гудасов, присаживаясь на стул напротив генерала, – я только позавтракал.

– Я девятого мая на могиле отца твоего был… – с грустью в голосе начал Плужников.

– Я тоже хотел заехать, – заерзал на стуле Гудасов, – да дел невпроворот было. Как раз делегация иностранная приехала – весь день с ними провозился: балет, банкет – все как обычно.

– Да… Хороший батька у тебя был. Светлая память… – Плужников потянулся за папиросами и, прикурив, продолжил: – Помню вот в сорок третьем…

– Вы же бросили? – перебил его Гудасов.

– Точно, бросил, – сказал Плужников и потушил папиросину. – А у меня к тебе дело, Олег. Ты ведь в пятидесятом году у генерала Кубина служил?

Гудасов вздрогнул.

– Да… а что? – скрывая волнение, спросил он.

– Как бы мне, – прищурился генерал, – восстановить список лиц, кто тогда имел доступ к его архивам?

* * *

– Сопляк! Мальчишка! – орал в телефонную трубку Сидоров так, что шторы-маркизы в его кабинете дрожали как осиновые листы. – Какой из тебя генерал?! Чуть что – сразу в панику! Мне результаты нужны. Вот и прижми Плужникова, пока он тебя не прижал. И без результатов мне не звони!

Сидоров швырнул трубку.

На него с висевшего на стене портрета, прищурив один глаз, хитро смотрел Хрущев.

Сидоров нервно забарабанил пальцами по столу.

– Егор Петрович! – раздался голос секретаря из селектора. – Участники совещания собрались.

Сидоров, еще раз взглянув на портрет, принял такую же ответственную позу, как и у первого секретаря ЦК на холсте, и величественным тоном позволил:

– Пусть заходят…

* * *

Гудасов все еще неподвижно стоял посредине конспиративного номера в отеле «Националь» и сжимал в руке телефонную трубку, из которой противным писком доносились короткие гудки. Руки Гудасова вспотели, в голове крутились крики Сидорова.

Наконец он положил трубку на рычаг, подошел к бару и налил полный стакан виски. Медленно поднес его к дрожащим губам… и со злостью швырнул стакан в стену.

* * *

Плужников закончил свой доклад и сел на место.

– Значит, говорите, транспортной тележкой баки резали? – переспросил Сидоров и окинул взглядом длинный стол, за которым сидели Романский, Царев, Онегин, Закарпович, Недолин, Юнгель, еще несколько военных и штатских специалистов.

– Ну кто мог предположить такое? – развел руками Царев.

– Мог, – строго сказал Сидоров. – И должен был. Надеюсь, директор завода уже привлечен к ответственности?

Онегин встал и, искренне переживая, сказал:

– Я ц-целиком п-признаю свою в-вину и г-готов п-понести н-наказание.

– А я бы вообще передал Волжанский завод товарищу Юнгелю, – влез с предложением Закарпович. – И маршал Недолин нас поддерживает. Наш лунный проект…

– С вашим лунным проектом разбирайтесь сами, – перебил его Романский. – А проект «Восток» теперь курирую я. Так что давайте я сам разберусь, кому чего передавать и как и кого наказывать.

– Ты разберешься… – язвительно прошипел Сидоров. – Только про сроки, порученные тебе партией и правительством, не забывай!

– Мы как раз хотели согласовать второй испытательный пуск по программе «Восток», – вмешался Царев. – Теперь уже с животными на борту.

– А чего со мной согласовывать? – неожиданно доброжелательно отреагировал Сидоров. – Вон товарищ Романский теперь это курирует – с ним и согласовывайте.

И, вновь бросив взгляд на портрет Хрущева и приняв его позу, закончил:

– Все! Все свободны.

Кабинет опустел. С Сидоровым остался лишь один Закарпович.

– Может, все-таки вам переговорить с Никитой Сергеевичем насчет Волжанского завода? – плаксиво заговорил он. – Передали б Юнгелю…

– Дурак ты! – осадил его Сидоров. – Если завод забрать, с них взятки гладки. По объективным причинам их проект «Восток» закрыт, и все. А мне надо, чтоб Романский дело провалил. Понял, академик?

* * *

Волжанск, помимо сложного технологического производства, всегда славился своим пивом. Буквально в ста метрах от пивзавода прямо на набережной вокруг палатки были расставлены высокие круглые столики. Там почти всегда продавалось самое свежее неразбавленное пиво.

Олейников и барыга уже выпили по кружке и допивали по второй. Стоящий напротив них Потный даже не притронулся, лишь исподлобья сверлил Олейникова желтоватыми глазами.

– Шатун – мужик серьезный, – весело отхлебывая пиво, разъяснял Олейникову белобрысый. – Чуть что…

И барыга, сделав страшное лицо, чиркнул ребром ладони по горлу:

– Цацкаться не будет! Я вот…

– Пасть заткни! – резко осадил его Потный и, повернувшись к Олейникову, спросил: – Ну, так в чем цимус-то?

Олейников сделал глоток, оглянулся по сторонам и немного сипловатым голосом сказал:

– Мозоли будоражить в мастерской никакой хотелки нет – и так на зоне натягался.

– Слезу давишь? – ехидно спросил Потный.

– Дело хочу предложить, – пояснил Олейников.

– Так о деле и базарь!

– У вас в городе один богатый фраерок имеется…

– Много у нас фраерков… – зевнул Потный. – Да все уже на учете.

– Все, да не все, – хитро улыбнулся Олейников. – Да и со всеми его сравнивать, как шашлык по-карски с баландой.

– Не томи, дядя. Называй, – с наигранным безразличием сказал Потный.

– Тебе не буду. Мне гарантии человека авторитетного нужны. Я ведь долю хочу, а не подарок тебе ко Дню взятия Бастилии сделать. Для того мне Шатун и нужен. А если вам без интереса, то и без вас моторы найдутся. Только не пеняй потом, что Шатун узнает, кто его с такой мазы сорвал…

* * *

Через полчаса трофейный мотоцикл с Олейниковым и Потным подъехал к двухэтажному желтому дому с белыми колоннами, окруженному невысоким забором. Сочетание архитектуры старой боярской усадьбы, большой красочной вывески на фасаде «Детский сад СВЕТЛЯЧОК» и разбросанных по двору металлических каруселей, песочниц и расписных грибков с целью их визита показалось Олейникову неожиданным.

– Учти, – заявил Потный, слезая с мотоцикла, – к Шатуну по имени-отчеству надо – Семен Аркадьевич, он так любит.

– То есть его уже перевели в старшую группу? – улыбнулся Петр.

– Иди за мной, – прохрипел в ответ Потный, направляясь к маленькой железной двери в торце здания.

«СТОРОЖ», – прочел Олейников намалеванную масляной краской на двери надпись.

Спустившись по темной скрипучей лестнице, Олейников и Потный оказались в небольшой комнате, обставленной дорогой мебелью. Свет с трудом пробивался сквозь маленькое окошко у потолка, задернутое тюлевой занавеской. На стенах висели узбекские ковры, а в полированном серванте с гнутыми ножками стоял фарфор с хрусталем.

Вполоборота к ним, развалившись в кресле, сидел седовласый крепкий мужик лет под шестьдесят и смотрел телевизор. Транслировали финальный матч чемпионата Европы по футболу из Парижа.

– Последние восемь минут дополнительного времени, – звучал напряженный голос комментатора. – Сборная Советского Союза и сборная Югославии. Счет по-прежнему 1:1. С мячом югославы… Милан Галич, пас… Игорь Нетто перехватывает мяч, пас, Метревели, Виктор Понедельник… Нет. Не получается пока у наших, а так надо, так надо…

– Здрасьте, Семен Аркадьевич! – тихо поздоровался Потный.

Шатун молча, не повернув головы, поднял указательный палец вверх, потом махнул в сторону стоявших у стены стульев. Стараясь не шуметь, Олейников и Потный сели.

На экране в очередной раз захлебнулась атака советской команды.

Шатун нервничал. Из стоявшего перед ним на журнальном столике хрустального штофа с водкой он наполнил изящную рюмку и залпом выпил. Закурил.

Потный боялся дышать. Олейников потихоньку осматривался.

– Да… Семь минут до конца матча. Всего семь минут… – стонал телевизионный комментатор. – Вот Виктор Понедельник получает пас, идет, идет, выходит к воротам… удар… гол! Гол! Г-о-о-о-л! Все! Мы – чемпионы Европы!

Шатун вскочил с кресла, бросился к Олейникову, стал обнимать и целовать его. Когда запал бурной радости спал, Шатун выпустил Олейникова из своих объятий и с удивлением уставился на него:

– Ты кто? – с недоумением спросил он.

– Дело есть, Семен Аркадьевич, – спокойно ответил Олейников.

* * *

Над широкой казахской степью поднималось красное солнце, поигрывая лучами на сверкающем корпусе готовящейся к старту ракеты.

По дорожке к зданию монтажно-испытательного корпуса космодрома Байконур размашистым шагом шли Царев с Онегиным.

– С-сергей Павлович, в-волнуетесь? – спросил Онегин.

– Главное, Вась Василич, чтоб ты не волновался.

Перед дверью Царев резко остановился, повернулся к Онегину и заглянул ему в глаза:

– Уверен?

– В-все проверили, С-сергей Павлович, – кивнул Онегин, – особенно б-баки.

– Ну, если все, то и волноваться нечего, – сказал Царев, и они вошли в здание.

* * *

Внутри монтажно-испытательного корпуса – человеческий муравейник. Каждый был занят своим делом: кто-то проверял приборы, кто-то нес какие-то детали и чертежи, кто-то что-то записывал.

Царев и Онегин подошли к группе специалистов, среди которых активничал Либерман. Из соседней двери появились Романский, маршал Недолин и академик Закарпович, и встали рядом.

– Чуть меньше двух часов до старта, – сказал Недолин, глянув на часы.

– О чем думаете, Сергей Павлович? – спросил Романский, заметив напряжение на лице главного конструктора.

– Теперь думать уже поздно, – немного натянуто улыбнулся Царев. – Остается верить, что все, что надо, мы сделали правильно.

– Да, товарищи, великий момент, великий и ответственный! – с пафосом встрял Закарпович. – Впервые в истории живые существа должны вернуться из космоса живыми же. Проложат, так сказать, путь человеку. Я уже звонил товарищу Сидорову, и он сказал, что недалек тот час…

Царев отвернулся и пошел дальше. Закарпович побежал за ним.

В конце зала двое медиков возились с капсулой спускаемого аппарата. Они уже опустили внутрь капсулы собачку по кличке Чайка и приготовились проделать аналогичную процедуру с рыжей дворняжкой по прозвищу Лисичка. Подошел Царев, взял Лисичку на руки.

– Раньше моряки считали, – сморщился из-за спины Царева Закарпович, – что рыжая собака на корабле – к пожару.

Царев не ответил. Он погладил собачку по шерстке и прошептал ей на ухо:

– Лисичка… хорошая… Я так хочу, чтобы ты вернулась…

Потом передал ее в руки одного из медиков и, не оглядываясь, ушел в гудящий как улей зал управления.

* * *

По блестящей поверхности стоявшей на стартовом столе ракеты струился пар. На высоте девятиэтажного дома у головной части возились инженеры и рабочие. Помахав на прощание Чайке и Лисичке, инженеры закрыли люк и туго затянули болты крепления.

В бункере управления за их действиями на экране телемонитора внимательно следили Романский, Онегин, Недолин, Закарпович и Либерман.

– Ключ на старт, – дал команду Царев.

– Есть ключ на старт, – отозвался запускающий.

– Продувка.

– Есть продувка.

Напряжение нарастало. Либерман от волнения прикусил губу.

– Дренажные клапаны закрылись, – сообщил запускающий, – все нормально… отошла кабель-мачта… все нормально.

Царев посмотрел на часы: 09:31.

– Зажигание, – уверенно скомандовал он.

– Дается зажигание, – подтвердил запускающий. – Предварительная ступень… промежуточная… подъем!

Клубы дыма окутали ракету, оглушающий рев донесся со стартовой площадки. Ракета медленно стала подниматься в небо.

– Пять секунд – полет нормальный, – начал отсчет запускающий, – десять секунд – полет нормальный… двадцать секунд – полет нормальный…

Ракета уже поднялась высоко в небо и практически превратилась в едва заметную точку… как бункер озарила яркая вспышка!

Либерман вздрогнул и отвернулся. Воцарившуюся в бункере тишину прорезал докатившийся раскат взрыва. Все молчали.

– Говорил, не надо рыжую собачонку сажать! – раздался скрипучий голос Закарповича.

Брагин подошел к нему и, с презрением глянув в глаза, сказал:

– Слушай, академик… Заткнись, пожалуйста…

* * *

А за тысячи километров от Байконура на космодроме Канаверал готовилась к старту ракета «Атлас». Так же суетились инженеры и рабочие, так же из бункера наблюдали за их действиями руководители полета и будущие астронавты Шепард, Гленн и Гриссом.

– Цель сегодняшнего запуска – исключительно военная миссия, – пояснил Вернер фон Браун директору ЦРУ Даллесу и генералу Тоффрою. – Заодно мы имеем возможность проверить готовность нашей ракеты.

– Ракетоноситель «Атлас», – продолжил один из сотрудников космического агентства, – выведет спутник «Корона» на эллиптическую орбиту, траектория которой проходит над основными интересующими объектами на территории СССР. После проведения серии фотографических съемок капсула с фотопленкой отделится от спутника и, сойдя с орбиты, будет спускаться в запланированном районе Тихого океана, где специальной сетью ее поймает в воздухе наш самолет.

– Волнуетесь? – спросил фон Браун, обратив внимание на напряженное лицо Даллеса.

– Главное, чтоб вы не волновались, – процедил сквозь зубы Тоффрой.

Браун отвернулся.

Раздался рев двигателей. Ракета, задрожав, стала медленно подниматься в воздух. Все присутствующие затаив дыхание следили за полетом. Разогнавшись, ракета пробила высокую облачность и скрылась из вида.

– Есть выведение на орбиту, – раздалось из динамика громкой связи.

Все зааплодировали.

– Значит, ваша птичка все же может летать? – улыбнулся Даллес фон Брауну и, повернувшись к астронавтам, мечтательно сказал: – Да… а ведь капсула с кем-нибудь из вас могла бы быть уже на этой ракете…

– К сожалению, – сказал Браун, – запущенный нами спутник намного легче капсулы «Меркури». Для тестового полета с полной нагрузкой нам необходимо увеличить тягу на сорок процентов. Думаю, это займет еще несколько недель…

* * *

В кабинете секретаря посольства США Сайрус готовил посылку. Аккуратно завернув в полиэтилен несколько американских паспортов и увесистую пачку долларов, Сайрус раскрыл толстую книгу, внутри которой был устроен тайник, и поместил туда получившийся сверток. Наблюдавший за его манипуляциями секретарь посольства Алекс Чейн с удивлением прочитал название книги: «ИСТОРИЯ КПСС».

– Сайрус, а вы не могли выбрать что-нибудь менее символичное? – улыбнулся он.

– Зато надежно, – ответил Сайрус. – При пересылке по почте никто не позарится. На всякий случай я положил внутрь записку на русском языке.

Сайрус взял в руки записку и прочел вслух: «Товарищ! Ты случайно проник в чужую тайну, подобрав вещи, которые были предназначены не для тебя. Оставь деньги у себя, но не трогай других вещей, чтобы не узнал слишком много и не подвергнул свою жизнь и жизнь твоих близких опасности. Возьми деньги, а остальное содержимое и пакет выброси в реку, в любое глубокое место, и забудь обо всем. Никому не говори о твоей находке, иначе ты подвергнешь себя и твоих близких большим неприятностям. Ты предупрежден!»

Сайрус вернул записку в тайник и с довольным выражением лица захлопнул книгу.

– Надеюсь, теперь наш источник на заводе заработает в полную силу, – сказал Чейн, и в резонанс с его словами завибрировала маленькая стрелка в когтях орлана на висевшем на стене гербе Соединенных Штатов.

* * *

Человек в сером плаще и клетчатой кепке вошел в Центральную библиотеку города Волжанска, разделся в гардеробе и прошел в читальный зал. Он осмотрелся и среди прочих посетителей приметил в дальнем углу «объект», с которым ранее встречался в привокзальном буфете. «Объект» сидел к нему спиной и делал вид, что увлеченно рассматривает взятую в читальне книжку. Человек прошелся по залу и сел рядом.

– Вы уже прочитали книгу? – тихо спросил он.

– Как видите, еще листаю…

– Я про другую, – ухмыльнулся человек. – Про руководящую и направляющую роль партии.

– Да… – еле слышно ответил «объект». – Но мне бы не хотелось впредь получать посылки на мой домашний адрес.

– Вы сами настаивали получить документы как можно быстрее. К сожалению, сейчас у меня нет возможности встречаться с нашими друзьями, поэтому им пришлось воспользоваться почтой. Но теперь мы можем считать, что ваше главное условие для плодотворного сотрудничества с нами выполнено. Ход на вашей стороне.

«Объект» немного помолчал и, решившись, начал говорить:

– В связи с последней аварией следующий старт состоится не раньше августа.

– Точнее?

– Точнее пока не известно. Я сообщу, как буду знать, – «объект» огляделся по сторонам и продолжил: – Приходится быть осторожнее, поскольку возникли некоторые проблемы…

– Проблемы? – настороженно переспросил человек.

– У меня есть один знакомый. Антиквар. Человек весьма состоятельный и известный в узких кругах города. Я пару раз кое-что у него покупал, иногда общаемся с ним… Так вот, недавно к нему приходил очень странный человек. Потолкался, говорил что-то невразумительное. А уже уходя, поинтересовался, так, между прочим, не знает ли он чего про некий подпольный цех в городе, где куртки замшевые шьют.

– А что за человек?

– Он не представился. Но по описанию – очень странный. Сыпет английскими словечками, а на вид – уголовник. Я боюсь, что…

– Ладно, не нервничайте! – остановил его человек. – Сейчас уголовники часто антикваров и прочих зажиточных граждан трясут. Коммерцию под себя подминают. Я этим вопросом займусь… А вы – подготовьте ответ на мой.

* * *

На улице темнело. В маленькое оконце «сторожки» Шатуна заглянул последний лучик солнца. Пристроившись на кожаном диване, Олейников вполглаза наблюдал, как за круглым столом, покрытым расписной скатертью, Потный и Кузя играли в карты. Сам Шатун дремал в кресле перед телевизором, на экране которого бодрый диктор докладывал о количестве тонн сваренного чугуна в стране.

Кузя побил карту Потного, довольно заржал и сгреб лежавшие на кону деньги к себе.

– Все… – вздохнул Потный, – у меня бабло кончилось.

– Ноу мани? – съехидничал Кузя и, повернувшись к Олейникову, спросил: – Может, ты судьбу испытаешь?

– Ты ж на верняк играешь, – отозвался Олейников.

– Кто на верняк? Я на верняк? – возмутился Кузя.

– Скатерку подними… – сказал Олейников и подмигнул Потному.

Потный вскочил, бросился к Кузе и отогнул край скатерти рядом с ним: на столе лежали сброшенные Кузей карты.

– Сука! – заорал Потный, вцепляясь в Кузю. – Я тебе что – бобер, что ли?

Защищаясь, Кузя схватил со стола вилку и попытался ткнуть в глаз Потного, тот отпрянул и потянул за собой и Кузю, и скатерть. Вся посуда со стола с диким грохотом и звоном полетела на пол. Шатун проснулся, медленно повернул голову и с любопытством посмотрел на катающихся по полу бандитов.

– Ажиотаж сняли! – грозно приказал им Шатун.

Кузя и Потный замерли.

В этот момент дверь сторожки распахнулась, и на лестнице показался Слива.

– Все ништяк: арба – под окнами, околеванец доставлен, – сообщил он и, увидев лежащих в объятиях друг друга Кузю и Потного, спросил: – А че за кипеж?

– Олимпийский резерв готовим по вольной борьбе, – пояснил Олейников и, наклонившись к картежникам, сказал: – Вы что, не слышали, что пахан молвил?

Потный ослабил хватку, бандиты встали и, злобно поглядывая друг на друга, разошлись в разные стороны.

Шатун подошел к Олейникову, внимательно посмотрел ему в глаза и произнес:

– Я вот что решил: порядок в городе должен быть. А если кто без моего ведома чего-то там производит – это непорядок. Найдем мы цех, даже не плачь. И долю свою получишь.

– Спасибо, Семен Аркадьевич, – поблагодарил его Олейников.

– А за шо ему долю? – взъерепенился Кузя. – Ну задолбал дятла, откидон устроил – честь и хвала, но долю за что?

Шатун резко повернулся к Кузе.

– Хохоталку замажь! – осадил он его. – Ты только трындить умеешь. Тебя посылали с антикваром поговорить, а ты? Работать не умеешь – один пар пердячий. За тебя работу доделывать приходится! – И, повернувшись к Олейникову, продолжил: – И ты рано спасибствуешь. Прежде на свидание хочу тебя пригласить.

– Какое свидание? – удивился Олейников.

– Романтическое… при луне… – недобро улыбнулся Шатун и приказал: – Ну, давай – все до воздуху!

Олейников поднялся по лестнице и вышел.

Кузя, суетливо собирая рассыпанные по полу деньги, повернулся к Потному и прошептал:

– Слышь ты, баклан, чую, испорченного пассажира ты привел. Швыром пахнет, билив ми.

– Я привел, я и отвечу, – огрызнулся Потный.

За спиной у них возник Шатун, молча забрал у Кузи собранные деньги и сказал Потному:

– Насчет «отвечу» – это верно. Если что не так пойдет, смотри не киксни, как в подворотне…

Потный нервно сглотнул и закивал.

– И ты перо наготове держи, – сказал Шатун Кузе, – для страховки.

* * *

Следом за Олейниковым из «сторожки» вышли Шатун и остальные бандиты.

Во дворе стоял ржавый, изрядно помятый грузовик с открытым кузовом. Слива неторопливо прошагал к кабине и сел за руль. Охнул пару раз стартер, и мотор заурчал. Шатун подошел к кузову, откинул борт и поманил пальцем Олейникова.

– Тут у нас бриц один к вечной жизни готовится, – показал Шатун Олейникову на простой дощатый гроб, лежавший посредине кузова. – Антиквар, твою мать. У него бабла немерено – но не хочет, сука, говорить, где заныкал.

Кузя шустро запрыгнул в кузов и стукнул ногой по гробу – изнутри донесся приглушенный стон.

– Вер из мани, падла?! – спросил Кузя, сплевывая на крышку гроба.

В ответ сквозь неплотно пригнанные доски послышался голос антиквара:

– Все отдал, честное слово, жизнью клянусь – ни копейки не оставил. Не губите, товарищи… У меня сердце больное, мне лекарство надо регулярно принимать…

– Не кнокай, гнида! – оборвал его стон Шатун и, хитро глянув на Олейникова, сказал: – Сдается мне, что он и про цех твой разумеет. Ну ничего, сейчас его по ветерку с оркестром покатаем, глядишь, все вспомнит. Давай грузись!

Потный полез в кузов, а Шатун направился к кабине, но, остановившись на полпути, вернулся к Олейникову и протянул ему пистолет:

– Держи бедолагу. Если что там, кончай эту гниду, понял?

Олейников кивнул.

* * *

Объехав окружным путем центр, грузовик выскочил на пустынный проспект и помчался в сторону пригорода. Всю дорогу Потный не сводил глаз с Олейникова, но тот невозмутимо сидел на крышке гроба и что-то насвистывал. Напротив него, облокотившись о борт, поеживался от холодящего ночного ветерка Кузя. Бандиты не заметили, как Олейников, опустив руку в карман с пистолетом, двумя пальцами извлек обойму, прощупал патроны и вставил ее обратно.

Неожиданно грузовик резко прибавил скорость. Олейников посмотрел вперед: в паре сотен метров по ходу движения на обочине стоял мотоцикл с коляской, и вокруг него прохаживался, помахивая палочкой, милиционер.

– Донт край, сука, лежи тихо! – саданул Кузя ногой по гробу.

Милиционер поднял жезл, грузовик затормозил и съехал на обочину, взметнув клубы пыли.

– Лейтенант Петров! – подойдя к кабине, козырнул милиционер, большую часть лица которого занимали пушистые рыжие усы. – Проверка документов.

– Все в порядке, начальник, – сказал Слива, протягивая ему бумаги. – Вот путевой лист и свидетельство о смерти. Безродного покойничка везем из морга на захоронение…

– Проверим, – сказал лейтенант и, забрав у Сливы документы, направился к кузову.

Из кабины выпрыгнул Шатун и, крадучись, пошел за ним. Откинув борт, милиционер легко запрыгнул в кузов и, указав на гроб, сказал Потному:

– Открывай.

– Товарищ лейтенант, – прогнусавил Потный, – негоже покойничка тревожить. Заколочен уже…

– Расколачивай! – приказал лейтенант. – Проверим, что за покойничек.

И милиционер, схватив валявшуюся в кузове монтировку, лихо засунул ее в щель гроба. Изнутри раздался протяжный стон антиквара.

– Ах вы, суки! – воскликнул лейтенант, отпрыгивая и хватаясь за кобуру.

– Стреляй! – заорал Олейникову Шатун. – Вали ментяру!

Олейников мгновенно выхватил пистолет из кармана и дважды выстрелил в грудь милиционеру. Тот охнул, схватился за сердце и рухнул на крышку гроба.

– Мента замочили… – испуганно прошептал Потный.

– И хрен с ним! – сказал Шатун и, увидев в щели испуганные глаза антиквара, добавил: – Теперь и этого в гробу кончать надо – он все видел.

– Я ничего не видел… – застонал антиквар.

– Заводись и гони к реке, – приказал Шатун Сливе. – Обоих – в ящик. Камней побольше – и концы в воду.

– Не надо в воду… – жалобно заныл антиквар, – я все отдам, только не убивайте…

– Лохматого не чеши, – поморщился Шатун.

– Нет-нет, я никого не чешу, – еще жалобнее взвыл антиквар. – Все скажу… честно… ну пожалуйста…

Шатун взял из рук убитого милиционера монтировку, подцепил крышку и откупорил гроб. Из гроба поднялся бледный антиквар, сжимая в дрожащей руке маленький ключик.

– Вот ключ… от тайника… под клеткой с попугаем… Там все… – пролепетал он и заплакал.

В этот момент милицейское тело зашевелилось и село на крышку гроба. Глаза антиквара округлились, он схватился за сердце и стал медленно сползать на пол. Воскресший лейтенант снял с себя шинель, под ней оказалась гражданская одежда, сорвал парик и резким движением оторвал приклеенные усы. Олейников тотчас узнал в нем еще одного из нападавших на него в подворотне дома Либермана бандита.

– Хэлло, Бурундук! – хлопнул лжепокойничка по плечу Кузя.

– Сука ты, – сказал Бурундук одуревшему антиквару, – мог бы быстрее расколоться, а то я уж взопрел совсем в этом маскараде.

– Бурундук у нас красавец, настоящий артист! – похвалил его Шатун, потом повернулся к Олейникову: – И ты – красавец! Только бедолагу верни, он же все равно холостыми заряжен…

* * *

Был уже третий час ночи. Ответственно-руководящие работники, заведующие универмагами и торговыми базами, зубные техники, врачи-гинекологи и представители культурно-эстетствующей богемы, проживающие в помпезном, имперского стиля доме сталинской постройки, уже давно спали. Высокие окна, словно пустые глазницы, зияли черной пустотой, и лишь пара витиеватых фонарей у центрального подъезда высвечивала из темноты стоявшие по бокам полуобнаженные исполинские каменные фигуры шахтера с отбойным молотком и доярки с ведром.

Неожиданно в одном из окон по занавеске скользнул луч фонарика.

* * *

Посредине просторной комнаты, богато обставленной антикварной мебелью, стоял человек в сером плаще и клетчатой кепке и, шаря фонариком по углам, осматривался. На руках у него были надеты тонкие черные перчатки, нижнюю часть лица скрывало натянутое до носа кашне.

Бесшумно ступая по персидскому ковру, человек подошел к шкафу и, открывая дверцу за дверцей, внимательно изучил его содержимое. Золотые наручные часы и пара колечек, которые он обнаружил в одной из шкатулок, человек не взял – аккуратно положил на место.

Потом он не менее внимательно исследовал ящики массивного письменного стола в кабинете, перебрался в спальню и осмотрел тумбочки возле кровати, увенчанной полупрозрачным балдахином. Не найдя то, что его интересовало, человек в кепке проследовал на кухню, которая своими размерами не уступала остальным комнатам.

Покопавшись среди многочисленных китайских сервизов, богемского хрусталя и столового серебра, человек в кепке открыл небольшой резной шкафчик в углу и удовлетворенно хмыкнул – это была аптечка. Среди прочих флакончиков его заинтересовал только пузырек с сердечными каплями…

* * *

Через пару минут человек в кепке вышел из подъезда, откашлялся и направился в сторону улицы. Едва его фигура растворилась в темноте, как во двор сталинского дома въехал грузовик.

Из кузова выпрыгнули Кузя, Потный и Олейников.

– Квикли, дундель! – поторопил Кузя антиквара, который дрожащими руками держался за край кузова, пытаясь перебросить ногу через борт, и потянул его за шиворот.

Антиквар мешком рухнул на асфальт.

– Тихо вы! – цыкнул подошедший Шатун и приказал распластавшемуся на земле антиквару: – Веди, показывай!

Антиквар, кряхтя и держась рукой за сердце, поднялся и повел бандитов к подъезду.

* * *

В квартире, где несколько минут назад хозяйничал человек в кепке, вспыхнул свет. Как только бандиты вместе с Олейниковым, ведомые антикваром, вошли в комнату, неожиданно прозвучал громкий окрик:

– Лицом к стене! Всех постреляю!

Бандиты в страхе замерли.

– Это Арон… попугай… Арон, Арон, Ароша… – забормотал антиквар и, подойдя к окну, отдернул занавеску.

На подоконнике в большой клетке с позолоченными прутьями, стоявшей на мраморном постаменте, переминался на жердочке серый жако.

– Дурак! Дурак! Дурак! – закричал попугай. – Всех постреляю! Лицом к стене!

– Твою мать, – сплюнул Шатун. – Чуть на понт нас не взял…

– Когда я его покупал… – извиняющимся тоном залепетал антиквар, – меня уверяли, что он двадцать лет прожил у самого Семен Михалыча Буденного.

– Значит, сикрет плейс у тебя тут, дядя? – спросил Кузя, подходя вместе с Потным к клетке.

– Простите, что? – переспросил антиквар.

– Тайник здеся? – сурово глянул на антиквара Потный.

– Да… под клеткой, – выдохнул антиквар и побледнел.

Потный поднял клетку. Под ней в мраморном постаменте скрывалась небольшая металлическая дверца. Потный ловко открыл ее ключиком.

Внутри тайника сверкнули золото-брильянты, Кузя заулыбался и потянул руку к тайнику.

– Граблю спрячь! – осадил его подошедший Шатун.

Он неторопливо стал вытаскивать из тайника содержимое и аккуратно раскладывать его на подоконнике. С каждым извлекаемым брильянтом, с каждым перстнем и колье, с каждой толстой пачкой рублей лицо антиквара бледнело все больше и окончательно стало походить на белый лист бумаги. Покачиваясь, он отошел в сторону и присел на стул. Последним Шатун вытащил из тайника толстенный бумажный конверт.

– Это что за бандероль? – поинтересовался он у антиквара, вскрыв конверт и с любопытством рассматривая зеленые банкноты.

Антиквар не ответил, он уже практически потерял сознание.

К Шатуну подошел Олейников, глянул на содержимое конверта и, улыбнувшись, объяснил моргающим от недоумения бандитам:

– Доллары. Американские деньги. Валюта…

– Грамотный, что ли? – просипел Потный.

– Видал… – кивнул Олейников.

– Сколько там? – спросил, повернувшись к антиквару, Шатун.

– Десять тысяч… десять тысяч долларов… – прохрипел, держась за сердце, антиквар.

– Откель? – поинтересовался Шатун.

– Вы мне не дадите мои капли, там на кухне в ящичке… – жалобно простонал антиквар. – Сердце у меня больное…

– Хватит арии петь! – огрызнулся Шатун. – Откуда валюта?

Антиквар вздрогнул, тяжело и быстро задышал, его глаза стали закатываться.

– Семен Аркадьевич, гляньте на него, – сказал Потный, – сейчас же окочурится.

– Ладно, – махнул рукой Шатун, – принеси его капли.

Шатун подошел к антиквару и шлепнул его ладонью по щеке:

– Ну? Откуда зюзи?

Антиквар открыл глаза.

– У меня знакомый один есть… – с трудом выговаривая слова, начал он. – Деньги большие водятся, хоть и на заводе работает. Узнал, что я филателией увлекаюсь, и попросил меня ему «Пропавшую деву» достать…

– Кого достать? – удивился Шатун.

– «Пропавшую деву», – продолжил антиквар. – Это редчайшая почтовая марка с изображением Святой Урсулы, середины прошлого века. Говорят, помогает владельцам избавиться от любых недугов, даже неизлечимых.

– А он, что же, долларами платил? – заинтересовался Олейников.

– Марок осталось всего несколько экземпляров, и все за границей, – пояснил антиквар. – Я через своих зарубежных коллег нашел одну. Должны были на следующей неделе привезти…

Из кухни вернулся Потный, держа в руках пузырек с каплями и стакан с водой, протянул антиквару.

– Так откуда у него валюта? – допытывался Олейников.

– Говорил, в Москве меняет, у Яшки какого-то… – сказал антиквар и, отмерив капли в стакан и сделав глоток, добавил: – И мне предлагал…

– Любопытно… – сказал Олейников. – А как звать-то этого любителя марок?

Антиквар раскрыл рот, чтоб ответить, но неожиданно захрипел, тело его охватили конвульсии, он обмяк и рухнул со стула на пол. Бурундук склонился над телом и пощупал пульс.

– Сожмурился, – авторитетно заявил он. – Инфаркт.

– А про цех-то мы его и не спросили… – разочарованно произнес Потный.

– Так… – сказал Шатун, оценивая обстановку. – Взяли все и рвем когти!

Бандиты быстро рассовали по карманам разложенные на подоконнике ценности и, прихватив еще пару шмоток с вешалки, выбежали из квартиры. Олейников, на секунду задержавшись, поднял с пола пузырек с лекарством, посмотрел его на свет и, аккуратно завернув в носовой платок, положил в карман.

* * *

Вернувшись в «сторожку», бандиты высыпали на круглый стол свой «улов» и принялись пересчитывать.

– Ну и чего с этой хренью делать? – философски изрек Шатун, вертя в руках пачку долларов. – Как эту зелень на нормальную капусту махнуть?

– В Москву надо ехать, – отозвался Олейников. – К этому, как антиквар назвал, к валютчику Яшке.

– Вот ты и прокатись в столицу, – хитро прищурившись, предложил Шатун. – Найди Яшку, махни этот фуфел американский на наши кровные. А мы пока здесь твой цех подпольный поищем.

– Анбиливыбел! Семен Аркадьевич, вы че, доверите этому анчутке наши мани? – вскричал Кузя и потянулся к пачке долларов. – Да я их лучше съем сейчас!

– Кегли спрячь! – хлопнул по рукам Кузю Шатун. – Он на деле уже заявился: змей напористый, это видно. Пусть еще интеллект покажет.

И Шатун, оставив Кузю с вытянутыми руками, подошел к телевизору, щелкнул тумблером и, опустившись в кресло напротив, выдохнул:

– Все! Все по хатам! А ты, – глянул он на Олейникова, – бери билет на завтра. Бабло с собой не таскай, вечером зайдешь…

* * *

Все познания Цибули в области конспирации ограничивались когда-то прочитанной книжкой, автора и название которой он не помнил, но в которой рассказывалось о том, как молодой Иосиф Сталин, тогда еще революционный боевик по кличке Коба, уходил после очередного ограбления банка, именуемого «экспроприацией», от царских жандармов и шпиков. Цибуля шел по улице, постоянно оглядываясь и переходя то на ту, то на другую строну, в попытке определить, нет ли за ним хвоста. В самом начале его пути одна деловитая тетка с пустой корзинкой в руках показалась ему весьма подозрительной. Тетка вышла из трамвая и неуклонно следовала за ним несколько кварталов. А казалось, могла бы проехать еще остановку, так нет – пошла пешком. «Очень подозрительно», – решил Цибуля и, быстро свернув в проулок, прижался к стене. Из-за угла появилась тетка. Увидев вжавшегося в штукатурку Цибулю, она вскрикнула, назвала его хамом и, отвесив звонкую пощечину, удалилась в противоположную сторону. Других «хвостов» не было. Правда, еще какие-то два мужика пошли за ним, когда он выходил из подъезда, но потом пропали куда-то…

Разглядывая номера домов, Цибуля дошел до нужного, свернул во двор к детской площадке и сразу заметил мерно покачивающегося на качелях Олейникова.

– Здравствуй, Петр! – приблизившись, прошептал заговорщицким тоном Цибуля.

– Здоро́во, дядя Коль! – весело ответил Олейников. – Ну что, пошукал?

– Пошукал, – кивнул Цибуля. – Про цех – никто ничего. С водилами нашими поговорил – тоже ничего, никаких левых рейсов. Так что если грузовики какие и пользуют, то не с завода, а чужие.

Покрутив головой в разные стороны и не заметив ничего подозрительного, Цибуля протянул Олейникову исписанный клочок бумажки:

– Я вот тут список чужих машин за последний месяц переписал, согласно анамнезу. У меня Михалыч – вахтер наш – в товарищах.

– Спасибо, дядя Коль, – сказал Олейников, пряча бумажку в карман. – Слушай, я вот что еще хотел спросить: помнишь, Онегин раньше марками увлекался?

– Вась Василич? А чего помнить – он и сейчас увлекается. У него и на работе коллекция цельная.

– А про некую «Пропавшую деву» он тебе ничего не рассказывал?

– Какую деву? – удивился Цибуля.

– Ладно, дядя Коль, с тобой все ясно, – махнул рукой Олейников и замер: из дальней подворотни появились Грошев и Юров.

– Да, дядя Коля, разведчик из тебя не очень… – следя за перемещениями московских чекистов, сказал Олейников. – Буду сейчас тебя учить, как сброс хвоста делать.

– Чего? – переспросил Цибуля.

– Бежим, говорю! – крикнул Олейников, хватая Цибулю за руку.

Грошев и Юров бросились за ними, выхватывая на ходу пистолеты.

Но за углом Олейникова ждал его мотоцикл. Когда подручные Гудасова выбежали на улицу, Олейников с Цибулей уже мчались вдали.

* * *

Зорин нервно барабанил пальцами по рулю. Он уже два раза выходил из машины и покупал в киоске мороженое. Третий раз мог бы вызвать подозрение или, хуже того, надежду у продавщицы, которая и так стала с любопытством поглядывать в его сторону и призывно улыбаться. Зорин припарковал машину так, что просматривались все выезды на площадь, но все равно он так и не смог заметить, откуда появился резко затормозивший рядом с его открытым окном мотоцикл Олейникова.

– Здрасьте, Сергей Александрович! – весело приветствовал его Олейников.

– Вы опоздали… – недовольно буркнул Зорин.

– Приятеля до дома подвозил, – улыбнулся Олейников и, оглядев видавший виды автомобиль Зорина, иронично цокнул языком: – Вы теперь при колесах?

– Вот, взял в управлении – коробку до дома довезти…

Олейников заглянул в машину и увидел лежавшую на заднем сиденье огромную картонную коробку, перевязанную бечевкой.

– Ого! Чего там? – полюбопытствовал Олейников.

– Да… – отмахнулся Зорин, – телескоп подарили… списанный.

Олейников расхохотался:

– Воспользовались моей версией?

Зорин обиженно поджал губы.

– Ну ладно, ладно, – добродушно сказал Олейников, – вместе потом на звезды посмотрим… или на космонавта нашего.

Зорин достал из кармана листок бумаги и протянул Олейникову:

– Как вы просили – список лиц, имеющих отношение к поставкам оптики на завод.

– И Онегин сам тоже подписывает? – уточнил Олейников, пробежав список глазами.

– И Онегин тоже.

– Ну что ж, товарищ майор, неплохо поработали, – похвалил его Олейников, пряча список в карман.

– И еще… – сказал Зорин, расправляя плечи, – у меня есть подтверждение из Москвы, что Томас уже провел вербовку «объекта» на заводе. Вам надо активизироваться!

– Я ак-ти-ви-зи-ровался, как вы говорите, донельзя. Так, что даже немного устал… А посему решил: рвану-ка я в Москву, деньков так на несколько – отдохнуть, поглазеть на златоглавую…

– В какую Москву? – возмутился Зорин. – Мы так не договаривались!

– С вами, Сергей Александрович, мы вообще ни о чем не договаривались. А вот товарища генерала предупредите – мне его помощь понадобится, – сказал Олейников, крутанул ручку газа и умчался, оставив Зорина в клубах выхлопного дыма.

* * *

– Вау! Какие люди! – по-клоунски всплеснул руками Кузя, увидев Олейникова, подъехавшего к сторожке детского сада. – Никак за нашими бабками приехал?

– Шатун здесь? – сухо спросил Олейников, слезая с мотоцикла.

Кузя подбежал к двери и демонстративно распахнул ее перед Олейниковым:

– Ждет не дождется! Велкам!

И Кузя засеменил за Олейниковым вниз по лестнице.

– Ты ж Шатуну сказал, что за грабеж сидел? – с недоброй ехидцей в голосе тараторил Кузя. – Ит из гуд, что ты человек честный. А то был у нас налипушник один – за вора себя выдавал. Билив ми. Оказалось, ссученный. Выяснилось, что на фронте воевал… А ты ж, май фрэнд, знаешь, что на государство пахать – это не по понятиям…

– Дуло залепи, – обернулся Олейников.

– Я-то залеплю, только сученок тот теперь без вести пропавший, – злорадно сказал Кузя и, проведя ребром ладони по горлу, добавил: – Форэвер, дядя.

Они спустились вниз. В кресле перед телевизором сидел Шатун, вокруг стола развалились Бурундук и Слива, чуть в стороне нервно ерзал на стуле Потный.

В углу комнаты Олейников заметил еще одного человека, сидевшего к нему спиной. Очертания его фигуры показались очень знакомыми.

– Ну вот, теперь вся капелла в сборе… – повернулся к Олейникову Шатун. – Здравствуй, Петя! А у меня хорошая новость для тебя. Друг твой нашелся. Откинулся недавно…

– Друг? – радостно переспросил Олейников, скрывая внутреннее волнение.

Сидевший спиной человек медленно повернулся. Несмотря на то что его лицо было освещено лишь наполовину, Олейников тут же узнал его – Крамаренко! В памяти Олейникова вспышками промчались воспоминания: лагерь, камера после допроса у Зорина, подсаженный зек Крамаренко картавым голосом поясняет: «А такие, как ты, Петро, теперь долго не живут. Нас, честных воров, не трогают, а вашего брата, политического, – шлеп-шлеп-шлеп, как баранов перед Курбан-байрамом…»

– Здравствуй, Сема… – сделал шаг к Крамаренко Олейников.

– И тебе не хворать… – отозвался из полутьмы Крамаренко. – Как жизнь на воле, Петро?

– На воле, Сема, все на мазях, – с улыбкой сказал Олейников, ощущая на себе напряженные взгляды бандитов.

Крамаренко встал, подошел к Олейникову, оглядел его тяжелым взглядом с ног до головы и… заключил его в свои объятия.

– Братан мой, в натуре! – оторвавшись от Олейникова, объявил Крамаренко.

Шатун и остальные бандиты, кроме Кузи, заулыбались.

– Ну что, – спросил Олейников, – очная ставка прошла успешно? А то мне показалось, что я в ментуре.

– Не закипай, – доброжелательно проворчал Шатун, – вера проверу любит. Раз Сема тебя рекомендует, бери бабло и вали на банхофф. Сема тебя и проводит.

* * *

Поезд уже дал свисток к отправлению. Олейников и Крамаренко подошли к вагону.

– Я так понимаю, – сказал Олейников, – за молчание я тебе долю должен.

– Дурак ты, – усмехнулся Крамаренко, – ни черта не понимаешь. Я хоть сам вор идейный, да у каждого в душе нюанс есть.

– Нюанс?

– Нюанс, – кивнул Крамаренко и замолчал.

– Может, объяснишь? – положил ему руку на плечо Олейников.

– Хоть из-за тебя мне паспорт так и не выписали, ты ж все-таки от смерти меня спас, когда бревно шарахнуло. Но не это главное…

– А что?

– Братишка родной у меня был… такой же упертый, как ты… – начал Крамаренко и остановился. Потом заглянул в глаза Олейникову и продолжил: – Пал смертью храбрых. В сорок пятом, под Прагой… аккурат восьмого мая…

И Крамаренко развернулся и побрел по перрону.

– Спасибо, Семен! – крикнул ему вслед Олейников.

Крамаренко обернулся, с улыбкой подмигнул Олейникову и пошел прочь.

* * *

Широко взмахивая руками и отфыркиваясь после каждого гребка, Плужников плыл по дорожке недавно открытого бассейна «Москва». Когда-то тут стоял храм Христа Спасителя, в тридцать первом году его снесли, чтобы построить Дворец Советов, но возвели лишь фундамент, который и простоял почти тридцать лет. Наконец год назад о недострое вспомнили, и в целях пропаганды физкультуры и спорта среди населения фундамент был превращен в большой бассейн под открытым небом.

Плужников доплыл до конца дорожки, развернулся, намереваясь одолеть еще одну дистанцию, но в этот момент рядом с ним взметнулся фонтан воды, пошли пузыри, и через мгновение над поверхностью воды показалась голова Олейникова.

– Здрасьте, Пал Михалыч! – приветствовал его Олейников. – Давненько я с вышек не прыгал…

– Здравствуйте, Петр Алексеевич! – откликнулся генерал. – Экзотическое место для встречи вы выбрали.

– Конспирация, – оглянувшись по сторонам, с ироничной таинственностью произнес Олейников. – Меня майор Зорин научил. В вашей конторе «крот» шуршит, а здесь – все на ладони. «Крота-то» не поймали?

– Занимаемся. Отрабатываем версии. И мне почему-то стало казаться, что прослеживается какая-то связь с одной историей десятилетней давности.

– Вот как? – заинтересовался Олейников. – Вы, случайно, не о том «горячем» приеме, который был оказан мне на Родине?

– В том числе, – кивнул Плужников. – Думаю, ваш арест, исчезновение донесений и уничтожение генерала Кубина – звенья одной цепи. Помните блокнот Кубина, который вы мне передали перед отъездом из Москвы? Я почитал его… Так вот, генерал пытался выяснить, кому выгодна раскрутка «Ленинградского дела». И наткнулся на очень серьезных людей.

– Копнул слишком глубоко?

– Думаю, поэтому его и устранили. Одним из обвинений против генерала был ваш побег за границу. Якобы не было никакого задания, а вы бежали к отцу – весьма состоятельному человеку в США, а с Кубиным договорились за деньги, чтоб он обеспечил «коридор». Поэтому ваши донесения и пропали. Так что «крот», не исключаю, шуршит еще с тех времен…

* * *

– Вырастили урода! Ты где шлялся всю ночь?! Мерзавец! – лупил Сидоров по щекам своего сына Костика, валявшегося на постели среди скомканных простыней и пустых бутылок из-под виски.

С трудом понимая, что происходит, двадцатипятилетний отпрыск вяло закрывал голову руками и лепетал:

– Папа, не надо…

– Ах, «не надо»?! Я тебе дам «не надо»! – орал Сидоров, хватая с пола разбросанные вещи Костика. – Ты где куртку порвал? Скотина! Все пьянки-гулянки!

– Мы ж просто мальчишник… Папа, не надо! По лицу не надо! У меня же свадьба…

– Мальчишник, твою мать! А если до Хрущева дойдет? Думаешь, некому донести о твоих проделках? У меня доброжелателей полно! Ты хоть об этом подумал, урод?! – вскричал Сидоров и со всего маха хлестнул сына курткой по лицу.

Из куртки вылетела перетянутая резинкой пачка долларов и шлепнулась на пол. У Сидорова округлились глаза.

– Это откуда? – спросил Сидоров, трясущимися руками поднимая пачку.

Костик не ответил. Сидоров размахнулся и со всей силы ударил его кулаком по лицу. Капли крови брызнули на белую простыню.

– Я спросил: откуда?! – повторил Сидоров, свирепо вращая глазами.

– Яша дал… – ответил, хлюпая кровью, Костик.

– Сука! – выругался Сидоров и нервно заходил по комнате.

– Папа, прости… я больше не буду… – заскулил Костик.

– Ты что, не понимаешь? Это чистой воды уголовка! – зарычал Сидоров, потрясая пачкой долларов.

– Я понимаю… я больше не буду…

Сидоров, спрятав валюту в карман, подошел к сыну, с ненавистью посмотрел на него, замахнулся, но бить не стал, сплюнул и сквозь зубы процедил:

– Мразь! До свадьбы – сидеть дома. Если что – убью!

И вышел из комнаты, хлопнув дверью.

– Козел… – бросил ему вслед Костик, размазывая по щекам кровь и слезы.

* * *

Выскочив из спальни сына, Сидоров с грохотом пронесся по коридорам дачи и влетел в свой кабинет. Задернув занавески, Сидоров подбежал к книжному шкафу и нажал на потайную кнопку под одной из его полок. Полка отъехала в сторону, обнажив в стене дверцу бронированного сейфа. Щелкнул замок.

Сидоров достал из кармана изъятую у сына пачку долларов и швырнул ее в сейф… рядом с другими уже лежавшими там толстенными пачками зеленых американских банкнот.

* * *

– У вас медики какие-нибудь знакомые есть? – спросил Олейников, растираясь полотенцем в раздевалке бассейна.

– Заболели? – с сочувствием поинтересовался Плужников, застегивая рубашку.

– Не я… один антиквар, – сказал Олейников, доставая из кармана пиджака, висевшего в шкафчике, завернутый в носовой платок пузырек и протягивая его Плужникову. – Так сильно захворал, что даже это лекарство не помогло. Сделайте, пожалуйста, анализ компонентов. Пробовать на язык не рекомендую, а вот противоядие хорошо бы получить. На всякий случай, на будущее.

Плужников развязал платок, покрутил пузырек в руках, посмотрел на свет и, снова аккуратно завернув, спрятал в карман.

– Но это не главное, о чем я вас хотел попросить, – продолжил Олейников. – Тут такое дело, Пал Михалыч… мне надо доллары на рубли поменять.

– Доллары? – удивленно взметнулись брови у Плужникова.

– Не бойтесь, товарищ генерал, – успокоил его Олейников, – уголовкой в чистом виде я не занимаюсь. Только ради пользы дела. У меня есть информация, что человек на заводе, который мог быть завербован Томасом, имел в Москве контакт с неким валютчиком Яшкой. Хорошо бы меня свести с этим Яшкой… Только так, чтоб никого не спугнуть.

* * *

Ближе к вечеру Зина занесла в кабинет Плужникову ответ на его запрос. Генерал открыл папку, извлек листок с грифом «секретно» и прочел:

«В ответ на ваш запрос сообщаем, что в картотеке КГБ СССР лиц, причастных к осуществлению незаконных валютных операций и имеющих имена «Яков», «Яша», «Яшка», а также сходные с ними, не выявлено».

– Что-нибудь еще, Павел Михайлович? – спросила Зина, глядя на задумчивое лицо генерала.

– Вот что, Зиночка… соедините меня с Олегом Гудасовым!

* * *

– Собаки прошли все виды испытаний, – объяснял доктор Газенко, вводя облаченных в белые халаты Царева, Онегина, маршала Недолина и академика Закарповича в лабораторию института авиационной и космической медицины. – Они могут длительно находиться в кабине без движения, могут переносить большие перегрузки, вибрации, умеют сидеть в своем экспериментальном снаряжении, давая возможность записывать биотоки сердца, мозга, артериальное давление…

Навстречу членам комиссии, весело повиливая хвостиками, выбежали четыре дворняжки, обнюхали всех по очереди и сели рядом с Царевым.

– Чувствуют, кто главный! – улыбнулся Газенко.

– Ну что, Сергей Павлович, выбирайте очередных смертниц, – съязвил Закарпович.

– Н-неудачная ш-шутка, Р-ростислав Карлович, – возмутился Онегин. – Я ув-верен, что н-на этот р-раз все п-пройдет удачно.

– Давайте этих! – сказал Царев, показывая на двух собачонок, державшихся вместе. – Как их зовут?

– Стрелка и Жулька, – ответил Газенко.

– Жулька? – переспросил Недолин. – Забавно…

– Жулька! – фыркнул Закарпович. – Представляю западную прессу: «В Советском Союзе в космос летают жулики…»

– Жулька… Жулька… действительно, звучит не очень… – погладил собачку Царев. – Какая белоснежная… Пусть будет Белка!

* * *

Пятачок перед входом в магазин «Нумизмат» был весьма популярен как среди начинающих филателистов, так и у заядлых коллекционеров. Помимо самих любителей марок и монет ежедневно вокруг магазина собирались всякие темные личности, готовые предложить самый дефицитный товар на любой вкус.

Безрезультатно потолкавшись с полчаса среди спекулянтов, Олейников вошел в магазин и, протиснувшись к прилавку, убедительным шепотом сообщил на ухо продавцу, что он из отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности. Продавец вздрогнул, но после того, как Олейников пояснил, что у него просто есть маленькая личная просьба, расплылся в улыбке и, выслушав пожелание, водрузил на прилавок табличку «ПЕРЕРЫВ» и исчез. Через пару минут он вернулся, неся в руках солидный фолиант.

– Вот, пожалуй, лучшее издание, – источая благожелательность, сказал продавец. – Здесь все про самые редкие марки, в том числе и про вашу «Пропавшую деву».

– Премного благодарен, – сказал Олейников. – И сколько стоит это книга?..

– О чем вы говорите! – всплеснул руками продавец. – Эта мой личный экземпляр, давно у меня валяется, достался совершенно бесплатно. И для меня одно удовольствие сделать подарок истинному ценителю редчайших марок!

– Кстати, – неожиданно наудачу решил спросить Олейников, – а этой марочкой никто еще за последнее время не интересовался?

– Ну как же! – воскликнул продавец. – Вот только сегодня утром заходил один такой седой, лет шестидесяти – он мне сразу не понравился. Заикается еще…

– Заикается? – переспросил Олейников. – Как интересно! И что?

– Спрашивал, где раздобыть такую марку можно. Я ему объяснил, что в СССР такой марки нет. А он: «Вдруг кто сдаст на комиссию или обменять захочет?»

– Ну?

– Ну я хотел его просто послать, а потом думаю: «Начнет жалобы писать». Ну и принял у него заявочку.

– То есть у вас есть его имя?

– Конечно! – продавец извлек из-под прилавка журнал и полистал его: – Вот, пожалуйста – Онегин Василий Васильевич, вот его адрес и телефон…

* * *

– Поздравляю вас, сэр, – с улыбкой на лице вошел Сайрус в кабинет секретаря посольства США Алекса Чейна. – Наш завербованный на заводе «объект» заработал в полную силу.

– Что-то интересное? – спросил Чейн, откладывая газету в сторону.

– Русские готовят очередной запуск собачек.

– Быстро же они оправились… – удивленно покачал головой Чейн. – Когда?

– 19 августа. Ракета уже изготовлена на заводе и транспортируется на Байконур.

* * *

Зина уже заварила чай и собиралась войти в кабинет Плужникова, когда дверь приемной открылась и появился обеспокоенный Гудасов:

– Здрасьте, Зина! Не знаете, зачем я понадобился генералу?

– Здравствуйте, Олег Владимирович, – удивилась Зина непривычно сухим интонациям в голосе Гудасова. – Вы что-то не в настроении?

– Нет-нет, все нормально, – натянуто улыбнулся Гудасов. – Так вы не знаете зачем?

Зина пожала плечами и, увидев, что Гудасов мнется, не решаясь пройти в кабинет, распахнула перед ним дверь.

– Идемте-идемте, Олег Владимирович, – радушно сказала она, – Павел Михайлович про вас уже два раза спрашивал…

* * *

Когда Зина с Гудасовым вошли в кабинет, Плужников с мрачным лицом стоял у окна и кормил рыбок. В дальнем от него углу на столе стоял магнитофон, вертелись бобины, звучали голоса секретаря посольства США Чейна и Сайруса:

– Что-то интересное?

– Русские готовят очередной запуск собачек.

– Быстро же они оправились… Когда?

– 19 августа. Ракета уже изготовлена на заводе и транспортируется на Байконур.

– Русские начинают нас обгонять, и это меня очень беспокоит…

Заметив вошедших, Плужников быстро прошел к столу и выключил магнитофон.

– Павел Михайлович, ваш чай, – сказала Зина, подходя к нему с подносом.

– Да, спасибо, – кивнул генерал, – поставьте на стол.

Зина поставила перед Плужниковым стакан и вышла.

– Здравия желаю, товарищ генерал! – щелкнул каблуками Гудасов, продолжавший стоять у дверей кабинета.

– Здравствуй, Олег! Проходи… – сказал Плужников, возвращаясь к аквариуму.

Тон генерала показался Гудасову недобрым. Полковник неуверенно сделал пару шагов.

– Хорошие рыбки… Гуппи? – криво улыбаясь, спросил Гудасов.

– Скалярии, – ответил Плужников, подсыпая корм в аквариум. – Рекомендую, очень успокаивает.

– А что, есть повод для беспокойства? – нервно сглотнул Гудасов.

– Спокойствие, Олег, – это, как говорил Лев Николаевич Толстой, душевная подлость, – философски изрек Плужников, достал из кармана папиросы, покрутил пачку в руках и снова спрятал в карман.

Гудасов томительно ждал продолжения разговора.

– Ну ладно, – выдохнул генерал, – с этими проблемами я сам разберусь. А вот к тебе у меня есть еще одно дело. Личное… не по работе.

– Слушаю, Павел Михайлович… – с облегчением выдохнул Гудасов, осознав, что плохое настроение генерала не имеет к нему отношения.

– Ты ведь отдел по работе с иностранцами возглавляешь?

– Так точно.

– Среди твоих подопечных иностранцев наверняка есть такие, которые позволяют себе маленькие шалости, спекулируют чем-нибудь, а вы на это закрываете глаза? Ну, не просто так, конечно, а за небольшие услуги с их стороны. Не правда ли?

– Ну да, есть такие. Везут всякие вещицы из-за рубежа, потом продают здесь…

– А валютой тоже приторговывают? – с интересом спросил Плужников.

– Бывает… – подтвердил Гудасов. – У меня в осведомителях есть пара валютчиков, но, правда, так – мелочь.

Генерал подошел к столу, взял висевший на стуле китель и сказал:

– Пойдем… прогуляемся немножко. А то жарко здесь…

* * *

Они прошли мимо Политехнического музея, обогнули часовню-памятник гренадерам, павшим в бою под Плевной, и пошли по бульвару.

– Скажи, – спросил Плужников, оглядываясь по сторонам, – среди твоих валютчиков нет ли, случайно, такого – Яшки?

– Яшки? – задумался Гудасов. – Нет… Яшки точно нет. Хотя я вроде слышал это имя. Говорят, по-крупному работает.

– А может, кто из твоего «иностранного контингента» на этого Яшку выходы имеет?

– Не исключено, – согласился Гудасов. – А вам зачем, Павел Михайлович?

– Да… считай, что дело я одно раскручиваю… – неуверенно сказал Плужников, сворачивая на боковую дорожку и направляясь к уединенной скамейке, на которой спиной к ним сидел какой-то человек.

– Я вот что тебя попрошу, Олег… – продолжил генерал, – сведи одного моего человека со своими подопечными. А дальше он сам поищет. Легенда такая: ему надо поменять крупную сумму валюты…

Человек, сидевший на скамейке, встал и пошел в их сторону…

– А представлять его можешь как племянника одного недавно умершего антиквара… – сказал Плужников и протянул руку подошедшему к ним Олейникову.

* * *

Вернувшись в свой кабинет, Гудасов заказал срочный разговор с гостиницей в Волжанске. Запищал звонок междугороднего телефона, Гудасов схватил трубку и услышал бодрый голос капитана Грошева:

– Товарищ полковник, разрешите доложить: все идет по плану, мы с него глаз не спускаем, сегодня ночью завершим операцию…

– Идиоты! – прервал его Гудасов. – Все отменяю! Пока вы там задницами терлись, объект уже по Москве разгуливает. Дебилы! Быстро дуйте в аэропорт и ближайшим рейсом в Москву! Пулей! Будем рыбу покрупнее ловить!

И швырнул трубку на рычаг.

* * *

– Что он сказал? – спросил Юров у Грошева, в руке которого стонала короткими гудками телефонная трубка.

– Что сказал… Похвалил… – пожал плечами Грошев. – Приказ на ликвидацию отменен почему-то…

– И что теперь?

– Сказал, крупную рыбу будем ловить.

– Это как? – с недоумением переспросил Юров. – А как же объект?

– Шмотки собирай! – рявкнул на весь гостиничный номер Грошев. – В аэропорт и ближайшим рейсом в Москву! Пулей!

* * *

Минуту назад Тоффрой принес Даллесу очередную шифровку из Москвы.

– Я что, теперь и в своем кабинете не могу говорить спокойно? – нервно забарабанил пальцами Даллес по столу. – Может, меня тоже КГБ слушает?!

– Все посольские кабинеты неоднократно проверялись, – развел руками Тоффрой. – В том числе и электронными средствами.

– Что они могли узнать?

– Как я понимаю, теперь КГБ известно, что есть некий агент Томас и что в их заведении есть наш человек… Но ничего конкретно! Никаких имен, адресов, контактов…

Даллес потянулся за трубкой, закурил.

– Ладно, – успокоившись, пыхнул он колечком дыма в потолок. – Нет худа без добра. Подумаем, как использовать ситуацию. Вы свободны…

Тоффрой встал и направился к выходу.

– И поторопите фон Брауна, – бросил ему вслед Даллес. – Не хотелось бы идти на крайние меры.

* * *

Вернер фон Браун торопился сам. И не только потому, что над ним висел дамоклов меч его прошлого, который мог погубить и его настоящее, и его будущее. Он всю жизнь мечтал об этом – быть первым. Первым отправить в космос человека. Один раз американцы уже проиграли. Советы раньше запустили спутник. Но тогда… тогда была не его вина – не он руководил проектом. Но вот теперь, когда он – главный конструктор и руководитель программы «Меркури», когда на него работают десятки тысяч человек, когда в его распоряжение предоставлены любые ресурсы… И хотя он не знал имени своего главного соперника в России, он часто думал о нем, пытаясь представить, как он выглядит, как работает, какие книги читает, кто помогает ему… Вернер фон Браун не может ему проиграть!

Браун вошел в испытательную лабораторию. Настроение было хорошее – он только что выслушал доклад ведущих инженеров и решил заглянуть в тренажерный зал, где заканчивали тренировку на центрифуге Шепард, Гриссом и Гленн.

– Какие новости, профессор? – обступили его астронавты. – Долго нам еще крутить педали и вращаться на этой жуткой штуковине? Очень хочется взглянуть на нашу планетку из космоса.

– Могу вас поздравить, господа, – сказал Браун, – ракета «Атлас» почти готова. Но надо еще как следует подготовить того, кто полетит на ней первым.

– Любой из нас готов хоть сегодня! – воскликнул Гленн.

– Я вижу, – похлопал его по плечу Браун. – Вы все молодцы! Но первым полетит другой…

– Как это?! – хором вскричали астронавты. – Кто?!

Браун улыбнулся, довольный произведенным эффектом, и сделал знак рукой одному из медиков, стоявшему у двери. Тот вышел и через мгновение вернулся вновь, ведя за руку… шимпанзе!

– Прошу знакомиться! – рассмеялся Браун. – Ваш конкурент.

– Ну и как зовут эту… обезьяну? – немного обиженно спросил Гриссом.

– Пока у нее только номер, – пояснил фон Браун. – В случае удачного полета дадим имя.

* * *

Утреннее солнце скользнуло по золотым кремлевским куполам и заиграло озорными бликами в высоких окнах шикарного ресторана гостиницы «Националь».

За столиком, накрытым на троих, пока сидели двое – Олейников и Гудасов. Они неторопливо завтракали. На Олейникове неожиданно элегантно сидел шикарный костюм, тонкий галстук-селедка был ему явно к лицу.

Небрежным движением руки Гудасов достал из кармана пачку «Мальборо», прикурил от позолоченной зажигалки и, пустив в потолок вращающееся колечко дыма, положил пачку на стол, рядом с пустующим прибором.

– А чем занимался ваш дядя? – как бы между прочим спросил Гудасов.

– Помогал одним людям избавиться от старых ненужных вещей, – ответил Олейников, допивая кофе, – а другим найти что-нибудь ласкающее взгляд.

– Очень благородно, – усмехнулся Гудасов.

Рядом с ними неожиданно материализовался метрдотель.

– Доброе утро, Олег Владимирович! – расплылся он в подобострастной улыбке.

– Доброе, Леонард Брониславович, – небрежно бросил Гудасов.

– Как? Все хорошо?

– Все прекрасно! Если что, мы вас позовем!

Метрдотель исчез так же внезапно, как и появился.

– Я смотрю, вы здесь часто бываете? – полюбопытствовал Олейников.

– У кого место работы – душный кабинет, а у меня…

Гудасов не успел закончить фразу, как в ресторан с ослепительной улыбкой на устах влетел кудрявый блондин лет тридцати. Его модный пиджак в полоску дополнял длинный, закрученный вокруг шеи белоснежный шарф. Не переставая лучезарно улыбаться, блондин быстро пересек залу и остановился рядом с Гудасовым.

– Экскьюз муа, силь ву пле, месье Гудасофф, – затараторил он с сильным французским акцентом. – Утро для художник есть тяжелый время. Ля богема!

– «Ля богема»? – передразнил его Гудасов, недовольно поглядывая на часы. – Думаю, не «ля богема», а опять «пти шампань» и немного «русский водка»?

– Мсье Гудасофф! – воздел руки к небу блондин. – Ну что вы? Весь ночь строчил срочный заметка для «Пари-матч».

Гудасов покачал головой и указал блондину на свободное место. Тот сел, ловким движением бросил салфетку себе на колени, достал пачку сигарет и закурил. От взгляда Олейникова не скрылось, что сигареты у блондина были «Мальборо» – такие же, как и у Гудасова, да и пачку свою он, как бы ненароком, бросил на стол рядом с пачкой полковника.

– Позвольте представить, – сделал широкий жест в сторону блондина Гудасов, – господин Люсьен Жоре – не только талантливый журналист, но и большой ценитель женщин и красивой жизни.

– Но, мсье Гудасофф… – наигранно возмутился Люсьен и, расхохотавшись, незаметно для всех, кроме Олейникова, забрал со стола пачку Гудасова и положил себе в карман.

– В свою очередь, господин Жоре, – продолжил Гудасов, – позвольте вам представить моего хорошего знакомого…

– Петр! – протянул руку Олейников.

– Петр?.. э… – протянул в ответ руку Люсьен. – А фамилья?

– Просто Петр, – сказал Олейников и твердо пожал его руку.

* * *

Через полчаса Олейников с Люсьеном, уже успев подружиться, ехали в такси по умытым московским улочкам. Перед выездом из ресторана Олейников предложил улыбчивому французу махнуть по бокалу шампанского, чем окончательно укрепил узы дружбы и избавил Люсьена от остатков похмельного синдрома. Как следствие, в Люсьене проснулась говорливость, и теперь он, периодически пытаясь приобнять Олейникова, трещал без умолку:

– Я уверен, что месье Степанкофф должен знать месье Яшка. Месье Степанкофф – сын большой писатель. Ля богема. Студент, но сам уже снимайся в кино. Знай многих, многих: художник, артист, политик, деловых людей знай. Я думай, Яшка тоже знай. Вчера мсье Степанкофф звал меня свой дом – день рождения. Мы много там пить… шампань… коньяк…

– У него был день рождения? – оживился Олейников.

– Ви, день рождения у месье Степанкофф, – закивал Люсьен.

Олейников коснулся плеча водителя такси:

– Шеф, притормози-ка на углу!

– Мы еще не доехать… – удивился Люсьен.

– Послушай, комрад, – ласково ответил ему Олейников, открывая дверцу, – утро после дня рождения, как ты уже смог убедится сам, требует особых процедур…

Выйдя из такси, Олейников боковым зрением заметил, что серая «Волга», преследовавшая их от самого ресторана, тоже притормозила метрах в пятидесяти от них.

Сидевшие в ней Грошев и Юров с любопытством наблюдали за Олейниковым, входящим в магазин с манящей вывеской «ВИНО-ВОДЫ».

Спустя пять минут Олейников, держа в руках ящик пива, вновь садился в такси.

– Нет приятнее подарка наутро после дня рождения, чем холодное пиво! – подмигнул он Люсьену.

Француз с надеждой посмотрел в глаза Олейникову:

– Может, один бутылка пива сейчас открывать?

* * *

Наступившее в полдень утро давалось Никите Степанкову непросто. Старинные напольные часы, двенадцать раз тупым зубилом пробившие в его висок, заставили Никиту подняться с постели и проследовать в длинный коридор, плотно заставленный тяжелой мебелью в стиле ампир. Повсюду ему встречались «вещественные доказательства» вчерашнего богемного загула – пустые бутылки, фрагменты женской и мужской одежды, таинственные пятна на ковре и прочая бессмыслица. Под ногой что-то хрустнуло. Степанков наклонился и из десятка окурков, валявшихся среди осколков хрустальной вазы, выбрал самый большой.

Жажда влекла его на кухню. Проходя мимо гостиной, он разглядел сквозь приоткрытую дверь спящую на диване обнаженную парочку, рядом с которой, полулежа на ковре, мучительно перебирал гитарные струны какой-то незнакомый Степанкову небритый парень.

Никита добрел до туалета. Дверь была не заперта. Верхом на унитазе спал абсолютно голый мужик. Степанков со злостью хлопнул дверью и прошел в кухню, которая, в отличие от остальной квартиры, показалась ему подозрительно чистой. Вымытые до блеска тарелки расставляла в шкафчик миловидная девушка лет двадцати с небольшим – Алена.

– А, недотрога! – зевнул Степанков, пытаясь приобнять девушку.

– Доброе утро! – весело откликнулась Алена, выскальзывая из его объятий. – Извини, я тут похозяйничала, а то неудобно – вдруг родители твои вернутся.

– Это правильно… – согласился Степанков, оглядывая кухню в надежде увидеть хоть одну недопитую бутылку. – Я вообще считаю, что гости, прежде чем убраться, должны прежде убраться. О, каламбурчик получился…

Убедившись в отсутствии выпивки, Степанков вздохнул, раскурил зажатый в руке бычок и в задумчивости взгромоздился на стул. Его тоску нарушил звонок в дверь.

– Кого еще несет? – проворчал Никита и поплелся открывать.

На пороге, излучая утреннюю свежесть, стояли двое. Люсьена Никита узнал почти сразу и приветливо ему кивнул, второй же посетитель, хоть и напоминал элегантно одетого денди, никак не отождествлялся ни с кем в его памяти. Никита хмуро оглядел пижонистого визитера, но, узрев в его руках ящик пива, расплылся в радушной улыбке.

– Никита! – протянул он руку Олейникову. – Ботинки снимайте, а то предки скандалят…

Люсьен с Олейниковым разулись, аккуратно поставили свою обувь рядом с десятком других ботинок у двери и прошли на кухню.

* * *

– Я б тоже сейчас пивка попил… – скулил Юров, поглядывая из машины на окна дома, перед которым такси высадило Люсьена с Олейниковым.

– Ты лучше думай, как узнать, к кому они пошли! – цыкнул на него Грошев.

В этот момент из распахнутого окна на третьем этаже вылетела пустая пивная бутылка и хлопнулась, разлетевшись на сотни осколков, об капот серой «Волги».

– Вот сволочи! – вскричал Юров, выскакивая из машины.

– Ты что! – заорал на него Грошев. – Быстро на место! Засекут! Сиди и делай вид, что читаешь газету…

Юров нехотя вернулся на место и развернул «Правду».

* * *

Олейников прикрыл окно и сел за кухонный столик напротив Никиты, допивавшего из горла уже третью бутылку пива. Потягивавший пенящуюся жидкость из высокого фужера Люсьен с тоской поглядывал на пустеющий на глазах ящик.

– Ну, за хороших людей! – воскликнул Степанков, извлекая из ящика очередную бутылку. – Хорошему человеку я всегда рад помочь, но вот… как ты сказал? Яшку? Яшку не знаю…

– А кто знает? – спросил Олейников, чокаясь с Никитой бутылками.

– Я в эти дела валютные не лезу. Меня и так сейчас отчислить из института пытаются, – доверчиво сообщил Степанков. – Отец еще не в курсе. Узнает – убьет.

И, разволновавшись, Степанков лихо, в несколько крупных глотков, осушил бутылку.

Олейников потянулся к ящику за пивом.

– Стой! – неожиданно воскликнул Степанков, перехватывая его руку. – У меня есть идея. Ты футбол любишь?

– Ну… – пожал плечами Олейников. – Недавно вот по телевизору смотрел. Кубок Европы.

– Генку Уланова знаешь? – с горящими глазами спросил Никита.

– Месье Уланофф команда «Торпедо» играет, – авторитетно сообщил Люсьен.

– И за сборную! – воскликнул Степанков. – Так вот, Генка должен Яшку знать. Сто процентов! Он из зарубежных командировок всякие шмотки привозит, валюту тоже. Шмотками фарцует, а валюту небось этому Яшке и сдает.

В этот момент в кухню заглянула Алена.

– Я там прибралась немного… – сказала она. – Надо бежать. Хотела сказать до свидания.

– Вот, друзья, знакомьтесь! – фамильярно махнул в ее сторону рукой Степанков. – Милейшее создание, начинающая поэтесса, а в недалеком будущем – гордость нашей культуры…

– Алена… – улыбнулась начинающая поэтесса Олейникову.

– Петр… – улыбнулся он в ответ.

– Бо матэн, мадмуазель Алена! – вскочил и шаркнул ножкой Люсьен. – Пермэ муа де мэ презентэ – Люсьен. Аншанте де фэр вотр конэссанс.

– Очень приятно, – сделала книксен Алена. – До свидания…

И Алена ушла, бросив еще один заинтересованный взгляд на Олейникова.

– Эх, хороша… – причмокнул ей вслед Степанков. – Две недели ее обхаживаю – не дает, сука.

– Бывает… – сочувственно согласился Олейников и, протянув Степанкову еще одну бутылку, предложил: – Так что, может, по пивку, и махнем на стадион? Познакомимся с Генкой.

– На стадион – смысла нет, – сообщил Никита. – В баню надо. Он по субботам с утра всегда в Центральные бани ходит…

Из туалета донесся шум спускаемой воды, по коридору прошлепали босые ноги, и на пороге кухни появился совершенно голый мужик. Олейников с удивлением оглядел его и согласился:

– Ну, в баню так в баню…

* * *

– Вон они! – толкнул Грошев зачитавшегося газетой Юрова.

Из подъезда, ведомые размахивающим руками Степанковым, вышли Олейников с Люсьеном и уселись в припаркованный перед подъездом шикарный иностранный автомобиль.

– Хорошая тачка! – цокнул языком Юров. – Если что, за ней не угнаться.

– Пуля быстрее… – философски заключил Грошев, заводя мотор серой «Волги».

* * *

Геннадий Уланов, нападающий московского «Торпедо» и сборной СССР по футболу, любил Центральные бани. Мягкий пар, уютная обстановка, приветливый к нему персонал. Вот и сейчас, отхлеставшись вволю веником, Уланов выбежал из парной, окунулся в купель с ледяной водой и, растеревшись махровым полотенцем, в чудесном настроении вышел в раздевалку.

Рядом со своим шкафчиком он увидел Степанкова, Люсьена и Олейникова, которые, уже раздевшись, обматывались простынями.

– Кого я вижу! – радостно воскликнул Уланов, направляясь к Степанкову. – Сам Марчелло Мастроянни!

– Звездам советского футбола горячий привет! – обнял его Степанков и представил: – А это мои друзья: наследник Наполеона Буонопарта месье Жоре…

– Люсьен! – шаркнул босой ножкой по кафелю француз.

– …и Петр, – продолжил Степанков, – практически святой, спаситель страждущих!

* * *

– Они моются уже пятнадцать минут, – нервно сказал Грошев, поглядывая из окна автомобиля на вход в Центральные бани.

– Это много? – серьезно спросил Юров.

Грошев промолчал. Еще раз глянув на часы, он открыл дверцу и приказал:

– Пошли! Проверим на месте…

* * *

Раздевалка Центральных бань была поделена шкафчиками на довольно уютные закуточки, в каждом из которых стоял небольшой столик, окруженный скамейками. Официант принес еще четыре кружки пива и исчез.

– Слышал я про Яшку, – сказал Уланов, сдувая белоснежную пену, – крутой фарцовщик…

– Фарцовщик? – переспросил Олейников.

– Ну, по-другому – «форсельщик», – пояснил Уланов. – Они постоянно к иностранцам на Плешке пристают: Have you anything for sale? Бегают и клянчат: «Фор сейл, фор сейл?» Вот их и прозвали – «форсельщики». Но лично я с Яшкой не знаком. У меня другие каналы. Но мне как-то дядя Гия рассказывал…

– Дядя Гия – «два туза»? – проявил осведомленность Степанков.

– Ага, – кивнул, отхлебывая пиво, Уланов.

– Почему «два туза»? – спросил Олейников.

– Картежник. Профессиональный игрок, – сказал Уланов. – Но, когда надо, умеет и проигрывать. Нужным людям, например.

– Пару месяцев назад, – перебил его Степанков, – он сыну самого Егора Сидорова сто тысяч проиграл. С тех пор они – дружбаны.

– Вот он мне и рассказывал про этого Костика – сына Сидорова, – продолжил Уланов, – что у того приятель такой есть. Яшкой зовут. Восходящая звезда валютного рынка!

Олейников задумался, хлебнул пивка и спросил:

– А на Гию-то как мне выйти?

– Адреса не знаю, – сказал Уланов, – но он часто в гостинице «Советская» играет. Там у них что-то типа закрытого клуба.

– Катран там, – опять встрял Степанков.

– Весь «бомонд» собирается, – пояснил Уланов: – артисты всякие, из начальства большого кое-кто, директора крупных магазинов. Вот, кстати, и Стефания Людвиговна – директриса этих бань – тоже там бывает…

– Стефания Людвиговна? Что за дама? – спросил Олейников, замечая, как в раздевалку входят Грошев и Юров и устраиваются неподалеку от их столика.

– Бальзаковский возраст… – сказал Степанков и, подняв указательный палец вверх, добавил: – Но такая штучка…

– Ураган! – согласился Уланов.

Олейников продолжал поглядывать на уже раздевшихся чекистов, к которым подбежал улыбающийся официант.

– Пивка? – радушно предложил он.

– Что? – переспросил Грошев.

– У нас принято пиво заказывать, – объяснил официант.

– Ну раз принято… – обрадовался Юров и осекся, увидев строгий взгляд Грошева.

– Квас у вас есть? – сухо спросил Грошев.

Олейников повернулся к Уланову.

– Ну что, Геннадий, ты, говорят, шикарно с веником управляешься. Может, меня попаришь?

– Да с удовольствием! – согласился Уланов. – Айда за мной!

И вся компания, залпом допив пиво, с шумным гоготом устремилась в парную.

Грошев и Юров переглянулись и, не притронувшись к принесенному официантом квасу, встали и проследовали за объектом наблюдения.

Войдя в парилку, чекисты сразу оказались в плену клубов ароматного пара, напоминавшего густой утренний туман. Двигаясь на ощупь, они примостили свои бледные тела на средней полке и попытались оглядеться. Высокое просторное помещение со стенами, обитыми вагонкой, и узеньким тусклым окошком под потолком, через которое практически не проникал свет. Три уровня полок. Большая каменная печь в углу. Десятки голых тел, которые в полумраке и сквозь паровые облака были практически неразличимы. Грошев и Юров напрягли слух, пытаясь определить по голосу, где находится Олейников.

А затаившийся за купелью перед входом в парную Олейников, как только убедился, что за чекистами захлопнулась дверь, проскользнул назад в раздевалку, подошел к шкафчикам, у которых раздевались Грошев и Юров, быстро обыскал их одежду и забрал из карманов удостоверения сотрудников КГБ, паспорта и все деньги.

* * *

За столом в кабинете, обстановка которого эклектически подчеркивала как ведомственную принадлежность, так и повышенную чувственность его хозяйки, сидела директриса Центральных бань Стефания Людвиговна Краневская – дама лет шестидесяти, весьма эмансипированной и яркой внешности. Листая иностранный журнал мод, она маленькими глоточками потягивала кофе из элегантной чашечки. Настроение у нее было романтическое.

Дверь из приемной приоткрылась, показалась голова секретарши Людочки.

– Стефания Людвиговна, тут к вам посетитель.

– Кто таков, деточка? – не отрывая глаз от последних писков парижской моды, спросила Краневская.

– Говорит, ваш давний поклонник, – интригующе сообщила Людочка.

– Давний? – удивилась Краневская. – Надеюсь, он намекает не на мой возраст… – и, отложив в сторону журнал, поинтересовалась: – Симпатичный?

Людочка кивнула.

Краневская поправила прическу и царственно махнула рукой:

– Ну проси…

Людочка исчезла, и через мгновение на пороге показался свежевымытый Олейников в своем шикарном костюме. Волосы его, как у Гарри Купера, были гладко зачесаны назад, в руках он держал огромный букет садовых цветов.

– Стефания Людвиговна! Разрешите представиться: Петр Алексеевич Орлов, управляющий золотыми приисками треста «Колымзолото», – сказал Олейников, щелкнув каблуками и сделав кивок головой. – Я первый день в Москве и, увидев вас утром входящей в здание этого очищающего не только тело, но и душу заведения, был настолько очарован вашей красотой, что не мог не выразить свое восхищение…

– Деточка! Сколько вам лет? – перебила его Краневская. – Вы хотите, чтоб я вас усыновила?

– Я хотел… – замялся не ожидавший такого предложения Петр.

Краневская встала, подошла к Олейникову, оценивающе осмотрела его с ног до головы и, удовлетворившись результатом, забрала из рук смущенного кавалера букет цветов.

– Вы, как я понимаю, большой лгун, – сказала она. – Видеть меня утром входящей в это здание вы вряд ли могли, поскольку захожу я всегда со служебного входа…

– Но… – слегка покраснел Петр.

– Да и эти очаровательные цветы… – Краневская поднесла букет к лицу и вдохнула его аромат, – очень уж напоминают несчастные создания, еще полчаса назад украшавшие клумбу под моим окном.

– Стефания Людвиговна… – окончательно стушевался Олейников.

– Но я люблю лгунишек, – игриво сказала Краневская. – Тем более таких симпатичных. Насчет золотых приисков и того, что вы прибыли с Колымы, вы мне тоже наврали?

– Ну что вы… – попытался возмутиться Олейников.

– Ну да бог с ним, – махнула рукой Краневская. – Я так понимаю, вам что-то от меня нужно.

– Ну, я… э…

– Чего ты заладил: я… э… Я ж понимаю, что у тебя ко мне какое-то дело… – сказала Краневская и, расправив руками глубокое декольте, томно спросила: – У тебя на вечер какие планы?

Олейников пожал плечами. Краневская наклонилась к нему и с придыханием прошептала:

– Подаришь мне незабываемую ночь – помогу. В этой жизни за все надо платить…

И Краневская потянулась, чтобы поцеловать Олейникова… но в этот момент из-за стены послышались жуткие крики и грохот.

* * *

Олейников с Краневской выглянули в коридор. Около центрального выхода из бань под предводительством официанта трое милиционеров крутили руки Грошеву и Юрову. Те, будучи облаченными лишь в простыни, отчаянно матерились, сопротивляясь попыткам стражей порядка вывести их на улицу.

– Семен, что за цирк? – крикнула Краневская.

– Платить отказываются, Стефания Людвиговна! – объяснил официант, цепляясь за простыню Юрова. – Заказ сделали, а денег, говорят, нет. Документов – никаких, еще и угрожают. Пришлось вот милицию вызвать.

– Это правильно, Семен, – одобрила его действия Краневская, – в милиции разберутся. – И, бросив уничижительный взгляд на Грошева с Юровым, добавила: – А вы, друзья мои, запомните: в этой жизни за все надо платить.

– Ты нам сама еще заплатишь, старая ведьма! – взвизгнул Грошев, одновременно пытаясь лягнуть голой пяткой милиционера.

– Фу, как неинтеллигентно! – фыркнула Краневская. – Ведьма – еще возможно, но что старая… – И, многозначительно взглянув на Олейникова, нежно сказала ему: – Не все еще так считают, не правда ли? Идите через служебный выход. И не забудьте: в 19:00 у гостиницы «Советская»!

Олейников поцеловал ей ручку и, подмигнув чекистам, пошел к запасному выходу.

* * *

Около посольства США всегда дежурили три сотрудника КГБ. Помимо общего наблюдения, основной задачей их было не допустить, чтобы какая-нибудь диссидентская личность попыталась покинуть Советский Союз, перемахнувши через посольский забор или просто несанкционированно вбежав в ворота. Таких попыток за последний год было две, и всякий раз бдительные чекисты пресекали их в зародыше.

Поскольку отличительные черты и манеры поведения потенциальных перебежчиков сотрудниками КГБ были хорошо заучены на занятиях по спецподготовке, то появившийся из подворотни напротив посольства мальчишка лет десяти никаких подозрений поначалу у них не вызвал. Что-то насвистывая, мальчишка вразвалочку прошелся мимо одного из чекистов, второй час уже читавшего объявления на подъезде, и, остановившись напротив резиденции, вытащил из кармана большую рогатку, вложил в нее здоровенную металлическую гайку и выстрелил прямо в посольское окно. Звонко брызнуло во все стороны стекло, милиционер на входе засвистел трелью, мальчишка бросился бежать. Он уже почти скрылся за поворотом, когда одному из сотрудников КГБ удалось схватить его за руку:

– Ты зачем это сделал, паршивец?

– Я с дядей поспорил, – тут же расплакался мальчишка, – что попаду гайкой вон в то окно…

– С каким дядей?! – строго спросил кагэбэшник, сжимая хрупкое детское плечо.

– Который мне гайку дал… там… в подворотне… – размазывая по щекам слезы, показал рукой мальчишка.

Сотрудник КГБ подал знак своим коллегам, те бросились в подворотню…

Но Олейникова там уже не было.

* * *

– Что случилось? Стреляли?! – воскликнул Сайрус, вбегая в кабинет секретаря посольства США Алекса Чейна.

– Мальчишка какой-то… из рогатки… – смахивая осколки стекла со стола, ответил Чейн.

Сайрус подошел и, подняв с пола увесистую металлическую гайку, покачал головой:

– Ничего себе! Надо стекла бронированные вставить.

– Надо… – согласился секретарь.

Сайрус присмотрелся – внутреннее отверстие гайки было залеплено воском. Он подковырнул воск ногтем, под ним оказался скомканный бумажный шарик.

– Посмотрите, сэр, – сказал Сайрус, разворачивая бумажку, – здесь…

Чейн резко шагнул к Сайрусу и приложил палец к губам. Другой рукой он указал на герб, висевший на стене. Сайрус понимающе кивнул.

– …Здесь еще и под столом осколки… – закончил он фразу первыми пришедшими на ум словами.

«Как я мог забыть?» – в ужасе подумал Сайрус. Когда стало известно, что кабинет секретаря посольства прослушивается, были вызваны лучшие технические специалисты. Замаскированный в гербе передатчик удалось найти лишь на третьи сутки. И то случайно – его конструкция и принцип действия были слишком оригинальны и не имели аналогов. После обнаружения устройства был получен приказ из Центра: устройство не удалять, а «сливать» через него дезинформацию русским.

Сохраняя молчание, Чейн взял из рук Сайруса бумажку и развернул ее: на одну из сторон был нанесен написанный мельчайшим шрифтом английский текст. Чейн кивком головы указал Сайрусу на дверь, и они вышли из кабинета.

* * *

По гостевой зале апартаментов гранд-де-люкс гостиницы «Советская» неторопливо прохаживались импозантные мужчины и богато одетые женщины – представители властного, делового и культурного «бомонда» Москвы. Среди них суетился нагловатого вида рыжеволосый тип с бегающими глазками, снисходительно поглядывал на собравшихся усатый толстяк в форме генерала милиции, павлином расхаживал по паркету с сигарой в руке эффектный грузин с длинными вьющимися седыми волосами – Гия. Все присутствующие, делая вид, что светски беседуют, с нетерпением поглядывали в сторону большой двухстворчатой двери, ведущей в соседнюю комнату.

В апартаменты постучали: три длинных, два коротких стука. Дежуривший у входа распорядитель глянул в дверной глазок и впустил внутрь Краневскую вместе с державшим ее под руку Олейниковым.

– Здрасьте, Матвей Степанович! – по-свойски кивнула Краневская распорядителю. – Я не опоздала?

– Сейчас начинаем, Стефания Людвиговна! – поклонился распорядитель.

– Добрый вэчэр, очароватэльная Стэфания Людвиговна! – через всю комнату, распахнув руки, бросился к Краневской Гия.

– Здравствуй, Гия, – сказала Краневская, обнимаясь с ним. – Познакомься: это Петр Алексеевич.

Олейников и Гия пожали руки.

– Петр Алексеевич у нас – управляющий золотыми приисками, – подмигнула Краневская Гие, в глазах которого тут же вспыхнул неподдельный интерес, – и, как следствие, обладатель некоторого капитала, который он мечтает приумножить, отдавшись нашим страстям. Прошу вас быть сегодня, так сказать, опекуном для нашего гостя…

– Прэкрасно-прэкрасно, очэн рад знакомству! – затряс Гия еще сильнее руку Олейникову.

– Прошу за стол! – раздался зычный голос распорядителя, распахнувшего дверь в соседнюю комнату.

Все присутствующие медленно стали перетекать в игровую залу, в центре которой стоял большой круглый стол, накрытый зеленым сукном. Приобняв за плечи и продолжая говорить всякие любезности, Гия увлек Олейникова к столу, не заметив, как тот ловко опустил руку ему в карман и вытащил оттуда пару припрятанных тузов.

Через полчаса игра была в самом разгаре. За столом сидели Гия, Краневская, рыжий тип с бегающими глазками и генерал милиции. Вокруг толпились наблюдающие. Олейников, стоя за спиной у Гии, внимательно следил за его игрой.

Вот распорядитель вновь сдал карты. У Гии на руках пара: два туза.

– Рэйз, – небрежно сказал Гия, бросив на стол пачку денег.

Генерал и Рыжий ставку приняли. Краневская спасовала.

Еще круг. Гия поднял ставку выше.

Спасовал генерал милиции.

Рыжий принял и поднял еще.

Бросая на стол все новые и новые пачки денег, Гия и Рыжий продолжали соревноваться.

Рыжий сделал очередную ставку. У Гии кончились наличные – он артистичным движением снял с пальца дорогущий брильянтовый перстень и положил на стол.

– Фамилный, – заявил Гия. – Моэму дэдушке – грузинскому князю – был подарэн его импэраторским величэством за вэрную службу.

Рыжий поднес перстень к глазам и стал внимательно его рассматривать.

– Сэчас триста тысяч стоит, – сказал Гия. – Клянусь.

Рыжий царапнул брильянтом по стеклу своих часов, потом посмотрел камень на свет и, удовлетворившись результатом, кивнул.

– Вскрываемся, – сказал распорядитель.

С довольной улыбкой на губах Рыжий медленно и демонстративно выложил на стол один за другим четырех королей.

Пока Рыжий наслаждался произведенным на окружающих впечатлением, рука Гии незаметно скользнула в карман… Сердце Гии похолодело. Спрятанных тузов в кармане не было. Олейникову было хорошо видно, как Гия, закусив губу, пытается подавить выражение ужаса на своем лице.

– Ваши карты, прошу! – сказал распорядитель.

Гия встал и швырнул карты на стол рубашкой вверх.

– Пас! – раздраженно сказал он и собрался уходить.

– Позвольте, я сыграю? – раздался в воцарившейся тишине голос Олейникова.

Рыжий с удивлением поднял на него глаза и с пренебрежением спросил:

– По копеечке, что ли?

– На все, – твердо ответил Олейников, показав на кучу денег на столе, увенчанную брильянтовым перстнем.

– Скажите, молодой человек, – вальяжно развалившись на стуле, спросил Рыжий, – а кроме собственных штанов у вас есть что-нибудь, что вы можете поставить на кон?

Все присутствующие рассмеялись.

Олейников сунул руку в карман и… бросил на стол пачку долларов.

Окружающие ахнули, у Гии поднялись брови, Краневская подарила Олейникову восхищенный взгляд.

– Здесь десять тысяч, – сказал Олейников. – Если не ошибаюсь, в рублях по неофициальному курсу – четыреста тысяч.

– Ну-с, – потер руки генерал милиции, – игра становится интересной!

– А вы, собственно, кто? – дрогнувшим голосом спросил Рыжий. – Я, видите ли, с незнакомыми лицами не играю…

– Мне кажется, – сверкнув глазами, сказала Краневская, – моей рекомендации достаточно!

Рыжий огляделся по сторонам. Окружающие явно симпатизировали Олейникову.

– Ну хорошо… – выдавил из себя Рыжий.

Олейников сел за стол.

Распорядитель ловко перетасовал колоду и сдал.

Олейников, отогнув уголки лежавших перед ним карт, быстро глянул на свою сдачу: два туза и мелочь.

Рыжий взял карты и, прикрываясь, чтоб никто не подглядывал, рукой, медленно раздвинул их: один король и всякая шваль.

Бросив в сторону Олейникова хладнокровный взгляд, Рыжий свел карты воедино и вновь развернул их веером: у него на руках оказалось… четыре короля!

Довольно улыбнувшись, он бросил свои карты на стол:

– Надо же, опять везет… каре!

Олейников горько вздохнул, обвел грустным взглядом замерший зал и… эффектно выложил на стол четыре туза.

– У меня тоже… – тихо сказал он.

* * *

Олейников и Гия вышли в гостиничный коридор и остановились у лифта. Олейников протянул Гии его перстень.

– Нэ знаю, как благодарить столь виртуозный мастэр и настоящий благородный чэловэк? – сказал, улыбнувшись, Гия.

– Благодарить не надо. Я, знаете ли, борец за справедливость. Но просьба у меня к вам есть.

– Дорогой, какая просьба?! – обнял его Гия, – И нэ надо «вы», давай «ты»! Тэперь любой твой просьба – приказ!

– Ты Яшку знаешь? – спросил Олейников, глядя Гие прямо в глаза.

– Яшку? Яшку Грома? – переспросил Гия. – Слышал про нэго – товарищ моего товарища. Ты Егор Сидоров знаэшь? Второй после Никита Сэргеэвич человек! У нэго сын Олэг – мой товарищ. А Яшка – его товарищ.

– Как бы мне повидаться с ним?.. С Яшкой?

– Срочно?

– Срочно.

– Срочно нэ получится, – развел руками Гия, – свадьба. Нэ, нэ он. Сын Егора Сидорова жэнится. На мынистрэ культуры дочкэ. Яшка там будэт, точно. Я тожэ приглашен, но тэбя, извини, взять нэ могу. Туда только по спэциальным спискам пускают. Если тэбе кто пропуск сдэлает, я вас познакомлю. Или давай на слэдущей нэдэле…

– Спасибо, Гия. Я подумаю… – сказал Олейников и замер.

В висевшем у лифта зеркале он увидел Краневскую, приближавшуюся к ним с бокалом коктейля в руке.

– Гия, ты мне не окажешь одну услугу? Я тут одной даме кое-что обещал… – нажимая кнопку лифта, сказал Олейников и что-то прошептал Гие на ухо.

Тот с пониманием кивнул. Они пожали друг другу руки, и Олейников исчез за дверями лифта.

К Гии подплыла Краневская:

– Гия, дружок, ты не видел Петра Алексеевича? Я его по всей гостинице ищу…

– Солнцэ мое! – распахнул объятия Гия. – Пэтра Алэксеевича строчно вызвали в трэст. Там у них что-то на приысках случилос. Он о-о-очэн извинялся и просил мэня развлечь такую очароватэлную и знойную жэнщину.

Глотнув из бокала, Краневская смерила оценивающим взглядом Гию с ног до головы и, взяв его под руку, игриво сказала:

– Ну пошли!

* * *

– У меня две новости, сэр! – сообщил Тоффрой, входя с папкой в руках в кабинет директора ЦРУ.

– Начните с любимой, – бросил Даллес, откладывая газету.

– Томас сообщил, что завербованный на заводе объект запросил необычное вознаграждение, – сказал Тоффрой, вынув из папки листок бумаги и протягивая его Даллесу.

Даллес прочел.

– Что за бред? – спросил он. – Зачем ему почтовая марка? Она действительно редкая?

– В мире осталось всего несколько экземпляров, – подтвердил Тоффрой.

– Найдите, – приказал Даллес, возвращая листок Тоффрою. – А вторая новость?

– Шифровка из посольства в Москве – инициативный контакт с Дедалом, – доложил Тоффрой.

– Вот как? – удивился Даллес.

– Дедал сообщает о готовности работать. В качестве канала связи для передачи ему задания предлагает использовать закладку в городском парке Волжанска.

Даллес задумался.

– Очень похоже на игру КГБ. Старый трюк с закрытым городом. Они надеются, что, поскольку для наших дипломатов Волжанск – город закрытый, мы направим туда для связи нелегального агента. Засветим им Томаса. Наивно…

– Есть одно «но», сэр… В послании Дедала нет ни одной ошибки в употреблении английских артиклей.

– Что это значит?

– Это был обговоренный с Дедалом условный знак, – объяснил Тоффрой. – Если он работает под контролем КГБ, его английский в донесениях должен быть безупречен, в противном случае в каждом послании Дедал должен был делать хотя бы одну ошибку в употреблении артиклей.

– Любопытно… – произнес Даллес и потянулся за трубкой. – То есть он нас предупреждает, что работает под контролем?

– Да, сэр.

Даллес задумался.

– Знаете, Холгер, – через некоторое время сказал он, – мне кажется, я знаю, как можно использовать Дедала. Затребуйте у московской резидентуры детальный отчет всех их разговоров в кабинете, который прослушивался русскими. Запросите нашего человека в КГБ. Меня интересует, что конкретно они знают про Томаса.

* * *

В Александровском саду было немноголюдно. Мамаши изредка прерывали свое щебетание на лавочках, чтобы поднять с земли очередного расквасившего нос или коленку ребенка, туристы во главе с гидами вяло скользили аморфными группками, да рослые дворники, плохо скрывая военную выправку, шуровали своими метлами.

По дорожке вдоль Кремлевской стены прохаживались двое.

– Ну у вас и задачки, Павел Михайлович! – потер лоб Романский. – Как я вам приглашение на свадьбу-то эту организую?

– Не мне, – вздохнул Плужников, – моему человеку.

– Тем более… – покачал головой Романский и замолк.

Навстречу им катила детскую коляску дама в болоньевом плаще и газовой косынке. Подойдя ближе и разглядев Плужникова, дама выправила осанку и еле заметным кивком головы поздоровалась с генералом.

– Ваша? – спросил Романский, когда дама скрылась за деревьями.

– Растут люди! – кивнул Плужников. – Раньше на тумбочке на Лубянке стояла. Так как насчет свадьбы-то?

– Ладно, – обреченно согласился Романский, – я подумаю…

* * *

Вечернее солнце усталыми лучиками едва пробивалось сквозь раскидистые кроны вековых сосен. По узкой асфальтированной дорожке, петляющей змейкой к даче Егора Сидорова, один за другим скользили вороненые правительственные лимузины. В окружавшем усадьбу саду были накрыты столы, ломившиеся от яств. Из кустов выглядывала многочисленная охрана.

Гостей встречали отец жениха – Егор Сидоров, облаченный в веющий лоском темно-синий костюм, и мать невесты – министр культуры СССР Галина Бурцева в изящном платье пастельных тонов. Чуть дальше стояли молодожены – сын Сидорова Костик и дочь Бурцевой Надежда. Их окружала стайка друзей и подружек.

Уже прибыли председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Брежнев, члены Президиума ЦК Косыгин и Подгорный, несколько приближенных министров и членов правительства. Ждали Хрущева.

К особняку подъехал, сверкая хромом, еще один лимузин. Выскочивший из него водитель распахнул заднюю дверцу, и на ковровой дорожке, ведущей к дому, появился Романский и направился к родителям жениха и невесты.

Водитель вернулся за руль, и лимузин, покачиваясь как корабль, укатил на расположенную за особняком парковку, где, выстроившись рядами, ожидали своих хозяев их шикарные автомобили. Там водитель, который был, как могло показаться особо наблюдательным, в слишком элегантном для шофера костюме, снова вышел из машины, издалека кивнул своим коллегам, затем отошел к одиноко стоявшей у кустов скамейке, присел на нее и, достав сигареты, чиркнул спичкой. Вспышка высветила из вечернего сумрака лицо водителя – это был Олейников.

* * *

Давно стемнело. Свадьба уже близилась к концу. На открытой веранде играл оркестр, часть молодежи танцевала, часть разбрелась по саду, а над столами по-прежнему, словно вороны, кружили официанты, и гремел неутомимый голос Никиты Хрущева:

– За молодых! Ура, товарищи!

– Это вы точно подметили, Никита Сергеевич! – лез целоваться к нему Сидоров. – Ура!

– Ура! – нестройным хором кричали оставшиеся за столом гости.

Объявили салют.

На специально подготовленной площадке с десяток солдат под надзором офицера и сотрудников охраны развернули салютную машину. Громыхнули залпы, и ночное небо окрасилось фейерверками.

Олейников по-прежнему курил в одиночестве на скамейке. Дождавшись, когда с очередным залпом все задрали вверх головы и закричали «ура», он незаметно юркнул в кусты.

Пробравшись сквозь заросли, Олейников вышел на затемненную дорожку и неторопливо пошел в сторону танцплощадки. Теперь его можно было принять за одного из прогуливающихся в парке гостей.

Подойдя поближе к веранде, Олейников прислонился к дереву и стал наблюдать за танцующими, среди которых он помимо жениха с невестой с удивлением разглядел Степанкова и Гию.

– Добрый вечер, – прозвучал неожиданно за спиной Олейникова тихий голос.

Олейников вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла Алена.

– Здравствуйте, – сказал он. – Никак не ожидал вас здесь увидеть…

– Впрочем, как и я вас, – улыбнулась Алена. – Вы кого-то ищете?

– Вас…

– Врать нехорошо, – звонко рассмеялась она. – Вы только что сказали, что не ожидали меня здесь встретить.

– Не ожидал, – кивнул Олейников, – но надеялся. Поскольку после нашей встречи ищу вас везде! И я хотел бы…

– Яшка! – прервал речь Олейникова крик жениха с танцплощадки. – Яшка! Иди к нам!

У Олейникова учащенно забилось сердце. Он обернулся и увидел, как на зов Костика из темноты аллеи вышел человек и направился к танцующим. Он прошел совсем рядом – Олейников даже разглядел блестящие металлические пряжки в форме звезды на его модных ботинках на толстой подошве.

– Петр, у вас здесь дела? – с небольшой обидой в голосе спросила Алена.

– Нет-нет, – смутился Олейников.

– Тогда пойдемте гулять! Тут так скучно! – задорно крикнула она, хватая его за руку и утаскивая за собой.

Из-за соседнего дерева метнулась в сторону чья-то тень.

* * *

Недовольный, что его оторвали от празднества, Сидоров протопал по коридору и пинком ноги распахнул дверь в гостиную.

– Ну, что беспокоишь? – грозно спросил он у сжавшегося под его грозным взглядом Гудасова. – Есть результат по Плужникову?

– Будет, Егор Петрович, обязательно будет… – залепетал полковник.

– Тогда в чем срочность?!

– Егор Петрович, помните, я вам про Олейникова докладывал? – извиняющимся тоном затараторил Гудасов. – Ну, которого Плужников к операции привлек? А недавно он меня познакомил с этим Олейниковым, попросил вывести на одного человека. Я взял это на контроль, вам не докладывал – не хотел беспокоить…

– Я же сказал: меня твоя кухня не интересует! – рявкнул Сидоров, намереваясь уйти.

– Егор Петрович! – воскликнул, сделав страшные глаза, Гудасов. – Я только что видел его здесь!

Сидоров замер на полдороге к дверям.

– Кого? Плужникова? – удивился он.

– Олейникова! – сипло прошептал Гудасов.

– Здесь?.. На свадьбе?..

– Да, Егор Петрович, в саду.

– Бред какой-то… – недоверчиво тряхнул головой Сидоров, вернулся к столу, сел и задумался.

Прошла пара минут. Сидоров размышлял. Гудасов смотрел на него не мигая.

– Ты не ошибся? – наконец прервал паузу Сидоров.

– Нет, Егор Петрович. Я видел его, как сейчас вас…

Сидоров помолчал еще немного и спросил:

– Ну и на кого просил Плужников вывести этого Олейникова?

– На некоего Яшку.

– Яшку? – взволнованно переспросил Сидоров.

– Яшку-валютчика, – подтвердил Гудасов.

Пальцы Сидорова нервно забарабанили по столу. Желваки заиграли на его щеках.

– Они не должны встретиться… – еле слышно сказал он Гудасову.

* * *

Сердце Олейникова разрывалось надвое. У него действительно было очень важное дело на этой свадьбе. Где-то неподалеку танцевал Яшка, через которого он мог бы выйти на человека, чье имя не успел назвать перед смертью антиквар, – а это, почти стопроцентно, и был завербованный Томасом объект на заводе.

Но… Олейникову так хорошо было гулять вдвоем с Аленой по саду! Спокойно и радостно. От Алены исходило какое-то невероятно легкое душевное дыхание, и все остальное казалось ему таким далеким и неважным… Олейников вспомнил о Кате… Нет, он, конечно, любит ее, но с Аленой… ему просто спокойно и хорошо…

Они вернулись к опустевшей танцплощадке. На поляне официанты уже собирали столы, какие-то затерявшиеся в кустах пьяные парочки вяло целовались.

Мимо Олейникова пробежал парень с выпущенной поверх брюк рубашкой.

– Простите, – окликнул его Олейников, – а вы Яшку не видели?

– Так он уехал, – на бегу ответил парень, – еще полчаса назад. Они с молодыми к Степанкову домой поехали…

– Все-таки у вас были дела… – сморщив носик, сказала Алена. – …и я вам помешала.

– Да нет, – сказал Олейников, снимая с себя пиджак и набрасывая его на плечи Алене. – Просто мне надо было кое-что ему передать. Но ничего, в другой раз…

– Зачем в другой раз? – улыбнулась Алена. – Поехали к Степанкову – вам же надо!

И, схватив Олейникова за руку, она снова потащила его за собой.

* * *

Такси промчалось по загородному шоссе и выехало на широкий проспект. За окнами поплыли силуэты ночной Москвы.

Олейников сидел с Аленой на заднем сиденье, они молчали. На ухабе машину качнуло, и на его руку неожиданно легла рука Алены. Он посмотрел ей в глаза, она улыбнулась. Ее рука осталась лежать на его руке.

На очередном повороте в зеркальной витрине магазина Олейников заметил отблеск фар преследовавшего их автомобиля. Он обернулся – это была знакомая серая «Волга».

– Как же вы мне надоели… – вздохнул Олейников.

– Что? – с удивлением переспросила Алена, убирая руку.

– Притормозите у телефонной будки, пожалуйста, – попросил Олейников водителя и, повернувшись к Алене, объяснил: – Товарищу надо позвонить.

Такси прижалось к тротуару. Серая «Волга» остановилась метрах в пятидесяти.

Олейников подбежал к телефону-автомату и набрал номер: «02». Тут же прозвучал ответ:

– Дежурный младший лейтенант Васильев слушает!

– Товарищ младший лейтенант! – измененным голосом сказал Олейников в трубку, раскрыв одно из изъятых в бане удостоверений сотрудника КГБ: – С вами говорит капитан Комитета государственной безопасности СССР Грошев. Мною преследуются двое особо опасных преступников. В настоящий момент они движутся в сторону центра по улице Арбат в автомобиле «Волга» ГАЗ-21. Цвет серый, номерной знак «74–12 моб»! Срочно примите меры к задержанию!

Олейников повесил трубку, спрятал удостоверение в карман и быстро вышел из будки.

* * *

– Интересно, кому он звонил? – спросил Грошев у Юрова, наблюдая через лобовое стекло «Волги», как Олейников садится в такси. – Запомни адрес телефона-автомата и засеки время. Потом пробьем.

* * *

– Все в порядке? – обеспокоенно спросила Алена, когда Олейников вернулся в машину.

– Теперь да… – улыбнулся он, беря ее за руку.

Такси остановилось на очередном светофоре.

Сзади притормозила серая «Волга».

Зажегся зеленый свет.

– Побыстрей, пожалуйста, – попросил Олейников водителя, – мы опаздываем.

Таксист нажал на педаль газа, машина стала резко набирать скорость.

Вслед за ней устремилась и серая «Волга»… Но тут раздался вой сирен, замигали проблесковые маячки, с обеих сторон перекрестка выскочили несколько милицейских автомобилей и перегородили «Волге» дорогу!

Олейников обернулся: с десяток милиционеров уже вытаскивали Грошева и Юрова из машины, заламывая им руки.

– Что случилось? – спросила, оборачиваясь, Алена.

– Наверное, хулиганов каких-то поймали… – пожал плечами Олейников.

* * *

В квартире Степанкова веселье было в самом разгаре. Гремел магнитофон, хлопали вылетающие из бутылок с шампанским пробки, из всех комнат неслись хохот, крики и визги.

Входная дверь оказалась не заперта. Олейников и Алена вошли в прихожую. Олейников осмотрелся. На коврике перед дверью среди прочей обуви многочисленных гостей он заметил модные Яшкины ботинки с металлическими звездами-бляшками.

– О, кто к нам пришел! – радостно закричал пьяный Степанков, выглядывая из гостиной. – Давайте быстро за стол!

Обняв Олейникова и Алену за плечи, Степанков затащил их в комнату, где за уставленным закусками и выпивкой столом чествовали жениха с невестой десятка два молодых парней и девиц.

– Давай к нам! – замахали руками Уланов и Люсьен, сидевшие с Гией возле большого блюда, на котором возвышался изрядно обглоданный остов какого-то животного. – Гия барашка принес – пальчики оближешь!

Сидящие за столом раздвинулись, освобождая места Олейникову и Алене.

– Яшка здесь? – спросил Олейников, наклонившись к Гие.

– Здэс-здэс! – закивал Гия и стал наполнять пришедшим бокалы. – Нэбось с дэвушкой в сосэдней комнатэ. Это ж нэ квартира – дворэц. Заблудиться можно. Давай выпьем!

Они чокнулись и выпили за здоровье молодых.

Потом выпили еще.

Яшка все не появлялся.

Олейников встал, намереваясь пойти поискать его, и поймал на себе вопросительный взгляд Алены.

– Схожу руки помою… – шепнул он ей.

Олейников прошелся по коридору, заглянул в одну комнату, другую… В туалете опять спал тот же мужик, только теперь он был обнажен лишь по пояс. В ванной тискались. Валютчика нигде не было. Олейников вернулся в прихожую – на коврике у входной двери отсутствовали ботинки с металлическими бляшками!

– Вы Яшку не видели? – спросил Олейников какую-то девицу, пробегавшую мимо.

– А он с Машкой уехал минут пять назад… – хихикнула она.

– Куда?

Девица пожала плечами и убежала.

Олейников выругался про себя и в расстроенных чувствах вернулся к столу.

Рядом с Аленой на его месте уже сидел изрядно пьяный Степанков и, пытаясь ущипнуть ее за коленку, декламировал какие-то декадентские стихи.

Олейников положил ему на плечо свою тяжелую руку.

– А?.. Что?.. – вздрогнул Степанков и рассмеялся. – Да ладно ты… у нас так принято… не зевай!

Но, разглядев в глазах Олейникова готовность выяснить отношения, встал и торопливо вернулся на свое место.

– Уведите меня отсюда, пожалуйста… – прошептала Алена Олейникову.

* * *

– Смотрите, смотрите: какие звезды! – воскликнула Алена, когда они вышли из подъезда.

– Закройте глаза, – попросил ее Олейников.

– Зачем?

– Закройте!

Алена закрыла.

– Надавите пальцами… – шепнул ей Олейников.

– Да…

– Видите?

– Что?

– Сверкающие точки, как звезды…

– Да! Вижу!

– Теперь откройте…

Алена убрала руки.

– Говорят, – сказал Олейников, – если где-то на небе звезды совпадают с тем, что мы видим, вот так зажав глаза, значит, это именно то место, где после смерти будет жить наша душа во Вселенной.

– О! Да вы романтик? – рассмеялась Алена.

– А вы?

Алена, продолжая смеяться, выбежала на середину улицы и, распахнув руки, стала читать стихи:

Акварель на ветру,

Чуть распахнуты звезды,

Как в камине сыром догорает закат,

Для мечты о любви, может быть,

Уже поздно,

Я не буду мечтать – полюблю наугад!

– Ваши? – спросил Олейников, когда она замолчала.

Алена не ответила, лишь загадочно улыбнулась и пошла вниз по улице. Олейников догнал ее, она взяла его под руку и повела к набережной.

По каменным ступеням они спустились на причал, остановились у самой кромки воды. Ночной прохладный ветерок гонял по речной ряби россыпи лунных блесток.

– Искупаемся? – предложила Алена.

– А вода не холодная? – улыбнулся он.

– Это не страшно, если сердце горячее! – сказала Алена и… прыгнула прямо в воду.

Она вынырнула в нескольких метрах, посередине лунной дорожки, помахала Олейникову рукой и поплыла прочь от берега. Но, сделав всего несколько гребков, она вдруг остановилась и отчаянно забила руками по воде. До Олейникова донесся ее слабый крик «тону!», и голова Алены скрылась под водой.

Олейников, не раздумывая, прыгнул в реку.

* * *

На стуле, поджав ноги и завернувшись в одеяло, дрожала Алена и наблюдала, как Олейников хозяйничал на кухне ее квартиры.

– Даже самому горячему сердцу иногда нужен горячий чай… – сказал он, протягивая дымящуюся чашку Алене. – Где у вас сахар?

– Я не замерзла… Просто испугалась… И ногу свело… – стуча зубами о край чашки, произнесла Алена.

Олейникову вдруг стало ее безумно жалко. Маленькое дрожащее существо… Петр протянул руку и нежно погладил ее по мокрым волосам. Она изогнулась, словно кошка, и прижалась щекой к его руке.

Олейников закрыл глаза. Перед ним пронеслись воспоминания далекого сорок четвертого года…

* * *

Волга. Проливной дождь. Они с Катей лежат, обнявшись, под перевернутой лодкой, и крупные капли дождя барабанят по деревянному днищу. Катя дрожит от холода и прижимается к нему:

– Сейчас бы… чаю… горячего…

– Да… за горячий чаек я бы… – мечтательно вторит ей Олейников.

– Что? – игриво переспрашивает Катя.

– Да все!

– И поцеловал бы?..

Олейников взглянул в ее лазурные глаза и страстно поцеловал ее влажные дрожащие губы…

* * *

– Что с тобой? – вернул Олейникова к реальности тихий шепот Алены.

Олейников взглянул в ее акварельные глаза и страстно поцеловал ее влажные дрожащие губы…

* * *

Они лежали обнявшись. Олейников и Алена. Луна ласкала их обнаженные тела. Он гладил ее распущенные волосы, ее пальцы скользили по его груди.

– Знаешь, мне так спокойно с тобой… – шепнул Олейников. – Как будто ничего нет… Как будто я молод и еще ничего… ничего не было…

– Не надо. Молчи. Я знаю, ты – комета. Промчался, осветил небосклон – и все… Опять мрак…

– Мрак?

– Мрак. Вся наша жизнь здесь мрак…

Олейников взял с тумбочки сигареты и закурил. Алена встала, накинула халат.

– Я знаю, где ты можешь найти Яшку, – сухо сказала она.

– Что? – не сразу понял ее Олейников.

– Я знаю, где ты можешь найти Яшку. Ты ведь об этом сейчас думаешь?

– Алена… я…

– Не надо, я все понимаю… – вздохнула Алена и, выходя из комнаты, бросила: – Яшка сейчас в ресторане аэропорта Внуково. Это единственное место, где дают выпить даже ночью. А он свой день всегда заканчивает там.

* * *

Выйдя из подъезда, Олейников обернулся и стал искать глазами окна Алены.

Она задернула занавеску и отошла от окна.

Посмотрела на смятую постель.

Подошла к тумбочке, на которой стоял телефон.

В сомнении набрала номер.

Послышались гудки, потом из трубки донесся скрипучий голос:

– Полковник Гудасов. Слушаю.

– Он ушел… – тихо сказала она.

– Куда?! – жестко спросил Гудасов.

Алена на мгновение задумалась, потом вдохнула и еле слышно произнесла:

– Поехал во Внуково, в ресторан…

* * *

На выезде из города такси с Олейниковым остановили. Явно только что разбуженный капитан милиции заглянул в салон, потом долго рассматривал номерные знаки, придирчиво проверял документы у водителя, куда-то звонил. Наконец козырнул и буркнул: «Счастливого пути!»

Через двадцать минут такси подъехало к зданию аэропорта Внуково.

– Ресторан – там, сбоку! – махнул рукой водитель. – Дальше пешком.

Олейников расплатился, вышел из машины, свернул за угол и остановился от неожиданности. Толпа зевак толкалась перед входом в ресторан, ее сдерживало милицейское оцепление, неподалеку мигала красными маячками карета скорой помощи.

– Что случилось? – спросил Олейников у одного из зевак, протиснувшись поближе к входу.

– Убили кого-то… – пожал плечами зевака, – …в ресторане. Говорят, насмерть. В драке, что ли…

Из ресторана на носилках вынесли укрытое простыней тело.

Прежде чем санитары успели затолкать носилки в машину, Олейникову удалось разглядеть торчавшие из-под простыни ноги – в ботинках с блестящими металлическими пряжками в форме звезды!

* * *

Голубоватые клубы пара обволакивали ракету, установленную на стартовом столе.

– Зажигание, – дал команду Царев.

Присутствовавшие в бункере управления космодрома Байконур – Романский, Онегин, Юнгель, Закарпович, Либерман – замерли в напряжении.

– Дается зажигание, – сообщил запускающий. – Предварительная ступень… промежуточная… полный подъем!

Ракета задрожала, из-под нее вырвались языки пламени, она стала медленно и уверенно подниматься вверх.

– Пять секунд – полет нормальный, – докладывал запускающий, – десять секунд – полет нормальный… двадцать секунд – полет нормальный…

Ракета пробила облака и скрылась из виду.

– Есть вывод на орбиту! – нарушил тишину радостный голос запускающего.

– Ура, товарищи! – воскликнул Царев.

Со всех сторон понеслось «ура!», все бросились обниматься и целоваться.

– Вась Василич, ты чем-то расстроен? – обратил Царев внимание на обеспокоенное лицо Онегина.

– Н-нет-нет, я т-так… – закачал головой Онегин. – З-задумался… п-просто…

* * *

– …собаки Белка и Стрелка чувствуют себя хорошо, – гремел из радиотранслятора голос Левитана над московским планетарием. – Запуск и возвращение на Землю космического корабля-спутника с животными на борту является предвестником полета человека в межпланетное пространство…

Олейников с Плужниковым вошли в большой зал планетария.

– Да… – сказал Плужников, любуясь раскинувшимся над ними звездным небом, – красота… Когда-нибудь человечество будет путешествовать в космосе, как мы сейчас ездим по Москве.

– Когда-нибудь… – немного грустно согласился Олейников.

– Я так понимаю, – понизил голос Плужников, – что с убийством Яшки московская ниточка оборвалась?

Олейников кивнул.

– И что будешь делать? – спросил генерал.

– Попробую зайти с другой стороны.

– У нас очень мало времени.

– Я знаю…

– Это хорошо, что знаешь… – похлопал генерал по плечу Олейникова. – М-да… Вот еще что, мы сделали анализ жидкости из пузырька, который ты мне передал в бассейне. Сильнейший яд – «Гриндэд».

– Зеленая смерть? – удивился Олейников.

– Последняя разработка ЦРУ. Жидкость зеленоватого цвета, вызывает острую сердечную недостаточность. В крови не обнаруживается, – Плужников достал из кармана металлический пенальчик, напоминающий упаковку валидола, и протянул Олейникову. – Внутри ампула с противоядием. К сожалению, эффективно только в случае принятия в течение максимум минуты.

– Спасибо, – сказал Олейников, пряча пенальчик в карман. – Только у меня еще одна маленькая проблемка до сих пор не решена.

– Проблемка?

– Я ж доллары так и не поменял. А Шатун, который, как я надеюсь, уже вышел на подпольный цех в Волжанске, с рублями меня ждет.

Плужников немного подумал, потом спросил:

– Доллары с собой?

Олейников достал конверт с валютой и протянул генералу.

– Сколько? – поинтересовался Плужников.

– Десять тысяч.

– На преступление меня толкаешь… – вздохнул генерал и спрятал деньги в карман. – Ладно, завтра займусь.

И они пошли к выходу, так и не заметив затаившегося за макетом ракеты Грошева, подслушавшего их разговор.

* * *

Вот уже час Егор Сидоров, облаченный в синие спортивные трусы и белую майку-алкоголичку, играл на корте в бадминтон со своим телохранителем. Телохранитель старался – Сидоров постоянно вел в счете.

– Егор Петрович, вас к телефону! – сообщил невесть откуда появившийся прикрепленный офицер.

– Кто там? – подавая, недовольно выдохнул Сидоров.

– Полковник Гудасов.

Телохранитель принял подачу, волан описал дугу над Сидоровым, тот потянулся за ним и не достал.

– Не видишь, мы играем? – раздраженно рыкнул Сидоров.

– Говорит, что срочно… – виновато пожал плечами прикрепленный.

Чуть не сбив с ног горничную, которая все-таки успела козырнуть ему, Сидоров тяжелым размашистым шагом промчался по коридорам дачи и влетел в кабинет, где у его стола стоял по стойке смирно еще один прикрепленный офицер, держа в руках телефонную трубку.

– Товарищ Сидоров, вас полковник Гудасов! – доложил он.

– Знаю! – рявкнул Сидоров, вырывая у прикрепленного трубку и указывая ему на дверь.

Офицер тут же исчез.

– Слушаю! – гаркнул Сидоров в телефон так, что у звонившего из конспиративного номера в гостинице «Националь» Гудасова чуть не лопнула барабанная перепонка.

– Встреча не состоялась… – зашептал в трубку Гудасов. – Несчастный случай – драка в ресторане с летальным исходом…

– Я просил меня не втягивать в твою кухню!

– Я просто доложил, Егор Петрович… Извините… Одну минутку, не вешайте трубку! У меня есть еще одна важная информация…

Сидоров слушал Гудасова, и, по мере того как тот говорил, раздражение на лице Сидорова сменялось злорадной улыбкой.

– Молодец! – похвалил он Гудасова, когда тот закончил.

Сидоров нажал на рычаг телефона, быстро набрал номер и, дождавшись ответа, потребовал:

– Коммутатор? Это Сидоров. Срочно соедините меня с Генеральным прокурором СССР товарищем Руденко!

* * *

Уже стемнело, когда служебная «Волга» Плужникова подъехала к подъезду его дома.

– Завтра, как обычно, к семи, – бросил генерал водителю, выходя из машины.

– Есть, товарищ генерал! – бодро ответил тот и, газанув, умчался.

Плужников вошел в подъезд, забрал вечернюю газету из почтового ящика и поднялся на свой этаж. Нащупав в кармане ключ, он отпер дверь своей квартиры, присел на табуретку в прихожей, стянул сапоги, с удовольствием сунул уставшие ноги в уютные домашние тапки и прошел в комнату…

Щелкнул выключатель, комната озарилась ярким светом. За круглым столом в центре комнаты сидели несколько человек: седовласый мужчина в строгом официальном костюме, генерал милиции (завсегдатай картежного притона в гостинице «Советская») и сухощавый белобрысый тип с бегающими глазками.

Плужников остановился, по бокам от него тут же выросли два милицейских полковника, перекрывая выход из комнаты.

– Добрый вечер, Павел Михайлович, – ехидным голосом произнес человек в официальном костюме. – Моя фамилия Казначеев, зовут Кондрат Матвеевич. Я – помощник Генерального прокурора СССР. А это… – и Казначеев сделал жест в сторону генерала-картежника, – товарищ Бегунков – заместитель начальника управления по борьбе с хищениями социалистической собственности МВД РСФСР.

– В другой обстановке я бы сказал: очень приятно, – спокойно ответил Плужников, – но поскольку вы вошли в мою квартиру без приглашения, то я надеюсь, что у вас есть для этого веские основания.

– Конечно, Павел Михайлович, более чем… – скривил губы Казначеев. – Дело в том, что вы подозреваетесь в особо опасном государственном преступлении.

– Вот как! – улыбнулся Плужников. – И можно узнать в каком?

– В совершении незаконных операций с валютой. Вот ордер на обыск, – сказал Казначеев, демонстрируя Плужникову бумажку с синим оттиском печати, потом повернулся к белобрысому типу и приказал: – Товарищ Сутулов, пригласите понятых, пожалуйста.

Белобрысый подбежал к двери в соседнюю комнату, открыл ее, и в комнату вошли двое понятых.

– Гражданин Плужников, – подал голос генерал-картежник, – вас не затруднит продемонстрировать содержимое карманов вашего кителя?..

* * *

Секретарша Плужникова Зина уже собиралась уходить, когда в приемную вбежал Гудасов.

– Зина, здравствуйте! – хрипло крикнул он ей с порога.

– Здравствуйте, Олег Владимирович. А Павел Михайлович уже давно ушел.

– Зина! У нас неприятность, – изобразил крайнее волнение на лице Гудасов, – Павел Михайлович арестован.

– Как арестован?! – ахнула Зина. – За что?!

– За незаконные валютные операции, – перешел на доверительный шепот Гудасов. – Мне только что звонили.

У Зины задрожали ноги, она опустилась в кресло, на ее глазах навернулись слезы.

– Ну-ну, не надо… – сказал Гудасов, положив ей руку на плечо. – Может, все еще образуется, разберутся…

Зина расплакалась.

– Боже мой! Как же так? Этого не может быть! – причитала она. – Он же такой честный! Порядочный! Откуда у него может быть валюта?..

– При нем нашли пачку долларов, – сообщил Гудасов, протягивая Зине стакан с водой. – Не знаю откуда, но перед арестом Павел Михайлович встречался с Олейниковым. Помните, это тот, который как-то всю ночь просидел с Зориным у вас в кабинете?

– Помню… – всхлипнула Зина и, уткнувшись в грудь Гудасову, опять зарыдала.

– Зиночка, ну успокойтесь, – уговаривал ее Гудасов, – слезами горю не поможешь.

– А чем поможешь?! – плакала навзрыд Зина. – Зачем этот гад Олейников дал ему валюту?..

– Вот я и хочу разобраться, – сказал Гудасов, ласково поглаживая Зину по голове, – помочь Павлу Михайловичу. А пока… вы не возражаете, если я в его кабинет загляну? Сейчас с обыском придут – не хотелось бы, чтоб что-то ненужное для Павла Михайловича нашли…

Зина лишь кивнула, а Гудасов уже скользнул в генеральский кабинет.

Подбежал к письменному столу, оглядел его. Пошарил по ящикам. Наткнувшись на папку с подписью «Олейников», в которую помимо всяких бумаг был вложен блокнот Кубина, довольно улыбнулся и спрятал папку под рубашку.

* * *

Черный правительственный лимузин, сверкнув в лучах утреннего солнца отполированными крыльями, въехал в Спасские ворота Кремля и, свернув направо, подкатил к центральному подъезду первого корпуса.

Из машины вышел Романский и быстрым деловым шагом вошел в подъезд. Миновав охрану, он поднялся по мраморной лестнице на третий этаж и подошел к двери с позолоченной табличкой:

Войдя в просторную приемную, Романский поздоровался с помощником первого секретаря – суховатым мужчиной лет пятидесяти, и строгой, но не лишенной увядающего обаяния секретаршей Хрущева.

– Здравствуйте, Дмитрий Степанович! – приветствовал его помощник. – Присаживайтесь. Придется чуточку подождать – Никита Сергеевич занят…

Романский сделал шаг к массивному кожаному креслу в углу приемной, как вдруг из-за двери кабинета раздались грозные крики первого секретаря. Кричал Хрущев громко, но кроме матерных слов Романскому ничего расслышать не удалось. Наконец крики стихли, дверь кабинета открылась, и оттуда с довольной улыбкой на лице вышел Сидоров.

– А… Дмитрий Степанович! – со злорадной ехидцей сказал он. – Здрасьте-здрасьте! Как раз вовремя…

– Здравствуйте, Егор Петрович! – протянул ему руку Романский. – Что-то случилось?

– Случилась беда, товарищ Романский, – ответил Сидоров, не пожав протянутой руки. – В наши ряды затесался враг!

– Враг? – удивился Романский.

– Если не ошибаюсь, генерал Плужников был вашим приятелем? – с издевкой спросил Сидоров. – Говорят, вы даже обсуждали с Никитой Сергеевичем его назначение на пост заместителя председателя КГБ?

– Да, Павел Михайлович – профессионал высокого уровня…

– Это точно, что высокого, – съязвил Сидоров. – Я бы даже сказал: не профессионал, а птица. Птица высокого полета.

Сидоров крутанулся на каблуках и направился к выходу из приемной. В дверях он обернулся и, ядовито улыбнувшись, бросил Романскому:

– Идите-идите, Никита Сергеевич вас ждет…

* * *

Романский вошел в кабинет. Хрущев, грознее тучи, сидел за столом и крутил в руках макет космического корабля.

– Здравствуйте, Никита Сергеевич! – сказал Романский. – Вызывали?

Хрущев не ответил. Продолжал сидеть, поигрывая желваками на скулах.

– Никита Сергеевич, я хотел бы… – начал Романский.

– Вовремя ты собачек запустил, – перебил его Хрущев.

Он отодвинул от себя макет корабля, встал, подошел к Романскому и, нахмурив брови, оглядел его с ног до головы. Потом неожиданно улыбнулся и ткнул пальцем в живот Романского:

– Что? Испугался? Ладно… Не надо ничего объяснять… То, что в генерале этом ошибся, – ну с кем не бывает? Я им тоже не очень доверяю… А в тебя я верю. Вот уйду на пенсию, тебя у руля оставлю. Ты ведь старика не подведешь?

– Никита Сергеевич… – изумленно взглянул на Хрущева Романский.

– Знаю-знаю, что хочешь сказать… Будешь верен до гробовой доски? Век не забудешь? Я тебе словно отец родной?.. Так ведь?

– Я…

– Не надо, ничего не говори! – махнул рукой Хрущев, возвращаясь к столу. – Иди и готовься! Страной руководить – это тебе не ракеты в космос запускать…

Хрущев сел в кресло и демонстративно вернулся к изучению макета космического корабля. Романский шагнул к двери.

– Но учти, – еле слышно сказал ему вслед Хрущев, – если американцам нос не утрем… уничтожу как мышь!

* * *

Ранним утром на первый путь Волжанского вокзала прибыл московский поезд. Тоненькие ручейки пассажиров, потихоньку сливаясь в единый бурный поток, потекли с перрона на привокзальную площадь.

Олейников вышел из вагона. Настроение было неважное. Вчера утром Олейников больше часа прождал Плужникова в назначенном месте, но генерал так и не пришел. Из ближайшего автомата Олейников позвонил ему на домашний номер, представился майором Зориным, и подошедшая к телефону домработница прохлюпала в трубку: «А вы разве не знаете? У Павла Михайловича валюту нашли… и арестовали…»

«Уныние – самый большой грех», – подумал Олейников и, помахивая небольшим чемоданчиком, решительно направился на площадь перед вокзалом. На остановках автобуса и такси уже стояла неимоверная очередь. Олейников решил пройтись пешком, как вдруг из-за поворота, взвизгнув шинами, выскочил таксомотор и тормознул рядом с ним.

– Свободен? – спросил Олейников, заглядывая в открытое окно такси.

– Садись в машину, дюндель! – прохрипел сидевший за рулем Слива.

И в тот же момент Олейников почувствовал, как с двух сторон в его бока уперлись отточенные ножи.

– Хэлло, дядя! – раздался балагуристый голос Кузи. – А мы уж соскучились без тебя. Как это, ви мист ю, бэби! Третьего дня должен был вернуться – мы ждем, письма пишем, все караулки проглядели, а ты все не едешь и не едешь…

– Да он небось все бабки в столице на музеи потратил, – пропыхтел Бурундук, заталкивая Олейникова на заднее сиденье, – а впечатлениями с пацанами делиться не хочет.

– Зетс райт! – загоготал Кузя, садясь рядом с Олейниковым и захлопывая дверь.

– Дуй к Шатуну, по-бэрому! – бросил Сливе Бурундук, запрыгивая в машину.

* * *

По телевизору шел футбольный матч. Шатун, развалившись в своем любимом кресле, в полудреме следил за вялой игрой футболистов. В дальнем углу сторожки сидел на стуле Потный, нервно покусывая ногти.

Загромыхала входная дверь, и по лестнице скатился Олейников, выронив из рук свой чемоданчик. Следом спустились Бурундук, Кузя и Слива.

Шатун никак не отреагировал на их появление, казалось, что он по-прежнему дремлет. Стараясь не шуметь, бандиты встали вокруг лежавшего на полу Олейникова и замерли. В тишине прошла пара минут… Наконец Шатун зашевелился и, глянув на Потного, сквозь зубы прошипел:

– Гаси.

– Что?.. – не понял Потный.

– Аквариум гаси! – раздраженно буркнул Шатун.

– Ага, – кивнул Потный и, суетливо подбежав к телевизору, выключил его.

– Да… А как начинали! И слили… Лошары! – в сердцах сплюнул Шатун и повернулся к Олейникову: – Тренируют их, денежки народные тратят, стадионы им строят, а они?.. Фуфел гонят! Вот и верь после этого людям! А?

Шатун встал, подошел к лежавшему на полу Олейникову, присел рядом с ним и, взяв за пуговицу рубашки, заглянул в глаза:

– Как считаешь, можно людям верить али нет?

– Можно… – сглотнул Олейников.

– Вот и я думал, можно… – вздохнул Шатун и резанул Олейникова холодным взглядом: – Лавэ все спустил?

– Кончать его надо, Семен Аркадьевич. Билив ми, – встрял Кузя и, кивнув на Потного, добавил: – А этот, раз за него ручался, пусть отбатрачит.

– Что я? Я не ручался! Я так просто… – захныкал Потный.

– Че просто?! – взъерепенился Кузя. – Десять тысяч долларов – это тебе просто?! Это, блин, если на курс черного рынка, то есть умножить на сорок… это… это… – бешеные бабки получаются!

– Ша всем! – стукнул кулаком по полу Шатун.

Все смолкли.

Шатун склонился к Олейникову:

– Сорока на хвосте принесла: Яшка тот лыжи отстегнул.

– Есть такое… – подтвердил Олейников.

– Теперь скажешь, он и бабки наши с собой прихватил, а? – ухмыльнувшись, спросил Шатун.

– Сам он его и замочил, паскуда, – пропищал Кузя, – чтоб мани наши кровные прикарманить. Билив ми.

– Что молчишь? – прищурился Шатун. – Видишь, пацаны встревожены.

Олейников потянулся к чемоданчику. Кузя подпрыгнул, метнулся к Олейникову и замахнулся ножом.

– Пожди! – перехватил руку бандита Шатун и, указав на чемоданчик, спросил у Олейникова: – Чего там у тебя?

– Презенты нам из Москвы привез. Конфекты-бараночки… – усмехнулся Кузя.

– Конфетки – это хорошо, – криво улыбнулся Шатун. – Пусть предъявит!

Олейников встал, поднял чемодан и, щелкнув замками, высыпал на стол толстые пачки рублей!

* * *

Когда Олейников из автомата позвонил Плужникову домой и узнал об аресте генерала, он понял, что случилась катастрофа – вся операция теперь была фактически провалена. В груди тревожно кольнуло. Он остался один – без помощи, без денег. Теперь надо было действовать самостоятельно. Олейников достал записную книжку и набрал номер. Послышались долгие длинные гудки, наконец в трубке раздался сонный голос:

– Аллэ, говоритэ!

– Гия, это я, – сказал Олейников. – Помнишь, ты мне предлагал поиграть еще разок в карты с твоими клиентами? У меня есть пара свободных часов…

* * *

Поздно вечером Олейников с Гией вышли из гостиницы «Советская». В руках Олейников держал маленький чемоданчик. Гия подбежал к припаркованному у входа «ЗИМу» и распахнул дверцы. Они сели в машину. Олейников огляделся и, убедившись, что вокруг никого нет, положил чемоданчик на колени и открыл его. Внутри лежали толстые пачки сторублевых банкнот.

– Для начала игры я брал у тебя взаймы двадцать тысяч – вот они, – сказал Олейников, передавая Гие пару пачек. – Сегодня мой выигрыш – девятьсот тысяч без малого. Поскольку клиенты твои, а руки мои – честно делим пополам.

И Олейников стал отсчитывать Гие половину содержимого чемоданчика.

– Слушай, брат, – возбужденно глядя на пачки денек, сглотнул Гия, – давай по городам поедем, на гастроли, совсэм по-крупному ыграть будэм. Я чэловэк извэстный, уважаэмый – буду богатых людэй подгонять. Ты ыграт будэшь, выгрыш, как сэгодня, – пополам. А?

– Спасибо, Гия, сейчас не могу. Дело мне надо закончить…

– А я – нэ дэло? – воздел руки к небу Гия. – Тэбе дэсят тысяч долларов надо было отыграть, а ты в рублях в два раза большэ выграл! А вмэстэ мы можэм в дэсять раз большэ выграть!

– Не обижайся, – улыбнулся Олейников. – Ты мне помог, спасибо. Но сейчас не могу. Подбрось лучше до вокзала…

– Ладно… – кивнул Гия, пряча деньги в кожаную сумку и заводя мотор. – Тэбэ тоже спасибо. Но эсли пэрэдумаэшь или помощь эще нужна будэт – звони!

* * *

Кузя, Слива и Потный вожделенно наблюдали, как Бурундук заканчивал пересчет купюр.

– Как в аптеке! – сказал он, завершив процедуру, и пододвинул разложенные на столе стопки денег к Шатуну.

Тот взял наугад одну из купюр, посмотрел ее на свет, понюхал, похрустел возле уха, потом расплылся в довольной улыбке и, повернувшись к Олейникову, воскликнул:

– Умничка!

– Я, как видите, за базар отвечаю… – сказал Олейников. – А вы? Что с цехом-то?

Улыбка исчезла с лица Шатуна, он встал из-за стола, подошел к Олейникову и, сплюнув на пол, спросил с вызовом:

– Предъяву делаешь?

– Так… просто интересуюсь… – ухмыльнулся Олейников.

Шатун помолчал немного, сверля Олейникова колючим взглядом, потом вновь улыбнулся и дружелюбно сказал:

– Это правильно… Интерес – двигатель прогресса… И Шатун свое слово всегда держит. Нашли мы твой цех, что куртки замшевые шьет. Шатун сказал – Шатун сделал.

– Где?! – не сдержал волнения Олейников.

– Не паникуй! – похлопал его по плечу Шатун. – Езжай к себе, а вечерком вместе прокатимся…

* * *

Человек в клетчатой кепке и сером плаще спустился к пристани, бросил быстрый взгляд на афишу:

…и поднялся по качающемуся трапу на борт.

Актовый зал парохода был набит народом. Сцену украшали красочные плакаты с изображением устройства Солнечной системы, схем космических кораблей и траекторий их полетов. На трибуне размашисто жестикулировал лектор:

– Разгон при старте и маневрирование в мировом пространстве межпланетного корабля будут производиться с помощью тяговых двигателей, а при посадке вступят в действие тормозные двигатели. Сопла обращены вниз, они дадут возможность «висеть» на одном месте. Для посадки корабль должен иметь колесное или гусеничное шасси…

Стараясь не привлекать внимания, человек в кепке проскользнул вдоль стены и сел на пустовавший стул рядом с «объектом», с которым он уже встречался в привокзальной столовой и читальном зале библиотеки.

– Хочу вас обрадовать, – откашлявшись, тихо произнес человек в кепке, не поворачивая головы, – ваша почтовая марка, как она там называлась – «Пропавшая дева»? – уже куплена. Скоро вы ее получите.

– Спасибо, – чуть заметно кивнул головой «объект».

– Но при одном условии, – в голосе «кепки» появились стальные нотки, – если вы не перестанете скрывать от нас информацию. На прошлой нашей встрече, после вашего возвращения из Днепровска, вы забыли рассказать о новом проекте ваших смежников.

– Что вы имеете в виду?

– Бросьте. Данные нашей спутниковой разведки показывают резкую активизацию деятельности Днепровского завода, а также строительство новой стартовой площадки на Байконуре.

«Объект» задумался, потом нехотя выдавил из себя:

– Готовится испытательный пуск новой ракеты… ракеты иной конструкции, чем производится на нашем заводе.

– Эта ракета тоже может быть использована для полета человека?

– Нет. Планируется доставка ядерного заряда на Луну.

– На Луну? – удивилась «кепка». – А смысл?

– Продемонстрировать человечеству наши достижения.

– Забавно, – улыбнулся человек в кепке и, заметив, как «объект» судорожно мнет пальцы, спросил: – А что вы так нервничаете?

– Вы обещали решить проблемы с моим цехом…

– Разве история с уголовниками имела какое-то продолжение?

– Похоже, что да…

– Ну, рассказывайте… – сказал человек в кепке, пододвигаясь поближе.

«Объект» наклонился к «кепке» и перешел на шепот, который тут же растворился в громогласной речи лектора, продолжавшего свое выступление:

– Когда-нибудь, через много лет, более мощные и более совершенные корабли свободно полетят в безбрежные просторы Вселенной, но на первых порах необходимы групповые полеты. Корабли вначале должны поддерживать друг друга, чтобы не затеряться в пространстве. Нельзя не вспомнить, что Северный полюс тоже осваивался отрядом самолетов…

* * *

В окно мастерской постучали. Олейников отложил паяльник, поставил на полку очередной отремонтированный примус, подошел к окну и увидел физиономию Потного, который тут же расплылся в улыбке и призывно помахал ему рукой.

Через минуту трофейный мотоцикл Олейникова уже мчался по вечерним улицам Волжанска.

– Три километра от города! – пытаясь перекричать ветер, объяснял Олейникову сидевший сзади Потный. – На автобазе колхозной они производство и организовали… Красавчики!.. Сейчас направо!

Олейников заложил такой крутой вираж, что Потный зажмурился и изо всех сил вцепился в его куртку. Мотоцикл выскочил на загородное шоссе и стал набирать скорость.

– Пацаны уже там, – сообщил Потный, – с директором общаются. А меня Шатун за тобой послал. Справедливый он…

* * *

Покачивавшиеся на длинных проводах тусклые лампы с трудом рассеивали полумрак заброшенного цеха колхозной автобазы. По помещению были расставлены швейные станки, возле которых лежали большие тюки технической замши. В дальнем углу стояли штабелями деревянные ящики, заполненные готовыми изделиями – замшевыми куртками.

За ящиками у пустого сейфа вертелись Кузя, Бурундук и Слива, рядом с ними сидел привязанный к железному стулу директор цеха. Рубашка его была разорвана, по лицу текла кровь, глаза были закрыты, он иногда вздрагивал и мычал разбитыми губами что-то нечленораздельное.

– Ты хочешь сказать, что это – все?! – взревел Шатун, размахивая перед носом директора тоненькой пачкой денег, извлеченной из сейфа. – Все, что нажито непосильным трудом?!

– Клянусь! – с трудом прохрипел директор. – Я же не хозяин… я только за производство отвечаю… это просто зарплата рабочим…

– Гонит он, билив ми, – авторитетно заявил Кузя и пнул директора ногой.

Из-за скрежета скользнувшего по бетону стула никто из бандитов не услышал, как за их спиной под крышей цеха тихо скрипнуло слуховое окно. В темном проеме показалась голова человека в клетчатой кепке…

– А кто хозяин? Кто бабки гребет?! – рыкнул Шатун на директора цеха.

– Я не знаю… – простонал директор и заплакал.

Шатун повернулся к Сливе и сухо приказал:

– Сверли.

Слива взял лежавшую на ящике ручную дрель и, удерживая ее наперевес, как автомат, стал приближаться к жертве.

Лицо директора сковал ужас.

Наблюдавший из слухового окна человек в кепке набрал полные легкие воздуха, поднес к губам короткую металлическую трубку и стал прицеливаться…

Слива приставил сверло к голове директора и начал медленно вращать рукоятку.

– Не надо! – вскричал директор цеха. – Я скажу! Я все скажу!

Раздался еле слышный воздушный хлопок…

Директор дернулся, стул опрокинулся навзничь, тело директора забилось в конвульсиях, и через мгновение он затих.

– Ты че сделал, козлина? – с недоумением поглядев на Сливу, сурово спросил Шатун.

– Вы же сами сказали: сверли… – развел руками Слива.

– Придурок! – сплюнул в раздражении Шатун.

Бурундук пощупал пульс на шее директора.

– Гикнулся, – сообщил он. – Сердце, наверное… Чего-то часто сердечники попадаться стали. Может, самому провериться?..

Скрипнула входная дверь, в цех вбежали Потный с Олейниковым.

– Неувязочка вышла… – пояснил Слива, показывая Олейникову на труп директора.

– Урожай забирайте и валим! – приказал всем Шатун.

Бандиты бросились таскать деревянные ящики с куртками.

Олейников склонился над телом. В области сердца из трупа торчала маленькая длинная иголка с оперением на конце. Олейников аккуратно извлек ее и спрятал себе в карман. Потом из пиджака директора забрал его паспорт…

– А ты чего не пыхтишь?! – недовольно крикнул ему Бурундук, пробегая мимо с ящиком в руках. – Давай тоже таскай!

Олейников встал, подошел к штабелям, взялся за один из ящиков и уже собирался нести его в грузовик, но остановился. Его внимание привлекли нанесенные на боковую поверхность каждого ящика непонятные черные штампы, по виду напоминавшие японские иероглифы…

* * *

Из открытого окна дачи Сидорова доносились отрывистые крики.

Егор Петрович в любимом спортивном облачении изо всех сил лупил боксерскую грушу. Нанеся последний, как ему показалось – победный, удар, Сидоров выдохнул и повернулся к подобострастно следившему за тренировкой Гудасову.

– Торопишься, очень ты торопишься! – покачал головой Сидоров.

– Егор Петрович, я ж для пользы дела предложил… – проскулил Гудасов.

– Пользы от этого ныне будет мало. Сейчас займешь место Плужникова, на тебя вся ответственность за операцию в Волжанске и ляжет. А раз я тебя двигаю, то и мне отвечать придется. Насколько я знаю, дела Плужникова пока генералу Ермольцеву передали…

Гудасов кивнул.

– Вот и славно, – продолжил Сидоров. – Он ведь раньше на хозяйстве был, большим умом никогда не блистал. Мужик он не вредный, я его знаю.

– Егор Петрович, а вы не могли бы попросить Ермольцева включить меня в его группу?

– Это еще зачем? – строго спросил Сидоров.

– Для пользы дела, – немного смутившись, ответил Гудасов. – Вы же сами сказали, что дела Плужникова Ермольцеву передали. Вот и покопаюсь в них. Может, что-нибудь новенькое на Плужникова нарою. А потом, вдруг в этих делах у Плужникова что-нибудь лишнее завалялось?.. По генералу Кубину или по «Ленинградскому делу»?

Сидоров задумался, потом со всего размаха шарахнул по груше и с пренебрежением бросил:

– Ладно, позвоню ему.

* * *

Даллес отложил шифровку, полученную из посольской резидентуры в Москве, и поднял глаза на Тоффроя.

– Итак, подведем итоги, – сказал он, раскуривая трубку. – Если других источников утечки информации, кроме нашей посольской резидентуры, нет, то в КГБ знают лишь псевдоним агента – Томас, то, что он был заброшен в СССР десять лет назад, что прошел обучение в «Дабл ЭФ» – и все. Наш человек в КГБ подтверждает это. Кроме того, он сообщил, что курировавший операцию в Волжанске генерал Плужников арестован за незаконные валютные операции. Ничего не приходит в голову?

– Вы хотите сказать?.. – у Тоффроя загорелись глаза.

– Именно! – воскликнул Даллес. – Они хотели поиграть с нами, теперь мы поиграем с ними. Мне кажется, что Дедал чудесно подходит на роль Томаса, а Плужников – на роль нашего человека в КГБ. Подумайте, кто поможет нам разыграть этот маленький спектакль…

* * *

Зорин сидел на перевернутой старой лодке на самом краю песчаной отмели Волги, курил свой «Казбек» и уныло смотрел на набегавшие волны. Он потянулся за маленьким плоским камушком, валявшимся под ногами, поднял его и, размахнувшись, бросил в речку.

Шлеп-шлеп-шлеп! – запрыгал камушек по воде.

Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп-шлеп! – обогнал его другой.

– Здрасьте, Сергей Александрович! – послышался за спиной майора голос Олейникова.

Зорин не ответил. Петр обошел лодку и сел рядом.

– Вот ведь какое дело, Сергей Александрович… – выдохнул он. – Чтоб Павлу Михайловичу помочь, нам с вами дальше работать надо вместе…

Зорин молчал.

– У меня вот тут просьба одна есть… – сказал Олейников, протягивая майору карандашный набросок иероглифов, которые он приметил на ящиках в подпольном цехе. – Мне кажется, это – эмблема какого-то завода или предприятия… Как бы выяснить какого?

Зорин повернулся к Олейникову и, даже не взглянув на протянутый листок, тихо спросил:

– Это ты ведь Плужникова подставил? Ты?

– Получается, что я… – вздохнул Петр. – Случайность подвела. Говорил я: там у вас в Москве гнида какая-то завелась…

– А ты не гнида? – перебил его Зорин. – Что-то много у тебя случайностей, Олейников, много! Случайно скрыл, что у американцев в разведцентре учился, случайно все ниточки обрубаются, случайно генерала Плужникова подставил… Никогда я тебе не верил, никогда. Застрелил бы тебя как собаку прямо сейчас…

Зорин замолчал.

– Ну так стреляй… – сказал Олейников, заглядывая ему в глаза.

– Придет время – застрелю, – твердо сказал майор. – А пока… Павел Михайлович свой приказ не отменял. А он мне до сих пор начальник…

Зорин встал и пошел прочь, через два шага обернулся и сквозь зубы процедил:

– Чтоб из города ни на шаг! Сидеть тихо! Понял?! Если что, застрелю, забыв про приказ!

Олейников вздохнул, пожал плечами и спрятал в карман листок с зарисовкой.

* * *

Сайрус и секретарь посольства США Чейн разыграли отрепетированную заранее сцену как по нотам. Чейн сел поближе к микрофону, вмонтированному в герб, а Сайрус, нарочито громко хлопнув дверью, вошел в кабинет:

– Добрый день, сэр!

– Добрый день, Сайрус, – четко выговаривая слова, ответил Чейн. – Хотя он и не добрый. У нас большие проблемы, Сайрус.

– Что случилось, сэр?

– Наш человек в КГБ арестован.

– Как? – немного театрально удивился Сайрус. – Им удалось его вычислить?

– Нет, Сайрус. Его подвела банальная жадность и глупая неосторожность…

* * *

Буквально через час запись этого разговора слушал вместе с коллегами генерал Ермольцев, назначенный на место Плужникова исполняющим обязанности заместителя начальника Второго главного управления КГБ СССР.

– …Его подвела банальная жадность и глупая неосторожность, – несся из магнитофона голос секретаря посольства США. – Помните те десять тысяч долларов, которые мы в качестве платы передали ему через Томаса? Решил поменять на рубли и попался…

– Надо срочно предупредить Томаса, – ответил Сайрус.

– Действуйте! – приказал секретарь.

– М-да… – протянул Ермольцев, выключив магнитофон и оглядев собравшихся в его кабинете, среди которых был и Гудасов.

Генералу было на вид лет шестьдесят пять, из которых более половины он проработал в органах госбезопасности на различных ответственных, но в основном административно-хозяйственных должностях, что наложило свой отпечаток и на его лицо.

– А ведь честным прикидывался, – покачал головой Ермольцев. – Я помню, лет пять назад квартиры распределяли, так Плужников отказался. Майору какому-то отдал. Сказал, мол, майор в общаге живет – ему нужнее. М-да…

Рассуждая о добродетелях, генерал поглядывал на подчиненных, ожидавших его приказов и распоряжений, и судорожно пытался сообразить, с чего бы начать…

– А чего с этим, как его… – спросил он.

– Томасом? – подсказал Гудасов.

– Томасом, – радостно согласился Ермольцев. – Что мы с ним делать-то будем? Как, вы говорите, его фамилия?

– Олейников Петр Алексеевич, – сообщил Гудасов.

– Значит, Олейников… М-да… – почесал затылок генерал. – Ну что же? Надо определить его местонахождение и брать с поличным!

– Товарищ генерал, – обратился Гудасов, – по моим оперативным данным, он может находиться в городе Волжанске. Разрешите мне заняться…

– Займитесь! – не дал договорить ему Ермольцев. – Сначала выследить. Не мне вам объяснять, как это делается. Потом – брать! И только с поличным! По моей команде!

Довольный собой, генерал оглядел присутствующих и, вернувшись к своим мыслям, опять закачал головой:

– Ну надо же… М-да…

* * *

Собравшись в цехе Волжанского завода, Онегин, Брагин и Цибуля с восхищением наблюдали, как Либерман колдует над радиоблоком управления, поочередно ловко орудуя то паяльником, то своим шикарным многофункциональным швейцарским ножом.

Наконец он закончил ремонт, захлопнул крышку блока, повернулся к коллегам и, расплывшись в улыбке, развел руки в стороны, как циркач перед публикой:

– Вуаля! Все готово!

– Сейчас проверим… – сказал Брагин, щелкая тумблером включения.

Цибуля прислушался.

– Вторая лампа свистит… – хмыкнув, сказал он.

– Да не может быть! – воскликнул Либерман.

Он снова вскрыл блок, поднес к контактам тестер и с досадой сплюнул:

– Вот черт! Точно, пробило ее!

– Н-ну, д-дядя Коль, ты д-даешь… – восхитился Онегин.

Цибуля смущенно заулыбался.

– Главное для утончения слуха… – назидательно пояснил он, доставая из кармана флакончик с настойкой, – это своевременно принимать прописанный препарат. Согласно анамнезу.

Гулко хлопнула входная дверь в цех. Все обернулись.

– Дядя Коль! – крикнул Цибуле вбежавший в цех заводской бухгалтер, доставая из нарукавника какую-то бумажку и размахивая ею над головой. – Я выяснил!

– Иду! – отозвался Цибуля, направляясь к бухгалтеру.

– Я выяснил! – продолжал радостно кричать тот. – Я все выяснил! Это эмблема Рижского завода радиоаппаратуры!

– Ну че ты орешь? Дай сюда! – недовольно проворчал Цибуля, подбежав к бухгалтеру. – Выяснил – спасибо тебе огромное… Но че орать-то?!

Либерман посмотрел на них, повернулся и пошел к выходу.

– За новой лампой схожу… – бросил он от порога.

– Н-ну, п-пойдемте, т-товарищи! – махнул рукой Онегин. – Н-надо работать!

Все потянулись к выходу. Онегин тоже сделал шаг и остановился – его взгляд упал на оставленный на столе Либерманом швейцарский нож «Викторинокс»!

* * *

Они встретились у автомата с газированной водой неподалеку от заводского клуба.

– Знаете, у меня складывается впечатление, – произнес человек в клетчатой кепке и сером плаще, допив газировку и споласкивая стакан, – что не вы на меня работаете, а я на вас.

– Я мог бы как-то сам попытаться решить эту проблему… – с сомнением в голосе сказал стоявший за ним «объект».

– А вот этого не надо, – откашлявшись, решительно ответил человек в кепке. – У каждого своя работа. Я прокачусь на Рижское взморье, а вы занимайтесь своим делом. И не нервничайте… это вредит работе.

* * *

Уже по тону помощника начальника Волжанского управления КГБ, позвонившего утром по телефону, Зорин понял, что отношение к нему резко изменилось.

– Вот, товарищ майор, ознакомьтесь, – непривычно сухо сказал Копейкин, когда Зорин вошел в его кабинет, и протянул майору телеграмму. – Ваши особые полномочия отменены приказом генерала Ермольцева. С этой минуты вы поступаете в мое распоряжение.

Зорин пробежал глазами текст телеграммы.

– Ознакомились? – переспросил его Копейкин.

– Так точно, товарищ подполковник, – прикусив губу, кивнул Зорин.

– Впредь все ваши действия согласовывать со мной, – важно сказал Копейкин. – А сейчас я попрошу вас написать мне два рапорта: о проделанной работе в нашем городе… и о ваших взаимоотношениях с гражданином Плужниковым. На работе и вне ее.

– Быстро же товарищ генерал для вас стал гражданином… – сказал Зорин, глядя в глаза Копейкину.

– А если он для вас до сих пор «товарищ», – язвительно произнес Копейкин, – то второй рапорт я прошу написать как можно более детально.

В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и заглянувший помощник Копейкина сообщил:

– Роблен Порфильевич, тут товарищи из Москвы подъехали…

– Пусть зайдут! – махнул рукой подполковник.

На пороге появились Грошев и Юров.

– Товарищ подполковник, – козырнул Грошев, – капитан Грошев и старший лейтенант Юров по приказу генерала Ермольцева прибыли в ваше распоряжение для оказания содействия Волжанскому управлению КГБ!

* * *

Неся в руках сковородку с традиционной жареной картошкой, Цибуля прошел из кухни в комнату и с любовью оглядел накрытый на двоих стол. Огурчики, помидорчики и купленные по случаю на базаре соленые грузди, которые так любил со сметаной Олейников. Бутылку водки он пока оставил в холодильнике, – Петруша ругался, когда она бывала теплой. Цибуля поставил сковородку в центр стола, накрыл полотенцем, чтоб не остыла, и опустился на стул в ожидании.

Позади него послышался шум, и в распахнутое окно влез Олейников:

– Здоро́во, дядя Коль! Чего окно открыто – не простудишься?

– Тебя ждал, – по-отцовски буркнул Цибуля, делая вид, что сердится за опоздание. – Ты ж в последнее время только через окно и ходишь…

– Да у твоего подъезда опять та же пара придурков сидит – вид делают, что в домино играют.

– Ну, я так и подумал… Ужинать-то будешь?

Олейников оглядел стол.

– Батюшки! – воскликнул он, обнимая Цибулю и присаживаясь. – Ну, дядя Коль, у нас сегодня просто банкет какой-то!

– Ну ладно-ладно… – потеплевшим тоном проворчал Цибуля и стал накладывать Олейникову в тарелку еду. – Я, между прочим, не только поляны накрывать умею. Вот, смотри, я все выяснил, что ты просил.

И Цибуля протянул Олейникову листок с иероглифической зарисовкой:

– Рижский завод приборостроения и измерительной аппаратуры.

– Точно? Узнал? – хитро улыбнулся Олейников.

– Как в аптеке. Согласно анамнезу.

– Молодец, дядя Коля! – чмокнул его в щеку Олейников.

– Они нам приборы поставляют в этих ящиках, – важно пояснил Цибуля, – на условиях возврата тары. Сюда с аппаратурой грузовики идут, а назад, значит, тару везут.

– Спасибо тебе, дядя Коль, большое дело сделал! – еще раз похвалил его Олейников и вернулся к поглощению пищи.

Цибуля ковырнул вилкой, проглотил пару кусочков, вздохнул и, отодвинув от себя тарелку, спросил:

– Ты когда поедешь-то?

– Куда? – сделал вид, что не понимает, Олейников.

– На кудыкину гору! – с обидой в голосе ответил Цибуля. – В Ригу-то?

– А с чегой-то ты взял, что я в Ригу еду?

Цибуля замолчал, надулся, вытащил из жилетки часы-луковицу, посмотрел на время, потом извлек из другого кармана склянку с настойкой и сделал глоток. Олейников, следивший за его манипуляциями, вздохнул, подошел к Цибуле и обнял его.

– Ладно, дядя Коль, не обижайся. Завтра и поеду. Куртки эти замшевые, как теперь стало ясно, они в Ригу сбывали.

– Сотрудникам? На радиозаводе? – удивился Цибуля.

– Ну почему обязательно на радиозаводе?.. Они могли завод лишь как транспортировочный узел использовать. Так что где-то там, в Риге, оптовик сидит. И этот оптовик наверняка с самим хозяином подпольного цеха знаком – обороты-то большие были…

Цибуля с восхищением посмотрел на Олейникова.

– Дядя Коль, кстати, ты такого, Салеева Руслана Викентьевича, не знаешь? – спросил Олейников, доставая из кармана паспорт убитого директора подпольного цеха.

– Не слыхал…

– А пошукаешь?

– Пошукаю.

– Ну а фотоаппарат и простыня у тебя хотя бы найдутся? – вглядываясь в фотографию Салеева в раскрытом паспорте, спросил Олейников.

* * *

Полумрак ванной комнаты был слегка разбавлен светом красного фонаря. В кювете с раствором проявлялась фотография Олейникова размером на паспорт. Прихватив ее пинцетом, он сполоснул отпечаток в ванночке с водой, опустил в закрепитель и, выждав несколько секунд, прицепил готовую фотографию прищепкой на бельевую веревку.

Потом взял паспорт Салеева, нагрел над фонарем страничку с фотографией владельца и, аккуратно поддев лезвием бритвы, отделил ее от бумаги. Приложил на освободившееся место собственное фото. Затем, разрезав пополам сырую картофелину, с ювелирной точностью перевел гербовую печать с фотографии директора цеха на свою.

* * *

Самолет приземлился в Риге рано утром.

Олейников с маленьким чемоданчиком, который он не сдавал в багаж, вышел из здания аэропорта, взял такси и уже через час любовался через высокие окна кафе-стекляшки на пеструю жизнь прибалтийского города.

– Что буу-дете закаа-зывать? – с характерным латышским акцентом спросил его подошедший официант.

– Можно что-нибудь национальное? – спросил Олейников.

Официант бросил на Олейникова высокомерный взгляд и с достоинством произнес:

– На-ци-онааль-ное кон-чи-лось в сороко-воом году!

Олейников улыбнулся:

– Тогда сосиски и чай.

Официант, гордо встряхнув головой, удалился.

Олейников достал блокнот и, решая, с чего начать поиски оптовика, стал набрасывать схему подпольного бизнеса:

ПРОИЗВОДСТВО → ТОВАР → ТРАНСПОРТИРОВКА → ОПТ → РОЗНИЦА → ДЕНЬГИ

Поразмыслив немного, Олейников обвел в кружок слово «СБЫТ».

* * *

В комиссионном магазине на улице Петера Стучкаса, что до войны называлась Тербатас, толпился народ. Чего только не было на прилавках: магнитофоны и радиолы, часы, фарфор и хрусталь, ковры и паласы, одежда и обувь. Несмотря на недавно принятое постановление Президиума ЦК КПСС «Об усилении борьбы против контрабандной деятельности», большая часть товаров была заграничного производства – сказывалась близость Рижского торгового порта.

Продавец с видом важного и неприступного вельможи прогуливался вдоль длинных рядов вешалок, на которых красовались разного фасона и цвета костюмы, плащи и пальто. Дойдя до секции, где висели замшевые куртки, продавец протянул руку, чтобы поправить ценники, как вдруг вешалки раздвинулись, и прямо перед его носом возникло улыбающееся лицо Олейникова, стоявшего с другой стороны ряда с чемоданчиком в руке.

– Хорошие куртки… – цокнул языком Олейников.

– Очень… – смутившись от неожиданности, с прибалтийским акцентом произнес продавец и для убедительности добавил: – Импортные. Эф-Эр-Гэ.

– ФРГ? – недоверчиво переспросил Олейников, проверяя на ощупь материал.

– ФРГ! – настойчиво повторил продавец. – Моряки привозят, сдают нам на продажу…

Олейников стремительно обошел разделявшую их вешалку и с лучезарной улыбкой приблизился к продавцу.

– У меня, собственно, вот какое дело… – сказал он, ловким движением руки достал из своего кармана денежную купюру и, взмахнув ею перед носом продавца, быстро опустил в карман его халата.

На лице продавца тут же отобразилось полнейшее внимание к персоне Олейникова.

– Можно ли заказать у этих «моряков», – продолжил, улыбаясь, Олейников, – крупную партию таких же курток?

– Партию?.. – переспросил продавец, забыв про прибалтийский акцент.

– Для начала штук тридцать, – наклонившись к продавцу, зашептал Олейников. – Я являюсь руководителем студенческого хора, и, согласно творческой концепции, мне бы хотелось одеть всех хористов в одинаковые замшевые куртки.

– Хористов?.. – поднялись брови продавца.

– Хористов, – кивнул Олейников, многозначительно оглядевшись по сторонам.

– А… я понимаю… – протянул продавец. – Вам надо говорить с директором магазина. Он очень любит хоровое пение. Пойдемте!

* * *

– Значит, тридцать штук? – недоверчиво глянул на улыбающееся лицо Олейникова директор комиссионного магазина, крупный лысый мужчина лет шестидесяти с белесыми ресницами.

– Тридцать, – подтвердил Олейников, присаживаясь на стул напротив директора и забрасывая ногу на ногу. – Для начала…

– Ну и как бы вы хотели оплатить? – с усмешкой спросил директор. – По частям или полностью?

– Полностью. – Олейников, звонко щелкнув замками, вынул из чемоданчика толстую пачку денег и положил ее на стол.

Благожелательная улыбка озарила лицо директора.

– У нас в магазине таких курток всего четыре, – сказал он с придыханием. – В других еще, может быть, штук пять осталось. А кожаные вас не интересуют?

– Из уважения к вам, Арнольд Соломонович, – сказал, закуривая, Олейников, – могу взять одну кожаную. Лично для себя. Но хористам… Не могу нарушать творческую концепцию – нужна замша. – И, подмигнув директору, добавил: – Думаю, и вам лично это будет интересно.

Взгляд директора метался от денег к Олейникову, он соображал.

– Я же понимаю, – продолжил Олейников, пустив к потолку колечко дыма, – что у вас есть кто-то, кто обеспечивает централизованные поставки этих изделий. И отнюдь не из-за рубежа. А у меня много «дружественных хоровых коллективов». Сведите меня с поставщиком, и семь процентов комиссионных – ваши.

Пальцы директора забили барабанную дробь по полированной крышке стола.

– Арнольд Соломонович, – сказал Олейников, перестав улыбаться, – если бы я был из ОБХСС, то согласился бы и на кожаные куртки, а поскольку…

– Десять… – перебил его директор.

– Что «десять»? – не понял Олейников.

– Десять процентов, – сказал директор, пожирая взглядом пачку банкнот на столе, – и я помогу развитию хорового пения в стране!

* * *

Вечером того же дня Олейников с директором комиссионки сидели за столиком в закрытом для простых советских граждан ресторане гостиницы «Интурист». Директор уже изрядно выпил, его тянуло на откровенность.

– Мы этикетки эти сами пришиваем – и в комиссионки… – вещал он, периодически соскальзывая локтем со стола. – Все думают, что это моряки из загранок привезли. Идут хорошо…

Чокнувшись очередной раз с директором, Олейников бросил взгляд на часы.

– Арнольд Соломонович, – с некоторым раздражением в голосе сказал он, – мне казалось, у нас стали налаживаться серьезные отношения…

– Я вас уверяю, встреча состоится, – зашептал директор, озираясь по сторонам. – Это очень серьезный в нашем городе человек, вы даже не можете представить как…

Он не договорил. Двери ресторана распахнулись, и на пороге появилась эффектная женщина лет тридцати пяти, в деловом, но весьма подчеркивающем ее шикарную фигуру костюме, с вызывающе модной стрижкой и идеальным макияжем. Сквозь строй подобострастно здоровавшихся с ней официантов она величественно проследовала к столику, за которым сидели Олейников и директор.

– Мадам Ласкина! – восхищенно воскликнул Арнольд Соломонович, бросаясь ей навстречу и целуя ручку.

– Добрый вечер, мальчики, – обаятельно улыбнулась Ласкина. – Извините за опоздание, просто не хотелось отрывать вас от трапезы, да и на работе дел невпроворот.

– Ну что вы, Алла Борисовна, какие извинения! – продолжал ворковать директор. – Я так рад вас видеть! Позвольте представить моего друга…

Слегка смущенный, Олейников встал и склонил голову:

– Руслан.

– Как романтично! Алла… – обворожительно рассмеялась Ласкина, протягивая ему руку, – но вы, Руслан, можете звать меня Людмилой.

– Очень приятно, – сказал Олейников, целуя ей ручку и потихоньку приходя в себя. – Такая очаровательная дама – и так много работает?

– Алла Борисовна – директор гостиницы, в ресторане которой мы имеем честь с вами ужинать, – пояснил Арнольд Соломонович.

– Вот как! – проявил искреннюю заинтересованность Олейников, подставляя Ласкиной стул. – Какая у вас тяжелая работа!

– У нас ведь любой труд в почете, – присаживаясь, сказала Ласкина. – Кстати, вы где остановились?

– Я только утром прилетел и…

– Считайте, что у вас этой проблемы нет… – перебила его Ласкина и, одарив Олейникова томным взглядом, крикнула официанту: – Валерочка, принеси нам бутылочку моего любимого шампанского!

* * *

Поздно вечером на Центральный рижский вокзал прибыл скорый поезд. Гремя тележками, на перрон устремились носильщики. Размахивая руками и заглядывая в окна, заметались встречающие. Из вагона вышел человек в клетчатой кепке и сером плаще, бросил взгляд на часы и растворился в потоке пассажиров.

* * *

Официант открыл очередную бутылку шампанского, разлил игристое вино по бокалам и исчез, словно призрак, в полумраке ресторана гостиницы «Интурист».

– Ну что же, Руслан, ваше предложение весьма заманчивое, – игриво сказала Ласкина, чокаясь с Олейниковым. – Хотя в наш непростой век рекомендация какого-нибудь уважаемого человека была бы нелишней для начала нашего плодотворного сотрудничества.

– Рекомендация – в нашем деле все! – с трудом связывая слова, подтвердил директор комиссионки и запил шампанское водкой.

– Вы сколько планировали пробыть в нашем городе? – спросила Ласкина Олейникова.

– Дня три, не больше.

– Вот и чудесно, – хитро улыбнулась Ласкина. – В моей гостинице вам будут предоставлены все условия, чтобы в комфорте подумать о такой рекомендации.

– Благодарю вас, – склонил голову слегка расстроенный Олейников.

– А теперь мне пора, так что позвольте попрощаться, – вставая, сказала Ласкина и, сложив губы трубочкой, послала Олейникову воздушный поцелуй: – Чао, Руслан!

Олейников и директор встали.

Грациозно покачивая бедрами, Ласкина вышла из зала.

Проводив ее глазами, Олейников вновь сел за стол, потянулся за бокалом… и тут он заметил, что из дальнего угла ресторана, где гуляла шумная молодежная компания, кто-то машет ему рукой. Олейников присмотрелся: это была Алена!

* * *

Мягкий свет изящного торшера выхватывал из темноты изголовье резной кровати в просторном люксовом номере гостиницы «Интурист».

– Я думал, я тебя больше никогда не увижу… – прошептал Олейников, падая в изнеможении на подушки.

– Я тоже… – нежно поцеловав его, сказала Алена. – Но я очень рада, что этого не случилось…

В ее голосе Олейников уловил нотку двусмысленности.

– Чего не случилось? – спросил он.

Алена прикрыла свое обнаженное тело простыней.

– Знаешь, я хотела тебе сказать… – глядя в потолок, тихо произнесла она, – ты не все обо мне знаешь…

Начавшееся откровение прервал надрывный звонок телефона, стоявшего на столе в соседней комнате.

– Ты замужем, у тебя семеро детей и тебе далеко за пятьдесят? – улыбнулся Олейников, не обращая внимания на трезвонящий телефон.

– Подойди к телефону, – сказала Алена.

– Так что ты хотела сказать? – настаивал Олейников.

– Потом…

Олейников встал, обмотал вокруг себя простыню, подошел к телефону и поднял трубку.

– Алло, Москву заказывали? – раздался голос телефонистки.

– Да.

– Минутку, соединяю.

В трубке что-то прохрипело, раздался треск, и Олейников сквозь шум услышал знакомый голос Гии:

– Аллэ, аллэ, кто это?

– Гия, дорогой, здравствуй! Это Петр.

– Какой Петр?

– Гостиница «Советская», два туза – помнишь?

– А, Петр! Брат! – обрадовался Гия. – Куда ты пропал? Вах! Как я рад! Ты согласэн? Да? Когда мы едэм на гастроли?

– Гия, дорогой, обязательно поедем, – сказал Олейников, прикрывая трубку рукой. – Но сейчас мне нужна одна твоя услуга.

– Говори, брат, все сдэлаю!

– Нужна твоя рекомендация…

* * *

Тем временем человек в клетчатой кепке и сером плаще подошел к центральному входу в гостиницу «Интурист». Бдительный швейцар, выпятив грудь колесом, преградил было ему путь, но после того, как человек в кепке возмутился на чистейшем английском языке, широко распахнул перед ним дверь: «А… интурист, тогда – пожалуйста!»

Человек в кепке миновал просторный холл и облокотился на стойку регистрации, за которой у таблички «АДМИНИСТРАТОР» сидела миловидная девушка. Обменявшись с ней парой реплик, человек в кепке раскланялся и покинул гостиницу.

* * *

Алена проснулась.

– Ландыши, ландыши, светлого мая привет… – сквозь шум льющейся воды доносился из ванной бодрый голос Олейникова.

Сладко потянувшись, Алена встала с кровати, подошла к окну, распахнула тяжелые портьеры, и гостиничный номер озарился ласковыми лучами утреннего солнца. Она вспомнила его руки, его нежность, его страсть, и по ее телу разлилась сладкая истома. Алена почувствовала себя абсолютно счастливой…

В гостиной затрезвонил телефон.

Алена, пританцовывая, пробежалась по пушистому ковру и сняла трубку…

Олейников вылез из ванны, растерся махровым полотенцем и, взбив мыло в стаканчике, колонковым помазком стал наносить пену на щеки.

– Руслан! Тебя к телефону! – неожиданно грубо прозвучал голос Алены из гостиной.

Олейников, лишь набросив на бедра полотенце, выбежал в комнату.

– Извини, – язвительно, как умеют только женщины, сказала Алена и протянула ему трубку. – Я подошла к телефону, хотя, наверное, ты этого не хотел…

И, вздернув носик и поджав губки, она опустилась в кресло.

– Алло! – сказал Олейников.

– Руслан… – прозвучал из телефона бархатный голос Ласкиной. – Это ваша Людмила. Как я понимаю, я не вовремя…

– Нет-нет, – быстро ответил Олейников, бросив сконфуженный взгляд на Алену. – Я ждал вашего звонка.

– Мне только что звонил весьма уважаемый человек из Москвы, – сказала Ласкина, – его рекомендации более чем достаточно. Жду вас сегодня вечером у себя дома.

– В котором часу вам удобно?

– После восьми…

– Отлично, я буду в восемь ноль одна.

– Тогда пишите адрес! Я живу за городом…

Олейников взглядом попросил Алену дать ему с тумбочки блокнот, но та лишь хмыкнула и отвернулась.

– Записываю… – сказал в трубку Олейников, понадеявшись на свою память.

Ласкина продиктовала.

– До встречи! – попрощался Олейников и повесил трубку.

– Очаровательный голос, не правда ли, Руслан? – сказала Алена, делая ударение на имени «Руслан». – Или Петр все-таки?

– Алена, это не то, что ты подумала… – попытался обнять ее Олейников.

– Мог бы хотя бы дождаться моего ухода! – отстранилась она.

– Солнышко, не дуйся. Давай я сейчас быстро добреюсь, мы с тобой пойдем погулять, и я тебе все объясню.

И, улыбнувшись, Олейников исчез в ванной.

Алена бросила взгляд на захлопнувшуюся за ним дверь, тихо ступая, подошла к висевшей на стуле одежде Олейникова и опустила руку в карман пиджака. В ее руке оказался паспорт…

«Салеев Руслан Викентиевич», – прочитала она, глядя на фото Олейникова в паспорте.

Алена положила паспорт на место, подбежала к телефону и решительно набрала номер. Почти тут же ответили:

– Комитет государственной безопасности при Совете Министров Латвийской ССР, дежурный капитан Круминьш.

– Можете соединить меня срочно с полковником Гудасовым из Москвы? – зашептала в трубку Алена.

– Представьтесь, пожалуйста.

Алена вдохнула, чтобы ответить…

Из ванной комнаты донесся веселый голос Олейникова:

– Ландыши, ландыши…

В глазах Алены блеснули слезы.

– Алло! Говорите! – звучал в трубке требовательный голос капитана.

Не ответив, Алена повесила трубку.

Она быстро оделась и, нежно проведя на прощание рукой по пиджаку Олейникова, неслышно вышла из номера.

Через мгновение из ванной появился улыбающийся Петр.

– Аленка! Солнышко! Я почти готов…

Олейников прошелся по комнате, вбежал в спальню, – Алены, как и ее одежды, нигде не было. Улыбка исчезла с его лица. Он сел на кровать и закурил…

* * *

Весь день Олейников бесцельно бродил по городу. Заглянул в Домский собор, постоял на берегу Даугавы, перекусил в маленьком кафе напротив дома Черноголовых, прошелся по Кировскому парку.

Ближе к семи Олейников вернулся в гостиницу, принял душ и переоделся.

Через полчаса он с шикарным букетом и бутылкой шампанского садился в такси.

Олейников назвал адрес, приоткрыл окно и стал отрешенно смотреть на вечерние огни города. Он думал об Алене…

Машина вырвалась на шоссе. Воздух стал более влажным, Олейников понял, что они едут к морю.

Еще через минут двадцать такси затормозило возле витиеватых кованых ворот, за которыми утопал в зелени небольшой двухэтажный коттедж. Олейников расплатился с водителем и, захватив букет и шампанское, вышел из машины. Огни отъезжающего такси мигнули в сумраке. Ворота были приоткрыты. Олейников прошелся по узкой дорожке, выложенной каменными плитками. Постучал в дверь – тишина. Олейников вошел в дом.

* * *

В полумраке прихожей мерцали, отражаясь в зеркалах, свечи. Откуда-то со второго этажа доносились звуки музыки – проигрыватель играл адажио из балета «Щелкунчик». «Романтично…» – подумал Олейников и, сделав пару шагов к полукруглой, покрытой мягким ковром лестнице, позвал:

– Людмила! Вы здесь?

– Руслан, это вы? – раздался голос Ласкиной со второго этажа. – Располагайтесь, я сейчас спускаюсь…

Олейников прошел в гостиную. В углу комнаты был накрыт небольшой низкий столик: закуски, возглавляемые черной икрой, шампанское в ледяном ведерке, серебряные приборы. Стульев не было, вокруг стола были разбросаны атласные подушки. Горели свечи, пахло чем-то приятным и волнующим.

– Чувствуйте себя как дома, я уже иду… – услышал он.

Олейников взял из шкафа хрустальную вазу, сходил в ванную, набрал воды, поставил вазу на середину столика и опустил в нее букет.

– Я могу закурить? – крикнул он наверх.

– Курите-курите. Пепельница на столе, – отозвалась Ласкина.

Олейников расположился в кресле, закурил и, сделав пару затяжек, закрыл глаза. Звучащая со второго этажа музыка расслабляла его.

Неожиданно его мечтания прервал какой-то неясный шум наверху. И через секунду до Олейникова долетел приглушенный вскрик.

– Людмила?.. – тихо позвал Олейников.

Никто не ответил. Олейников встал, взял в руку столовый нож.

– Алла! Алла Борисовна! – крикнул он, подходя к лестнице. – У вас все в порядке?

Ласкина не отозвалась.

Олейников поднялся на второй этаж.

Заглянул в одну комнату – никого.

В другую… – тоже никого. Лишь у раскрытого окна качнулась занавеска.

Сжимая в руке нож, Олейников подошел к занавеске и отдернул ее. Никого…

Он выглянул в окно. В дальнем углу сада колыхнулись ветки кустов.

Олейников прислушался – тихо.

«Чертовщина какая-то! – удивленно пожав плечами, подумал он. – Она что? В окно вылезла?.. Зачем приглашала?..»

Олейников опустил нож, сделал шаг от окна, и тут его взгляд выхватил торчавшие из-за кровати женские ноги.

– Алла Борисовна! Что с вами?! – бросился он к лежавшему за кроватью телу.

Олейников пощупал пульс – Ласкина была мертва. Из-под прозрачного газового пеньюара сочилась струйка алой крови. Он аккуратно перевернул тело. Из шеи Ласкиной торчал нож! Многофункциональный нож швейцарской фирмы «Викторинокс».

Воспоминания вихрем пронеслись в голове Олейникова…

* * *

Из динамика радиоприемника в квартире Либермана льется бравурная советская музыка. Олейников читает стихи.

– Пастернак?.. – удивленно спрашивает Либерман.

– Точно! – весело отвечает Олейников и, заметив на столе шикарный складной ножик с кучей всевозможных лезвий и приспособлений, берет его в руку: – Ух ты!

– Швейцарский, «Викторинокс», – немного стесняясь, хвалится Либерман. – Прикупил по случаю…

* * *

Спустя час человек в клетчатой кепке и сером плаще, пройдя регистрацию в аэропорту города Риги, уже садился в самолет.

Олейников успел только на следующий…

* * *

А еще через сутки Аллен Даллес, выслушав в своем кабинете в штаб-квартире ЦРУ доклад Тоффроя, радостно воскликнул:

– Что ж, браво, Томас! Он весьма плодотворно развил нашу идею.

– Теперь у русских сойдется весь пасьянс… – довольно улыбнулся Тоффрой. – Олейников – Томас, Плужников – наш человек в КГБ, а этот, Либерман, – завербованный объект на заводе.

– Кажется, мы неплохо справляемся с нашей миссией, – пыхнул трубкой Даллес. – Теперь дело за Брауном. Вы, кстати, давно с ним разговаривали?

* * *

– А о чем с вами разговаривать?! – кричал в Центре космических полетов «Маршалл» Вернер фон Браун на застывших перед капсулой «Меркури» представителей военного командования. – Это была ваша идиотская идея, чтобы космический корабль делал «МакДоналл», а саму ракету – «Боинг»!

– Но, господин профессор… – попытался вставить слово один из генералов.

– Да, я – профессор! – распалялся Браун. – А вы – продажные ослы! Из-за ваших мелочных финансовых интересов теперь минимум месяц на переделку! И это когда счет идет уже на недели, если не на дни и часы! Вы можете представить, чтоб Господь Бог поручил бы изготовление Адама и Евы разным фирмам и размеры их стыковочных узлов потом не совпали бы?! Как бы вы теперь плодились и размножались?!..

За происходящим издалека наблюдала группа сотрудников НАСА.

– Что случилось-то?.. – шепотом спросил один из инженеров другого.

– «МакДоналл» сделал капсулу на полдюйма больше, чем посадочное место для нее на ракете…

* * *

В голове Олейникова все сошлось: и замшевая куртка, и случайно увиденная им в вагоне-ресторане пачка денег в кармане Либермана, и подпольный цех, и поврежденные топливные баки, и нож «Викторинокс»… Немного не укладывалась в общую схему история с «Пропавшей девой» и Онегиным, но времени додумывать не было – надо было действовать. В аэропорту Волжанска он сразу схватил такси и помчался к заводу.

– Либерман здесь? – вбежав в проходную, спросил он старого вохровца Михалыча.

– А вы, собственно, кто? – поинтересовался бдительный Михалыч.

– Брат его! – брякнул первое, что пришло в голову, Олейников. – У него жена рожает!

– У Иван Иваныча? – обомлел охранник. – Так он ушел… минут десять как ушел…

– Куда ушел? – строгим голосом спросил Олейников.

– Так домой, наверное…

Олейников не дослушал, махнул рукой и выбежал на улицу.

Михалыч проводил его изумленным взглядом, потом почесал затылок и пробурчал себе под нос:

– А у него же жены нет… Епт!

Лицо Михалыча приняло серьезно-ответственное выражение, он схватил телефонную трубку и быстро набрал номер…

* * *

Олейников вбежал во двор дома Либермана. У подъезда, ожидая кого-то, дремал в такси водитель, да по-вечернему судачили на скамеечке все те же старушки.

– Иван Иваныч проходил?! – крикнул старушкам Олейников, подбегая к подъезду.

– Минут пять как поднялся… – хором ответили они.

Олейников с силой распахнул дверь подъезда и устремился внутрь.

На лестнице он чуть не сшиб с ног спускавшегося вниз слепого, лицо которого скрывали черные круглые очки и густая борода с усами. Слепой нечленораздельно выругался, закашлялся и пошел дальше, отчаянно стуча белой тростью по ступеням.

Преодолев еще несколько пролетов, Олейников подбежал к двери Либермана.

Позвонил.

В квартире – тишина.

Позвонил еще и, не дождавшись ответа, стукнул кулаком по двери. От удара дверь распахнулась, замок был не заперт…

* * *

Олейников проскользнул в прихожую. Где-то в глубине квартиры он услышал стон. В два прыжка преодолев коридор, он ворвался в комнату: на полу в луже крови лежал Либерман, из его уха торчал карандаш!

– Не успел… – горько выдохнул Олейников, склоняясь над ним.

Либерман приоткрыл глаза и с трудом выдавил:

– Я умираю…

– Подожди, Ваня, – засуетился Олейников, – я сейчас… скорую…

– Не надо… – слабеющим голосом произнес Либерман. – Я узнал его… борода, усы – накладные… Но голос… я узнал голос! Он кашляет, он все время кашляет…

– Кто это?

– Это… официант… мы на завод ездили… в командировки… в Днепровск… Потом в Москве… на площади Маяковского…

Либерман не договорил. Он захрипел и затих на руках у Олейникова.

«Слепой!» – мелькнуло в мозгу Олейникова. Он бросился к окну – за лжеслепым уже захлопывалась дверь такси. Взревел мотор, и машина скрылась в подворотне.

Олейников опустился на стул. В очередной раз он опоздал. Томас, а Олейников теперь был уверен, что это он, опять переиграл его… Ниточка снова оборвалась… Олейников вспомнил последние слова Либермана. Москва, площадь Маяковского – ни о чем не говорит. А официант? Официант из Днепровска… Но в каком ресторане его искать? И сколько их, ресторанов в Днепровске? Значит, нужно найти тот, в котором бывал Либерман, где его могли бы опознать, например, по фото…

Олейников встал, оглядел комнату. Его взгляд упал на небольшую фотографию за стеклом в серванте – улыбающийся Либерман на переднем плане, чуть сзади Онегин, Брагин, еще какие-то сотрудники завода… Надпись на обороте: «Передовики социалистического соревнования за 1959 год».

Олейников вынул фотографию из шкафа и спрятал в карман.

Но выйти из квартиры он не успел – дверь с треском распахнулась, и на пороге с пистолетом в руках появился Зорин! Из-за его спины, держа оружие наизготовку, выглядывали Грошев, Юров и пара парней-близнецов в штатском, которых в свое время посылал Копейкин встретить Олейникова на вокзале.

– Разрешите войти? – с ухмылкой спросил Зорин, всматриваясь в кровавые пятна на одежде Олейникова. – А это что? Порезались, Петр Алексеевич?

Олейников не успел даже шевельнуться – парни в штатском крепко схватили его за руки.

– Попался, гадина! – самодовольно улыбнулся Грошев. – Если б не бдительный вахтер на заводе, опять бы от нас ушел.

Зорин прошел в комнату и склонился над телом Либермана.

– Знакомый почерк… – произнес он, разглядывая торчащий из уха карандаш, и, повернувшись к Олейникову, с ненавистью в голосе сказал: – Гражданин Олейников! Вы арестованы по обвинению в убийстве… а также в предательстве Родины и шпионаже!

– Может, все-таки ты мне дашь возможность кое-что объяснить… – начал Олейников.

– Дам. Конечно дам, – наливаясь кровью, сказал Зорин. – Мы сейчас поедем в управление, где ты объяснишь мне все: как ты работал на ЦРУ, зачем ты убил Либермана и почему твои отпечатки пальцев обнаружены рядом с трупом директора гостиницы «Интурист» Ласкиной, зачем ты убил в поезде учителя физкультуры Чекалина… И главное, сволочь, – схватил Зорин Олейникова за грудки, – ты всем объяснишь, как ты подставил генерала Плужникова! Понял?!

Зорин, отпустив Олейникова, достал из кармана наручники, один браслет защелкнул на своей руке, второй набросил на руку Олейникова.

– Боишься, сбегу? – усмехнулся Олейников.

– Второй раз не получится! – огрызнулся Зорин, не заметив, как Олейников, когда на его руке защелкивался браслет, сильно напряг мышцы запястья.

* * *

Женское сердце чувствует все. Вот и сейчас мывшая на кухне своей квартиры посуду Катя вздрогнула, отложила тарелки, подошла к окну и выглянула.

В сопровождении чекистов Зорин вывел из соседнего подъезда прикованного к нему Олейникова. Парни-близнецы захлопнули за Зориным с Олейниковым заднюю дверцу черного «воронка», сами с Грошевым и Юровым сели вперед. «Воронок» уехал.

Катя бросилась к телефону.

– Алло! Дядя Коля! – набрав номер, взволнованно прокричала она в трубку. – Петра арестовали… Куда повезли? Не знаю. В управление КГБ, наверное. Ты ж там рядом живешь…

* * *

Уже почти стемнело, когда из подъехавшего ко входу Волжанского управления КГБ «воронка» выпрыгнули Грошев, Юров и двое близнецов в штатском. Из задней двери машины вылез Зорин, вытащив за собой Олейникова, прикованного к нему наручниками.

Олейников огляделся. Неуловимая улыбка скользнула по его губам. Неподалеку от входа он заметил свой трофейный мотоцикл. Его мотор работал на холостых.

Неожиданно для чекистов Олейников схватился свободной рукой за свой большой палец на скованной руке и резким движением выдернул его из сустава. Наручник соскользнул с руки. Не дав никому опомниться, Олейников защелкнул освободившийся браслет на дверной ручке «воронка» и бросился бежать к мотоциклу. Зорин попытался ему помешать, но его рука теперь была надежно прикована к машине.

Парни-близнецы кинулись за Олейниковым, Грошев и Юров выхватили оружие.

Олейников запрыгнул на сиденье, крутанул ручку акселератора – мотоцикл рванул с места.

Грошев выстрелил – пуля пробила насквозь бензобак.

– Не стрелять! – закричал Зорин. – Он мне живой нужен! Догнать!

Близнецы бросились к стоявшей у входа служебной «Победе».

Юров запрыгнул за руль «воронка» и дал газу, увлекая за собой Зорина.

– Стой, идиот! – заорал тот.

«Воронок» тормознул, Грошев бросился отстегивать Зорина. Мимо промчалась «Победа» с близнецами и с жутким визгом свернула в переулок, где только что скрылся мотоцикл с Олейниковым.

* * *

Олейников выскочил на проспект и увеличил скорость. Преследовавшие его «Победа» и «воронок» не отставали.

Заложив несколько виражей, Петр попетлял по узеньким улочкам и, повторяя свой старый трюк, выскочил все к той же пешеходной лестнице, ведущей к набережной. Оглянувшись, смело направил свой мотоцикл вниз по ступеням.

Через мгновение рядом с лестницей затормозили преследователи.

– Давайте в обход! – крикнул из открытого окна «Победы» один из близнецов сидевшему в «воронке» Зорину. – Я дорогу знаю – никуда он не денется!

Машины сорвались с места.

Петр, спустившись на набережную, выждал минуту и, лихо развернув мотоцикл, помчался назад, вверх по лестнице.

* * *

Через мгновение Олейников уже ехал по пустынной ночной улице.

Внезапно мотор мотоцикла чихнул. Из пробитого пулей бензобака вытекали остатки бензина. Стрелка указателя топлива легла на ноль. Мотор фыркнул еще пару раз и заглох. Накатом Олейников свернул в ближайший проулок, и вдруг прямо ему в глаза ударил слепящий свет фар мчащегося на него автомобиля.

Олейников соскочил с мотоцикла и бросился к ближайшей подворотне. Позади него взвизгнули тормоза, хлопнула дверь, затопали шаги. Олейников вбежал в подворотню и остановился – дальше хода не было, арка была перекрыта железной решеткой, запертой на замок.

Олейников быстро развернулся, нащупал на земле какой-то обрезок трубы и, приготовившись к бою, медленно пошел навстречу своему преследователю, чья темная фигура уже маячила во мраке подворотни.

– Ну ты и бегать здоров… – услышал он родной голос Цибули, – насилу догнал. Айда в машину!

Олейников обнял Цибулю, и они побежали к старенькому «Москвичонку».

– Неужто на рыбалку собрался? – заметил Олейников на верхнем багажнике «Москвича» огромный брезентовый тюк, пару канистр и торчащие в разные стороны удочки.

– Для конспирации… – сообщил шепотом Цибуля и протянул Олейникову ключи. – Давай садись за руль!

Олейников с трудом втиснулся в маленькую машинку.

– Спасибо, дядя Коль, выручил! – поблагодарил он, захлопывая дверцу.

– Выручил не выручил, но спас! – довольно улыбнулся Цибуля. – Согласно анамнезу.

Олейников повернул ключ в замке зажигания, стартер застонал, но мотор не завелся. Цибуля, хитро прищурившись, сунул руку под торпеду и щелкнул потайным краником – мотор тут же заворчал.

– Чтоб не угнали, – пояснил он. – Я бензопровод сюда вывел, крантик на всякий случай врезал… от хулиганов.

Олейников нажал на газ, «Москвич», скрипнув рессорами, стал неохотно набирать скорость.

* * *

На центральном перекрестке Волжанска у поста ГАИ рядом с «воронком» нервно перетаптывались с ноги на ногу Грошев и Юров, поглядывая через стекло освещенной милицейской будки на орущего в телефон Зорина. Рядом с майором бледнел перепуганный лейтенант-гаишник.

– Перекрыть все выезды из города! – командовал в трубку Зорин. – Шоссе, вокзал! Разослать ориентировки!

Раздался визг тормозов. Рядом с будкой остановилась «Победа», из нее выскочил один из близнецов-чекистов, подбежал к Зорину:

– Мотоцикл нашли!

– Где? – загорелись глаза у Зорина.

– На Первомайской! Брошен. Бак – пустой.

– Запроси данные по угонам! – обернулся к гаишнику Зорин. – Он наверняка будет искать другой транспорт.

Лейтенант бросился накручивать телефонный диск.

Зорин достал «Казбек», ломая спички, закурил и задумчиво произнес:

– Откуда этот гребаный мотоцикл-то взялся?.. Оч-чень интересно…

* * *

– Мотоцикл жалко, – вздохнул Олейников, тормозя у остановки, к которой приближался трамвай. – Трофейный, столько лет ты его берег…

– Не боись, Петруша, найдем мы его потом, отчиним… – сказал Цибуля и, покрутив головой по сторонам, обеспокоенно спросил: – А чегой-то ты встал?

– Все, дядя Коль, спасибо.

– Что значит «спасибо»?

– Дальше я сам. Вот трамвай подходит – ты на него садись и езжай подальше. Я только машину твою на несколько дней возьму покататься.

– Я тебя одного никуда не отпущу, – насупился Цибуля.

– Чего?

– Че слышал. Один раз уже отпустил… – вздохнул Цибуля, отворачиваясь.

– Дядя Коль, время! – настойчиво произнес Олейников. – Сейчас все дороги перекроют.

– Время… время… – забормотал Цибуля, хлопая по жилетному карману.

Потянув за цепочку, он вытащил свои часы-луковицу, посмотрел на них, покачал головой, затем достал пузырек с настойкой боярышника и неторопливо отхлебнул.

К остановке подошел трамвай.

Олейников протянул руку и распахнул дверцу со стороны Цибули.

– Дядя Коля… пора… – кивнул Олейников в сторону трамвая.

Неожиданно Цибуля сделал резкое движение рукой, и ключи зажигания оказались зажаты в его кулаке.

– Сказал, не отпущу… – буркнул он. – А драться со стариком тебе совесть не позволит.

– Дядя Коль, родной, – опешил Олейников, – ты даже не представляешь, во что ты можешь ввязаться!

– А я уже не ввязался? Думаешь, они не вычислят, кто твой мотоцикл к управлению подогнал? А я живым не сдамся…

Олейников забарабанил пальцами по рулю.

– Ладно, – вздохнул он, – и то правда. Только чтоб слушаться меня.

– Слушаться буду… – улыбнулся Цибуля, возвращая ключи, – но потом… А сейчас ты мою идею послушай…

* * *

К Волжанскому управлению КГБ, прорезав темноту фарами, на бешеной скорости подлетела «Победа». Быстро вышли Зорин, Грошев и Юров. На пороге управления их уже ждал Копейкин.

– Твою мать! Упустил! – заорал он на Зорина.

– Я упустил – я его и возьму! – злобно ответил майор. – Он мне живьем нужен.

– Живьем? Тебе? Ишь ты! – продолжал распаляться Копейкин. – Упускать не надо было. А ведь как-то гладко он ушел… Ключ от наручников у тебя же был?

– Я стрелять начал, а он запретил, – пожаловался Грошев.

Копейкин побагровел.

– Вы отстранены, майор, – сухо бросил он Зорину и, повернувшись к Грошеву, сказал: – Старшим по поимке назначаю вас, капитан!

В этот момент из переулка вылетел «воронок» и, подняв столб пыли, тормознул у входа. Выскочили близнецы-чекисты.

– Товарищ подполковник, Олейникова дома нет! – доложил Копейкину один из них. – Цибули тоже. Соседка показала, что примерно час-полтора назад Цибуля уехал на мотоцикле, потом вернулся пешком, раскочегарил свой четыреста первый «Москвич» и опять уехал!

* * *

«Москвич» приближался к выезду из города. Вдали показался пост, у которого стояла милицейская «Волга» и дежурили несколько гаишников. Заметив свет фар, один из них вышел на дорогу и поднял жезл.

«Москвич» остановился.

Помахивая палочкой, милиционер подошел к водительскому окошку:

– Добрый вечер, товарищ водитель! Младший лейтенант Гусько, – козырнул он. – Ваши документы, пожалуйста.

Сидевший за рулем Цибуля приветливо улыбнулся и протянул права и технический паспорт. Младший лейтенант заглянул внутрь машины – салон был пуст.

– Куда направляемся? – поинтересовался он.

– В деревню, к брату. Давно на рыбалку звал. Вот хочу на утреннюю зорьку успеть…

– Рыбалка – это хорошо… – мечтательно произнес Гусько. – А мотоциклиста не встречали по дороге?

– Мотоциклиста? – Цибуля пожал плечами. – Нет… А что случилось-то?

– Да человека сбил. Если что увидите подозрительное, сразу сообщите ближайшему милиционеру.

– Неужели сбил? Ужас какой! – немного переигрывая, ахнул Цибуля. – Конечно сообщу. Непременно.

Младший лейтенант еще раз оглядел салон и, вернув Цибуле документы, махнул рукой:

– Ну, счастливого пути!

Пронзительно запищал зуммер висевшего на стене гаишной будки телефона. Гусько пошел к аппарату.

Цибуля нажал на газ.

Младший лейтенант снял трубку, выслушал сообщение и, изменившись в лице, выхватил из кобуры пистолет и бросился к «Волге».

– За мной! Быстро в машину! – крикнул он остальным.

В зеркало заднего вида Цибуля увидел, как милиционеры прыгают в «Волгу» и она срывается с места. Выжав педаль газа до упора, Цибуля застучал кулаком в крышу.

Брезент на верхнем багажнике распахнулся, и из-под него показалась голова Олейникова. Свесившись вниз, он заглянул в окно.

– Засекли нас! – судорожно сжимая руль, крикнул Цибуля.

– Гони, дядя Коля! Гони! Дави на газ!

– На пределе!

– Ставь на нейтраль! – перекрикивая ветер, приказал Олейников. – Я сяду за руль!

Цибуля включил нейтральную передачу и, удерживая руль одной рукой, перелез на пассажирское сиденье. Олейников соскользнул в окно на место водителя. Рванул передачу.

Позади взвыла сирена.

Олейников обернулся – их преследовали уже две машины – милицейская «Волга» и «Победа» чекистов.

– Стрелять на поражение! – скомандовал сидевший за рулем «Победы» Грошев.

Юров выхватил пистолет, высунулся в окно и открыл огонь.

Услышав выстрелы, Цибуля нервно отхлебнул из склянки:

– Ой, догонют!

Преследователи приближались.

– На твоей колымаге, – покачал головой Олейников, – нам по шоссе не оторваться. Держись!

И, втопив в пол педаль газа, резко крутанул руль. «Москвич» лихо перепрыгнул кювет и, поднимая клубы пыли, помчался по полю. Машины преследователей, не сбавляя скорости, свернули за ним. Прыгая по кочкам, «Москвич» приближался к глубокой канаве, пересекавшей все поле. Перед канавой Олейников заметил большой плоский валун. Нажал на газ. Цибуля закрыл глаза. Взлетев на камне, как на трамплине, «Москвич» в полете преодолел препятствие.

Шедшая по пятам «Волга» гаишников затормозила и юзом сползла в канаву. «Победа» с чекистами рванула в объезд.

В конце поля путь беглецам преграждал обрыв, ведущий к реке. Олейников включил нейтральную передачу, сунул руку под торпеду и резким движением вырвал потайной краник. В салон хлестнула упругая струя бензина. Цибуля, в ужасе наблюдая за происходящим, бросил взгляд на часы-луковицу и отхлебнул из флакончика.

– Дядя Коль! – крикнул Олейников, срывая с цепочки часы Цибули. – Помнишь, как в сорок втором ты с парашютом прыгал?!

– Так то ж неудачное испытание было… – удивился Цибуля, – ты меня сам из самолета и вытолкнул…

– Значит, навыки есть, – кивнул Олейников, бросил на пол часы-луковицу и, вытащив из кармана бензиновую зажигалку, приказал: – Группируйся! Лицо руками закрой!

В тот момент, когда колеса «Москвича» зависли над обрывом, Олейников распахнул дверь Цибули и вытолкнул его наружу. Чиркнув зажигалкой и бросив ее в лужу бензина на полу, Олейников выпрыгнул сам.

Пролетев по дуге с десяток метров, «Москвич» ударился об землю и закувыркался вниз по откосу. Следом за ним катились беглецы. Наконец Олейникову удалось догнать Цибулю и, схватив его за шиворот, оттащить в сторону в кусты.

«Москвич» долетел до дна обрыва, ударился о толстый ствол ивы, росшей у самой воды, и взорвался. В этот момент на краю обрыва появились Грошев, Юров и гаишники. Отблески огня отразились в глазах преследователей.

* * *

– Дотла, значит? – покрутив в руках обгоревшие часы-луковицу, переспросил Копейкин у вытянувшихся перед ним в струнку Грошева и Юрова.

– Так точно, товарищ подполковник! – подтвердил Грошев. – Один мой меткий выстрел – и вспыхнула как свечка. Под откос и… только остов от машины остался. Внутри – все в пепел выгорело.

– У него там еще канистры были, на багажнике, горел как немецкие танки под Курском! – поддакнул Юров.

– Молодцы, готовьте рапорт, что благодаря успешным действиям Волжанского управления КГБ… конечно, при содействии наших московских товарищей… был обнаружен и ликвидирован особо опасный преступник и шпион американской разведки…

– Не верю я, товарищ подполковник, – подал голос из угла кабинета Зорин. – И пока труп не увижу – не поверю. Был у меня опыт…

– Опыт?! – бросил на него злобный взгляд Копейкин. – Тебе еще свой рапорт писать: кто ему помог от наручников освободиться. А у меня был приказ из Москвы – взять живым или мертвым, – и я его выполнил! Ясно? Или ты предлагаешь доложить наверх, что мы… вы его упустили?!

– Так тела же нет… значит, не взяли… даже мертвым, – продолжал настаивать Зорин. – Надо продолжить розыск!

Копейкин побагровел и стукнул кулаком по столу:

– Ты меня не учи, майор! Иди и пиши рапорт, как ты ему сбежать помог!

Потом посмотрел на Грошева с Юровым и приказал:

– Телеграмму об успешно проведенной операции – в Москву, и снимите розыск!

* * *

Полная луна заливала землю молочным светом. Из слоившегося над речной гладью тумана послышался плеск весла. Показалась лодка.

– Ну и как я теперь лекарство по времени принимать буду? – обиженно произнес Цибуля, вычерпывая ковшиком сочившуюся через щели воду.

– По лунным часам, дядя Коль, – улыбнулся Олейников, налегая на весла, – согласно анамнезу.

– Да ну тебя… – махнул рукой Цибуля, – с тобой не соскучишься.

– Я тебе говорил: езжай на трамвае!

– А я не люблю, когда скучно… я тебя люблю.

И в глазах Цибули навернулись добрые слезы.

– Я тебе тоже люблю… – тепло взглянув на трогательного старика, сказал Олейников. – А вот скучать и мне не дают. Каждый раз на один шажок отстаю, всего на один шаг! Чувствую, что за правильную ниточку тяну, а как выхожу на узелок, кто-то его и обрезает.

– Это ты про Либермана?

– И про Либермана тоже. Кто-то ведь хотел, чтоб я на него подумал. Заодно и меня подставить: будто я – шпион, завербовал Либермана, а теперь концы прячу. Ведь все на нем сходилось: и куртка эта замшевая, и нож швейцарский, и деньги, что в поезде я у него видел… много.

– Деньги? – переспросил Цибуля. – Так это ж он квартиру с доплатой поменял. Тетка у него в Москве померла, в наследство оставила, а зачем ему трехкомнатная?.. Он в Москве почти и не бывал… так, в командировки.

– Так откуда ж я знал?!

– Ну да, ну да… – покачал головой Цибуля. – Слушай, а может, все-таки Либерман и был завербован этим шпионом-то, и тот его убил, чтобы, как это… концы спрятать?

– Нет, дядя Коль… Шпиону завербованный агент еще нужен. Кто ж будет резать курицу, что яйца золотые несет?

Цибуля задумался.

– То есть у нас больше версий нет? – спросил он тоном преподавателя.

– У нас? – улыбнулся Олейников. – У нас, дядя Коля, версий пока нет. Так, одна зацепочка… с этой маркой – «Девой пропавшей».

Цибуля подумал чуть дольше.

– Ты что? – закончив умозаключения, спросил он, – Вась Василича подозреваешь?

– Ничего я не подозреваю, – отмахнулся Олейников.

– Подозреваешь, – насупился Цибуля. – Ты же меня сам спрашивал про марку эйтную и про увлекается ли этим Вась Василич?

– Ладно, дядя Коль, забудь ты пока про Вась Василича. Нам в Волжанск сейчас все равно дороги нет.

Они помолчали.

– Боюсь я за тебя, Петр, – тяжко вздохнул Цибуля.

– Бояться некогда, дядя Коля. Действовать надо. Пути другого нет – надо раньше, чем нас поймают, найти и шпиона, и предателя!

* * *

Зорин решил действовать на свой страх и риск.

Над входом в отделение милиции уныло скулил на ветру тусклый фонарь.

Зорин сделал пару затяжек и, выбросив окурок в переполненную урну, распахнул дверь и уверенным шагом направился к окошку дежурного. Грохот его шагов по дощатому полу разбудил дремавшего лейтенанта милиции.

– Майор Зорин. Комитет государственной безопасности! – махнул удостоверением Зорин перед носом дежурного.

Лейтенант вскочил, застегивая верхнюю пуговицу на кителе.

– Срочно отправьте фототелеграфом во все отделы! – строго приказал Зорин, протягивая лейтенанту фотографии Олейникова и Цибули. – Объявите розыск!

– Товарищ майор, – вглядываясь в снимки, сказал дежурный, – так ведь час назад из вашего управления звонили – сказали: розыск по ним отменен…

Зорин нагнулся к лейтенанту и доверительно зашептал:

– Специально звонили. Чтобы сбить преступников с толку. А теперь снова объявили.

Потом выпрямился и грозно посмотрел на сбитого с толку дежурного:

– И не учите Комитет госбезопасности работать! Действуйте!

– Понял, товарищ майор, – залепетал тот, – извините… есть то есть!..

* * *

Светало. Туман над рекой стал потихоньку рассеиваться.

Олейников подгреб к берегу и высадил Цибулю. Потом снял с уключины весло и, замахнувшись что есть силы, резким ударом пробил в днище брешь. Спрыгнув на землю, оттолкнул лодку подальше от берега.

– Ну, и куда мы теперь? Где шпиона-то ловить будем, коли в Волжанск дороги нет? – спросил Цибуля, наблюдая, как лодка погружается в воду.

– Есть, дядя Коль, такой прекрасный город – Днепровск. Давно хотел там побывать! – ответил Олейников. – Деньжат бы только где на дорогу раздобыть…

– А чего их раздобывать? – усмехнулся Цибуля. – Я из дома прихватил, что в чемодане у тебя хранились.

* * *

Ба-бах! Ба-бах! – эхом прогремели выстрелы над Завидовским охотхозяйством.

Огромный кабан-секач метнулся к кустам, но не успел – его настигла пуля, и он, перекувырнувшись через голову, рухнул на бок и захрипел.

Хрущев с Сидоровым опустили дымящиеся ружья.

К бившемуся в агонии кабану побежали егеря.

– Я вот тут, Никита Сергеевич, намедни в Днепровске был… – сказал Сидоров, вешая ружье на плечо. – Надо сказать, вот где охота так охота. Двенадцать кабанов за полчаса взяли.

– Привязанные, что ли? – усмехнулся Хрущев и пошел в сторону охотничьей беседки.

– Зачем привязанные? – побежал следом Сидоров. – На загоне, все как полагается. Не хотите туда слетать? Заодно и на завод к Юнгелю заедем, новую ракету посмотрим.

– Ох, хитер ты, Егор Петрович! – рассмеялся Хрущев. – На охоту заманиваешь, а сам опять для своего проекта денег просить будешь, так ведь? Уж столько тебе дали – не Луну можно было б взорвать… Солнце!

Они вошли в беседку, сели на скамеечку. Сидоров открыл рот, чтобы продолжить разговор, как тут из ближайших кустов с ружьем наперевес, держа в руках за уши трофейного зайца, появился Романский.

– Ух ты! – воскликнул Хрущев, толкая в плечо Сидорова. – Смотри, Дмитрий Степанович нас переплюнул. В кабана-то каждый попасть может, а вот в зайца… Где взял, Дмитрий Степанович?

– Да вот, за перелеском, – улыбнулся Романский.

– Молодец… – похвалил с толикой зависти в голосе Хрущев. – А меня вот Егор Петрович на охоту зовет. В Днепровск. Значит, ты меня в Волжанск позвать должен. А?

– С удовольствием! – ответил Романский и, пройдя в беседку, достал припрятанный за скамейкой маленький кожаный чемоданчик.

– Вот, Никита Сергеевич, вам подарок, – сказал Романский, ставя чемоданчик на струганый стол, – от рабочих Волжанского завода.

Хрущев щелкнул замками. Внутри чемоданчика оказался «джентльменский» набор: изящные рюмочки, металлические тарелочки, вилки, ножи и две бутылки водки.

– Из космических материалов, между прочим, – добавил Романский.

– Вот это достойный ответ, – оживился Хрущев, – вот это я понимаю!

Сидоров бросил злобный взгляд на Романского, который уже расставил рюмки и наполнял их кристальной водочкой.

– Ну, за охоту… – сдерживая раздражение, буркнул тост Сидоров.

– Охота – это когда тебе охота и мне охота, – с предвкушением потерев руки, взял рюмку Хрущев, – остальное все… рыбалка!

Хрущев и Романский рассмеялись, чокнулись и залпом выпили, крякнув от удовольствия. Сидоров нехотя поднес рюмку к губам, отпил один глоток и с ненавистью посмотрел на Романского. Хрущев поймал его взгляд.

– Пока ты кабанов в Днепровске гонял, – наслаждаясь интригой, решил подлить масла в огонь Хрущев, – Дмитрий Степанович здесь, в Москве, еще одного «зайца» подстрелил – уговорил меня постановление подписать.

– Какое постановление? – обеспокоенно спросил Сидоров.

Хрущев не ответил, лишь хитро улыбнулся и, повернувшись к Романскому, скомандовал:

– Ну, хватит кормить народ обещаниями – наливай!

* * *

– Объехал! – злобно выкрикнул Сидоров так, что в его кремлевском кабинете задрожали хрустальные подвески на люстрах. – На кривой козе объехал… Жопонос!

И с ненавистью швырнул на стол копию постановления.

Сидевший напротив него Закарпович вздрогнул и, скосив один глаз, прочитал текст:

совершенно секретно

особая папка

ПРЕЗИДИУМ ЦК КПСС, СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР

11 октября 1960 г. № 1110-462

ОБ ОБЪЕКТЕ «ВОСТОК-3А»

Центральный Комитет КПСС и Совет Министров Союза ССР постановляют: принять предложение о подготовке и запуске космического корабля (объекта «Восток-3А») с человеком на борту в декабре 1960 года, считая его задачей особого значения…

– Егор Петрович, это ж Никита Сергеевич специально вас сталкивает, – подал голос Закарпович. – Это принцип такой: разделяй и властвуй…

– Разделяй и властвуй? – с раздражением передразнил его Сидоров. – Много ты понимаешь! Тоже хорош! Давайте по Луне жахнем, давайте по Луне жахнем… Где ваша хваленая ракета?!

– Готовится к испытаниям… – начал оправдываться Закарпович. – У этой ракеты оказалось слишком токсичное и взрывоопасное топливо. Приходится предпринимать ряд дополнительных мер.

– Оказалось… Меня не волнует, у кого что оказалось! Я спрашиваю: когда полетит?!

– Испытательный пуск как раз на декабрь намечен… – промямлил Закарпович.

– В декабре Царев уже человека запустит! – рявкнул Сидоров. – Романский – весь в шоколаде, а я – в говне!

Сидоров вскочил, нервно заходил по кабинету, потом подбежал к Закарповичу и схватил его за грудки. Ноги Закарповича почти оторвались от пола, в его зрачках отразились налитые кровью глаза Сидорова.

– Чтоб в октябре провели испытания, а в ноябре – шарахнули по Луне! – прошипел Сидоров.

– Так маршал Недолин, – дрожа от ужаса, пролепетал Закарпович, – акт не подпишет, еще не все отлажено…

Сидоров опустил близкого к обмороку Закарповича на пол. Вернулся на свое место и нажал кнопку селектора:

– Соедините меня с маршалом Недолиным!

* * *

Трибуны Волжанского стадиона были заполнены до отказа. Реяли на ветру флаги, звучал бравурный марш.

– Дорогие товарищи! – восторженно начал свою речь какой-то ответственный работник, взобравшись на украшенный кумачом помост, установленный в центре поля. – В этот знаменательный день, день большого спортивного праздника, позвольте поприветствовать наших замечательных спортсменов – победителей летних Олимпийских игр в итальянском городе Риме! Ура, товарищи!

– Ура! – с энтузиазмом откликнулись трибуны.

Под бодрые речовки из громкоговорителей на поле появились спортсмены с флагами в руках. Застрекотал кинопроектор, и на натянутом над трибуной экране замелькали документальные кадры побед наших олимпийцев.

Человек в клетчатой кепке и сером плаще поднялся на самый верхний ряд зрительской трибуны и присел на скамеечку рядом с «объектом».

– Испытываете прилив патриотических чувств? – с иронией спросил он, кивая в сторону поля.

«Объект» не ответил.

– На поле выходит прославленная гимнастка Лариса Латынина, – гремел репродуктор, – завоевавшая три золотых, две серебряных и одну бронзовую награду…

– Итак, – сухо сказал человек в кепке, – ваши проблемы я решил.

– Я надеялся, что вы будете использовать другие методы… – еле слышно сказал «объект».

– Бросьте, – ухмыльнулся человек в кепке, – идет война. А на войне жертвы неизбежны. Что нового?

– Приветствуем героя Олимпийских игр, профессора тяжелой атлетики – Юрия Власова, – надрывался громкоговоритель, – показавшего феноменальный результат в классическом троеборье – 537,5 кг!

– К нам на завод пришло постановление, – нехотя сообщил «объект». – В ближайшее время запланирован полет человека по программе «Восток».

– Когда? – взволнованно спросила «кепка».

– В декабре.

Репродуктор не унимался:

– Нашей олимпийской сборной удалось завоевать 103 медали, в то время как ближайшему сопернику – США – достался только 71 комплект!

– Я хотел бы получить фотокопию постановления, – твердо сказал человек в кепке.

Покопавшись в кармане, он извлек из него небольшую пуговицу и протянул ее «объекту»:

– Пришейте пуговицу на ваш пиджак. В нее вмонтирован фотоаппарат. Затвор абсолютно бесшумный.

«Объект» повертел пуговицу в руках, спрятал в карман.

– Я постараюсь… – выдохнул он.

– Постарайтесь, – не терпящим возражений тоном сказала «кепка». – И еще: скажите, действительно вся продукция с завода вывозится только через железнодорожный мост в Алябьево, или есть объездные пути?

«Объект» вздрогнул, посмотрел в глаза «кепке»:

– Мы с вами договаривались только об информации о сроках пусков.

– Перестаньте! Вам теперь отступать некуда. Не пугать же вас банальным шантажом. И, кстати, как я понимаю, теперь остался лишь один человек, кто знает про вашу вторую жизнь?

– Что вы имеете в виду?

– В Днепровске…

– Откуда вы знаете?! – вскричал «объект», привставая. – Вы что, следили за мной?!

– Тихо, тихо… вы перекричите громкоговоритель! – осадил его человек в кепке. – У нас работа такая – знать все.

«Объект» сел на место.

– Если с ней что-то случится… – с угрозой в голосе произнес он.

– Ну-ну-ну… – похлопал его по плечу человек в кепке. – Я и не собирался. Успокойтесь. Лучше ответьте на мой вопрос…

– Ура, товарищи! – крикнул в этот момент ответственный работник в микрофон.

– Ура! – взорвался ревом трибун стадион.

* * *

На вокзал города Днепровска прибыл поезд.

Суетливо забегали пассажиры, что-то невнятное объявил диктор.

Сошедших с поезда Олейникова и Цибулю было не узнать. Благодаря гриму Олейников вновь, как когда-то, преобразился в брюнета с усиками, а волосы Цибули приобрели неожиданный соломенно-рыжий оттенок. Оба они были одеты в весьма приличные костюмы, при галстуках, а голову Цибули венчала широкополая парусиновая шляпа. Цибуля нервничал – непривычный галстук сильно сдавливал его шею, он все время крутил головой и пытался ослабить узел.

– Ты становишься популярным! – толкнул его в бок Олейников, показывая на их фотографии, висевшие на стенде «ИХ РАЗЫСКИВАЕТ МИЛИЦИЯ».

– Петруш, пойдем скорей отсюда! – нервно попросил Цибуля, надвигая шляпу на глаза.

– Конечно, пойдем! – охотно согласился Олейников, поправляя Цибуле ослабившийся галстук. – У нас с тобой намечена большая культурная программа: музеи, достопримечательности. Но начнем мы, пожалуй, с ресторанов.

– С ресторанов? – удивился Цибуля. – Мы ж только поели в поезде…

– В поезде, дядя Коль, пища вульгарная. А я люблю изысканность во всем, даже в еде… А если серьезно, то официанта одного мне надо найти. И начнем мы с ресторана, что к ракетному заводу поближе. Наш товарищ Либерман, царство ему небесное, часто же здесь в командировках бывал, а?

* * *

По пустому залу ресторана «Днепровск», словно муравьи, носились официанты. Готовились к вечеру, накрывая белоснежными скатертями столы и расставляя приборы.

– Товарищи, товарищи! У нас закрыто! – бросился управляющий к появившимся на пороге Олейникову и Цибуле. – Приходите после семи.

– Я бы хотел задать всего один вопрос… – начал Олейников.

– А вы, товарищи, собственно, кто? – перебил его управляющий.

Олейников открыл рот, чтобы что-то ответить, как неожиданно Цибуля вытащил из кармана какую-то красную книжечку и, взмахнув ею перед носом управляющего, выпалил:

– Мы из милиции! Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности!

Олейников с удивлением посмотрел на Цибулю, который и сам немного опешил от своего поступка.

– А… из ОБХСС! – расплылся в улыбке управляющий. – Извините, товарищи, не знал… Очень приятно, очень приятно! Чем обязан?

Олейников вытащил из кармана фотографию передовиков соцсоревнования, на переднем плане которой улыбался Либерман, и показал управляющему:

– Вы этого человека среди посетителей вашего ресторана не встречали?

Управляющий взял фотографию в руки, вгляделся.

– Нет, не видал… – покачал он головой и, повернувшись к шуршащим официантам, крикнул: – Эй! Быстро все сюда.

Официанты подбежали.

– Когда-нибудь приходилось обслуживать этого гражданина? – спросил управляющий, демонстрируя официантам фото.

* * *

– Ну что ж, с первого захода не получилось, – сказал Олейников Цибуле, когда они вышли из ресторана. – Дядь Коль, а я вот что спросить хотел: тебе когда ментовскую ксиву-то выдали?

– Дык это ж мое удостоверение ударника соцтруда… – улыбнулся Цибуля. – Когда фотку, что у тебя, делали – я у врача был. А корочки потом дали, согласно анамнезу.

– Молодец! – похвалил его Олейников. – Моя школа. Только каждый раз махать перед носом опасно – засветимся.

– А че делать-то?

– А ничего… – пожал плечами Олейников. – Твоя ксива нам больше не понадобится. Через десять минут весь славный общепит города Днепровска уже будет знать приметы двух сотрудников ОБХСС, разгуливающих по ресторанам.

– С чего ты взял?

– Дядя Коль… Это ж система! Ты что думаешь, сейчас этот управляющий делает?

– Чево?

– По телефону наяривает – надо ж дружков предупредить! Круговая порука…

Цибуля понимающе покачал головой.

Они свернули за угол и пошли по тенистой платановой улице.

– Петруш… я вот что тут подумал… – немного стесняясь, произнес Цибуля.

– Что, дядя Коль?

– Ну, по поводу изысканности…

– Что «по поводу изысканности»?.. – остановился Олейников.

– Давай больше не будем отказываться… – засмущался Цибуля. – Ну, если еще раз предложат перекусить… Я в ресторане последний раз еще до войны был…

* * *

К Центру космических полетов «Маршалл» подъехал президентский кортеж.

Замелькали вспышки фотоаппаратов, зажглись красные лампочки телекамер. Охрана сдерживала рвущихся к ковровой дорожке репортеров.

Из лимузина вылез Эйзенхауэр и, помахав корреспондентам рукой, подошел к встречавшим его у центрального входа Вернеру фон Брауну, Даллесу и Тоффрою.

– Господин президент! Рад видеть вас в Центре космических полетов НАСА, – приветствовал его Браун.

Эйзенхауэр пожал руки встречавшим, и они прошли внутрь.

* * *

Экскурсия по цехам произвела на Эйзенхауэра неизгладимое впечатление. Огромные корпуса ракет, детали космических аппаратов – все поражало своими масштабами, своим совершенством.

Уже на выходе из Центра Даллес сообщил президенту последнюю новость.

– Насколько точна эта информация? – приподнялись брови Эйзенхауэра.

– У нас есть копия постановления советского правительства, – сказал Даллес. – Пуск намечен на декабрь и определен в качестве задачи особого значения.

– В январе этого года мы тоже принимали концепцию, – с сомнением вмешался Браун, – согласно которой первый орбитальный полет человека планировался на сентябрь. Но техника вносит свои коррективы, иногда подводит…

– И не только техника… – бросил недобрый взгляд на Брауна Тоффрой.

– А вот господин Даллес докладывал мне, – обратился к Брауну президент, – что русские собираются взорвать ядерный заряд на Луне. Вы считаете это возможным?

– Они уже доставляли туда различные аппараты… – пожал плечами фон Браун. – Сегодня проблема не в том, чтобы запустить что-то в космос, проблема в том, чтобы вернуть это на Землю.

– Ну да… – задумался Эйзенхауэр. – Если они взорвут на Луне бомбу, вся мировая общественность встанет на нашу сторону. А вот если они обгонят нас с запуском человека…

Они вышли на улицу.

– Господин президент, – наклонился к Эйзенхауэру Даллес, – не мог бы я переговорить с вами наедине?

* * *

Эйзенхауэр нажал кнопку. Звуконепроницаемая перегородка поднялась, отделив пассажирский салон лимузина от водителя.

– Операция «Обратный отсчет» вступает в заключительную стадию, – вполголоса сказал сидевший рядом с Эйзенхауэром на заднем сиденье Даллес. – И я бы хотел, господин президент, получить вашу санкцию на ее перевод в фазу «Рубикон».

– Вы считаете, альтернативы нет? – спросил Эйзенхауэр.

– Мы только что вместе посмотрели на достижения нашего немецкого гения. Раньше весны никто из американцев не ступит ногой в космос. И если сейчас не притормозить русских…

– Через месяц у нас выборы… – засомневался президент. – Любой скандал – козырь в руках у наших конкурентов. Кеннеди не преминет этим воспользоваться.

– После того как пару недель назад Хрущев стучал ботинком по трибуне ООН, мне кажется, допустимы любые действия, чтобы поставить русских на место. Надо принять решение, господин президент. Потом будет уже поздно. Да или нет?..

Эйзенхауэр на мгновение задумался и тяжело выдохнул:

– Вы сами знаете ответ…

* * *

В приемной Зина упаковывала вещи. Книги, пара бюстиков, какие-то сувениры и прочая мелочь, накопившаяся за годы ее работы с Плужниковым.

– Здравствуйте, Зина! – возник на пороге Гудасов в форме генерал-майора.

– Ой, Олег Владимирович! – обернулась она. – Вам генерала дали?

– Ну да… – приосанился Гудасов, – третьего дня. За удачно проведенную операцию по ликвидации шпиона.

Гудасов по-хозяйски прошелся по приемной, заглянул в кабинет, провел пальцем по подоконнику, проверяя наличие пыли.

– Вот, зашел проверить, как вы здесь… – продолжил он, вытирая палец о занавеску. – Мне кабинет Павла Михайловича предлагают занять, но я пока не соглашаюсь, неудобно как-то. Кстати, хочу и вам предложить у меня поработать…

– Я все еще не могу поверить, что Павел Михайлович… – всхлипнула Зина, присаживаясь на стул.

– Я тоже, Зина, я тоже… – похлопал ее по плечу Гудасов.

– Говорят, Павла Михайловича теперь еще и в шпионаже подозревают?

– А вы разве не знаете, что этот Олейников, которого Павел Михайлович к секретной операции привлек, на самом деле американским шпионом оказался? Слава богу, нашли и уничтожили гниду!

– Как уничтожили?

– Ну как уничтожают? При задержании.

– А как же сообщение?

– Какое сообщение? – напрягся Гудасов.

Зина покопалась в стопке бумажек на столе, вытащила одну и протянула Гудасову.

– Вот, – сказала она, – я тут сводки перебирала… Так этот Олейников по МВД снова в розыске числится…

* * *

– Вы труп видели?! – орал в своем кабинете Гудасов на стоявших перед ним навытяжку Грошева и Юрова. – Я еще раз спрашиваю: труп своими глазами видели?!

– Да там даже металл расплавился… – попытался вставить Грошев.

– Металл?.. Мозги у вас расплавились! Кретины! – Грошев в изнеможении опустился в кресло. – Как хотите, где хотите – но предъявите мне его труп!

* * *

Олейников и Цибуля вышли из такси и стали подниматься по широкой лестнице, ведущей к входу в ресторан «Центральный», который своим внешним видом весьма походил на древнегреческий храм с колоннами и тяжелым фронтоном.

– Я больше не могу… – простонал Цибуля. – Пять раз уже обедали.

– Это все ты, дядя Коль, – рассмеялся Олейников. – Отказывать неудобно, отказывать неудобно… Теперь терпи – всего два ресторана неохваченных осталось.

На ступеньках лестницы сидели несколько цыганок в цветастых платьях, вокруг них вились босоногие цыганята.

– Ой, мужчины-красавцы какие! – бросилась к ним молодая очаровательная цыганочка. – Вижу, долгий путь держите, думы горькие у вас на сердце.

Олейников, ускорив шаг, прошел мимо. Цибуля остановился.

– Как звать тебя, дорогой человек? – взяла его за правую руку цыганочка. – Меня все Лялей зовут, а тебя как?

– Коля… – растерянно вымолвил Цибуля, – то есть Николай… Васильевич.

– Большой человек ты, хороший, – затараторила Ляля. – Вижу, твой близкий друг в беде. Я тебе как брату погадаю, ни копейки не возьму.

Цибуля не мигая смотрел на цыганку.

– Дай волос мне свой, – продолжала она, – да в денежку покрупнее его заверни.

Как загипнотизированный, Цибуля полез в карман за деньгами…

– А ну, прочь отсюда! Шалавы! – раздался грозный окрик директора ресторана, выглянувшего из дверей. – Сейчас милицию позову!

Цыганки разлетелись в разные стороны, словно стайка воробьев.

Директор протянул руку Олейникову и, старательно улыбаясь во весь рот, сказал:

– Хотя, как я понимаю, она уже здесь. Мне уже звонили…

Олейников важно кивнул.

Директор распахнул перед ним дверь ресторана и взмахнул рукой:

– Прошу!

Подбежал Цибуля. Олейников, бросив на него укоризненный взгляд, проследовал в ресторан.

* * *

– Нет, такого не видели… – по очереди качали головой официанты, которым Олейников предъявлял фотографию. – Не припоминаем…

– Может, все-таки отобедаете у нас? – услужливо предложил директор ресторана и щелкнул пальцами.

Один из официантов распахнул занавеску, за которой скрывалась ниша отдельного кабинета. Там уже был накрыт стол.

– Свежую стерлядку завезли, грибочки соленые имеются – чудо просто, печень трески, водочка, на молоке очищенная… – заворковал директор.

– Нет-нет, – замахал руками Олейников, – спасибо, мы сыты…

– Торопимся мы, – убедительно заявил Цибуля и, икнув, добавил: – Служба.

Директор ресторана понимающе кивнул.

* * *

Олейников с Цибулей вышли из ресторана. В стороне от входа пестрели платья цыганок, вокруг колоннады носились цыганята. Взгляд Олейникова задержался на одном из них, босом и самом оборванном. Олейников свистнул и поманил его рукой. Цыганенок с опаской подошел. Олейников достал из кармана пару купюр и протянул мальчугану. Тот жадно схватил деньги и бросился бежать. Олейников грустно улыбнулся ему вслед.

– Пойдем, дядя Коль, на автобус, – сказал он Цибуле. – У нас еще одна точка осталась…

– Вы ведь кого-то ищете? – раздался за спиной Олейникова звонкий голосок.

Олейников обернулся – перед ним стояла Ляля.

– По глазам читаешь? – спросил он.

– Может, и по глазам… Меня все Лялей зовут, а тебя?

– Петр.

– Так кого ищешь, Петр? – стрельнула черными глазами Ляля.

Олейников достал из кармана фотографию и протянул цыганке.

Ляля взяла фотографию в руки, всмотрелась.

– Бывал он здесь, – сказала она, – и не раз. Часто бывал… Вчера был…

– Вчера? – удивился Олейников. – Не может быть!

– У него роман с певичкой из этого ресторана, – продолжила Ляля, – со Стеллой Амурской. Он ее еще вчера вечером провожал. Торопился, говорил – срочно улетает…

– Роман? – недоверчиво переспросил Олейников. – С певичкой?

– С певичкой, – кивнула Ляля.

– У него? – ткнул пальцем в изображение Либермана на фото Олейников.

– Почему у него? – в свою очередь удивилась Ляля. – Не-е… не у него… вот у этого!

* * *

Вечерние сумерки опустились на космодром Байконур.

Техники и инженеры суетились вокруг новой, высотой с десятиэтажный дом, ракеты Р-16. Кто проверял аппаратуру с обслуживающих ферм, кто разматывал по земле какие-то кабели. Чуть в стороне за подготовкой к старту наблюдал главный конструктор ракеты академик Юнгель, тут же вертелся Закарпович, прохаживались Онегин, Брагин и маршал Недолин, на груди которого сверкала звезда Героя Советского Союза.

– Товарищ маршал! Старший лейтенант Корнеев. Разрешите обратиться? – козырнул подбежавший военный.

Недолин кивнул.

– Из баков подтекает топливо, – доложил Корнеев.

– Твою мать! – чертыхнулся Юнгель.

– П-придется с-слить г-горючее… – вздохнул Онегин.

– Что значит «слить горючее»? – взвизгнул Закарпович. – Вы понимаете, что тогда придется отложить старт на месяц? И это в канун Великой Октябрьской революции!

– Сколько течет? – строго спросил Недолин у Корнеева.

– Сто сорок капель в минуту.

– Ракету запускать нельзя, – сказал Юнгель. – Надо устранить неполадки.

– У вас же есть доступ к блокам с ферм обслуживания, – замахал руками Закарпович, – вот и устраняйте. И вообще, что вы тут командуете? Здесь старший – товарищ маршал, а ему лично Егор Петрович звонил…

– Т-товарищ м-маршал, – вмешался Онегин, – мне кажется, что д-делать это на заправленной р-ракете весьма опасно.

– Опасно? А на фронте не опасно было?.. – усмехнулся Недолин и, махнув рукой своему адъютанту, приказал: – Принесите мне стул!

– Простите, товарищ маршал, что? – не понял адъютант.

– Стул принеси! – рявкнул Недолин.

Адъютант бросился искать стул.

– Василь Василич, – наклонился Брагин к Онегину, – это ж безумие…

– Иди в б-бункер… п-покури, Сережа… – ответил Онегин и настойчиво повторил: – Иди п-покури!

Брагин кивнул, но не ушел – сделал шаг и встал между Онегиным и ракетой.

Юнгель посмотрел на них, достал из кармана пачку, демонстративно выщелкнул из нее сигарету и ушел в сторону бункера. За ним посеменил Закарпович.

Вернулся адъютант со стулом в руках.

Маршал взял стул, подошел к ракете, поставил его метрах в двадцати от нее и сел.

– Пуск будет сегодня! – твердо сказал Недолин и приказал Корнееву: – Устраняйте неполадки, не сливая топливо!

* * *

В бункере было тихо. Юнгель курил уже вторую сигарету, поглядывая через амбразуру на окутанный клубами испарений блестящий корпус ракеты. Закарпович делал вид, что внимательно изучает показания приборов, и что-то записывал в блокнотик.

– Двадцатиминутная готовность, – прозвучал металлический голос из динамика громкой связи.

– Есть двадцатиминутная готовность, – подтвердил запускающий.

Юнгель затушил сигарету. Закарпович отложил блокнот.

– Проверка ПТР, – донеслось из динамика.

– Есть проверка ПТР, – ответил запускающий и щелкнул тумблером.

Огненный всполох озарил лицо Юнгеля.

– Стой! – закричал он запускающему, увидев, что из ракеты между первой и второй ступенью вырвался язык пламени. – Сто-о-о-й!

* * *

Глухой рокот ударил в уши Брагину, краем глаза он заметил бьющий из ракеты огненный фонтан. Не раздумывая, Брагин бросился к Онегину и повалил его на землю, накрыв собой.

Прогремел невероятной мощности взрыв.

Пожирая все на своем пути, по стартовой площадке прокатилась волна пламени.

Земля превратилась в ад!

* * *

Санитары вносили в бункер раненых, обожженных людей, чудом уцелевших в этой страшной катастрофе. Их стоны смешивались с едким дымом, стелившимся по залитому кровью полу. Вошел Брагин, в обгоревшей одежде и с опаленными волосами, поддерживая под руку хромавшего Онегина.

По бункеру из стороны в сторону, словно сумасшедший, метался Юнгель.

– Ищите Недолина… ищите Недолина… ищите Недолина… – бормотал он.

Пронзительно зазвонил телефон.

– Товарищ Юнгель, – раздался из глубины бункера голос Закарповича, – вас товарищ Хрущев.

– А?.. Что?.. – не сразу отозвался Юнгель. – Иду…

Переступая через раненых, Юнгель прошел к телефону и нерешительно взял трубку:

– Товарищ Хрущев, – дрожащим голосом сказал он, – на заключительной стадии операции при подготовке к пуску изделия «8К64» произошел пожар, вызвавший разрушение баков с компонентами топлива… Имеются жертвы в количестве до ста или более человек… Маршал Недолин находился на площадке для испытаний. Сейчас его разыскивают…

В этот момент в бункер вбежал Корнеев, подошел к Юнгелю и, вытянув руку, разжал кулак. На его ладони лежала оплавленная золотая звезда Героя Советского Союза.

Ужас сковал лицо Юнгеля.

– Товарищ Хрущев, – с трудом выговаривая слова, сказал он в трубку, – маршал Недолин погиб.

– А ты… – раздался в трубке голос Хрущева, – а ты… почему жив?

* * *

Судя по состоянию тарелок и настроению публики, вечер в ресторане «Центральный» близился к концу. На небольшой сцене играл оркестр.

Сидевшие за лучшим столиком Олейников и Цибуля с интересом наблюдали за молоденькой певичкой, исполнявшей веселую песенку.

– Хороша… – причмокнул губами Цибуля, уплетая десерт и поглядывая на певичку. – Эх, сбросить бы мне годков двадцать, я бы сам за такой приударил!

– Странно это, дядя Коль… – задумчиво произнес Олейников.

– Че странно? – возмутился Цибуля. – Я в молодости хоть куда был…

– Странно, что он за ней приударил, – делая ударение на слове «он», сказал Олейников. – Не сходится у меня, дядя Коль… не сходится!

Певица закончила петь, раздались аплодисменты.

Директор ресторана подвел ее к столику Олейникова.

– Позвольте представить – наше молодое дарование Стелла Амурская, – лучезарно улыбаясь, сказал директор. – А это, Стеллочка, товарищи, которые так хотели с тобой познакомиться.

И, наклонившись к ней, шепнул на ухо:

– Будь поласковей, дура! Они из ОБХСС.

Олейников встал и поцеловал Стелле ручку:

– Очень приятно. Петр.

– Николай… – закашлялся от смущения Цибуля.

Стелла, не отрываясь, смотрела в лицо Олейникову. В ее глазах отразился испуг.

– Мне тоже… очень приятно… – с дрожью в голосе сказала она и засуетилась: – Простите меня… мне нужно привести себя в порядок… после выступления… носик попудрить… я вернусь… через пару минут.

И, подхватив длинное платье, она быстро убежала.

– А че она так на тебя смотрела? – спросил Цибуля у Олейникова.

– Как?

– Ну… – пожал плечами Цибуля, – как будто узнала.

Олейников посмотрел в сторону, куда убежала девушка. Дверь служебного выхода в конце зала была приоткрыта, за ней он заметил Стеллу. Какой-то мужчина подал ей плащ, она чмокнула его в щечку и исчезла в недрах ресторана.

– Так, дядя Коля, – сказал Олейников, вставая, – банкет закончен…

* * *

В тишине ночной улицы звонко цокали по асфальту каблучки. Стелла торопилась.

Подбежав к своему дому, она оглянулась и зашла в подъезд.

– Красотка… – прошептал наблюдавший за ней из-за дерева Олейников. – Жаль, поближе не познакомились.

– Может, я схожу? – выглянул из-за его спины Цибуля. – Познакомлюсь… поближе.

– Дядя Коль, – строго сказал Олейников, – помнишь, обещал меня слушаться?

Цибуля разочарованно вздохнул.

– Следи, какое окно загорится, – приказал Олейников.

Цибуля всмотрелся в черные глазницы окон.

– Слышишь? – вдруг спросил он Олейникова.

– Что?

– И вот опять.

– Да ничего я не слышу! Это ты у нас Паганини. Что там?

– Крик… Кто-то вскрикнул в подъезде… Каблучки стучат… Она бежит вверх!

– Вот черт! – крикнул Олейников, срываясь с места. – Жди меня здесь!

Олейников в несколько прыжков преодолел расстояние до подъезда и вбежал внутрь.

Цибуля, поколебавшись секунду, махнул рукой и рванул за ним.

* * *

Олейников вбежал в подъезд. В пролете двумя этажами выше мелькнул знакомый силуэт слепого с тростью в руках.

– Руки вверх! Милиция! Всем оставаться на местах! – крикнул Олейников и помчался вверх, перепрыгивая через ступеньки.

По лестнице затопали шаги слепого, хлопнула чердачная дверь.

Взлетев на площадку третьего этажа, Олейников наткнулся на Стеллу. Она лежала, широко раскинув руки, ее глаза были закрыты. Под ногой Олейникова что-то хрустнуло. Шприц. Шприц с остатками какой-то зеленоватой жидкости. Олейников склонился над Стеллой. На ее тонкой шее краснел едва заметный след от укола. Не медля ни секунды, Олейников вытащил из кармана металлический пенальчик, полученный им от Плужникова, достал из него ампулу с противоядием, надломил ее и влил содержимое в приоткрытый рот Стеллы. Затем впился губами в рану и стал отсасывать яд.

– Ты шо делаешь? – раздался за его спиной голос запыхавшегося Цибули.

– Сам не видишь?! – сплевывая, ответил Олейников.

– Мертва?

– Еще нет. Спугнул я его. Не успел все ввести, – показал на шприц Олейников и, глубоко вдохнув, стал делать Стелле искусственное дыхание.

– А что это? – спросил Цибуля, взяв в руки шприц.

– Аккуратней! Это яд. «Гриндэд» – цэрэушные штучки… – пояснил Олейников, переходя к массажу сердца. – Вызывает острую сердечную недостаточность…

– Такую девку чуть не загубил! – лицо Цибули побагровело. – Где этот гад?

– На крышу ушел…

Цибуля сжал кулаки и бросился вверх по лестнице.

– Стой! – крикнул Олейников. – Куда? Давай за скорой. Быстро!

Цибуля, не снижая скорости, крутанулся и помчался вниз.

* * *

– Это вы больную привезли? – выйдя из операционной, спросил у сидевших в больничном коридоре Олейникова и Цибули врач. В руках он держал плащ, платье и туфли Стеллы.

– Как она? – вскочил со стула Олейников.

– Привезли вовремя – жить будет. Но пока без сознания. Дня три пробудет в реанимации. А вы ей кто?

Олейников замешкался.

– Дядя я ей, – уверенно заявил Цибуля, – двоюродный.

– А… – кивнул врач и протянул Цибуле вещи. – Тогда возьмите ее одежду. Насчет состояния можете завтра справиться в регистратуре. Всего доброго!

* * *

Как только они вышли из больницы, Олейников забрал у Цибули плащ Стеллы и стал рыться в карманах.

– Конечно, это не очень-то интеллигентно, – сказал он, извлекая из плаща ключи от квартиры, – но ради дела придется. Пошли!

* * *

Спустя четверть часа Олейников, оставив Цибулю стоять на шухере этажом ниже, открыл дверь Стеллиной квартиры и проскользнул внутрь.

Подсвечивая фонариком, он скрупулезно осматривал комнату за комнатой. Прощупал диван, проверил все книжки на стеллажах, осмотрел шкаф с постельным бельем. Потом опустился на колени и, направив луч фонаря вдоль пола, стал внимательно разглядывать пыль на паркете. Вдоль кромки ковра, лежавшего в центре комнаты, он заметил узкую чистую полоску. «Значит, ковер недавно поднимали…» – подумал Олейников и, сдвинув его в сторону, стал методично простукивать половицы: тук-тук-тук-дон… – пустота!

Олейников аккуратно поддел половицу, извлек из тайника книгу «ИСТОРИЯ КПСС» и раскрыл ее. В его руках оказалась пачка долларов и четыре паспорта с гербом США на обложке!

* * *

Тем временем Цибуля, стоя на лестничной площадке, нервно прислушивался к каждому шороху.

* * *

Тщательно восстановив «девственность» тайника, Олейников сунул книжку за пазуху и направился к выходу. Его фонарь выхватил из темноты половину старой фотографии, висевшей в рамочке над дверью. Олейников замер – на освещенной части фотоснимка в форме военного летчика улыбался… он сам!

* * *

– Вы понимаете, какой скандал могут учинить русские, обвинив нас в диверсии?! – воскликнул Эйзенхауэр, когда Даллес вошел в его кабинет.

– Господин президент, – поклонился директор ЦРУ, – смею заверить: к взрыву на Байконуре мы не имеем никакого отношения. Санкционированный вами переход к фазе «Рубикон» подразумевал совсем другой объект. Но, как говорит профессор фон Браун, техника вносит свои коррективы… Кроме того, если б русские хотели бы все представить как нашу диверсию, они бы не скрывали информацию об аварии и не сообщили бы в газетах, что маршал Недолин погиб в авиакатастрофе.

Эйзенхауэр задумался, пыхнул трубкой.

– Что же… – сказал он, – русские теперь наверняка притормозят с запуском человека в космос. Так что я полагаю, что с учетом сложившейся ситуации фазу «Рубикон» следует приостановить.

– Боюсь, это уже невозможно… – покачал головой Даллес. – Ближайший сеанс связи с Томасом через две недели. А он уже приступил к действиям.

* * *

Человек в клетчатой кепке и сером плаще шел по лесу. В руках у него была плетеная корзина, полная грибов.

Он остановился рядом с большой приметной сосной и, сверившись по компасу, отсчитал пять шагов к северу от дерева. Достал из корзины спрятанную под грибами лопатку-совок и стал копать. Через некоторое время лопатка стукнулась о что-то твердое. Отложив совок в сторону, человек в кепке руками выгреб оставшуюся землю и вытащил из ямы небольшой туристический рюкзачок. Бережно отряхнул его и открыл – внутри лежала опутанная проводами взрывчатка с часовым механизмом.

* * *

Ранним утром в привокзальном ресторане было немноголюдно. Цибуля с упоением доедал яичницу, и Олейников уже собирался попросить счет, как вдруг заметил, что на них из-за колонны поглядывают официант и директор ресторана. Директор что-то сказал официанту, и тот быстро скрылся на кухне.

– В среде работников общественного питания города Днепровска, – провожая официанта взглядом, сказал Олейников, – мы, дядя Коля, стали необычайно популярны.

– Угу, – кивнул с набитым ртом Цибуля и, дожевав, спросил: – Сколько до волжанского поезда-то?

Олейников глянул на часы.

– Сорок минут.

– Я тогда еще бутерброд с колбасой закажу, – сказал Цибуля, вытирая тарелку кусочком хлеба. – Привык я тут плотно питаться.

– Ну, питайся-питайся, – улыбнулся Олейников и глянул в окно.

По перрону торопливо шли два милиционера, сопровождаемые официантом.

– Так… – сказал Олейников, вставая. – Похоже, дядя Коль, что нас сейчас начнут бить. Как Бендера в Васюках.

– Что?.. – непонимающе закрутил головой Цибуля.

– Пойдем, дядя Коль.

Милиционеры уже подходили ко входу в ресторан.

– Все, дядя Коль! – крикнул Олейников, хватая его за рукав. – Валим на кухню и через черный ход!

* * *

Выскользнув из ресторана, Олейников с Цибулей бегом пересекли парк и, лишь свернув в узкую подворотню и убедившись, что погони нет, смогли отдышаться.

– Похоже, нас опознали… – выдохнул Олейников. – По всему вокзалу наши фотки висят… Теперь патрули выставят. Так что о поезде можно забыть.

– А может, самолетом? – предложил Цибуля.

– Не, дядя Коль, там паспорта предъявлять надо.

Цибуля задумчиво почесал затылок и вздохнул:

– Эх, был бы мой «москвичонок» жив…

– А вот это – хорошая идея! – сверкнула радостная искорка в глазах у Олейникова. – Идем!

– Ты что, хочешь машину угнать? – остановил его Цибуля.

– Сами угонять не будем, – покачал головой Олейников, – пропажу сразу обнаружат и в розыск объявят. Далеко не уедем. Тут профессионалы нужны…

* * *

Цыгане жили в покосившемся деревянном доме на окраине Днепровска.

Скамья, струганый стол, самовар. На натянутых через всю комнату веревках – разноцветное белье.

Причмокивая, Цибуля пил чай из блюдца, с опаской поглядывая то на суетившихся вокруг цыганят, то на старуху-цыганку, пускавшую колечки дыма из длинной трубки в углу бабьего кута.

За окном взвизгнули тормоза.

– Арсен приехал, – сказала Ляля Олейникову. – Пошли.

* * *

Ляля, Олейников и Цибуля вышли во двор.

Перед воротами сверкала никелированными молдингами новенькая серебристо-синяя «Волга».

Из машины вылез кучерявый молодой цыган – Арсен.

– Хороший конь! – сверкнув золотым зубом, улыбнулся он и похлопал рукой по капоту. – Красивый! Все как просил: хозяин еще неделю будет в отъезде, – так что никто не хватится, точно.

– Здо́рово! – восхитился Олейников и вытащил из кармана пачку денег.

– Убери, – остановил его Арсен. – Ляле спасибо скажи. Говорит, для хорошего дела нужно…

Олейников посмотрел на Лялю. Она улыбнулась.

– Спасибо, – сказал Петр.

– Ты – добрый человек, – положила руку на плечо Олейникову Ляля, – и делаешь доброе дело… Пусть тебе повезет. Прощай!

И она, чмокнув Олейникова в щеку, засмущалась и убежала в дом.

– Спасибо и тебе, – пожал руку Арсену Олейников. – Если получится, машину тебе верну.

– Не надо, – махнул рукой Арсен. – Хозяин – плохой человек. Недостойный такого коня. Ты потом, если тебе самому не нужно будет, отдай машину какому-нибудь хорошему человеку. Бывайте!

Олейников и Цибуля сели в «Волгу». Мотор взревел, машина тронулась, Олейников на мгновение обернулся и увидел, как в окошке цыганского дома мелькнуло грустное лицо Ляли.

* * *

Раздался свисток паровоза, по вагонам прокатилась лязгающая волна, и поезд тронулся. Стоявший на перроне волжанского вокзала человек в клетчатой кепке и сером плаще незаметно для окружающих щелкнул зажатым в руке секундомером и вскочил на подножку вагона.

Громыхая на стрелках, поезд неспешно выбрался из города и, набрав скорость, устремился к видневшемуся вдали длинному железнодорожному мосту через Волгу.

Поглядывая в окно, в пустом тамбуре курил человек в кепке. Когда поезд выехал на мост, он достал из кармана секундомер и внимательно вгляделся в циферблат. Как только вагон поравнялся с центральной опорой моста, человек в кепке щелкнул секундомером, остановив бег его стрелок.

* * *

Секундная стрелка больших настенных часов в бункере управления космодрома Канаверал замерла на отметке «12».

– Пуск! – раздался голос из громкоговорителя.

Вернер фон Браун прильнул к перископу, вглядываясь, как клубы дыма окутывают дрожащую на стартовом столе ракету «Редстоун».

– Есть отрыв! – сообщил голос из динамика.

– Пошла птичка! – довольно воскликнул Шепард, хлопая по плечам Гленна и Гриссома.

Присутствующие в бункере сотрудники НАСА зааплодировали.

– Я ничего не вижу… – неожиданно прошептал фон Браун.

– Что? Что там? – взволнованно переспросил Шепард.

– Я ничего не вижу! – вскричал Браун. – Ракета на месте! Ракета стоит на месте!

– Что-о?!

Браун отстранился от перископа и обессиленно опустился на стул.

– Ракета осталась на месте, – разочарованно выдохнул он. – Взлетел только спасательный модуль…

* * *

– У американцев не ладится с испытаниями, – докладывал Царев Хрущеву в его кабинете. – Они до сих пор так и не запустили своих обезьян в космос.

– Кстати, – оживился Хрущев, – как там поживают после полета наши Белка и Стрелка?

– Хорошо, Никита Сергеевич. Стрелка вот даже скоро ощенится…

– Да ну? Может, мне одного щеночка взять? Для охоты… Чего думаешь? – толкнул он сидевшего рядом Романского.

– Можно и для охоты… – улыбнулся Романский. – А можно, например, одного щенка в Америку Джону Кеннеди отправить. Вы же спрашивали, что ему подарить в связи с победой на президентских выборах? Вот вам и подарок!

Хрущев расхохотался.

– Ну что, – отсмеявшись, сказал он, – пора и человека в космос запускать. Насколько я помню, в постановлении ЦК срок декабрь месяц указан. А пятое – День Конституции. Очень удачно все получается!

– Никита Сергеевич… – замялся Царев.

– Что «Никита Сергеевич»?

– Собачек-то мы уже почти десять лет запускаем, и то из двадцати полетов – половина неудачных. А тут человек…

– А что, человек хуже собаки, что ли? – нахмурился Хрущев.

– Никита Сергеевич! – вмешался Романский. – Конечно, успех полета Белки и Стрелки подтверждает правильность выбранного пути, но техника – штука сложная, да и последняя авария на Байконуре доказывает, что торопиться нельзя.

– Не понимаю, что вы предлагаете? – раздраженно спросил Хрущев.

– Провести в декабре еще один-два пробных пуска с собаками на борту, – сказал Царев, – добиться надежной работы всех систем, а запуск человека отложить на пару месяцев.

Хрущев нервно забарабанил пальцами по столу.

– А если американцы все-таки запустят человека раньше? – насупившись, спросил он.

– Не запустят, – уверенно ответил Романский. – Они просто не готовы технически.

Хрущев посмотрел на Романского, потом на Царева – тот кивнул, затем снова перевел взгляд на Романского. На губах Хрущева снова мелькнула улыбка.

– Ну да, помню-помню, – ехидно сказал он, – как в том анекдоте: «А ведь хрен прикажешь!»

* * *

– З-значит, от-тложили?.. – унылым эхом отразился от стен одноместной палаты Волжанской горбольницы вздох Онегина.

– Отложили, Вась Василич… – кивнул Брагин и, поправив наброшенный на плечи белый халат, аккуратно присел на край койки, стараясь не задеть подвешенную в гипсе ногу Онегина. – Опять собачек готовим. На первое декабря.

– Н-ну, м-может, оно и к лучшему…

– Как нога-то, пап? – спросила Катя, ставя в вазу на подоконнике принесенные цветы.

– Д-да, н-нормально н-нога… – ответил ей Онегин и улыбнулся Брагину: – З-здоровый т-ты бугай, Сережа! Завалил м-меня – аж к-кости затрещали. Н-но жизнь… с-спас. А н-нога – что? Она з-заживет…

– Папуль, – сказала Катя, ставя на прикроватную тумбочку детский рисунок – ракета, взлетающая в небо, – это тебе Петька нарисовал… чтобы ты поскорей поправлялся.

– С-спасибо, – залюбовался Онегин рисунком, потом повернулся к Брагину и попросил: – С-сереж, отк-крой ящик… т-там к-конверт…

Брагин выдвинул ящик тумбочки и достал запечатанный конверт.

– Это д-для внучика, д-для П-петеньки… – улыбнулся Онегин. – Т-только не отк-крывай сейчас… Д-дома отк-кроешь, в-вместе с П-петенькой…

* * *

Брагин с Катей вышли из больницы. В вечернем, тронутом морозцем воздухе бесшумно парили хлопья первого снега.

Брагин подошел к машине, смахнул рукой снежинки с лобового стекла и распахнул перед Катей пассажирскую дверь.

Катя села. Брагин отдал ей конверт, полученный от Онегина, обошел машину и уже протянул руку, чтобы открыть водительскую дверь, как вдруг за его спиной раздался голос:

– Погоди, Серег… Поговорить надо…

Брагин обернулся.

Перед ним стоял Олейников, чуть в стороне из-за руля серебристо-синей «Волги» выглядывал Цибуля.

– Привет тебе от Томаса… – тихо сказал Олейников.

Лицо Брагина стало серым. Он молчал, глядя Олейникову прямо в глаза. Из окна машины выглянула встревоженная Катя.

– А если я сейчас сбегу?.. – наконец выдавил из себя Брагин.

– Нет, Серега, не сбежишь, – покачал головой Олейников и посмотрел на Катю.

– Не сбегу, – согласился Брагин, поймав взгляд Олейникова.

– Может, в гости пригласишь? – предложил Олейников. – А то неудобно как-то посреди улицы…

* * *

– Как ты узнал? – спросил у Олейникова Брагин, когда они остались одни на кухне в его квартире.

– Цыганка нагадала… – сказал Олейников, закуривая. – Опознала тебя на фотографии передовиков соцпроизводства. Вместо Либермана.

– Не понял…

– Да ладно, Серега, это не важно. Считай, что совокупность обстоятельств и логических рассуждений привела меня к этому выводу.

Брагин помолчал немного, потом, потянувшись к стоявшему в шкафчике графину с водкой, спросил:

– Выпьем?

– Не, Серег, не сейчас. Ты мне лучше про Томаса расскажи…

Брагин задумался.

– Сигарету дай, – попросил он.

Олейников протянул ему пачку. Брагин достал сигарету, размял ее пальцами и, сломав пару спичек, прикурил.

– Он официантом работает… – сделав затяжку, сказал он, – в вагоне-ресторане. Катается по всей стране туда-сюда, не вызывая подозрений. А нас тогда с Либерманом на завод в Днепровск отправили… в очередную командировку. Ну, и сидим мы в вагоне-ресторане, выпили уже крепко, а Либерман мне про свою больную тетку рассказывает…

* * *

– Вась Василич позвонил кому-то, попросил, – говорит мне Либерман, – тетушку мою в Кремлевку положили…

– И что? – спрашиваю я.

– Да ничего! Очередь на пересадку почки на три года вперед. И этот, наглый такой, врач-администратор мне прямым текстом: хотите, мол, процесс ускорить – двадцать тысяч рублей. Откуда у меня такие деньги? Я тетке говорю: давай твою квартиру продадим, а она: нет. Вот умру – все тебе достанется. Не могу же я, мол, тебя без наследства оставить.

– Я тебя понимаю, – говорю, наливая еще по рюмке, – у меня самого с сыном…

– Знаю, – кивает Либерман.

Мы чокнулись, выпили. Я ему предлагаю:

– Иван Иваныч, возьми у меня денег.

– Да ты что, Сереж! – замахал он руками.

Ну а меня понесло. Денег-то у меня немерено было – лет пять как цех мой подпольный уже работал.

– Ты думаешь, у меня нет? Нет?! – раскричался я.

Полез в карман, вытащил пачку рублей, стал махать у него перед носом.

– Вот! Смотри! – ору я. – Мы всех их купим! Всех подонков этих! Им на чужое горе наплевать. Знаешь, знаешь, что они моему сыну сказали? Неоперабельный. Только за рубежом! Даже лекарств здесь таких нет, чтоб хоть немного лучше стало… Сколько ему так осталось? Год? Два? Я просил, умолял: пустите за границу. Нельзя! «У вас секретная работа. Интересы Родины превыше всего». А на хрена мне такая Родина, если я сына своего спасти не могу?!

Он стал меня за руку хватать, деньги мне назад в карман засовывать.

– Серега, спрячь, – шепчет. – Спрячь быстро!

Тут подошел к нам этот официант, который потом Томасом и оказался… Спрашивает:

– Товарищи что-то еще будут заказывать?

* * *

– А глаза у него сочувственные такие, прямо как у тебя сейчас… – посмотрел Брагин на Олейникова. – Он ведь весь наш разговор слышал, пачку денег у меня видел. Понял, что зацепить может, сука!

Брагин затушил сигарету и продолжил:

– Потом он меня в Волжанске нашел. Предложил лекарства импортные достать…

– Это те, что Либерман тебе из Москвы привозил?

– А ты откуда знаешь? – удивился Брагин.

– В купе его заглянул, пока он спал… Так что дальше?

– Сказал он мне, что дядя у него в США живет. Может и с лекарствами помочь, и с операцией. Только, говорит, деньги большие нужны – сто тысяч долларов. Вот тогда я обрадовался, что не зря всю эту историю с подпольным цехом заварил…

– Давно куртяшки шьешь-то?

– Лет пять. Обиделся я. Не утвердили тогда меня замом Онегина, другого человечка вместо меня пропихнули…

– Я помню, ты рассказывал.

– Ну да… А мне эти лишние три тысячи рублей зарплаты совсем не лишними тогда бы были. Как раз Петька болеть стал… Ну я и решил – хрен с вами. Я свои деньги сам заработаю.

– Заработал? – ухмыльнулся Олейников.

– За пять лет – семь миллионов без малого. Хватило бы и на операцию, и так пожить.

– Так… или там… пожить? – переспросил Олейников.

– Что ты имеешь в виду – «там»?

Олейников по очереди выложил на стол четыре американских паспорта.

– Твой паспорт, Катин, Пети и… Стеллы.

Брагин побледнел:

– Откуда? Откуда у тебя это?

– Оттуда же, что и это… – сказал Олейников, доставая из кармана фотографию, которая висела на стене в квартире Стеллы. – Я поначалу лишь себя на этой фотке разглядел – так прям аж обалдел. А потом смотрю – мы с тобой обнимаемся…

– Да… – вздохнул Брагин, – июнь сорок четвертого, кажется… перед испытательным полетом. Она просила мою фотографию… молодого. Я ей эту дал.

– Она – кто? – спросил Олейников.

– Она… – замялся Брагин и закурил новую сигарету. – Короче, история такая…

* * *

Пару лет назад раздается звонок в дверь. Я на кухне был, Катя Петьке уколы делала. Ну, я дверь открываю – на пороге стоит она… с чемоданчиком в руках.

– Здравствуйте, – говорит, – я – Стелла.

– Здрасьте, – отвечаю я удивленно.

– Простите, а Брагин Сергей Алексеевич здесь живет?

– Здесь, – киваю я.

– Это вы?

– Да…

Тут у нее на глаза наворачиваются слезы.

– Дело в том, – говорит она, – что мама умерла… А я вот школу окончила…

Я не понимаю, головой кручу:

– Какая мама? Какую школу? Вы кто?

Она мне, всхлипывая:

– Помните Нину? Нину Антоновну? Июль сорок первого… Вас тогда ранило… Медсанчасть… Нина Антоновна – медсестра, она – моя мама… А я… – ваша дочь.

Я стою обескураженный, а тут Катя кричит из комнаты:

– Сережа, кто там?

Я на мгновение растерялся, потом в ответ:

– Это… это из ЖЭКа. Просят машину переставить.

И шепотом Стелле:

– Спускайтесь вниз! Ждите меня у подъезда!

* * *

– Короче, – продолжил свой рассказ на кухне Брагин, – помог я ей с квартирой. В Днепровске. Я там часто бываю… бывал то есть, встречался с ней часто. Ты ее видел?

Олейников кивнул.

– Скажи спасибо дяде Коле, – сказал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Если б не его утонченный слух, Стелла была бы уже мертва.

– Что с ней?! – вскочил Брагин. – Томас?! Он же обещал ее не трогать!

– Сядь, сядь, не волнуйся. С ней все в порядке. Теперь все в порядке, – успокоил его Олейников. – Лучше скажи, когда он тебя завербовал?

– Да буквально за месяц, как ты появился. Вот сука! – стукнул кулаком по столу Брагин. – Пообещал вывезти всю семью в Америку, гражданство дать, Петьку прооперировать…

– Не обманул он твоих надежд… – произнес Олейников, листая американские паспорта. – Ну а ты его?.. Много сдал?

Брагин закусил губу.

– Да я только про сроки запусков… Мы так договорились. А потом он про мост железнодорожный стал спрашивать, по которому продукцию с завода вывозят…

Олейников вспомнил, как на первой встрече с Плужниковым в кабинете на Лубянке тот разложил перед ним пачку аэрофотоснимков…

* * *

– Первого мая над Уралом был сбит американский самолет-разведчик У-2, – говорит Плужников. – Маршрут его полета и сделанные им эти снимки подтверждают, что…

– Это же мой родной Волжанск! – перебивает его Олейников. – Вот Волга, вот коса – мы там в детстве купались, вот мост железнодорожный, а вот и наш авиазавод!

– Да, Петр Алексеевич, это именно тот авиационный завод, где до встречи с Кубиным вы служили летчиком-испытателем. Только теперь этот завод выпускает не самолеты, а космические ракеты…

* * *

– Мост… – задумчиво повторил Олейников. – Что-то больно сильно их этот мост интересует… И Пауэрс его фотографировал, и Томас у тебя интересовался… Это ведь единственный путь, по которому готовые блоки ракет доставляются с завода на Байконур?

– Есть другие железнодорожные ветки, – пояснил Брагин, – но там по габаритам не проходит.

– То есть единственный. И если его взорвать, то ни одна ракета на космодром не попадет, – сделал вывод Олейников. – Ловко!

– Но мост очень надежно охраняется, к нему не подобраться, – возразил Брагин. – Даже на катерах патрулируется.

– Вот и я не понимаю, как Томас рассчитывает туда взрывчатку заложить… Когда у тебя следующая встреча с ним?

– Обычно он объявление на столбе вешал, – объяснил Брагин. – Писал: «Пропала собака» или типа того. В объявлении было зашифровано место и время встречи. А в последний раз сказал мне, что скоро уедет надолго, и если у меня будет какая-нибудь новая информация, то 29-го он будет на вокзале, как раз его смена… в девять утра поезд на Москву. Чтоб я подошел к вагону-ресторану.

– Сказал, уедет надолго? – удивился Олейников. – Подожди, 29-е – это ж завтра!

– Ну.

Олейников задумался.

– Какую последнюю информацию ты ему передал? – спросил он Брагина.

– Про постановление ЦК, что в декабре планируется запуск человека…

– То есть он про перенос полета космонавта ничего не знает?

– Выходит, что так…

Олейников встал и нервно заходил по кухне.

– Получается, Томас думает, что он – в абсолютном цейтноте, а это значит – готов к самым решительным действиям, – заключил он.

Олейников достал из шкафчика графин с водкой, пару рюмок, разлил и пододвинул одну Брагину.

– Помнишь, ты как-то сказал, что с двумя сердцами легче б жилось? – взял в руки свою рюмку Петр. – Только вот сердце у нас одно и на два не делится. И Родина у нас тоже одна. Я вот злился на Родину… Столько сделал ради нее, а она… Но только я понял, что Родина – это не те мрази, которые убили Кубина, мне срок впаяли, Катю на допросы таскали и сына твоего за границу не пустили лечиться… А это – чистое и светлое, любимое и любящее… То, что дано тебе истинной радостью свыше, и то, что нельзя продать и предать. Это то море любви, что питает наши сердца и учит их любить по-настоящему…

Петр звякнул рюмкой о стоящую на столе рюмку Брагина и залпом выпил:

– А вот теперь пойдем спать. А то завтра рано вставать…

* * *

Цибуля встал пораньше, и, когда Олейников с Брагиным вышли из подъезда, серебристо-синяя «Волга» уже была прогрета.

Они сели в машину, Цибуля нажал на газ, и «Волга», прохрустев шинами по свежевыпавшему снегу, выехала из двора на проспект.

– Не суетись, – инструктировал Олейников Брагина. – Отдашь ему бумажку, и все. Про мост на словах скажи, что есть еще резервный путь в обход. Мол, там, где раньше по габаритам не проходило, чего-то там сделали и теперь проходит. Так мы, по крайней мере, от всяких фейерверков подстрахуемся. Еще раз главное – веди себя как обычно, не нервничай…

– Мы будем рядом, – встрял Цибуля.

– Дядя Коль, на дорогу смотри! – осадил его Олейников и, повернувшись к Брагину, продолжил: – По твоему описанию Томас не похож ни на одного курсанта «Дабл ЭФ». По крайней мере, я никого похожего не припомню. Так что главное – мне его в лицо увидеть. Подойдешь к нему, поговоришь и сразу уходи. Не рискуй!

– Петр, я все сделаю как надо, – перебил его Брагин. – Поверь…

Олейников посмотрел Брагину в глаза. Кивнул.

«Волга» свернула к вокзалу.

– Петр… – тихо сказал Брагин, – ты это… прости меня. Я Катю очень люблю…

– Я знаю, – вздохнул Олейников.

– У меня к тебе одна просьба будет…

– Да.

– Меня ведь потом расстреляют…

– Я не знаю… – неуверенно ответил Олейников. – Будет суд. Я сделаю все, что смогу…

– Я знаю – меня расстреляют, – твердо сказал Брагин. – А ты… позаботься о Петруше…

«Волга» остановилась у центрального входа вокзала.

– Мы пошли, дядя Коль, – сказал Олейников Цибуле, открывая дверцу. – А ты сиди тихо. Что бы ни случилось, из машины ни шагу. Если что – дави по газам. Понял?

– А че непонятного? – грустно сказал Цибуля. – Может, и я с вами? Для подстраховки?

– Дядя Коля… – нахмурился Олейников.

– Ну я и говорю, – тут же согласился Цибуля, – че непонятного? Сижу здесь, из машины ни шагу. Все ясно. Согласно анамнезу.

* * *

Поезд готовился к отправлению. По перрону сквозь толпу снующих пассажиров шел Брагин, чуть позади – Олейников.

У рабочего тамбура вагона-ресторана Брагин заметил стоявшего к нему спиной человека в клетчатой кепке и сером плаще. Брагин на секунду замедлил шаг, оглянулся на Олейникова, – тот едва заметно кивнул, – и решительно направился в сторону Томаса.

* * *

Цибуля в машине читал газету. Точнее говоря, вспомнив пару шпионских кинофильмов, делал вид, что читает, а сам посматривал по сторонам, – но все равно раздавшийся стук в окно был для него полной неожиданностью. Цибуля вздрогнул.

– Здравия желаю, товарищ водитель! Младший лейтенант Гусько, – представился стучавший в окно милиционер. – Будьте добры, машину переставьте в другое место. Здесь только для высадки пассажиров…

«Гусько… Гусько… – мелькнуло в голове у Цибули. – Где-то я уже слышал эту фамилию…»

Милиционер улыбнулся… и тут Цибуля вспомнил!

* * *

Его «Москвич» приближается к выезду из города.

На верхнем багажнике под брезентом прячется Олейников.

«Москвич» тормозят на посту ГАИ.

– Добрый вечер, товарищ водитель! Младший лейтенант Гусько, – козыряет Цибуле милиционер. – Ваши документы, пожалуйста.

Цибуля предъявляет права и технический паспорт.

– Ну, счастливого пути! – желает ему младший лейтенант.

Пронзительно пищит зуммер телефона. Гусько идет к аппарату, снимает трубку.

Цибуля жмет на газ и видит в зеркало заднего вида, как меняется лицо младшего лейтенанта, как он выхватывает из кобуры пистолет, как, бросаясь в погоню, он кричит остальным милиционерам:

– За мной! Быстро в машину!

* * *

– Товарищ водитель! Вы меня слышите? – спросил Гусько, вглядываясь в лицо Цибули.

– Да-да, – засуетился Цибуля, заводя мотор, – сейчас переставлю.

Милиционер козырнул, отошел от машины, потом обернулся и еще раз внимательно посмотрел в лицо Цибуле.

Цибуля проехал немного вперед и припарковал «Волгу» у дальнего крыла вокзала. Вышел из машины, обошел ее кругом, постучал ногой по скатам, огляделся. Его взгляд упал на высокое окно в торце вокзала – сквозь стекло он увидел младшего лейтенанта Гусько, который держал у уха телефонную трубку и, посматривая в сторону Цибули, что-то разгоряченно говорил в нее.

Цибуля быстро сел в машину. «Узнал… – тревожная мысль пронеслась в его голове, – он меня тоже узнал…» Пальцы Цибули забарабанили по рулю. Он посмотрел в окно – Гусько закончил разговор и куда-то исчез. Цибуля занервничал еще больше. Ему страшно не хотелось нарушать приказ Олейникова «сидеть в машине», но ситуация складывалась неординарная. Если их с Олейниковым фотографии были расклеены на вокзале в Днепровске, то уж здесь, в Волжанске, и подавно каждый милиционер… Значит, искать будут не только одного Цибулю, но и Петра… И Гусько уже наверняка вызвал подкрепление…

Цибуля вытащил из кармана пузырек с настойкой, глотнул и решительно вышел из машины…

* * *

Брагин подошел к вагону-ресторану и поздоровался с человеком в клетчатой кепке.

– Есть новости? – спросил Томас.

– Вот, – сказал Брагин, протягивая ему бумажку. – Запуск космонавта откладывается, здесь вся информация. И про мост я выяснил – теперь есть еще резервный путь, по которому можно вывозить продукцию с завода. Там раньше по габаритам не проходило, а теперь расширили…

– Вот как! – усмехнулся Томас. – Что ж… информация ценная. А вот и достойная награда…

Томас достал бумажник, вытащил из него… почтовую марку «Пропавшая дева» и протянул Брагину.

Брагин трепетно взял ее в руки.

Не дойдя до вагона-ресторана пару вагонов, за Брагиным и человеком в кепке наблюдал Олейников. Ему никак не удавалось разглядеть лицо Томаса, он решил подойти чуть ближе и сделал несколько шагов вперед, как вдруг позади него раздался крик Цибули:

– Петр! Беги! Здесь засада!

Олейников обернулся. По платформе к нему бежал Цибуля, а немного позади него, расталкивая пассажиров, мчались Зорин, Грошев, Юров и чекисты-близнецы с пистолетами в руках.

– Беги, Петя! – орал Цибуля, отчаянно размахивая руками.

На его крик обернулся и Томас. Его глаза встретились с глазами Олейникова. И тут Олейников вспомнил…

* * *

1947 год. Спортзал разведшколы ЦРУ «Дабл ЭФ».

Одетые в кимоно курсанты разведшколы, среди которых Олейников, слушают инструктора по джиу-джитсу.

– Основой джиу-джитсу, – говорит по-русски инструктор, поправляя черный пояс на своем кимоно, – является стиль боевого искусства времен императорской династии Чоу. И вы можете называть меня Чоу. Мистер Чоу. Я научу вас убивать – быстро и бесшумно.

Чоу выдергивает по одному курсанту из строя и демонстрирует головокружительные приемы.

– Оружием для вас станет все, что есть под рукой! – продолжает Чоу, хватая со стола карандаш и обозначая удар в ухо одному из курсантов. – Пятнадцать лет я постигал в Китае эту науку, чтобы вас, дебилы, научить за несколько месяцев!

Чоу хватает другого курсанта и проводит мощный бросок.

– Для такого экзотического имени у вас прекрасный русский язык… – встревает Олейников. – И если, как вы обещаете, мы постигнем эту науку всего за несколько месяцев, а вам потребовалось пятнадцать лет, то кто из нас дебил?

Чоу подбегает к Олейникову и неожиданно проводит болевой прием. Олейников падает, Чоу склоняется над ним:

– Запомни, дебил: меня зовут мистер Чоу!

* * *

«Мистер Чоу!» – узнал в Томасе Олейников инструктора.

– Сергей, беги! – крикнул он Брагину и рванул в их сторону.

Томас среагировал мгновенно – резко оперся на каблук, раздался щелчок, из носка его ботинка выскочило тонкое лезвие. Нога Томаса описала в воздухе высокую дугу, и стальное лезвие вонзилось в шею не успевшего среагировать Брагина. Кровь ударила струей, Брагин схватился руками за горло и рухнул на асфальт.

Паровоз свистнул, и поезд тронулся. Через мгновение Томас уже был в тамбуре вагона-ресторана.

Олейников подбежал к Брагину.

– Догони его… он хочет взорвать мост… – прохрипел тот.

Сзади на Олейникова налетел Цибуля.

– Живой?! – прокричал он, склоняясь над Брагиным.

– Пока – да! – кивнул Олейников и, обернувшись на топот приближавшихся чекистов, дернул Цибулю за рукав: – Давай за мной! Нельзя терять ни секунды!

Олейников с Цибулей бросились к набиравшему ход поезду и успели запрыгнуть на подножку предпоследнего вагона. Бежавшему впереди всех чекистов Зорину удалось вскочить в последний вагон.

Толпа пассажиров обступила лежавшего в кровавой луже Брагина. Чей-то ботинок разорвал и втоптал в кровь маленькую бумажку, выпавшую из его руки, – марку «Пропавшая дева»…

* * *

Перепрыгивая через чемоданы и мешки пассажиров, Олейников с Цибулей пробежали несколько вагонов. За ними по пятам мчался Зорин.

Столкнувшись в одном из вагонов с проводником, Олейников сорвал с его ремня связку ключей и, прошмыгнув с Цибулей в тамбур следующего вагона, запер за собой дверь. Зорин оказался отрезан. Заметив его искаженное злобой лицо в маленьком окошке тамбурной двери, Олейников подмигнул ему, и они с Цибулей бросились бежать дальше по вагонам.

Ворвавшись в вагон-ресторан, они увидели Томаса, который с небольшим рюкзачком в руках забегал в дальний от них тамбур.

Сметая все на своем пути, оттолкнув повара и буфетчицу, Олейников с Цибулей вбежали в тамбур, – но… Томаса в тамбуре не было, дверь на улицу была распахнута. Схватившись за поручень, Олейников высунулся наружу, – по заснеженному откосу бежал спрыгнувший с поезда Томас. Олейников глянул вперед, – поезд приближался к мосту через Волгу.

– Жди меня здесь, дядя Коля! – сказал Олейников, готовясь к прыжку.

– Петруха! – схватил его за рукав Цибуля. – Мы когда через вагон-ресторан бежали, там что-то тикало!

– Тикало? Ты слышал сквозь грохот? – не поверил Олейников.

– Точно тикало! Согласно анамнезу!

– Бомба… – сказал Олейников, – часовая бомба! Все просто – он засек время движения поезда до моста и поставил таймер, чтобы она взорвалась точно на мосту! Значит так, дядя Коля, слушай меня внимательно: я пойду поищу, что там тикает… а ты сейчас прыгнешь! Прыгай назад, но лицом вперед, голову прикрой руками…

– Нет, Петруша… – перебил его Цибуля, – так мы Томаса твоего упустим… Ты давай дуй за ним, а я здесь разберусь.

– Дядя Коля… – попытался возразить Олейников.

– Я лучший механик. И слух у меня как у Паганини. Так что теперь я командую. Согласно анамнезу, – твердо сказал Цибуля и прикрикнул: – Время! Дуй давай!

Олейников обнял Цибулю и спрыгнул с поезда.

* * *

Кубарем скатившись по откосу, Олейников вскочил на ноги и пригляделся – вдали маячила фигура Томаса. Закинув рюкзачок за плечи, он бежал в сторону леса. Олейников бросился за ним.

* * *

Повар и официантка с испугом смотрели на Цибулю, который, подняв указательный палец вверх, медленно двигался по вагону-ресторану. Тик-так, тик-так… – звучало в его ушах. Наконец ему удалось определить направление, откуда исходил звук часового механизма. Цибуля уверенно направился к плите за барной стойкой и распахнул дверцу духовки – внутри лежала бомба, опутанная проводами. На циферблате таймера секундная стрелка скользила к нулевой отметке: 33… 32… 31…

* * *

Вбегая в лес, Томас оглянулся. Расстояние между ним и Олейниковым сокращалось.

* * *

Держа в руках кухонный нож, Цибуля задумался: к взрывателю вели два провода – красный и синий.

25… 24… 23… – отмерял таймер оставшееся время.

Так и не решив, какой провод резать, Цибуля вытащил бомбу из духовки и, держа ее на вытянутых руках, побежал к тамбуру.

– В сторону, твою мать! – рявкнул он на повара с официанткой.

Вбежав в тамбур, Цибуля выглянул в открытую дверь – мост был уже совсем близко.

19… 18… 17… – тикал таймер.

Сунув бомбу под мышку, Цибуля глотнул из своего пузырька с настойкой, крякнул и спрыгнул с поезда.

* * *

Ветки хлестали по щекам Олейникова. Впереди маячила клетчатая кепка Томаса – Олейников догонял его.

* * *

Больные ноги Цибули увязали в снегу. Задыхаясь, он бежал прочь от железнодорожного полотна.

12… 11… 10… – неумолимо двигалась стрелка.

– Дальше! Как можно дальше от людей! – шептал себе под нос Цибуля.

8… 7… 6…

* * *

Всего два шага разделяло Олейникова и Томаса…

* * *

Силы оставили Цибулю. Он остановился и грустно посмотрел на таймер:

5… 4… 3…

Положил бомбу на снег.

– Ну, вот и все… – сказал он, глотнув из флакончика. – Согласно анамнезу.

И лег на бомбу, накрыв ее своим телом.

* * *

Догнав Томаса, Олейников вцепился в его рюкзак и прыгнул ему на спину. Они рухнули в снег.

В этот момент за спиной у них сверкнула яркая вспышка, и воздух прорезал грохот страшного взрыва.

– Дядя Коля! – обернувшись, закричал Олейников и бросился на Томаса. – Сволочь! Гад!

Но Томас подсек ногу Олейникова, провел ловкий прием, и тот отлетел в сторону. Олейников снова прыгнул на Томаса, но и на этот раз мастерство инструктора джиу-джитсу оказалось выше. Удар – и Олейников завалился на спину в кусты. Не успел он опомниться, как Томас, словно тигр, прыгнул ему на грудь, оседлал Олейникова и стальной рукой сжал ему горло.

– Запомни, дебил, меня зовут мистер Чоу! – прошипел Томас, свободной рукой доставая из кармана заточенный карандаш.

Олейников попытался освободиться, но пальцы Томаса лишь сильнее сжали его горло. Олейников почувствовал, что еще мгновение, и он потеряет сознание. Злобно усмехнувшись, Томас взмахнул карандашом, целясь Олейникову в ухо. Неожиданно рука Олейникова нащупала торчащую из снега сухую ветку – он обломил ее и со всей силой вонзил в ухо своему противнику.

Томас вздрогнул, в его глазах мелькнуло удивление, и он замертво повалился на Олейникова.

Отдышавшись, Олейников сбросил с себя тело Томаса и встал. Затем поднял из сугроба шпионский рюкзачок…

За спиной Олейникова затрещали кусты. Он обернулся – из зарослей с пистолетом наготове вышел Зорин. Несколько мгновений они стояли, молча глядя друг на друга.

– Привет, майор! – усмехнулся Олейников.

Но Зорин не ответил, он резко вскинул пистолет и выстрелил.

* * *

Брагина удалось спасти. Четыре часа врачи скрупулезно восстанавливали разорванные сосуды, сшивали порезанные мышцы. Как сказал хирург, от смерти его отделяло всего ничего – пара миллиметров, которые не дошел до сонной артерии клинок.

С перевязанным горлом Брагин лежал в послеоперационной палате. Скрипнула дверь, вошел Зорин.

Обреченность скользнула во взгляде Брагина, он попытался приподняться.

– Здравствуйте, – сказал майор и махнул рукой: – Лежите-лежите.

Брагин хотел что-то сказать.

– Молчите, пожалуйста, вам нельзя разговаривать, – остановил его Зорин. – Мы сами все знаем. Вы хотели передать посылку с проводником, как неожиданно гражданин Олейников ударил вас ножом в горло. Можете не волноваться. Преступник ликвидирован.

Брагин не мигая смотрел на майора.

– Так что поправляйтесь, – козырнул Зорин, направляясь к двери. – А чтобы вы побыстрее поправлялись, в качестве исключения врачи разрешили…

Зорин распахнул дверь, и в палату вбежали Катя с сыном.

Петруша бросился к отцу.

– Папа, папа! – закричал он, обнимая его.

На глазах Брагина выступили слезы.

– Петруша… милый… – прохрипел он. – Я тебя очень люблю… Все будет хорошо… Жаль только, что марка… «Пропавшая дева» теперь и вправду пропала…

– Папа! – протянул Петька Брагину зажатый кулак. – Посмотри! Теперь ты обязательно поправишься!

Петька разжал кулак – на его ладони лежала старинная почтовая марка «Пропавшая дева».

– Откуда? – удивился Брагин.

– Это деда подарил! – улыбнулся Петька.

– Помнишь конверт, который Вась Василич отдал нам в больнице? – сказала Катя. – Там была эта марка. Какой-то человек привез ее из-за границы одному антиквару. А тот, как выяснилось, умер. Человек хотел ее продать через клуб филателистов… за десять тысяч долларов – но ни у кого таких денег не нашлось. Так Вась Василич выменял ее на всю свою коллекцию марок…

* * *

Копейкин вызвал к себе в кабинет Зорина, Грошева и Юрова.

– Ну что же, майор, – сказал он Зорину, – надеюсь, что на этот раз даже у вас сомнений нет. Вы же хотели увидеть собственными глазами труп Олейникова, – теперь ваша мечта сбылась.

– Вот, в карманах у трупа нашли… – сказал Грошев, выкладывая на стол перед Копейкиным паспорт.

Копейкин раскрыл его – с фотографии смотрел Олейников.

– Салеев… Руслан Викентиевич… – прочел вслух Копейкин.

– Экспертиза показала – фотография вклеена, товарищ подполковник, – пояснил Грошев. – Помните убийство на колхозной автобазе? Тело потом опознали: некто Салеев, несколько лет назад работал на ракетном заводе, по хозяйству. Был уволен. Думаю, Олейников пытался его завербовать – не получилось. Салеева он убил и воспользовался его паспортом.

Копейкин сравнил фотографию в паспорте с фото Олейникова на листовке с надписью «ИХ РАЗЫСКИВАЕТ МИЛИЦИЯ» и удовлетворенно кивнул.

– Там в кармане еще мой паспорт с удостоверением были… – сообщил Грошев.

– И мой… – добавил Юров.

– Мы забрали, – подвел итог Грошев.

– Молодцы! – похвалил их Копейкин. – Готовьте рапорт, что благодаря успешным действиям Волжанского управления КГБ…

Поймав удивленный взгляд Зорина, Копейкин осекся.

– В смысле Московского, конечно… – поправился он, – при нашем содействии был обнаружен и ликвидирован особо опасный преступник и шпион американской разведки.

– Товарищ подполковник, мы уже проинформировали генерала Гудасова, – сообщил Грошев, – и завтра в связи с завершением операции планируем первым самолетом убыть в город Москву.

– Ну что же… – расстроился, что его опередили, Копейкин. – В любом случае, так сказать, спасибо за работу, товарищи.

Грошев повернулся к Зорину:

– Вы летите с нами, товарищ майор?

– Нет, спасибо… – ответил Зорин и хитро улыбнулся: – У меня свой транспорт есть.

* * *

Поздним вечером серебристо-синяя «Волга» миновала пост ГАИ на выезде из Волжанска и помчалась по широкому шоссе в сторону Москвы.

Сидевший за рулем Зорин обернулся и сбросил плед, прикрывавший ворох вещей на заднем сиденье.

– Ну все… – сказал он, – можно.

Копна вещей зашевелилась, из-под нее вылезла рука, сжимающая рюкзачок Томаса, а вслед за ней показалась голова… Олейникова!

* * *

А все было так:

Отдышавшись, Олейников сбросил с себя тело Томаса и встал. Затем поднял из сугроба шпионский рюкзачок…

За спиной Олейникова затрещали кусты. Он обернулся – из зарослей с пистолетом наготове вышел Зорин. Несколько мгновений они стояли, молча глядя друг на друга.

– Привет, майор! – усмехнулся Олейников.

Но Зорин не ответил, он резко вскинул пистолет и выстрелил!

Позади себя Олейников услышал глухой шлепок – это пуля ударила в грудь поднявшемуся с земли Томасу. Томас покачнулся, но не упал. Олейников разглядел в его руке гранату. Томас вырвал чеку и замахнулся.

Зорин выстрелил еще.

Томас охнул, глаза его закатились, и он рухнул на снег. Его пальцы разжались, и граната, скользнув по тонкой корке наста, подкатилась прямо к его голове.

– Ложись! – закричал Олейников, прыгнув на Зорина и увлекая его тяжестью своего тела на землю.

Прогремел взрыв.

Зорин приподнял голову и тихо спросил у Олейникова:

– Живой?..

– Я – да… – отозвался Олейников и посмотрел на Зорина. – Что с дядей Колей?

Зорин отвел глаза.

Олейников молча встал, отошел в сторону и сел на поваленное дерево.

Летчики-пилоты! Бомбы-пулеметы!

Вот и улетели в дальний путь…

Вы когда вернетесь? Я не знаю, скоро ли?

Только возвращайтесь хоть когда-нибудь…

звучал в голове Олейникова голос Цибули…

Подошел Зорин, сел рядом.

– Ну, что дальше делать будем? – спросил он, протягивая Олейникову пачку «Казбека».

Олейников закурил.

Встал. Посмотрел на свою порванную в клочья одежду. Потом на обезглавленное тело Томаса.

– Знаешь, майор, – задумчиво произнес Олейников, – мне кажется, Томасу рановато помирать. Ведь ЦРУ еще ждет от него самой главной информации… Да и о том, что я жив, тоже не всем стоит знать… Так что я, пожалуй, махнусь с ним одежонкой, а? Согласно анамнезу…

* * *

Зорин нажал на газ, и серебристо-синяя «Волга» скрылась за горизонтом.

* * *

В шикарном расположении духа Гудасов приехал на дачу к Сидорову, небрежно кивнул встретившей его горничной и деловитым шагом прошел в просторную гостиную, туда, где обычно принимал его Егор Петрович. Глянув на себя в высокое, старинной работы зеркало и удовлетворившись видом своего нового генеральского мундира, Гудасов по-хозяйски уселся в кресло, забросив ногу на ногу.

Минут через пять в залу вошел Сидоров.

– Ну здравствуй-здравствуй, товарищ генерал-майор! – добродушно-начальственным тоном сказал он, направляясь к Гудасову. – Наслышан о твоих успехах. Ну и Егор Петрович свое слово держит – вон как тебе генеральская форма к лицу. Хотя как это, подлецу – все к лицу. Шучу.

– Неудачно… – недовольно буркнул Гудасов.

Сидоров замер. Ему показалось, что он ослышался.

– Что?.. – переспросил он.

– Ваши шутки, Егор Петрович, – наглым тоном произнес Гудасов, – не всегда удачны.

– Что?! – взлетели брови на лице Сидорова. – Да как ты смеешь?!..

– Сядьте, Егор Петрович! – грубо приказал Гудасов. – Теперь поговорим серьезно. Это в ваших интересах. Вы же понимаете, что я не стал бы так разговаривать, не имея на то достаточных оснований…

Сидоров, испугавшись неожиданного напора, сел на стул. Гудасов, довольный произведенным эффектом, продолжил:

– Олейников – мертв. Плужников – в тюрьме по обвинению в шпионаже. Думаю, по приговору суда он отправится вслед за Олейниковым. Теплая компания на том свете соберется… вместе с генералом Кубиным. Будет что обсудить… Я вот, например, знаю, что они про вас говорить будут…

– Что ты несешь? На каком «том свете»? При чем тут Кубин? – с недоумением и испугом спросил Сидоров.

– А при том, Егор Петрович, что иногда на этом свете слышны разговоры с того! И блокнот генерала Кубина, в котором много любопытной информации на ваш счет, теперь у меня. Да и про ваши дела с валютой кое-какой материальчик у меня накопился. Не говоря уж о вашем отпрыске. Вы меня хорошо понимаете?

Глаза Сидорова налились кровью.

– Что ты хочешь? – скрипнул он зубами.

– А вот это уже деловой разговор! – цинично улыбнулся Гудасов. – Я, Егор Петрович, хочу… даже, можно сказать, мечтаю, чтобы наши отношения вышли на новый, взаимовыгодный, уровень. И для начала осмелюсь порекомендовать вам, не откладывая в долгий ящик, озаботиться вопросом моего назначения.

– Так тебя же назначили! – воскликнул Сидоров. – Генерала дали!

– Вы меня не поняли, Егор Петрович, – тихо сказал Гудасов. – Генерал – это уже в прошлом. Я говорю о моем назначении на пост председателя КГБ…

* * *

– Ты что все оглядываешься, Сергей Александрович? – усмехнулся Олейников, наблюдая, как Зорин, озираясь, открывает ключами свою квартиру.

– Да так… – улыбнулся в ответ Зорин, распахивая дверь, – посматриваю, чтоб ты меня ничем в ухо не тыкнул.

– А я только невоспитанных людей в ухо тычу, а ты ж у нас перевоспитался! – рассмеялся Олейников и зашел за Зориным в квартиру.

* * *

Через полчаса, наскоро перекусив, они уже сидели за столом и внимательно рассматривали содержимое рюкзачка Томаса.

– Что это? – спросил Олейников, показывая на красную книжечку с изображением Большого театра на обложке.

– Это… – Зорин покрутил книжечку в руках, – это абонементная книжка. Билеты в Большой театр – дефицит, а по этой книжке можно без очереди в спецкассе театра раз в неделю покупать билеты на любой спектакль.

– Ого! – удивился Олейников. – Томас был большой любитель оперы? Или балета? Забавно…

Покопавшись в рюкзаке, Олейников выложил на стол пухлую пачку десятирублевок.

– Зачем ему столько мелких купюр?

– Смотри, Серега, – сказал Олейников, рассматривая деньги, – на каждой банкноте одинаковая чернильная клякса в правом верхнем углу. О чем говорит?

– О чем? – заинтересовался Зорин.

– Деньги меченые… Видимо, чтобы кто-то мог их отличить от других банкнот… Но зачем? Я пока не знаю… – пожал плечами Олейников и снова полез в рюкзачок. – Так, что тут еще интересненького?

В руках Олейникова появилась небольшая железная коробочка, размером с сигаретную пачку. Подцепив ногтем крышку, Олейников аккуратно открыл коробку. Внутри нее оказался металлический брусок, одна из больших поверхностей которого была стеклянная, а на противоположной стороне имелось маленькое отверстие.

– А вот это уже я знаю что! – радостно воскликнул Олейников. – Микрошифр.

– Что это?

– Нас в «Дабл ЭФ» учили с этим обращаться, – пояснил Олейников. – Дай десять рублей!

Зорин покопался в карманах.

– У меня только полтинник… – сказал он.

– Ну, давай полтинник, – согласился Олейников.

Зорин нехотя протянул купюру.

– Смотри, – продолжил Олейников, – кладем брусочек отверстием вниз на бумажку, в нашем случае на купюру, на которую мы хотим нанести микрошифр… вот так… Потом пишем на любой другой бумажке сообщение…

Олейников вырвал листок из блокнота, что-то быстро написал на нем и положил текстом вниз на стеклянную поверхность бруска.

– …кладем его текстом на стекло, прижимаем и сбоку на брусочке нажимаем кнопочку. Вот!

Олейников поднял брусок – на пятидесятирублевке появилось маленькое черное пятнышко.

– Так… – сказал Олейников, копошась в металлической коробочке, – теперь здесь должен быть пенальчик с линзами…

Олейников достал миниатюрный пенал, вынул из него линзочку и положил ее на пятнышко.

– Смотри, – сказал он, – текст с бумажки в уменьшенном размере, неразличимом для глаза, перенесся на купюру. Только глаз – как можно ближе к линзе.

Зорин приложил глаз к линзе и прочел вслух:

– Квадрига…

– Точно! Молодец! Читать умеешь… – рассмеялся Олейников.

– А что это значит – «квадрига»? – спросил Зорин.

– Это канал.

– Не понимаю… – мотнул головой майор.

– Вот и я раньше не понимал, а теперь дошло! – довольно потер руки Олейников. – Помнишь прослушку американского посольства? После получения посылки от сотрудника посольства они приняли решение прекратить все прямые контакты и общаться исключительно по каналу «Квадрига» – мол, так безопаснее…

– Ну да… – кивнул Зорин. – И что?

Олейников взял в руки абонементную книжку.

– А что украшает портик Большого театра? – спросил Олейников, показывая на изображение на обложке книжки.

– Колесница… – задумчиво произнес Зорин, – четверка лошадей… Квадрига!

– Молодец! – похлопал его по плечу Олейников. – Можешь же, когда захочешь!

* * *

Вечером пошел снег.

Правительственный ЗИС-111 промчался по улице Горького и остановился у ярко освещенных витрин «Гастронома № 1», который в народе упрямо продолжали называть «Елисеевским» – в честь его бывшего владельца купца Григория Елисеева.

Из лимузина появился Романский и в сопровождении помощника прошел в магазин.

В гастрономе толпились покупатели, на них то и дело покрикивали продавцы:

– Гражданин, че, не видите, – весь товар на прилавке!..

– Одна пачка масла в одни руки!..

– Вас вон сколько, а я – одна!..

Романский остановился у молочного отдела, где долговязый покупатель с лицом доцента спорил с упитанной продавщицей.

– Этим яйцам лет больше, чем мне! – убеждал ее доцент. – И дайте коробку, они же в кульке побьются…

– Вы мои яйца не трогайте, за своими следите! – огрызнулась продавщица. – А коробок нет. Не хотите – не берите. Все равно яйца кончаются.

Долговязый махнул рукой: «Давайте!» – и уже потянулся за кульком, как тут продавщица заметила стоявшего за доцентом Романского. Словно по мановению волшебной палочки лицо ее изменилось, губы растянулись в улыбке, и воркующим голосом она спросила у доцента:

– Так вам каких, значит? Диетических? Одну минуточку, только-только подвезли – прям из-под курочки…

Продавщица нырнула под прилавок и протянула обалдевшему покупателю коробку с диетическими яйцами.

Романский ухмыльнулся и пошел дальше. Неожиданно позади него раздался голос:

– Вот наглядный пример воспитательной работы партии в трудящихся массах!

Романский обернулся – ему улыбался Олейников.

– Здравствуйте, Дмитрий Степанович! – сказал он. – Вам еще раз толковый водитель не нужен?

– Как вы меня нашли? – удивился Романский. – Вы что, все следите за мной? Тогда почему только в гастрономах?

– У меня товарищ один, – заговорщицким голосом сказал Олейников, – в органах работает. Так он график всех ваших внезапных проверок магазинов на месяц вперед достал.

* * *

Часы на Спасской башне пробили полночь.

Собравшиеся в кабинете Романского председатель КГБ Александр Шалепин и генеральный прокурор СССР Роман Руденко заканчивали изучать увесистые тома документов.

– Ух ты! Уже первый час! – воскликнул Руденко с двенадцатым ударом курантов и с укором посмотрел на Романского. – А ведь обещал жене пораньше с работы приехать…

– М-да… – выдохнул Шалепин, дочитав какую-то бумагу и откладывая ее в сторону. – Весьма и весьма любопытно.

– Да уж… – потер лоб Руденко. – Но как быть с материалами, которые раньше товарищ Сидоров предоставил? Факты – вещь убедительная. Да и как-то неправильно пускать в ход эти документы, не согласовав с Егор Петровичем.

Неожиданно дверь в кабинет распахнулась, и на пороге показался… Хрущев!

Все встали.

– Секретничаете? – хихикнул Хрущев, потирая руки. – А я вот тут по-стариковски… не спится мне. Гляжу – свет у товарища горит в кабинете. Дай, думаю, на огонек загляну – глядишь, чайку нальют. Если не ошибся, вы тут что-то про Егор Петровича говорили?

– Да я… это… мы… тут… – замямлил Руденко.

– Толково излагаешь! – иронично заметил Хрущев, довольный произведенным впечатлением. – Но я вот что хотел предложить… Давайте с Егор Петровичем ничего согласовывать не будем. Копайте дальше. Тем более что товарищ Романский со мной уже все согласовал!

Руденко и Шалепин не мигая смотрели на Хрущева. Тот, довольно улыбнувшись, неспешно обошел стол и сел во главе его.

– И еще, – поднял Хрущев вверх указательный палец. – Раз уж вы тут начали секретничать, то давайте обо всем, что здесь говорилось, будут знать только участники нашей вечери…

Хрущев грозно глянул на Шалепина и Руденко, потом потер ладошки и весело спросил:

– Чайку-то дадут?

* * *

Ночь.

Серебристо-синяя «Волга» свернула с Рублево-Успенского шоссе на боковую дорожку и подъехала к КПП. Дорогу преграждал шлагбаум. Офицер охраны подошел к машине.

Сидевший за рулем Зорин предъявил ему свое удостоверение.

Внимательно изучив документ, офицер перевел взгляд на улыбавшегося с соседнего сиденья Олейникова.

– Это со мной, – пояснил Зорин.

– Брат я его, – добавил Олейников, – близнец.

Офицер никак не среагировал, вернул Зорину удостоверение, махнул солдату рукой, чтобы тот открыл шлагбаум, и, четко выговаривая слова, произнес:

– Товарищ Романский сказал, чтобы вы разместились во флигеле. Это – прямо, по вот этой дорожке через лес. Там увидите…

Проехав через лесок, «Волга» подкатила к небольшому деревянному флигелю, перед входом в который возвышалась украшенная новогодними гирляндами ель.

Олейников с Зориным вышли из машины.

Бесшумно падал снег, над лесом желтела полная луна.

Из дома никто не вышел их встречать.

Олейников огляделся: крыльцо запорошено снегом, следов нет – значит, никто не входил и не выходил последние несколько часов. В окне второго этажа флигеля он заметил тусклый огонек. Олейников потянул дверь – она была не заперта. Зорин вошел следом за ним.

Прихожая была пуста. Казалось, в доме ни души.

По скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж и вошли в комнату.

Занавески задернуты. Посередине комнаты – круглый стол. Над ним – абажур с бахромой.

В плетеном кресле-качалке спиной к ним сидел человек.

Олейников тактично кашлянул.

Человек обернулся. Это был… Плужников!

* * *

А в это время в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли день только начинался.

– И все-таки я не понимаю, – прервал Тоффроя Даллес, – если вам не удалось отменить данный Томасу приказ о переходе к фазе «Рубикон», почему он отказался от диверсии?

– Я могу дать только одно объяснение, – ответил Тоффрой. – От завербованного объекта на заводе он получил информацию об отмене полета человека. А устраивать фейерверк ради очередной пары собачек не имело смысла. Он просто не успел проинформировать нас. Периодичность использования канала «Квадрига» определяется обстоятельствами, а в последнее время Томас на связь не выходил. Таким образом, «Рубикон» не перейден.

– Ну что же… – согласился с доводами Даллес. – Все, что ни делается, все к лучшему. Неизвестно еще, как отреагировал бы наш новый президент…

– Мистер Кеннеди в курсе операции «Обратный отсчет»? – поинтересовался Тоффрой.

– Мистер Кеннеди не меньше, чем мистер Эйзенхауэр, хочет, чтобы первым человеком в космосе был американец, – уклончиво ответил Даллес. – Так что продолжайте работать, Холгер. Похоже, мы догоняем русских, и счет уже будет идти на дни.

* * *

За окном флигеля искрился на ярком солнце выпавший за ночь снег.

Плужников, Зорин и Олейников заканчивали завтрак.

– Все-таки здесь кормят лучше, чем в Лефортовской одиночке, – сказал Плужников, доедая бутерброд. – Ну так что дальше?

– А дальше, – начал рассказ Олейников, – майор Зорин поднял протоколы наблюдения за хорошо известным нам сотрудником американского посольства Сайрусом и установил, что господин Сайрус по квоте для иностранцев регулярно в спецкассе Большого театра покупал билеты именно в тот день, когда то же самое делал Томас по своей абонементной книжке.

– Может, Сайрус просто большой ценитель искусства? – с иронией предположил Плужников.

– Но не настолько, чтоб аж четыре раза подряд слушать оперу Тихона Хренникова «Мать»! – с улыбкой возразил Зорин.

– «Павел, Павел, твою мать, мать твою… арестовали!» – пафосно напел оперную арию Плужников. – То есть вы полагаете…

Олейников выложил на стол перед Плужниковым найденный в рюкзаке Томаса прибор «Микрошифр» и пачку рублей с чернильными кляксами в углу.

– С помощью этого прибора, – пояснил он, – Томас наносил вот на эти меченые рубли микрошифр с посланием. Платил ими в кассу. Одинаковые кляксы на каждой купюре позволяли отличить ее от других банкнот. И Сайрус, когда выкупал свои билеты, получал сдачу… именно этими рублями. И наоборот. Вот вам и канал «Квадрига».

– Точно! – загорелись глаза у Плужникова. – Но подожди… это означает, что кассир должен был работать на них.

– Возможно… – кивнул Олейников. – Но это лишь предположение. Надо попробовать передать пробное сообщение от Томаса. Если пройдет, значит, мы угадали.

Плужников задумался.

– Но кассир может знать Томаса в лицо… – сказал он.

– Вряд ли… – не согласился Олейников. – Если уж, согласно материалам прослушки, даже Сайрус его не знал, то какой-то там кассир… Думаю, паролем служила сама абонементная книжка – она же номерная, а сам Томас каким-то образом скрывал свое лицо… И, мне кажется, я знаю, как он это делал!

* * *

К входу в кассы Большого театра сквозь толпу пробирался, постукивая перед собой палочкой, слепой. Высоко поднятый воротник, черные очки, густая борода с усами.

В помещении касс к двум окошкам стояли огромные очереди. Пожилой милиционер следил за порядком. Когда слепой вошел внутрь, милиционер бросился к нему на помощь:

– Товарищи, товарищи! Не видите, что ли? Пропустите незрячего!

Толпа расступилась. Слепой протянул милиционеру абонементную книжечку.

– А… – взглянув на книжечку, закивал милиционер, – вам сюда.

И повел слепого к отдельному окошку с надписью «КАССА СПЕЦОБСЛУЖИВАНИЯ». Окошко было закрыто. Милиционер стукнул пару раз. Через мгновение окошко открылось, и появилась голова администратора:

– Слушаю вас, товарищ!

Слепой положил перед ним абонементную книжку и несколько купюр, среди которых была десятирублевка с чернильной кляксой в углу. Администратор бросил взгляд на банкноты, потом на номер книжки, вырвал из нее талон и протянул слепому два билета.

– Пожалуйста, – сказал он, – два билета на оперу «Мать»…

* * *

– Что так долго? – спросил Зорин, когда слепой сел в его машину, припаркованную напротив Большого театра.

– Когда я отходил от кассы, администратор куда-то звонил. Я решил посидеть на скамеечке перед входом, подождал, не придет ли кто… – ответил слепой.

– Ну и?..

– Замерз…

– Так пришел кто-нибудь или нет? – с нетерпением спросил Зорин.

– Слушай, я хоть и слепой, – сказал Олейников, снимая очки и отклеивая накладную бороду, – но смотреть, в отличие от тебя, умею. Вон там, справа!

Зорин пригляделся – справа от входа в кассы Большого театра стоял темно-синий «Кадиллак» Сайруса.

* * *

– Значит, сообщение они получили… – сказал Плужников, когда Олейников с Зориным вернулись к нему во флигель.

– В качестве подтверждения, что сообщение получено, они выполнили мою просьбу, изложенную в микрошифровке на банкноте, – сообщил Олейников. – С шестнадцати до шестнадцати тридцати «Кадиллак» Сайруса был припаркован у кафе «Мороженое» на улице Горького.

– Отлично! – довольно потер руки Плужников. – Значит, канал «Квадрига» работает. А что кассир?

– Администратор, Павел Михайлович. В спецкассе билеты отпускает сам администратор. И самое удивительное… – сказал Олейников и посмотрел на Зорина.

– Самое удивительное, товарищ генерал, – продолжил майор, – это родственные связи этого администратора. Теперь ясно, кто в нашей конторе «крот». Вот справка…

Зорин протянул Плужникову листок бумаги, тот быстро пробежал текст глазами.

– Не может быть… – произнес генерал, меняясь в лице. – Мы столько лет знакомы… Это надо проверить!

– К сожалению, Павел Михайлович, – вздохнул Олейников, – так чаще всего и бывает, что предателем оказывается именно тот, кому больше всего доверяешь. А проверить, безусловно, надо. И у меня есть предложение, как это выяснить точно.

– Точно? – с недоверием усмехнулся генерал, все еще не веря в полученную информацию.

– Давайте попросим вашего начальника Шелепина, – предложил Олейников, – распространить среди сотрудников, имевших прямой или косвенный доступ к операции, некую информацию. Информацию почти одинаковую для всех, но отличающуюся в маленькой детальке для каждого. А узнав, какой вариант попадет к американцам…

– …мы выясним, через кого она утекла! – закончил фразу Плужников.

– Именно! – воскликнул Олейников.

Зорин почесал затылок.

– А как мы узнаем, какой вариант получат американцы? – спросил он.

* * *

В бывший кабинет Плужникова, который теперь занимал Гудасов, вбежала Зина и с порога радостно затараторила:

– Олег Владимирович, вы слышали? Неужели это правда? Мне Сергеев из «девятки», ну, который генпрокурора охраняет, сказал, что с Павла Михайловича снимают обвинения в шпионаже. Долларов, которые у него нашли, оказалось больше, чем американцы шпиону дали. Суммы не совпадают! Может, и с самой валютой все выяснится, так вообще Павла Михайловича отпустят?

– Я уже знаю, Зина! Я тоже очень рад… – нервно бросил из-за стола Гудасов. – Но это не повод, чтобы врываться в мой кабинет, когда я работаю! Ясно?!

– Ясно… – растерянно пожала плечами Зина.

– Идите, приготовьте мне чай. А еще лучше – чего-нибудь выпить, – сухо сказал он.

– Что? – переспросила Зина.

– Коньяку, водки – все равно! – срываясь, рявкнул на нее Гудасов, потом спохватился, взял себя в руки и с натянутой улыбкой сказал: – Надо же добрую весть как-то отметить…

Дождавшись, когда смущенная Зина выйдет из кабинета, Гудасов снял телефонную трубку и набрал номер.

* * *

Сайрус вошел в кабинет секретаря посольства США Алекса Чейна:

– Добрый день, сэр! Вызывали?

Махнув рукой в сторону вмонтированного в герб микрофона, Чейн по-заговорщицки подмигнул Сайрусу и, четко выговаривая слова, произнес:

– Добрый день, Сайрус! Я тут просматривал ваш финансовый отчет, и у меня возник один вопрос…

– Да, сэр… – сказал Сайрус, садясь поближе к микрофону.

– Вы мне тогда сказали, что нашему человеку в КГБ вы передали десять тысяч долларов, а в вашем отчете указана цифра тринадцать…

* * *

– …что-то не сходится… – продолжал звучать из магнитофона, установленного в конспиративной квартире КГБ напротив посольства, голос Чейна.

– Я сказал «десять тысяч»? Не может быть! – раздался из динамика смущенный возглас Сайруса. – Ну конечно тринадцать! Я просто оговорился, сэр. Однозначно тринадцать. Извините, больше такого не повторится…

Зорин выключил магнитофон.

– Как же им хочется убедить нас, что Плужников работает на ЦРУ! – воскликнул он.

– Значит, тринадцать… – задумчиво сказал стоявший рядом с ним Олейников. – Наши подозрения подтвердились, – теперь мы знаем точно, кто «крот»!

– Надо срочно арестовать эту гниду! – стукнул кулаком по столу Зорин.

– Торопиться не надо… – охладил его Олейников. – Эта гнида еще нам понадобится… Ведь для ЦРУ Томас жив, и они ждут от него самой важной информации – о нашей готовности к полету человека. И в ближайшее время они такую «информацию» получат. А чтобы они окончательно поверили в нашу «дезу», надо будет подкинуть ее еще и «кроту», чтоб подтвердил американцам…

* * *

Вечером 21 февраля 1961 года в зале совещаний Центра космических полетов «Маршалл» собрались десятка два специалистов НАСА, астронавты Шепард, Гленн, Гриссом. Во главе стола сидел Вернер фон Браун.

– Сегодня, – докладывал один из экспертов НАСА, – с космодрома Канаверал произведен успешный пуск по баллистической траектории ракеты-носителя «Атлас-Д» с космическим кораблем «Меркури MA-2». Пуск произведен в рамках программы подготовки пилотируемого полета. Таким образом, можно сделать вывод, что мы практически готовы к полету корабля с астронавтом на борту. Старт может состояться уже 24 марта…

– Насколько я понимаю, вы имеете в виду лишь суборбитальный полет? – с сожалением спросил Шепард.

– К сожалению, мощности нашего ракетоносителя пока недостаточно, чтобы заставить корабль вращаться вокруг Земли… – ответил ему фон Браун. – Ракета лишь покинет земную атмосферу, поднимется миль на сто пятьдесят вверх, а затем вернется на землю. Находящийся на борту астронавт, то есть кто-то из вас, на пару минут испытает состояние невесомости… Но это не важно! Все равно это можно будет считать первым полетом человека в космическое пространство. И этот человек будет американцем!

– Ну что же… это вселяет оптимизм! – улыбнулся Шепард.

– Господин профессор, – обратился к Брауну еще один из экспертов, – есть один небольшой нюанс…

– Что вы имеете в виду? – повернулся к нему фон Браун.

– Дело в том, – пояснил эксперт, – что анализ полученных телеметрических данных сегодняшнего запуска показал наличие повышенной вибрации двигателей при отключении первой ступени. Возможно, это и неопасно, однако…

– Что вы хотите сказать? – перебил его Браун.

– Я полагаю, нужен еще один испытательный полет, – сказал эксперт.

– А если русские запустят человека раньше? – вмешался эксперт, выступавший первым. – Они дышат нам в затылок!

– То есть вы предлагаете рискнуть жизнью астронавта ради того, чтобы опередить русских? – возразил второй эксперт.

– Мы готовы рискнуть! – подал голос Гленн.

– Никто не сомневается, – посмотрел на него с уважением второй эксперт. – Но даже если не учитывать человеческий риск, вы можете представить, какая катастрофа постигнет всю нашу программу «Меркури» в случае неудачного полета?! Я – за еще один испытательный полет.

В зале воцарилась тишина.

– Если б мы были уверены, – нарушил молчание первый эксперт, – что у нас есть еще лишний месяц, то, пожалуй, я бы с вами согласился. Но кто знает, какие планы у русских…

– Я думаю, – прекратил дискуссию фон Браун, – у нас есть возможность это выяснить…

* * *

Сайрус вышел из касс Большого театра.

Через час радист в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли уже принимал закодированную радиограмму из посольства США в Москве.

Еще через пятнадцать минут Тоффрой с расшифровкой радиограммы входил в кабинет Даллеса.

– Информация, полученная Томасом от завербованного на заводе в Волжанске объекта, и информация, переданная нашим человеком в КГБ, полностью совпали.

Даллес дважды прочитал радиограмму.

– Отлично! – расплылся он в довольной улыбке и нажал кнопку селектора: – Соедините меня с профессором Брауном.

В селекторе что-то щелкнуло, и через несколько секунд секретарь сообщил:

– Профессор фон Браун на линии, сэр.

Даллес снял трубку.

– Господин профессор! Как ваши успехи? – спросил он и, выслушав ответ, продолжил: – Ну и прекрасно! Мы тоже без дела не сидим. У нас есть четкие основания полагать, что полет русского космонавта состоится не раньше июня месяца…

* * *

Вернер фон Браун стоял у окна в своем кабинете с телефонной трубкой в руках. Выслушав Даллеса, он довольно улыбнулся и с нескрываемой радостью ответил:

– Это приятная новость, сэр. Тогда мы успеем провести еще один испытательный полет и будем готовы отправить американца в космос в начале мая. Можете не сомневаться, сэр, – мы будем первыми!

* * *

12 апреля 1961 года, раннее утро.

На стартовом столе космодрома Байконур сверкал и переливался в ярких лучах солнца серебристый корпус ракеты. Тонкие струйки пара окутывали ее тело.

В бункере управления стартового комплекса № 1 собрались военные, инженеры, конструкторы. С экрана телемонитора улыбался Юрий Гагарин.

– «Кедр», я «Заря-1», – сказал в микрофон Царев. – Как чувствуете себя?

– Чувствую себя превосходно, – ответил Гагарин, устраиваясь поудобнее в кресле космического корабля. – Перехожу на телефон.

За спиной Царева, прихрамывая на одну ногу, нервно прохаживался из стороны в сторону Онегин.

– «Кедр», я «Заря-1», – сказал Царев. – Понял вас, у нас дела идут нормально. Машина готовится нормально. Все хорошо. Прием.

– «Заря-1», я «Кедр». Вас понял. Я так и знал.

– Юрий Алексеевич, – сказал Царев, – значит, я хочу вам просто напомнить, что после минутной готовности пройдет минуток шесть, прежде чем начнется полет, так что вы не волнуйтесь. Прием.

– Вас понял, я совершенно спокоен.

– Там в укладке тубы – обед, ужин и завтрак… – напомнил Царев.

– Ясно, – кивнул Гагарин и тихонько запел на мотив песни «Ландыши»:

Ты сегодня мне принес

Не букет из алых роз…

А бутылочку «Столичную»…

Царев улыбнулся.

– Колбаса, драже там и варенье к чаю… – добавил он.

– Главное – колбаска есть, чтобы самогон закусывать… – рассмеялся Гагарин и допел:

Заберемся в камыши,

Надеремся от души,

На хрена нам эти ландыши!

Все присутствующие в бункере заулыбались.

К Цареву подошел один из инженеров и что-то прошептал на ухо. Царев нахмурился.

– Успеете? – спросил он у инженера.

– Постараемся… – ответил тот.

Царев кивнул, и инженер убежал.

– «Кедр», я «Заря-1», – сказал Царев в микрофон. – Юрий Алексеевич, у нас так получилось: после закрытия люка вроде один контактик не показался. Он поджался, поэтому мы, наверное, сейчас будем снимать люк и потом его поставим снова. Как поняли меня?

– Понял вас правильно, – спокойно ответил Гагарин. – Люк открыт. Проверяю сигнализаторы.

* * *

На площадке обслуживания несколько инженеров быстро открутили тридцать крепежных гаек, сняли люк и, проверив контакты, поставили его на место. Пока техники возились с контактами, Гагарин с помощью маленького зеркальца, приделанного к рукаву скафандра, наблюдал за их манипуляциями и тихонько напевал: «Родина слышит, Родина знает…»

* * *

В бункере управления медленно текли минуты ожидания. Наконец Цареву доложили о готовности к полету.

– «Кедр», я «Заря-1». Ключ поставлен на дренаж, – сообщил он Гагарину по радиосвязи.

– Понял вас, – ответил Гагарин. – У меня все нормально. Настроение бодрое. К старту готов. Прием.

– «Кедр», я «Заря-1». Отошла кабель-мачта. Все нормально.

– Понял вас, почувствовал. Прием. Слышу работу клапанов.

– Хорошо, – кивнул Царев, потом подал знак запускающему и продолжил: – Дается зажигание.

– Понял вас, дается зажигание, – отозвался Гагарин.

– Предварительная ступень.

– Понял.

– Промежуточная.

– Понял.

– Полный подъем.

– Поехали! – прозвучал сквозь грохот ракетных двигателей бодрый голос Гагарина.

* * *

За тысячи километров от Байконура в пустынном вестибюле Центра космических полетов «Маршалл» под тусклой лампочкой дежурного освещения дремал охранник.

Его сон прервал настойчивый звонок телефона. Охранник нехотя снял трубку.

– Алло! Алло! – закричали в трубке. – Это НАСА? Это из редакции газеты «Америкэн Глобал». Скажите, как вы можете прокомментировать сообщение из России?

– Вы на часы смотрели?.. – сонным голосом произнес охранник. – Пять тридцать утра… Идите к черту! В НАСА все спят!

* * *

«РУССКИЕ В КОСМОСЕ! В НАСА ВСЕ СПЯТ!» – кричал заголовок утренней газеты, лежавшей на столе директора ЦРУ.

Даллес еще раз глянул на фотографию улыбающегося Гагарина, с раздражением скомкал газету и швырнул ее в мусорное ведро.

– Сэр, на линии профессор фон Браун… – раздался голос секретаря из селектора.

Даллес не ответил.

– Сэр, профессор фон Браун… – повторил секретарь.

– Я слышал… – наконец, выдавливая из себя слова, отозвался Даллес. – Скажите… скажите, что меня нет…

И нажал кнопку «отбой».

* * *

У окна в бывшем кабинете Плужникова стоял Гудасов и наблюдал за ликующей многотысячной толпой, заполнявшей площадь Дзержинского и прилегающие улицы. Люди пели, плясали, размахивали транспарантами «Гагарину – ура!», обнимались и целовались.

– Здравствуй, Олег! – неожиданно раздался голос у него за спиной.

Гудасов обернулся.

Перед ним стоял Плужников, позади него – Олейников с Зориным, у дверей в кабинет еще пара сотрудников КГБ и Зина.

– Не может быть… – с ужасом произнес Гудасов, вглядываясь в Олейникова. – Я же видел фотографию твоего трупа!

Олейников усмехнулся.

– А вас… – Гудасов посмотрел на Плужникова, – вас уже выпустили?..

Плужников подошел к своему креслу, сдвинул на столе какие-то вещи Гудасова и спросил:

– Ты не возражаешь, я займу свое место?

– Да-да… конечно… – трясясь от страха, пролепетал Гудасов.

Плужников сел, достал из кармана сложенный листок бумаги и неторопливо развернул его.

– У меня тут ордер на твой арест, Олег… – спокойно сказал он. – Обыск дома у тебя уже прошел. Сдай, пожалуйста, табельное оружие.

Зорин с Олейниковым встали рядом с Гудасовым. Тот потянулся к телефону.

– Мне надо… я должен позвонить… – сказал Гудасов, беря в руку телефонную трубку.

– Не надо, – твердо ответил Плужников. – Егор Петрович не сможет тебе ответить. У него инсульт…

* * *

Несколькими часами ранее Сидоров по вызову Хрущева приехал в Кремль.

– Ты считаешь, это козни Романского?! – орал на него Хрущев, потрясая папкой. – Вот, читай! Это документы, которые нашли дома у некоего генерала Гудасова. Знаешь такого?! Вот! Это документы, а не козни!

– Гудасов – большой мерзавец… – попытался вставить Сидоров.

– Мерзавец?! – сжал кулаки Хрущев. – Да ты еще больший мерзавец! Вот! Это про то, что ты в Ленинграде натворил, про Кубина, вот… Помнишь Кубина? Вот его блокнот! Читай! Он тоже мерзавец? А это что? А это – про сынка твоего, про валютные махинации… Ты у меня все вспомнишь! Я многое прощал, у нас в Кремле ангелов нет, но…

Хрущев не выдержал, схватил со стола тяжелую мраморную пепельницу и со всей силы швырнул ее в Сидорова. Пепельница ударилась об стенку в полуметре от его головы и рассыпалась на мелкие осколки. Сидоров даже не шевельнулся, он в оцепенении смотрел на Хрущева.

– Уходи… – обессилев, опустился в кресло Хрущев. – Вон. Глаза б мои тебя не видели.

Сидоров встал и на ватных ногах вышел из кабинета Хрущева.

* * *

Через полчаса лимузин доставил Сидорова на дачу.

Еле ступая, он с трудом поднялся по парадной лестнице и вошел внутрь особняка.

– Добрый день, Егор Петрович! – бросилась к нему горничная.

Сидоров не ответил.

Медленно поднялся на второй этаж, вошел в кабинет.

Из-за неприкрытой двери за ним наблюдала горничная.

Сидоров сел в кресло.

Машинально налил из графина воды в стакан… дрожащей рукой поднес его к губам… пальцы разжались… стакан упал на пол… брызнули осколки… Сидоров дернулся и замер.

– Врача! Срочно врача! – раздался истеричный крик горничной.

* * *

– Правда, перед тем как его разбил инсульт, – продолжил Плужников, глядя на Гудасова, – говорят, он успел сказать, что «ты – большой мерзавец». И это единственное, в чем наши мнения совпадают.

Зорин сделал шаг к Гудасову и вынул из его кобуры пистолет.

Гудасов сник, положил телефонную трубку.

– Он сам, сам – большой мерзавец! – скороговоркой залепетал он. – Я все расскажу. И про «Ленинградское дело», и про то, по чьему указанию был расстрелян генерал Кубин. Это же он меня попросил выкрасть донесения из дела Олейникова… Он! Это он хотел вас подставить, Павел Михайлович… Сволочь!

– Неужели ты думаешь, мы сами этого не знаем? – остановил его Плужников.

Гудасов разрыдался. К нему подошла Зина и, бросив презрительный взгляд, влепила ему пощечину.

– Какая же ты мразь! – воскликнула она. – Как ты мог?! Предать Павла Михайловича?! Как ты мог продаться американцам?! Подонок!

– Зина, – неожиданно прервал ее Плужников, – а с чего вы взяли, что он продался американцам?

– Ну как с чего? А что, нет? – Зина с недоумением и некоторым испугом посмотрела на Плужникова. – Я не понимаю…

– Список преступлений гражданина Гудасова, – хитро прищурившись, сказал генерал, – достаточно широк: подлог, кража секретных документов…

– Это Сидоров приказал! – перебивая, жалобно крикнул Гудасов.

– …использование служебного положения, – не обращая внимания на возглас Гудасова, продолжил Плужников, – покушение на убийство и даже убийство – валютчика Яшки Грома… Но в этом списке нет предательства Родины… и на ЦРУ гражданин Гудасов не работает.

– Как нет? – попятилась в сторону двери Зина. – Почему не работает?

Олейников преградил ей дорогу.

– Потому что, Зиночка, – сказал он, – на ЦРУ работаете вы! Тринадцать ведь несчастливое число?

– Тринадцать? – побледнела Зина.

– Тринадцать! – кивнул Олейников. – Тринадцать тысяч долларов, помните? Которые якобы получил от американцев Павел Михайлович. Сначала было десять, а потом выяснилось, что тринадцать. Господин Сайрус как бы оговорился.

– Я не понимаю, о чем вы говорите… – еле слышно произнесла Зина.

– Да все вы понимаете, – продолжил Олейников. – Всем подозреваемым в работе на американскую разведку мы назвали разные суммы. Гражданину Гудасову, например, была названа сумма в двенадцать тысяч. А вам, Зина, именно тринадцать! И именно эта цифра попала к господину Сайрусу. Вы ведь неплохо с ним знакомы, не правда ли? Кроме того, ставлю вас в известность, что ваш брат – администратор спецкасс Большого театра – уже арестован и дает признательные показания.

Рука Зины потянулась к воротнику платья.

– Гражданка Воротникова, – подал голос Зорин, – не суетитесь. Ампулу с ядом в воротнике вашего платья мы заменили.

– Детский сад… – покачал головой Олейников.

Зина бросила на него злобный взгляд.

– Павел Михайлович, – улыбнулся Олейников Плужникову, – я, пожалуй, пойду. Не люблю выяснять отношения с женщинами…

– Подожди! – окликнул его Плужников. – Давай на секундочку выйдем в приемную.

* * *

– Я так понимаю, – тихо сказал Плужников, плотно закрыв дверь из кабинета в приемную, – что гибель Томаса не позволяет нам установить, кого он завербовал на заводе?

Олейников взглянул в глаза генералу и улыбнулся.

– Ты уверен? – спросил Плужников.

Олейников кивнул.

– Ты в нем уверен? – делая ударение на словах «в нем», уточнил генерал.

– Уверен, Пал Михалыч, – вновь кивнул Петр. – Помните, вы как-то сказали, тогда, в зоопарке: милосердие паче справедливости. Я, кстати, понял, чьи эти слова – Христа ведь?

Плужников пристально посмотрел на Олейникова, покачал головой, улыбнулся, крепко обнял его и молча ушел в кабинет.

* * *

Жаркое июньское солнце медленно пряталось за горизонт, бросая последние тонкие лучики на две аккуратные могилки на высоком берегу Волги:

ОЛЕЙНИКОВА Елизавета Андреевна

1897–1959

ЦИБУЛЯ Николай Васильевич

1896–1961

Катя поправила цветы на могиле, и они с Олейниковым пошли по дорожке к реке. Вышли на берег. Постояли немного, любуясь закатом.

– Спасибо тебе за все… – улыбнулась Катя, беря Олейникова за руку.

Олейников не ответил.

– А мы уезжаем, – тихо сказала она, – в Новосибирск. Там в кардиоцентре врач есть – Мешалкин. Уникальные операции начал делать. Им недавно какой-то американец все необходимое оборудование пожертвовал…

– Американец?.. – скользнула по лицу Олейникова легкая улыбка.

– Русского происхождения… Представляешь, закупил на свои деньги массу оборудования, а имя свое назвать отказался! Говорят, авиаконструктор, когда-то с Сикорским работал… Есть же добрые люди на свете!

– Это правда… – с легкой грустью в голосе сказал Олейников.

– Мы с Сережей так верим, что он Петруше поможет! – воскликнула Катя.

– Конечно поможет. Даже не сомневайся! В жизни вообще главное – верить…

Катя прижала руку к щеке Олейникова, заглянула в его глаза.

– Ты прости меня, Петр… – прошептала она. – Это моя жизнь. И я должна быть с ними.

И, нежно поцеловав Олейникова в губы, она ушла…

* * *

Уже совсем стемнело.

Олейников неспешно брел по улочкам Волжанска.

Свернул в подворотню и вышел к дому, где жил Цибуля.

Сел на лавочку у подъезда.

С тоской посмотрел на темные окна дяди-Колиной квартиры.

Закурил.

Тихонько запел:

Летчики-пилоты! Бомбы-пулеметы!

Вот и улетели в дальний путь…

Вы когда вернетесь? Я не знаю, скоро ли?

Только возвращайтесь хоть когда-нибудь…

Подворотню осветили фары, и во двор въехала машина.

Хлопнула дверца.

К Олейникову подошел Зорин и сел рядом.

– Привет, – сказал Зорин.

– Привет, – ответил Олейников.

Зорин достал свой «Казбек». Закурил.

– Меня Павел Михайлович за тобой прислал, – словно извиняясь, сказал Зорин.

– А я знал… – вздохнул Олейников, – что все только начинается. Разведчики ведь бывшими не бывают? Так?

– Ну да… – покачал головой Зорин.

Они помолчали немного.

– Помнишь, когда я от тебя сбежал? – нарушил тишину Олейников. – Ну, когда ты меня расстреливать собрался?

Зорин стыдливо опустил глаза.

– Так вот, – продолжил Олейников, – я, как только в Москву приехал, сразу сообщил нашим «американским коллегам» о готовности работать на них. Пока у них был Томас, я представлял некую угрозу. Теперь самое время продолжить игру…

– Ты предлагаешь сообщить им о гибели Томаса? – спросил Зорин.

– Зачем? – пожал плечами Олейников. – Лучше вбросить информацию, что Томас был двойным агентом и работал на КГБ. Ведь для ЦРУ именно он провалил их операцию, передав дезу. Так что теперь им ничего не остается, как поставить на Дедала…

– На Дедала? – удивился Зорин.

– Дедал – мой агентурный псевдоним в ЦРУ, – пояснил Олейников. – Я, правда, сообщил им, что работаю под контролем КГБ…

– Зачем? – спросил майор.

– Это я тебе потом объясню.

Они докурили.

Встали, подошли к машине.

– Петь, знаешь… – сказал Зорин, – тут вот Павел Михайлович… он посчитал, что для выполнения нового задания тебе понадобится помощь одного нашего агента…

– Какого еще агента? – удивился Олейников.

Зорин распахнул дверцу машины.

С заднего сиденья Олейникову улыбалась… Алена!

Примечания

1

«Ландыши» – популярная песня композитора Оскара Фельцмана на стихи Ольги Фадеевой (Кляйнер), написанная в 1958 году (источник – Википедия).

2

Будь готов. Сейчас (англ.).

3

Песня «Веселое звено», музыка М. Блантера, слова С. Михалкова (источник – Википедия).

4

Стихотворение «Человеческий манифест», автор Юрий Галансков (источник – Википедия).

5

Песня «Летчики-пилоты, бомбы-пулеметы», музыка Л. Шварца, слова А. Гайдара (источник – Википедия).

6

One After 909 (с англ. – «Поезд, следующий за отправляющимся в 9:09») – песня группы «Битлз», написанная Джоном Ленноном при участии Пола Маккартни.

7

Стихотворение «Сон», автор Б. Пастернак.

Content

Андрей Болонов
Двойное сердце агента

Примечания