Джимми Каджолеас

Гусси. Защитница с огненной скрипкой

Котелок с магией. Подростковое фэнтези

Jimmy Cajoleas

Gussy

Copyright © 2021 by Jimmy Cajoleas

All rights reserved.

© Погосян А.А., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Моё любимое время – это когда мы со Сверчком тушим Последние Огни, завершая дневной Ритуал: все дела закончены и защита на месте. На песке нарисованы волк и звезда, перья кардинала развешаны на деревьях, как язычки пламени по четырём углам ограды посёлка, а куриная лапка закопана в пустыне как раз перед воротами. Это время перехода, короткий промежуток после заката: дневной свет ещё не погас полностью, сопротивляясь ночи. Это первые минуты моего настоящего отдыха и самое чудесное время дня: мы со Сверчком, довольные жизнью, сидим на крыльце, а дедушка Вдова курит трубку и рассказывает нам истории. Никогда больше я не чувствовала себя в такой безопасности. Ночью, когда в пустыню приходит Погибель, ветер может яриться и реветь сколько угодно, звёзды меркнуть сами собой, а луна кататься вверх-вниз по небосклону, – я знала, что нашему посёлку ничего не грозит, потому что безукоризненно выполнила Ритуал. Я сама за этим следила, а вместе со мной дедушка Вдова и даже Сверчок.

Сверчок – это мой пёс, он у меня уже много лет. Однажды он явился из пустыни, облезлый и еле живой от голода, и дедушка Вдова позволил мне его оставить. Понятия не имею, откуда взялась эта кличка – Сверчок, просто он хотел, чтобы его так звали, это было ясно с самого начала. Да вы и сами бы это поняли, если бы увидели умильную улыбку у него на морде, когда он слышит свою кличку. Вообще-то он очень весёлый, любит гавкать, скакать вокруг сломя голову и совать нос куда не следует, но к Ритуалу относится серьёзно, совсем как я. Потому что от нас зависит весь посёлок.

Стоит только подумать про Погибель там, за оградой в пустыне, как она вертится у ворот и воет над бескрайними песками и камнем, и носится на крыльях дикого ветра… ничего не могу с собой поделать – меня пробирает дрожь. Погибель всегда старается пробраться к нам с ветром, ищет и ищет малейшую щёлочку, ошибку в Ритуале, ждёт, что я нарушу правила. Но пока ворота на запоре, Погибели к нам не проникнуть. И если вы думаете, что имеете дело с какой-то перепуганной до смерти малявкой, плохо вы меня знаете.

Просто поверьте мне. Когда приходит ночь, вы сами не захотите остаться там, снаружи, за нашими воротами.

Но в тот день, едва мы потушили Последние Огни, всё пошло немного по-другому. Так вот и начались те неприятности, из-за которых пришлось измениться и нам со Сверчком, и дедушке Вдове, и всему нашему посёлку. Да-да, как раз с последними отблесками дня, когда Большой Гордо совсем уже собирался запереть ворота на ночь, я заметила на горизонте тёмную точку. Поначалу маленькая и странная, ни дать ни взять летучая мышь, перепорхнувшая через бархан, она мелькала в сумрачном свете. Но вскоре стало видно, что это одинокий всадник, – наверное, какой-то запоздалый вестник мчался наперегонки с ночной тьмой.

– Ты видишь? – спросила я.

Дедушка Вдова пробурчал что-то мрачное. Конечно, ему это нравилось не больше, чем мне. Всадник на закате дня никогда не приносит добрые вести. Честно говоря, я не понимала, как мы до сих пор его проглядели: обычно отсюда был отличный обзор на многие мили вокруг и никто не мог бы подкрасться к посёлку незамеченным. Это была ещё одна загадка пустыни, её тайная игра со светом и тенью.

– Вот что я тебе скажу, – наконец произнёс дедушка Вдова. – Этому всаднику лучше поспешить, потому как мы закроем ворота с последним светом, что бы ни случилось.

Наш посёлок расположен в распадке посреди пустыни – в Хмурой долине, названной так из-за пыльных голых холмов вокруг, уходящих вдаль на многие мили. Это укромный пятачок, оазис в бескрайнем мёртвом ничто. Я сказала «ничто», имея в виду, что здесь нет следов других людей. Вообще-то тут полно самых разных тварей, обычно населяющих пустыню: змей, пауков, ящериц и диких котов, и орлов – и всех, кого вы только могли бы себе представить. Им хватает смекалки, чтобы выжить в песках, а это, смею заверить, далеко не всегда можно сказать о людях. Были бы мы хоть наполовину такие же ушлые, как эти твари, жили бы себе припеваючи.

Не то чтобы в пустыне не бывает путешественников, время от времени мы видим тут всяких-разных пришлых: гонцы, мелкие торговцы, бродяги и охотники, – да кому только не сидится на месте, вот и носятся мимо, как перекати-поле. Но даже им обычно хватает ума не пускаться в путь на ночь глядя, когда подступает время разгуляться Погибели. Хотя бывает и так, что проснёшься посреди ночи и замечаешь, как по дороге движутся огни: это факелы горят на фургонах. Я слышала тогда отголоски пения: своими гимнами и молитвами они надеются спастись от Погибели. И я сама начинала молиться, если видела их там, и когда ветер завывал особенно жутко, благодарила судьбу за то, что нахожусь в безопасности, в посёлке, под защитой.

– Но ты ведь не закроешь ворота перед всадником, правда? – спросила я, потому что знала, что ближайшее к нам поселение в трёх днях пути. – Ты не бросишь его там на ночь?

Дедушка Вдова сплюнул на песок.

– Я сделаю, как будет лучше для посёлка, – сказал он. – И ты отлично знаешь, что это наша первая обязанность.

На вид дедушка Вдова – ветхий столетний старичок, однако я не видела в жизни никого крепче. Могу поспорить, что половину мужчин из нашего посёлка он запросто уложит одной левой. Не то чтобы он стал это делать, вот что я скажу. Дедушка Вдова никакой не драчун.

– Послушай-ка, Гусси… – Это дедушка Вдова так меня зовёт – Гусси, или просто Гус, хотя моё полное имя Густавина Митридатес Перл – а это явно перебор. В общем, он бы сказал: – Жестокость всегда ошибочна. Даже если необходима.

Я не очень-то разбираюсь, что это значит, потому что если ошибка – то зачем её совершать? Но таков уж наш дедушка Вдова. Любит выдать что-нибудь этакое, а ты потом сиди да ломай голову. И я прямо вам скажу: эти размышления над значением какой-то вещи иногда гораздо важнее самого значения. Правда, иной раз меня это жутко бесит – не без того, конечно.

Да только на дедушку Вдову долго сердиться невозможно. Ведь это он меня вырастил и научил тому, как сохранить нас в безопасности. Он главный, кто отвечает за то, чтобы не впустить к нам Погибель, и не даёт ей всё тут заразить, выполняя Ритуал. Уже много лет прошло с того дня, как через посёлок прошёл Защитник и научил Ритуалу дедушку Вдову. Он был здесь больше пятидесяти лет назад. Потому что если Погибель прорывается внутрь: через щель в воротах, или плохо привязанное перо кардинала, или если какая-нибудь собака в пустыне выкопает куриную лапку – словом, стоит что-то сделать не так, тут-то она и сеет свою заразу. А уж если в доме поселилась зараза, хуже и быть не может, потому как эта нечисть разносится быстрее пожара. Дедушка Вдова может вылечить дом – насколько я знаю, он может вылечить кого угодно и что угодно, но только это ужасно тяжёлая работа, особенно для такого старика, как дедушка Вдова. Вот потому он и учит нас со Сверчком. Нам придётся его заменить, когда он совсем состарится.

Мне сделалось не по себе, пока я следила за этим всадником, так и остававшимся слишком далеко от посёлка. Поторопился бы он, что ли. В пустыне всегда так: ждёшь – не дождёшься. Даже если и видишь, как кто-то едет, целая вечность пройдёт, пока он доедет до нас. Я не хотела, чтобы его бросили за воротами и он достался Погибели.

Вот только и Большому Гордо, как пить дать, тоже было не по себе. Его ведь недаром так прозвали. Высоченный, лысый, как луна, он говорил гулким низким басом, и кроме него, никто в посёлке не смог бы в одиночку ворочать створки ворот. Да у него рука была толщиной с мою голову. Но Большой Гордо не был злым – стоит лишь узнать его получше. Начать хотя бы с того, что он читает днями напролёт. Я вечно втихаря таскаю ему книги из библиотеки дедушки Вдовы – всё лучше, чем если бы он просто сидел да пялился в пространство в ожидании какого-то неведомого чуда. Глаза у него голубые, светлые и блестящие, как градины, и ещё он умеет свистеть, как птица. А кроме того, он поэт, вот только об этом я никому не должна рассказывать. Больше всего стихов у него про какие-то невероятные цветы, про снежные бури и целые горы льда, которые он называет ледниками. Он уверяет, что они движутся, только очень медленно, как самые древние твари, и сносят всё на своём пути.

– Ну почему бы тебе хоть раз не написать стихи о том, что ты видишь вокруг себя? – однажды спросила я. – Типа, почему бы тебе не написать оду сухой траве, или грифам-индейкам, или коровьему черепу с цветком в глазнице, или чему-то в этом роде?

Он пожал плечами, как будто я сморозила глупость:

– Я люблю путешествовать, малышка.

Я подумала, что этот ответ не хуже других.

А всадник тем временем был всё ближе и ближе, и конь под ним нёсся во весь опор. Лучше бы мы сейчас сидели в Приюте и ели неповторимый супчик дедушки Вдовы. Я бы играла на скрипке самые любимые его баллады. Он обожает баллады, особенно про то, как все корабли потонули и юноши пошли ко дну, а девы слагали лодки из собственных тел, чтобы вернуть их домой, и все непрерывно плакали и рыдали.

Я-то больше люблю песни про приключения, и про морских чудовищ, или вообще про океан, который я так никогда и не увижу, – если помнить, какая огромная пустыня окружает нас каждый день. Настоящее море из песка и скал и несчастных скрюченных растений, это верно, но при этом песок не так-то прост. Я о том, что в каждой норке и ложбинке здесь таится разная живность: то пробежит по песку паучок такого же жёлтого цвета, то змея свернётся смертельно опасными кольцами. Хотите верьте, хотите нет, но иногда вылезают даже жабы – хотя этих можно встретить только после дождя. Я обожаю, когда в пустыне выпадает дождь – вы не думайте, не бешеная буря, от которой никому не поздоровится, а просто хороший ливень, такой короткий, что и оглянуться не успеешь, а он прошёл. Зато после него песок расцветает пурпурными бутонами, до поры укрытыми под землёй, где они ждут своего часа. Мне кажется, что и мы со Сверчком такие же. Однажды нам выпадет шанс показать, на что мы способны. Чтобы помочь всаднику скакать быстрее, я замурлыкала специальную тревожную песню: «Солнце садится, лошадка к нам мчится». Я стиснула кулаки и помолилась Тому, Кто Слышит, чтобы и он поторопил коня. Большой Гордо аж губу закусил, а Сверчок поскуливал от нетерпения. Только дедушка Вдова оставался непоколебимым: настоящий каменный утёс. Такие торчат повсюду, как макушки колоколен, неподвижные и равнодушные ко всему.

Всадник влетел в ворота ровно в тот миг, когда свет погас и земля окунулась во тьму. Большой Гордо захлопнул створки и запер их крепко-накрепко, а мы с дедушкой Вдовой прошептали короткий наговор, который повторяем каждый раз на закате, когда появляются луна и звёзды. Сверчок с облегчением взвыл, и этот долгий одинокий вой был для меня знáком, что этой ночью мы в безопасности. Ветер может беситься сколько угодно, ему не протиснуться в посёлок с Погибелью на крыльях: ни за что и никогда. Это было приятно: знать, что все здесь в безопасности благодаря нам.

Всадником оказалась женщина с длинными каштановыми волосами, вся покрытая пылью. Больше я ничего сказать про неё не могла. Задыхаясь, она рухнула лицом на холку коню и была такой мокрой от пота, будто из реки вылезла. Коню тоже пришлось несладко – у обоих был измученный вид. Ещё бы, нестись целый день наперегонки с закатом. Дедушка Вдова помог ей спешиться, а я побежала за водой. Большой Гордо повёл коня в конюшню, чтобы позаботиться о нём. Могу поспорить, что бедолаге пришлось вдвое горше, чем его всаднице.

Пока всадница приканчивала уже десятую по счёту кружку воды, дедушка Вдова терпеливо ждал, опираясь на палку. Я чуть было не сказала, что не стоит столько пить – того и гляди лопнешь и будет конфуз, – но подумала, что если человек в одиночку сумел пересечь верхом всю пустыню, он и сам знает, что делает. Вот она и пила, сколько хотела, пока наконец не оторвалась от кружки и посмотрела на нас.

– Кто тут у вас дедушка Вдова? – спросила она.

Дедушка Вдова так на меня глянул, что я едва не рассмеялась.

– Это я, – сказал он.

– Оно и видно, – кивнула она, – вот только на вдову ты не очень похож. Где ж это слыхано, чтобы мужчина оказался вдовой?

– Если проживёшь с моё, – ответил дедушка Вдова, – то поймёшь, что можно услышать что угодно.

И это было правдой: я и то не знала отгадки его имени. Он говорил лишь, что так кто-то прозвал его давным-давно и что мне не следует слишком глубоко зарываться в прошлое, а то ещё как выскочит и цапнет меня за задницу. Он всегда говорил что-то в этом роде, когда я начинала расспрашивать, что было до того, как я появилась на свет. Проклятье, я даже понятия не имею о том, как здесь очутилась. Всё, что я знала, – что я родилась не в посёлке. Только иногда во сне я слышала размеренный грохот и чувствовала, как воздух пахнет солью.

– Это тебе приснился океан, – каждый раз отвечал дедушка Вдова, загадочно блестя глазами.

– Но откуда мне знать про океан, если я там не была ни разу? – удивлялась я.

– Это знание у тебя в крови, – отвечал он. – Твоё тело получило все знания ещё при рождении. И твой мозг тоже. Если мы проследим за всем, что нам известно, то закончим нашим первым днём на земле.

Наверное, он был прав, вот только я бы очень хотела наконец узнать, как я сюда попала и вообще откуда я взялась. Иногда я додумывалась до того, что дедушка Вдова просто плюнул на песок и сам вылепил меня из глины. И честно говоря, меня это совсем не волновало, потому что в таком случае я просто оказалась бы ходячим чудом, верно? Волшебным творением, отпущенным на землю, чтобы дурачить и водить за нос. Ведь я была прирождённой Защитницей, а посёлок был моим домом. И я гордилась тем, что готова защищать его, не жалея жизни.

Простите, я что-то отвлеклась от самой истории. Со мной так бывает иногда. Забываюсь и уплываю мыслями куда-то, как перекати-поле по высохшей мёртвой канаве.

– Это тебе, – сказала всадница и протянула дедушке Вдове скатанный в трубку лист пергамента.

– Ты уже прочла его сама? – поинтересовался дедушка Вдова

– Нет, я его не читала, – ответила всадница. – За кого ты меня принимаешь? Я же знаю, что на письме волшебная печать, и если я его вскрою, у меня тут же отсохнет язык. Или письмо просто загорится у меня в руках, и Погибель будет терзать меня вечной пыткой.

– Пожалуй, ты угадала. – Дедушка Вдова едва заметно ухмыльнулся.

– Чёрт, это было непросто – успеть сюда до заката. Целых две недели не вылезала из седла с утра до ночи, чтобы только добраться к вам в срок. Мы с моей лошадью Дарлой привыкли к ночёвкам под звёздами, нам нравится под открытым небом. Пожалуй, больше ничего не доставляет мне такого удовольствия: только мы с Дарлой, и никого вокруг. Можно даже спокойно достать мой казу и сыграть песню-другую – просто чтобы отпугнуть змей. Но я ни за что не останусь на ночь в этой долине – спасибо, сэр, это же верная смерть. Наверное, ваш посёлок – последнее безопасное место во всей пустыне.

– Мудрая женщина, – заметил дедушка Вдова.

– Иначе я бы не прожила так долго, – ответила она.

– Как тебя зовут? – поинтересовался дедушка Вдова.

– Всадница – и точка, спасибо, что спросил. Назовёшь кому-то своё имя – и сам не заметишь, как он приберёт тебя к рукам. А я такого не люблю.

– И правда мудрая женщина, – улыбнулся дедушка Вдова.

– У вас тут есть трактир? – спросила Всадница. – Место, где путник может отдохнуть и развлечься? Может, даже перекинуться в картишки?

– Дальше по улице найдёшь заведение Старой Эсмерельды, – сказала я. – Кормят прилично и подают такой чай с жасмином, вкуснее которого ты вряд ли пробовала. Я бы сделала его своим любимым местом в мире, если бы могла там проводить времени побольше. А я не могу, конечно, потому как Защитница и всё такое. Не положено – и всё.

Но Всадница уставилась на меня, как на ненормальную:

– Ты сказала Старая Эсмерельда?

– У нас это лучшая таверна, – заверил дедушка Вдова.

– У нас в посёлке это единственная таверна, – уточнила я, и он весело сверкнул глазами. Это была старая шутка, и не очень умная, но дедушка Вдова всегда ей смеялся.

– По мне так сойдёт. – И Всадница встала на ноги. – Пожалуй, задержусь на пару дней, чтобы мозги проветрить. Устрою себе выходные. У тела свои запросы: оно не может с риском для жизни нестись через пустыню, когда Погибель хватает за пятки, и снова отправляться в путь на следующее утро. Если тело так рисковало, оно заслужило по меньшей мере горячую ванну. А если моему боссу в гильдии гонцов это не по вкусу, то пусть ищет себе новых Всадников – мне плевать.

Разъяснив всем свои стремления, Всадница направилась по улице, на которой стоял трактир Старой Эсмерельды. Я была бы не прочь проследить за нею, может, даже залезть в окно на кухню и малость осмотреться, да только дедушка Вдова не любит, когда я туда захожу. Он считает, что это злачное место не для таких малолетних, как я, но вы же понимаете – это только разжигало мой аппетит.

– Мы должны соблюдать дисциплину, – утверждал он, – выполнять правила и приказы. Мы – те, кто хранит Ритуал.

И конечно, дедушка Вдова во всём прав. Это большая ответственность – всё, что мы делаем у ворот. Весь посёлок от нас зависит. И нечего мне шататься по ночам, если этим я только подвергну опасности всех в посёлке.

Когда мы вернулись в Приют, дедушка Вдова сел у огня, так и держа в руках этот пергамент. Он не сломал печать, не раскрыл его – вообще ничего не сделал. Он просто смотрел в огонь и молчал. Я хотела было достать скрипку и сыграть псалом или ещё что-нибудь медленное и грустное, но сразу поняла, что дедушке Вдове сейчас не до того. Сверчок тихонько покрутился на месте три положенных собаке раза и свернулся у моих ног уютным клубком. Я достала книгу о том, как исцелить поражённый заразой дом, и прочла по порядку все шаги, а потом повторила ещё раз. Нет ничего хуже заражённого дома, особенно в таком отдалённом мелком посёлке, как наш. Ну разве что появится заражённый человек, но таких уже сто лет как не бывало, с того дня, как сюда пришёл дедушка Вдова. (У нас до сих пор пересказывают эту страшилку для маленьких детей.) Да уж, ничего хуже и не придумаешь. Тут придётся вытянуть из больного всю Погибель, выкинуть её отраву в ночь, как высасывают и сплёвывают яд от укуса змеи. Это очень опасный и сложный Ритуал, а я снова и снова удивлялась, отчего же дедушка Вдова всё тянет: он вообще собирается читать это письмо?

– Нет, только после того, как ты заснёшь крепко-накрепко, так и знай, – сказал дедушка Вдова.

– Как ты узнал, о чём я думаю? – удивилась я.

– Потому что ты уже пятнадцать минут назад перевернула последнюю страницу.

И он был прав. Такой он у нас. Дедушка Вдова. Знает всё, что нужно: о людях, о волшебстве, о Ритуалах, чтобы нас защитить. Он самый мудрый человек в мире. По крайней мере, я так думаю. Он даже спит с открытыми глазами. Я не удержалась и как-то проверила его, когда думала, что он заснул. Он всё равно следил, как я хожу по комнате, хотя и храпел как ни в чём не бывало. И если слишком долго об этом думать, можно самому испугаться не на шутку. Надеюсь только, что когда-нибудь я вырасту и стану хотя бы наполовину таким же хорошим Защитником, как он, пусть даже непонятным и странным.

– Хватит время тянуть, – сказал дедушка Вдова. – Ступай в постель. Уже поздно, а завтра дел полно.

– Я ещё немного почитаю, – сказала я.

– Как хочешь.

Но огонь был таким тёплым, а Сверчок так сладко сопел у меня в ногах, наверняка гоняясь во сне за луговыми собачками, что и я очень скоро задремала прямо в кресле.

Глава 2

Пение петухов разбудило меня ещё до того, как взошло солнце. Свет, проникавший в окно, был каким-то серым и больше походил на вечерний, чем на утренний. Вдалеке рокотал гром, а над песком шелестели первые порывы ветра. Я отлично понимала, что это признаки близкой бури. Сверчок прижимался ко мне, размахивая хвостом и заглядывая в лицо преданными глазами. Спина немного ныла после ночи, проведённой в кресле. Что ж, поделом мне.

– Всё хорошо, собачка. – Я почесала его за ушами и потрепала за холку. – Сегодня мы быстро закончим Ритуал и установим защиту до дождя.

Я старалась говорить уверенно, но могла лишь надеяться на то, что это правда. Сегодня всё предвещало потоп. Вот только ливень в такой долине, как наша, – вещь опасная. Конечно, хороший дождь в пустыне напитает цветы и они расцветут таким ковром, словно сама радуга пролилась на наш мир. Но ливень опасен наводнением, и тогда его волны не пощадят никого. И даже не пытайтесь меня успокоить. Нет ничего хуже, чем видеть, как с рычанием клубятся и кружат над пустыней чёрные облака, задевая брюхом жадные песчаные дюны, тянущие влагу. Это верно, у нас есть Ритуал и для защиты от наводнений, вот только природа иногда наливается такой мощью, что её ничто не остановит. Если природа решила сделать по-своему, ей нипочём даже такой сильный Ритуал, как наш.

В комнату ворвался дедушка Вдова в дорожном плаще с сумкой через плечо. Он торопливо собирал свои книги, томики в кожаных переплётах с описаниями растений и ритуалов – всё, что попало под руку.

– Что такое? – спросила я.

– Придётся отлучиться, – сказал дедушка Вдова. – Примерно на месяц.

– Это всё письмо? – спросила я.

Дедушка Вдова кивнул, перебрал книги в сумке, пролистал одну из них и снова сунул внутрь.

– Это вызов от Совета Защитников, – сказал он.

Ничего себе! Совет Защитников – всё, что осталось от Ордена Защитников, и его члены были древнее, чем сам дедушка. Они вели происхождение от Защитников древности – сильных и непобедимых, как Святая Петунья Отважная или сэр Улали Лучник, – получивших знания в знаменитой школе Клипстоунского собора. Никто бы не посмел не ответить на вызов такого Совета, даже на смертном одре. И насколько я могла судить, получить такой вызов означало великую честь.

Так почему же дедушка Вдова кажется таким растерянным? Понятное дело. Сейчас Совет не так важен, как прежде, во времена величия Защитников, о которых я читала у Иеронима в его «Героях Золотого Века», моём любимом историческом трактате. Там рассказывалось о том, как в самые тёмные времена тысячи лет назад были созданы Ритуалы и как Защитники боролись со злом. Как появился Клипстоунский собор – место, где они жили и трудились. Ну а потом… всё пошло так, как всегда говорит дедушка Вдова. История – она как колесо, а не прямая линия. За светлыми временами приходят тёмные. Свет побеждает тьму, но тьма всегда дождётся своего часа, чтобы вернуться. А вот сейчас времена настали темнее некуда. И на недели пути от долины больше не осталось ни одного безопасного места, кроме нашего. И Хмурой долине, и всему остальному миру грозило множество жутких тварей: от бродячих ведьм с гнилыми сердцами и кровожадных демиургов до полтергейстов и адских выползков, не говоря уже о всяких мелких мошенниках и пакостниках. Шаталась на свободе даже такая кровожадная колдунья, как Копчёная Люсинда, разрушая всё, до чего могла дотянуться. Я уж не говорю про порождение самой чёрной тьмы, Погибель, силу настолько неудержимую, что даже Совет Защитников в своём соборе, надёжно ограждённом мощами святых и вечным источником святой воды, лишается сна при одной только мысли о её могуществе.

Может, потому дедушка Вдова так расстроился. Может, они захотят приказать ему изгнать Воющие Ветры из Гниющей Лощины или что похуже. Мне уже доводилось слышать, что у Совета Защитников настали паршивые времена. Помню одну жуткую историю про то, как Копчёная Люсинда захватила целый рудник со всем населением, так что люди не помнили, что делали все те месяцы, пока она не вытянула из шахты всё золото – только потому, что Защитники не могли выполнить свою работу. Могу поспорить, что таких знатоков, как дедушка Вдова, остались единицы в нашем мире, и даже Совету Защитников с ним не тягаться. Понятно теперь, почему дедушка Вдова не желает тратить время на всякие глупости вроде этого Совета, когда у него собственный посёлок нуждается в защите. И всё равно я радовалась. Я ни разу в жизни не была в настоящем городе. Я и из посёлка-то толком не выезжала, разве что ненадолго куда-то в пустыню. Честное слово, я мечтала увидеть собор в Клипстоуне, с его знаменитым Оссуарием Грёз. Я много чего хотела увидеть.

– Я мигом соберусь, – сказала я.

Дедушка Вдова ожёг меня взглядом.

– Ничего подобного, – отрезал он.

Я застыла на месте. Конечно, я отправлюсь с ним. Я должна была отправиться с ним!

– С востока дует дурной ветер, – продолжал дедушка Вдова. – Думаю, ты сама уже его чуешь. Наверняка он несёт нам Погибель, и я не могу оставить посёлок без защиты.

– И что с того?

– А то, упрямая ты тупица, что мне нужно, чтобы ты оставалась здесь и проводила Ритуалы, – сказал он. – Защищала посёлок. Следила за тем, чтобы Погибель знала своё место. Которое, позволь тебе напомнить, по ту сторону этих стен.

Я не поверила своим ушам. Этого не могло быть.

– Ты хочешь, чтобы я сама проводила Ритуал? – выкрикнула я.

– Именно, – ответил дедушка Вдова. – Я с детства учил тебя именно на такой случай. И ты вполне справишься сама в эту неделю, верно? К тому же ты не одна. У тебя есть Большой Гордо и Сверчок – они помогут.

Сверчок радостно заскулил. Он был так счастлив, что я готова была его пришибить.

– А вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг жители придут со своими жалобами? Или ещё что?

– Делай так, как делал я, – сказал дедушка Вдова. – Старайся, как можешь. Будь мудрой и доброй, и главное – умей сочувствовать. Ставь нужды других выше собственных. В точности выполняй Ритуалы, как я тебя учил, и не сдавайся. Ничего не пропускай, не ленись, не пытайся что-то менять. Они работают, только если выполняешь их в точности, от всего сердца и с чистыми стремлениями. И самое главное – ночью держи ворота на запоре.

Дедушка Вдова положил руку мне на плечо и посмотрел в глаза. Когда он говорил, в его дыхании чувствовался запах кофе и трубочного табака, а ещё бессонной ночи и долгой дороги впереди.

– Погибель будет пытаться пролезть внутрь, – продолжал он. – В этом не сомневайся. Она караулит любую ошибку, любой пропуск или небрежность в ритуалах. И даже малейший твой промах – даже если ты отвлечёшься хоть на долю секунды – даст ей лазейку. А уж тогда ты получишь по полной – в этом не сомневайся.

– Что делать, если она всё же прорвётся?

– Не прорвётся, – сказал дедушка Вдова. – Ни за что, если будешь делать так, как я тебя учил.

– А всё-таки?

Дедушка Вдова посмотрел на меня и вздохнул, и плечи у него поникли, а глаза затуманили все беды мира. И на эту секунду он показался таким старым и усталым, словно миллион лет не смыкал глаз, словно готов рухнуть прямо на землю и проспать многие-многие годы.

– У тебя остались книги, и ты многое выучила. Ты знаешь, что делать, когда придёт нужда. Вместе твоё сердце, твой разум и твой дух подскажут тебе верный путь. Вселенная всегда готова говорить с тобой, если только держать уши открытыми, чтобы её услышать.

А потом – и, наверное, это было самое странное, что могло со мной приключиться, – дедушка Вдова притянул меня к себе и обнял так крепко, что я чуть не задохнулась. Вот тут меня проняло. Старик никогда не любил всякие там обнимашки. Что и говорить – мне стало страшно.

– Обещаешь вернуться? – выпалила я.

Он посмотрел на меня, и я успела заметить, что в его взгляде промелькнул страх. Но тут же вернулась на место привычная гримаса.

– Чего это ты всполошилась, девочка? Ты и оглянуться не успеешь, как я вернусь. Наверняка всё кончится парой часов нудных заседаний, пока свора стариков будет ссориться из-за оборота речи, который все давно успели позабыть. Так всегда бывает.

Но что-то во мне отказывалось ему верить – просто чуть-чуть. И гусеница тревоги упрямо щекотала мне кожу на спине.

Мы со Сверчком пошли проводить дедушку Вдову до ворот, где Большой Гордо изучал книгу с картами.

– Собрались наружу, мистер Вдова? – спросил Гордо, и дедушка молча кивнул.

Он вывел свою старую лошадь, мисс Риббит, кобылу песочного цвета, слепую на левый глаз. Она недовольно фыркала и топала копытами, явно недовольная тем, что её отвлекли от сена и утренней дрёмы в стойле. Вдалеке зарокотал гром, и мисс Риббит тонко заржала и топнула передней ногой.

– А ну-ка тихо, – велел дедушка Вдова, и кобыла повиновалась. Она очень любила своего хозяина, несмотря на норов. Я видела, как дедушка Вдова смотрит ей в здоровый глаз и тихонько объясняет, что им предстоит поездка не из лёгких, но так надо, и провалиться мне на месте, если эта животина не понимала каждое сказанное слово. Дедушка Вдова всегда умел ладить с животными. Он был с ними намного откровеннее и готов был поделиться тем, о чём никогда не сказал бы человеку. На моих глазах лошадь готовилась к нелёгкому пути. Она как-то особенно мигнула, и в единственном зрячем глазу сверкнуло что-то вроде гордости.

Зато мне было совсем не весело. То, что я не увижу город и дедушка Вдова отправится в путь без меня, было плохо само по себе. Но как, скажите на милость, я сохраню в безопасности наш посёлок, если в подручных у меня останутся лишь Сверчок да Большой Гордо? Конечно, я даже во сне помнила все ритуалы до мелочей, но что, если Погибель всё же найдёт лазейку и просочится внутрь? Что, если зараза одолеет дом или, того хуже, человека? Что я тогда буду делать?

И вот тут открывалась главная проблема: что, если я окажусь недостаточно хороша? Что, если я так напортачу, что дедушка Вдова больше не захочет видеть во мне Защитницу? Что, если он вышвырнет меня в пустыню – скитаться в поисках счастья заодно с остальными бродягами и неудачниками и вся моя жизнь рухнет, потому что я не справилась с заданием? Ужаснее этого я и представить ничего не могла: быть изгнанной из посёлка за то, что оказалась недостаточно хорошей Защитницей.

Про себя я повторила короткую утреннюю молитву о поддержке. Может, это было глупо, однако я помолилась. И что бы там ни было наверху, заставлявшее мир вертеться – мы просто зовём его Тот, Кто Слушает, – я знала, что оно меня услышало. Я знала: оно видит Ритуалы и улыбается нам со Сверчком, пока мы делаем свою работу. Я знала: оно слушает, чем бы оно ни было, как будто высоко в космосе огромное ухо было обращено на нас. Проклятье, я даже привыкла думать, что нравлюсь ему, и оттого мне так радостно к нему обращаться. Не знаю почему – просто так было всегда. Понимаю, это странно – верить в такие вещи, что тебя создавали с любовью и что бы там тебя ни создало, оно тоже радо тебе!

Не успел дедушка Вдова сесть на лошадь и двинуться в путь, и тут же извольте видеть – к нам пожаловал не кто иной, как мэр Беннингсли: тот самый мерзкий прилипала, который вообразил себя мэром всего посёлка! У нас и выборов-то не было, никто за него не голосовал, просто он однажды так себя назвал – и прозвище прилипло. Он был из самой старой и богатой семьи, проживавшей в самом большом доме в посёлке. Он и правда был огромный – настолько, что если встать на парадном крыльце, то можно увидеть пустыню за стенами, хотя он никогда не предлагал свою помощь в добровольной охране. Ходили слухи, что его папаша раскопал клад в Заповедной Шахте в пустыне к югу от нас, что-то под названием Сердце Долины, и упрятал в самый большой сейф у себя в доме. Ещё болтали о том, что Беннингсли потихоньку отламывают по кусочку этого самого Сердца Долины и продают подальше отсюда, в городе, и оттого у них денег куры не клюют.

Мне он никогда не нравился. Ему было наплевать на нас со Сверчком, однако я чувствовала, что в глубине души он нас боится и ненавидит: так богатые люди всегда относятся к тем, кто владеет волшебством. Он умудрялся не замечать даже дедушку Вдову – кроме тех случаев, когда ему требовались какие-то услуги на время поездок в пустыню. Вот тогда он придирался и требовал, что всё было исполнено в точности. И если уж начистоту, это меня просто бесило. Никто не был таким добросовестным во всём, что касалось безопасности жителей посёлка, как дедушка Вдова, и даже мэр Беннингсли не мог этого отрицать.

И всё же он явился, яростно топая ногами и размахивая руками, словно ведьма на шабаше.

– Что это значит? – зарычал он.

– Это вы о чём? – Дедушка Вдова недолюбливал мэра Беннингсли не меньше моего.

– О том, что ты собрался нас покинуть! – Мэр Беннингсли простёр руку в сторону лошади.

– Совсем ненадолго, – сказал дедушка Вдова. – Я получил вызов от Совета Защитников, и это не шутки, чтобы его игнорировать.

– Вызов?! – возопил мэр Беннингсли. – И это в такой важный день, когда столько всего на кону?!

От ярости он так и брызгал слюной. Никогда ещё я не видела его в таком состоянии.

– Вы имеете в виду бурю? – Дедушка Вдова приподнял одну бровь.

Мэр на мгновение смешался, но тут же закивал головой:

– Да, да, именно бурю. Это я имел в виду. Сегодня будет буря, вон какие тучи на горизонте!

– И выглядит очень неприятно, – заметил дедушка Вдова.

– Вот-вот, очень неприятно. А ты знаешь, что бывает, когда начинается шторм?

– Идёт дождь, – ответил дедушка Вдова.

– В такую ночь нам нужна защита. И в последующие дни нам нужна защита. Это вопрос безопасности посёлка – не покидать нас в такое время!

– О вас позаботится Гус, – сказал дедушка Вдова. – Вы остаётесь в надёжных руках.

– В надёжных руках?! Она же ребёнок, ты что, не видишь?

– Она Защитница, и этого довольно, – возразил дедушка Вдова. – Я сам её обучил. Она справится со всем, что преподнесёт ей Погибель, даже не сомневайтесь.

Я не поверила своим ушам. Дедушка Вдова хвалит меня перед мэром Беннингсли?! Да назовите вы в мою честь самую яркую звезду на небе – я и то бы не так обрадовалась. Даже Сверчок взвизгнул и вывалил язык, демонстрируя, как он рад.

– Это заблуждение, – не унимался мэр Беннингсли. – Это глупость!

– И тем не менее это правда. Желаю хорошего дня, сэр. – Дедушка Вдова коснулся шляпы. А потом поднял лошадь в галоп и поскакал прямо на громоздившиеся впереди горы штормовых туч, сверкавшие молниями и грохотавшие громом. Я следила за ним, пока он не исчез вдалеке.

На миг моё сердце замерло, подавленное хаосом и страхом, мыслями о том, что я не справлюсь, что у меня не хватит сил, что я утрачу всё, что люблю. Тревога легла мне на плечи тяжким бременем, как раненый телёнок, которого надо донести до дома. Молнии всё так же сверкали вдалеке, и уже стала видна серая кисея дождя.

«Ладно, ладно. Трясись сколько хочешь. Но у тебя есть работа, и никто не сделает её за тебя».

– Пойдём, Сверчок, – сказала я. – Посёлок теперь под нашей защитой.

И мы вышли за ворота, в долину, в пустыню за стеной, чтобы не дать разгуляться тьме. А мэр Беннингсли так и остался торчать столбом, скрестив руки на груди, как будто караулил, когда же мы ошибёмся.

Глава 3

Я тут без конца толкую о Ритуалах, какие они важные, да как защищают нас от Погибели и что их надо в точности соблюдать, потому что от этого зависит безопасность всего посёлка. И всё же я так и не собралась объяснить, что же это за Ритуалы такие. Это упущение, и я прошу меня извинить.

Давайте-ка я подробно опишу всё, что мы делали в тот день, когда уехал дедушка Вдова, и что повторяли каждый день, раз за разом. Конечно, за исключением того, что с нами постоянно был дедушка Вдова – он задавал ритм гимнам и молитвам, выпевал Таинства, следил, чтобы я не переврала ни одного звука, ни одной ноты в гимне.

Первым делом в это тёмное и страшное утро мы со Сверчком вышли за ворота и три раза обошли вокруг посёлка противосолонь (это значит против часовой стрелки, если вы не знаете). Мы шли друг за другом, не поднимая глаз от земли, заполнив сердца благодарностью за прах под ногами. Это действительно важная часть Ритуалов – что творится у тебя в сердце и чем заполнены твои мысли. Дедушка Вдова называет это нашими стремлениями, и мы всегда должны следить, чтобы они были правильными. Потому что, как он говорит:

– Куда ведут стремления, там и твоё сердце.

Вот нам и следует держаться чистых стремлений и благодарности в сердце, пока мы делаем этот обход. Иногда это совсем непросто, почти невозможно, всё равно как бежать с полными пригоршнями воды: того и гляди, все благие стремления и благодарность прольются сквозь пальцы. Но сегодня это было не так трудно, когда буря грозит на горизонте и вдобавок дедушка Вдова уехал. Я сразу смогла сосредоточиться, а сердце и тело пронизали нужные стремления. И знаете, что? Мне становилось легче с каждым шагом противосолонь вокруг посёлка. Обычно у меня уходило два часа, но сегодня я шагала быстрее и уложилась в полтора.

Честно говоря, я здорово перепугалась. Что, если нельзя было так спешить? Надо сделать всё заново – или нет?

«Спокойно, Гусси, – сказала я себе. – Нет правила, определяющего скорость ходьбы по время Ритуалов. Просто не спеши так в следующий раз, и всё обойдётся».

Потом мы спели «Утренний гимн». Это песнопение в честь восхода, торжественное, полное силы и света. Ну вообще-то я его не пела. Его пел дедушка Вдова. Я играла на скрипке, и эта торжественная мелодия словно поднимала солнце на небо – хотя сегодня его вряд ли вообще увидишь. Оно и к лучшему, вы уж поверьте. Я как возьмусь петь – ровно бородавочник захрюкал. Не очень-то торжественно выходит, знаете ли. Дедушка Вдова просто говорил мне, что надо с этим смириться, – каждый поёт, как может.

– Тому, Кто Слушает, неважно, как звучит твоё пение, – повторяет он. – Тому, Кто Слушает, важны твои стремления.

Может, оно и верно, но я по-прежнему стараюсь не петь, если без этого можно обойтись. Честно говоря, меня всё же немного тревожило то, что пение должно быть красивым, но вам кто угодно скажет, что в песне мелодия в десять раз важнее слов. И вдобавок Сверчок всякий раз принимается подвывать и тявкать – наверняка повторяет мои слова, только по-собачьи. И я старалась верить, что этого довольно.

Ну вот, мы и закончили. Первые из Ритуалов выполнены, а ещё десяти нет.

Я присела передохнуть на крыльце у дедушки Вдовы и смотрела, как к нам приближается буря. Синие лезвия молний пронзали воздух. Я попыталась прикинуть, как далеко до грозы, считая секунды между вспышкой и грохотом, но молнии сверкали так часто, а грохотало так непрерывно, что невозможно было ничего понять. Всё, в чём можно было быть уверенной, – это что буря очень сильная и идёт прямо на нас. Я ведь не говорила, как часто в пустыне случаются бури, нет? Раз пять в год, и никогда они не приходят поздней осенью, как сейчас. То есть вы понимаете: было что-то ненормальное в этой буре – в чёрных провалах туч, в рокоте грома, в низких молниях, бивших в землю, как небесные мечи, – что-то странное и угрожающее. Пожалуй, мэр Беннингсли был прав. Наверное, лучше было бы дедушке Вдове сегодня остаться. Может, я всё же недостаточно хороша.

Вот только такие мысли совсем не помогут мне отстоять посёлок – ни за что и никогда. И придётся мне быть достаточно хорошей. Иначе никак.

Так что подняла свою задницу с крыльца и занялась Дневными восхвалениями, для чего захватила пригоршню песка и пропустила его сквозь пальцы так, чтобы ветер превратил его в ярко-жёлтое полотнище и тут же разметал на песчинки, чтобы где-то в другом месте поднять в вихре в виде песчаного демона. Я старалась сделать всё безупречно, как сделал бы дедушка Вдова, даже постаралась таким же отвлечённым взглядом проводить песок. Потом прикоснулась мизинцем к губам и к сердцу, и так три раза, потому что только три раза дают уверенность в том, что это сработает. Я взялась за скрипку и сыграла короткую весёлую джигу под названием «Гимн полуденному светилу». Мелодию, которая придаёт сил даже в самую жару. Там слова самые простые – про солнце и дождь, ветер и звёзды, как славно потрудилась вселенная, создав это место и поселив нас здесь, и как это прекрасно, не так ли? Я даже рискнула прошептать слова себе под нос в такт мелодии, просто чтобы усилить Ритуал. Я любила «Гимн полуденному светилу» – он приносил свет даже в самый неудачный день.

Конечно, не всегда так получалось. Вот и в этот день он света не прибавил. На самом деле становилось только темнее, причём на удивление быстро: на небо как будто кто-то натягивал чёрную тряпку. Как в старой песне: «А буря грохота-а-ала, а дождь лупил в окно». Хорошо, если потом хотя бы цветы появятся. Я видела такое всего-то несколько раз – и можете мне поверить, это было красиво.

Дневные восхваления – самый короткий и простой из Ритуалов, если только из-за него не приходится бросать другие дела. И надо-то на него час от силы. Но я всё ещё не выполнила самую важную часть. Потому что это значило обратиться к Книге имён. И я, честно говоря, её боялась.

Понимаете, Книга имён – это список всех жителей посёлка, там есть имена каждого из нас. И мы не имеем права кого-то вычеркнуть или добавить. Нет, мы просто каждый раз переписываем книгу заново. Скажем, если кто-то умер, вы должны написать новую Книгу имён, и то же, если кто-то родился или какому-то путешественнику взбредёт в голову здесь поселиться. Чтобы переписать Книгу имён, мне нужен целый день, хотя там всего-то шестьсот сорок два человека – именно столько в Хмурой долине жителей на данный момент. Когда я заканчиваю новую книгу, переписав все имена, мы с дедушкой выносим старую за ворота, в пустыню, шепчем над нею тайный наговор и сжигаем дотла. А потом берём новую Книгу имён и приколачиваем единственным шестидюймовым гвоздём на церемониальном столбе, в самом центре посёлка. И праздник в честь новой книги – мой самый любимый, даже если кто-то помер и его все оплакивают. Всё бывает очень торжественно, с музыкой и танцами, и пением день напролёт, а порой и далеко за полночь. Весь посёлок в них участвует, даже дети, как я. Только они стоят в сторонке да пялятся на меня, как будто я какая-то жуткая неведомая тварь, которая может прибить их в момент своими Ритуалами. По правде сказать, возможно, так оно и есть. Может, они правы, что опасаются меня, хотя иногда из-за этого уж очень одиноко. Защитнику вообще трудно заводить друзей. Но вы ведь понимаете, что без этого нельзя? Я горжусь тем, кто и что я есть. И одиночество здесь прилагается.

Но на сегодня у нас не было ни новых имён, ни рождений и смертей, и лишь несколько путников остановились в таверне – слишком на короткий срок, чтобы ради них переписывать всю Книгу целиком. Поэтому моей дневной обязанностью было всего лишь отсчитать от ворот ровно четыреста шестьдесят семь шагов до центра площади, встать перед церемониальным столбом и произнести Таинства. Обычно дедушка Вдова это делал сам или наблюдал за тем, как произношу я, согласно кивая, тогда как остальным жителям посёлка до нас не было никакого дела. Но сегодня всё было по-другому из-за близкой бури и остального, и я понимала, что людей встревожил уход дедушки Вдовы. Мне совсем не хотелось, чтобы на меня пялились и давили своими тревогами, – ведь я лишь заботилась о том, чтобы все были в безопасности.

Итак, я начала свой путь от ворот к столбу, стараясь делать такие же шаги, как у дедушки Вдовы, – а это, знаете ли, не так просто, ведь у него ноги длиннее моих. Тут ко мне подбежал Коннор Карниволли. Это был тощий голенастый мальчишка с дырой на месте передних зубов. Он вечно ходил в каких-то обносках, но свои чёрные башмаки всегда чистил до блеска и вообще был мне почти что другом.

– Выбери карту, – попросил он, – любую.

Я улыбнулась, потому что это была его обычная просьба. Он мечтал стать фокусником. Я вытащила четвёрку гоблинов[1] и вернула в колоду. Коннор перемешал её и перевернул верхнюю. Двойка лун.

– Прости, дружище, – сказала я, – это не моя.

– Когда-нибудь я её угадаю! – Коннор лишь пожал плечами.

– Ты так уверен?

– У меня больше нет выбора. Фокусы – единственный мой билет отсюда. Я стану таким хорошим фокусником, что объезжу весь мир и увижу такие страны, что нам и не снились. Вечно в пути, топать по дальним пыльным дорогам – такая жизнь по мне.

– Ты что, и кроликов из шляпы будешь вытаскивать? – поинтересовалась я.

Он смутился.

– Это вряд ли. Я даже не представляю, как этого кролика в шляпу запихать. Уж больно они прыткие.

– В этом и кроется всё волшебство, верно? – пошутила я, и Коннор расхохотался.

Сверчок заскулил, и Коннор почесал его за ушами. Мне нравился Коннор, пусть даже фокусник из него был никакой. Он хотя бы разговаривал со мной. Хотя бы не шарахался от меня, как от чумы. Не то чтобы я собиралась ему когда-то об этом сказать.

– Может, ты смогла бы стать моей помощницей, – предложил он. – Мне надо будет научиться пилить тебя напополам.

– Большое спасибо, мне и в целом виде неплохо, – сказала я. – Но я дам знать, если вдруг передумаю.

Я была бы не прочь постоять так ещё и поболтать, посмотреть на новые трюки Коннора, но я не могла отвлекаться, особенно сейчас, когда Ритуал не проведён до конца. У меня вообще редко оставалось время на что-то, кроме Ритуалов. Иногда мне ужасно хотелось просто носиться по посёлку и играть с остальными детьми или выступить вместе с Коннором Карниволли – может, дать представление возле столба собраний и играть ни скрипке, пока он будет показывать свои фокусы за деньги. Это было бы весело.

Но не сейчас, и не со мной. Моя жизнь – это сплошная ответственность, и это большая и суровая честь.

– Ну, – сказала я, – мне пора. Увидимся, Коннор.

Он улыбнулся своей беззубой улыбкой.

– Увидимся, Гусси. – И понёсся дальше, оставив меня заниматься делом.

И я бы соврала, если бы сказала, что это меня совсем не расстроило.

Добравшись до столба собраний, я поцеловала Книгу имён, воздела руки и возгласила:

– Благословение на всех поименованных в этой книге, и да не грозит им Погибель! Да не случится с ними несчастье. Да поднимется завтра солнце и ниспошлёт им благодать. Да пребудем мы в свете.

Ко мне подошёл пекарь Бартлеби Боннард и удивился:

– А где сегодня старик?

Но я сделала вид, что не слышу.

– Думаешь, он скоро вернётся? – не унимался пекарь.

Я упорно смотрела перед собой. Не следует обещать людям того, в чём сама не уверена.

– А что будет с бурей? – поинтересовался портной мистер Джилли противным скрипучим голосом.

На этот вопрос я могла ответить. На первых страницах Книги Ежедневных Ритуалов было описано, как отвечать в таких случаях.

– Бури приходят и бури уходят, – отчеканила я. – Только Ритуалы вечны, и Тот, Кто Слушает, с улыбкой взирает на нас.

Кажется, это успокоило их – хотя бы отчасти.

Краем глаза я успела заметить, как среди жителей мелькает самозваный мэр Беннингсли и строит свои козни, шепча на ухо то одному, то другому. Ну почему бы всем этим людям не заняться своими делами? Клянусь, эти сплетники хуже чумы, они готовы всё вывернуть наизнанку. Кажется, мэр пробирался через толпу к той улице, где стоял его дом.

И тут над столбом собраний вознёсся пронзительный голос.

– Я предрекаю её приход, друзья мои! – вещал он. – Это случится в грядущие ночи!

«Только его не хватало! – подумала я. – Это же Ласло Дунц!»

И вот он сам, согбенный измождённый старикашка с бурой бородой до колен. Здоровенным деревянным черпаком он дубасил по жестяной миске и поднял такой шум, что напрочь заглушил мою скрипку.

– Ритуалы не защитят нас от Погибели, о нет! – завывал он. – Они не вечны! Грядут перемены! Да, друзья мои, перемены, и не к добру! Никому из вас мало не покажется, никому! Расплата близка! Друзья, она грядёт не снаружи, но изнутри, из этих самых стен, и это правда! Погибель уже в пути, и она выжжет всё дочиста. Да-да, выжжет до самых костей!

Ласло Дунц вечно болтал об этой чепухе. Это могло довести до бешенства: постоянные вопли и грохот с утра до ночи, часами напролёт. Разве кто-то в своём уме стал бы призывать на нас Погибель, чтобы она заразила всё вокруг? Никто, конечно. И тем не менее у Ласло Дунца появились какие-никакие последователи. Это уже стало привычным – вокруг него собиралась кучка ненормальных, которые молились о пришествии Погибели. И чем только люди не занимаются, когда им нечего делать!

И тут я услышала шум дальше по улице. В посёлок въехала чёрная карета, и неслась она как-то слишком быстро. Зеваки едва успели отскочить в сторону, когда она миновала столб собраний и направилась к особняку Беннингсли.

Ласло Дунц разразился проклятиями и плевками ей вслед.

– Алчность! – надрывался он. – Вопиющая, бесстыжая алчность! Она прикончит нас всех!

А потом он побрёл куда-то, бурча себе под нос. Я была рада от него отделаться, но карета меня встревожила. Я проследила за тем, как она остановилась у крыльца Беннингсли. Открылась дверца, и показался щуплый человечек в твидовом костюме с металлическим чемоданчиком в руках. За ним топали две пары телохранителей. Все вместе поднялись на крыльцо, сам мэр Беннингсли открыл дверь и тут же захлопнул за их спинами.

Уж не потому ли сэр Беннингсли так дёргался накануне этим днём? Пожалуй, дело вовсе не в близкой буре. Но отчего он так старательно это скрывает? Ничего удивительного в этом визите не было: к мэру постоянно шастали какие-то чужаки в дорогих костюмах – видно, обстряпывали свои дела, о которых никто ничего не знал, кроме, разве что, дедушки Вдовы. Однако эта карета чем-то отличалась от прочих, и сам коротышка в твидовом костюме показался мне каким-то зловещим. Знать бы ещё, что там у него в этом чемодане. Я бы соврала, если бы сказала, что мне не было любопытно, хотя дедушка Вдова и говорит, что в жизни Защитника любопытству нет места.

– Мы не спрашиваем, кого и почему мы защищаем, – повторял он. – Мы просто выполняем свой долг, и этого довольно.

И всё же трудно было не быть любопытным. Вы можете любопытствовать и строить загадки ночи напролёт, если вовремя не остановитесь. А кое-кто так и проводит всю жизнь в сплошном любопытстве. В библиотеке дедушки Вдовы есть книги, книги и ещё множество книг, написанных на эту тему.

Я совсем уже собралась закончить Ритуал, когда заметила обращённое на меня лицо в окне. Малыш Чаппи Беннингсли, лет девяти от роду. Когда же я его видела в последний раз? Он обычно никуда не совался без своего папочки и только и делал, что хвастался и важничал, как принято у богатеньких детей. Странно, как человек может исчезнуть из виду так надолго, даже в таком небольшом посёлке, как наш.

А ведь и правда странно.

Чаппи задёрнул занавеску, а я закончила Ритуал и пошла в Приют.

Я сделала перерыв и пообедала в компании Сверчка: кусок слишком жирного бекона, бисквиты и капелька клубничного джема, которым дедушка Вдова угостил меня на десятый день рождения. Я старалась расходовать джем экономно: по тоненькому слою на бисквит раз в неделю. Глядишь, так и растяну его до следующего дня рождения. Я позаботилась о лошадях и остальных животных, начисто убралась в Приюте и переставила книги у себя на полке – дедушка Вдова специально выделил её для меня. Там стояло не больше трёх десятков книг, но это были мои книги, и я старалась содержать их в порядке. Я решила, что в этот раз расставлю книги по настроению: сперва счастливые книги, потом те, от которых у меня возникает светлая грусть, лёгкие книги, от которых мне ни жарко ни холодно, за ними книги с интересной информацией, со скучной информацией и, наконец, те, от которых я становлюсь несчастной. Мне понравилось, как всё получилось.

Остаток дня я устанавливала дополнительную защиту от бури. В маленькой плошке я сожгла немного сушёного змеиного корня, чтобы облегчить путь дедушке Вдове. Только бы он вернулся как можно скорее. Мне вовсе не улыбалось одновременно разбираться и с бурей и с недовольным мэром Беннингсли. Я проверила все четыре угла посёлка, где мы развесили пучки перьев кардинала – по три пера в каждом, свежих и ярких, взятых у птиц, которых разводит у себя в питомнике этот ненормальный мистер Майелла. Я прочла над перьями свою коротенькую молитву («Пламя Небесное, пламя земное, Пламя Небесное, пламя земное») и убедилась, что узлы завязаны надёжно и не ослабнут от бури. Ближе к вечеру я решила ещё разок пройтись вокруг посёлка – просто убедиться, что всё в порядке. Подступали сумерки, и тучи наплывали ближе и ближе – как будто кто-то задвигал на небе чёрную занавесь.

Проходя мимо заведения Старой Эсмерельды, я увидела Лулу Беннингсли – дочку мэра Беннингсли, на два года старше меня, – у переулка возле их дома. Лулу стояла с мрачной гримасой, вся такая нарядная в небесно-голубом платье, с туго заплетёнными косичками и непременным бабушкиным кольцом с опалом. Она носила его, не снимая, и камень на нём светился, как метеорит на небе. Ясное дело, что тут не обошлось без волшебства, и оттого Лулу вела себя особенно гнусно, не опасаясь последствий. Лулу просто лопалась от гордости с этим своим кольцом, передававшимся в семье из поколения в поколение. Наверное, я бы тоже гордилась, если бы имела что-то такое же ценное и красивое. Но сегодня у Лулу явно был растерянный вид – хотела бы я знать, почему.

Лулу никогда меня особенно не любила. Точнее будет сказать, она меня на дух не переносила – я и понятия не имею, отчего. Почти все дети в посёлке считали меня странной, конечно, кроме Коннора Карниволли. Может, из-за моей мантии или из-за того, как я торжественно выполняю Ритуалы, – трудно сказать. Дедушка Вдова говорит, что мантия очень важна во время Ритуалов, потому что в глазах сограждан она делает нас особенными, наделёнными властью. Оно и верно – все старались держаться от нас подальше, и меня это устраивало. И хотя мне ужасно этого не хотелось, я, как добросовестная Защитница, направилась к Лулу.

– У тебя всё нормально? – спросила я.

– Шла бы ты отсюда!

– С радостью.

Я кивнула и пошла восвояси. Всё случилось, как и следовало ожидать.

Но всё же я оглянулась на ходу. Лулу смотрела в окно Старой Эсмерельды, как будто за кем-то следила. Что ей там понадобилось? Беннингсли никогда не бывает у Эсмерельды. Он слишком много о себе мнит, чтобы опускаться до посещения таких мест, где придётся общаться с простыми людьми. Даже не думайте, что увидите здесь Лулу, или мэра, или малыша Чаппи, и уж тем более саму миссис Лукрецию – ни в жизни её изящная ножка в драгоценной туфельке не коснётся исцарапанного пола у Старой Эсмерельды. И очень хорошо. Потому что людям иногда необходимо такое место, где не будет и духа семейки Беннингсли.

Лулу заметила, что я на неё смотрю, и чуть не лопнула от злости:

– А ну проваливай, жаба несчастная!

Честно говоря, я здорово разозлилась. Никто со мной так не говорил. Я чуть не врезала ей скрипкой – интересно, как ей это понравится? Рядом сердито зарычал Сверчок.

Но я вовремя вспомнила слова дедушки Вдовы:

– Мы защищаем людей от любого вреда, что бы ни случилось. Мы никогда не вредим им сами.

Я глубоко вдохнула, кивнула ей да и пошла дальше. Потом я даже помолюсь за неё: может Тому, Кто Слушает, удастся выбить из неё немного дури. Это всегда полезно – вознести молитву за того, кто тебя обидел. Помогает прощать.

Ну хотя бы иногда.

На ходу меня вдруг охватило очень неприятное чувство – то самое, что уже было мне знакомо. Где-то глубоко внутри у меня ворочалось знание, что в посёлке происходит что-то нехорошее. Это очень трудно объяснить. Как будто у тебя появилось предчувствие неприятностей, понимаете? Что-то витало в воздухе. То, как люди двигались по улицам, глубоко засунув руки в карманы, и исподтишка следили друг за другом. Как неуловимо искривились их улыбки. Как привычное соседское приветствие «Как ты сегодня?» раздражает слух на полуденной жаре. Я была совершенно уверена, что с этим местом что-то не так, и совсем не была этому рада. Честно говоря, сегодня это стало ещё хуже, чем прежде.

И надо же было именно сейчас дедушке Вдове от нас уехать!

Тем не менее я не могу сейчас отвлекаться на всякие предчувствия. У меня есть дело, и есть посёлок, который я должна защищать. Вот, кстати, и подошло время для Последних Огней – самого красивого из Ритуалов.

Я торжественно прошествовала к воротам. Я встала перед ними и изобразила волка и звезду на песке церемониальным кинжалом дедушки Вдовы – чьё лезвие сплошь было покрыто наговорами и символами – и прочитала Таинство. Его слова, светлые и сияющие, навсегда запечатлены в моём сердце, так что свет их никогда не меркнет. Я обошла вокруг посёлка три раза по часовой стрелке с пожеланиями мира и добра, и благоденствия для сердца каждого. Я выкопала и снова похоронила освящённую куриную лапку ровно в семнадцати шагах от ворот, как полагается. Конечно, это была лапка цыплёнка, скончавшегося по естественным причинам, после трёхдневного ритуала очищения. Нам необходимо соблюдать все правила, но освящение цыплячьей лапки – дело хлопотное, и из всех Ритуалов мне нравится меньше всего (уж больно эти лапки воняют!), а потому я была только рада, что малыш никуда не делся и тихо лежал, закопанный там, где надо.

Наконец, я сыграла вечерний гимн «Диво последних огней». Это грустное прощание с прошедшим днём, с тихой надеждой на водительство звёзд и луны, оберегающих нас от опасностей ночи. Дедушка Вдова говорит, что если что и способно не допустить к нам Погибель, то это доброта. И снова я пожалела, что его нет с нами, чтобы пропеть слова, но зато со мной был Сверчок, и я шёпотом повторяла Таинство, пока скрипка выводила грустные стонущие звуки. Я была уверена, что никогда не играла так хорошо, – оставалось надеяться, что так же подумает и Тот, Кто Слушает.

Я всё ещё пребывала во власти музыки, когда сквозь пыльную ночь донёсся грубый голос:

– Грядут перемены! Они уже близко! Погибель заберёт своё!

Конечно, это был Ласло Дунц, снова лупивший по своей тарелке. Ну честное слово, вот только Ласло Дунца здесь мне и не хватало!

Я зажмурилась и стала играть громче, не обращая на него внимания, а Сверчок так зарычал, что заглушил поднятый им шум. Не хватало ещё, чтобы нам помешал какой-то юродивый!

Я почувствовала, как меня схватили за плечо, и недовольно поморщилась, невольно сфальшивив.

Я открыла глаза. Передо мной стоял Ласло Дунц, уставившись своими бледно-жёлтыми буркалами прямо мне в глаза.

– И тебе тоже не спастись, Гусси, – заявил он.

Так мы и стояли какое-то время: он держал меня за плечо, и в его взгляде не было гнева – только жалость. Ласло Дунц меня жалел!

– Да, даже ты, – сказал он. – Ты тоже изменишься.

И он поплёлся прочь, тощий и скрюченный, безвольно помахивая своей жестяной тарелкой.

И я, честно говоря, растерялась.

Большой Гордо как раз закрывал ворота, когда я увидела, как в землю вонзилась серебристая молния и гром ударил так, что я подскочила. Вдалеке я увидела, как смерч пролил из своей воронки тёмные чернила, а ему навстречу поднялся и понёсся в вихре песок пустыни. Я кратко помолилась о том, чтобы эта круговерть не дошла до нас, и спела про себя тихий гимн. Петь про себя я любила – в голове мой голос звучал вполне прилично. Я чувствовала, как Погибель носится в самом сердце бури, как она цепляется за крылья ветра, я слышала, как она ревёт и воет, как ищет слабину в моей защите, чтобы проникнуть в посёлок. Ну так пусть знает – я этого не допущу, пусть даже сегодняшняя буря будет ужаснее всех, что мне довелось повидать.

По всему посёлку жители запирали ставни и двери, а в очагах разводили огонь. Все успели почувствовать, что Погибель вышла на охоту.

Я прошла мимо сторожки у ворот, где обитал Большой Гордо: за дверью теплился жёлтый огонь. Надеюсь, ему там тепло и безопасно. Надеюсь, он знает, что, если понадобится, он всегда может укрыться у нас в Приюте. Может, всё же стоит ему об этом сказать – на всякий случай? Ладно. Уже поздно об этом рассуждать.

– Мира и благоденствия, брат Гордо, – прошептала я.

Я вернулась в Приют и зажгла огонь. Этой ночью нам потребуется каждая капля тепла, каждая искра света, которые он сможет дать.

Буря над головой ревела, тучи то и дело пронзали молнии. Воздух моментально остыл, и меня пробирала дрожь от ледяных касаний сквозняков, проникавших через щелястые стены Приюта. Итак, началось. Погибель сделала свой ход.

Я как раз закрывала окно, когда заметила бредущую по улице фигуру в чёрном плаще: человек держал обеими руками шляпу, чтобы её не сдуло, и как неуклюжее привидение тащился к наружной ограде.

Неужели это мистер Майелла, хозяин птичьей фермы? Точно, он.

Мне всегда делалось не по себе при мистере Майелле, особенно если приходилось идти к нему в лавку, полную всяких волшебных диковин, добытых в неведомо каких краях. Там были такие талисманы, к которым я в жизни бы не прикоснулась – даже десятифутовой палкой. У меня всегда в его гостиной волосы вставали дыбом. Хотя, честно говоря, отчасти он мне нравился. Особенно после того, как разрешил заглянуть одним глазком в свой питомник, где на золочёных насестах прихорашивались с королевским достоинством ослепительно алые птицы.

– Мистер Майелла! – заорала я из окна. – Куда это вас понесло в такую бурю?

Но тут ударила молния, загрохотало, и ветер завыл, как целая стая дьяволов, так что мистер Майелла ничего не услышал. Дождь превратился в ливень, и мне пришлось захлопнуть окно. Я в последний раз посмотрела на мистера Майеллу, скрывшегося в тени.

Что ему понадобилось на улице в такую бурную ночь и так близко от ворот?

Я так встревожилась, что чуть было не отправилась следом за ним. Сверчок жалобно заскулил, как будто прочёл мои мысли, и мне стало неловко.

– Не бойся, – сказала я, потрепав его по голове. – Я не потащу тебя из дома в такое ненастье. И коли мистеру Майелле приспичило вымокнуть сегодня – что ж, пожалуй, это его дело.

Я и захлопнула окно, предоставив буре яриться снаружи.

Глава 4

В дверь громко забарабанили. Мне всё же удалось заснуть на несколько часов: дрова в очаге превратились в кучку углей, золотистых, как сокровища. Я едва расслышала стук из-за ужасного шума. По крыше барабанил дождь, а гром грохотал непрерывно, как будто у себя наверху Тот, Кто Слушает, швыряется стульями и громит мебель. Сверчок вскочил на ноги и завыл.

Стоило мне отпереть дверь, и ветер распахнул её настежь. В комнату ворвался ураган, и струи дождя лупили с такой силой, что лицу было больно.

На пороге стоял Большой Гордо: чёрная гигантская тень, зловеще подсвеченная молниями у него за спиной.

– Что случилось? – мне едва удалось перекричать бурю.

– Сама посмотри, – ответил он.

– Да что там такое?

Но Большой Гордо лишь покачал головой и махнул рукой в ночь.

Тоскливо вздыхая, я натянула плащ и башмаки и вышла в шторм. Никогда я не видела ничего подобного. Тучи над головой кружились и корчились, словно варево в ведьмином котле, то и дело под ними проносились кривые воронки смерчей, исчезавших над защитными заклятьями над посёлком. Я могла лишь молиться, чтобы защита устояла. Молнии сверкали ярче, чем дневной свет, сопровождаемые ужасными раскатами грома. У меня поднялись дыбом все волоски на руках, а чтобы ветер не сбивал с ног, мне пришлось идти, пригнувшись к самой земле.

Большой Гордо повёл меня сквозь бурю к своей сторожке, где в стене имелся потайной глазок: вы могли выглянуть наружу, отодвинув небольшую заслонку.

– Видишь? – сказал он.

Я всмотрелась в ночь.

Под дождём и ветром маячила тщедушная фигурка – даже ниже меня. Поначалу я приняла её за какое-то животное, просто чёрный силуэт посреди бури. Но нет, она передвигалась на двух ногах, пригнувшись, и волосы развевались за её спиной, как чёрные языки пламени.

Снова полыхнула молния, и я разглядела её лицо. Это была девочка, в насквозь мокром драном платье, облепившем её на ветру. Как ей удалось выжить в такую бурю? Однако шаг за шагом она продвигалась к нам против ветра, сложившись почти пополам. Она ударила кулаком в ворота. Она как будто знала, что мы её видим, что кто-то следит за её приближением.

– Помогите! – закричала она, и её голос был едва слышен в ночи. – Пожалуйста!

Я не знала, что делать. Дедушка Вдова особенно строго запретил открывать ворота после заката. Потому что, сделав это, я навлеку опасность на весь посёлок. И мой долг Защитницы – держать ворота на замке, что бы ни случилось. И вдобавок, это могла быть сама Погибель, принявшая облик ребёнка. Не об этом ли предупреждал меня дедушка Вдова?

Сверчок посмотрел на меня и заскулил. Я почесала его за ушами. «Знаю, знаю», – мысленно обратилась я к нему, а он кивнул так, словно всё понял.

– Я открою ворота? – спросил Большой Гордо.

– Мы не можем, – сказала я. – Это против правил.

– Но это же всего лишь девочка.

– Верно, – кивнула я. – Но для меня это ничего не значит. Ты же помнишь, что говорил дедушка Вдова. Не отпирать ворота после заката. Ни за что, никому. У нас есть правила, и это моя работа Защитницы – их соблюдать.

– Но ты не можешь просто бросить её там, – возразил Большой Гордо.

Он был прав. Ливень превратился в град, и на нас посыпались твёрдые и острые ледышки. Они усыпали пустыню сверкающим слоем. Девочка скорчилась, безуспешно пыталась закрыться от них руками. Ну почему я не могу устроить ей какое-то укрытие там, снаружи, не отпирая ворота и не нарушая правила? Но никакого способа сделать это у меня не было.

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Прошу вас, впустите!

Я понимала, что если она там останется, то не выживет. Но ведь я давала клятву. Я несу ответственность. От меня зависит весь посёлок. Что, если я нарушу правила и открою ворота, а Погибель проберётся внутрь следом за ней? Что, если она заразит дом или, ещё хуже, человека? Я не знала, как поступить. И никто не смог бы заранее предупредить тебя об ответственности, когда вроде бы правильный поступок чреват серьёзными неприятностями и нет и не может быть стопроцентно правильного решения? Я зажмурилась, спрятав лицо в ладонях, и вознесла молчаливую молитву Тому, Кто Слушает: может, хоть на этот раз он не ограничится слушанием и снизойдёт до меня, указав, что мне следует делать?

И тут Сверчок выскочил из сторожки. Он подбежал к тому месту, где по другую сторону ворот стояла девочка, и принялся копать.

– Нет, Сверчок! – закричала я. – Нельзя, стой!

Однако он не послушался. Он просто копал и копал, как будто собирался вырыть туннель и затянуть через него девочку.

Я схватила Сверчка за шкирку, чтобы оттащить от ворот, но он огрызнулся.

Я не могла в это поверить. Чтобы на меня огрызался мой собственный пёс? А он уже вернулся к выкопанной яме.

Ну что ж, значит, так тому и быть. Мы со Сверчком – одна команда. И если он решил, что так правильно, – я ему доверяю.

– Ладно, – крикнула я Большому Гордо. – Отпирай!

Мне в руку попала здоровенная градина. Она чуть не поранила меня до крови, но, наверное, я это заслужила. Пока мы возились с воротами, девочка повалилась в лужу, как будто испустила дух или потеряла сознание.

Я не могла не обратить внимания на то, что обереги в виде волка и звезды, так старательно нарисованные совсем недавно, начисто смыло: на их месте осталась одна грязь.

Я сама затащила девочку за ограду (Большой Гордо ночью наружу и шагу не ступит), и великан захлопнул ворота. Вдвоём мы подняли её и понесли в Приют. Она не говорила и не двигалась, а на виске у неё была большая ссадина от удара градом. Я испугалась: а вдруг уже поздно её спасать и она скончалась, пока мы решали, что делать? Мы закутали девочку в одеяла и устроили возле очага. В его свете я разглядела, какие рыжие у неё волосы.

Я сидела и смотрела на неё, повторяя мысленно короткую молитву о том, чтобы она очнулась и исцелилась. А вдруг, пока мы старались её спасти, за ворота успело просочиться щупальце Погибели?

Большой Гордо посматривал на меня, и в его взгляде я читала страх и неуверенность: было ясно, что он думает о том же, о чём и я. Сверчок то и дело начинал скулить, и мне приходилось успокаивать его, потрепав по шерсти.

– Как бы то ни было, – обратилась я к ним обоим, – об этом никому нельзя говорить. Если она выживет, скажем, что она пришла на рассвете. Никто не должен знать, что мы отпирали ворота ночью. Особенно мэр Беннингсли.

Большой Гордо кивнул, а Сверчок вывалил язык, и я знала, что наша тайна не выйдет за стены этого дома. Хотелось бы ещё верить, что я поступила правильно. Только бы дедушка Вдова на меня не рассердился!

И кто, кстати сказать, эта девочка? Очередная одинокая путница, забредшая в наши края? Кому вообще может прийти в голову бродить по пустыне ночью, да ещё в такую бурю? Очередная странность ко всему, что уже приключилось за этот день. И я понятия не имела о том, что всё это значит. Пророчества Ласло Дунца. Лулу под окнами у старой Эсмерельды. Мистер Майелла, вышедший в шторм. Что творится в нашем посёлке? Как я смогу защитить его так, чтобы дедушка Вдова был доволен? Или я уже утратила контроль над событиями?

Гром ударил особенно близко, и в свете очага я увидела, как девочка улыбается.

Этой ночью я увидела сон. Я стояла на скале, но это была не скала в пустыне, а какие-то огромные окаменелости, словно останки древних богов, выбеленные песком. Это было дикое место, в воздухе висела влага, а уши закладывало от гула прибоя. Долетавшие до меня брызги были тяжёлыми и солёными на вкус, и вскоре я промокла насквозь. Океан подо мной (потому что это не могло быть что-то иное) ярился и ревел, и белые барашки волн долетали до самых туч. Я почувствовала, что меня влечёт в эти воды, словно какой-то зов доносится из зловещей темноты. Как будто сами волны бьются о камни, призывая меня, повелевая вернуться.

Предупреждая меня.

Глава 5

Меня разбудил холодный нос Сверчка, тыкавшийся в лицо. Стоило мне открыть глаза, и он толкнул меня в щёку – наверное, чтобы я рассердилась и проснулась окончательно. Я рассмеялась и стала было выговаривать ему за неприличное поведение, а потом вспомнила, что мы здесь не одни. Я обернулась и увидела, что девочка по-кошачьи свернулась калачиком, а рыжие волосы высохли и упали ей на лицо. Надеюсь, она поправится. Надеюсь, мы вовремя успели спасти её от бури.

Так или иначе, будить её сейчас я не стану. Лучше пусть отдыхает после такой бурной ночи. Я оделась и съела половину холодной лепёшки, оставив ей вторую половину на случай, если она проснётся и захочет есть. За ночь буря утихла, и, судя по сочившемуся сквозь ставни свету, нам предстоял безоблачный жаркий день, такой же, как почти все дни в этой пустыне. Я потянулась, прихватила скрипку, и мы со Сверчком отправились по делам. На пороге я ещё раз оглянулась на девочку. Она даже не шелохнулась. Я быстро помолилась за неё.

Солнце пока лишь бросало рыжие отблески на горизонте, но вот-вот должно было взойти. Запели петухи, и возле ворот меня уже поджидал с сонным видом Большой Гордо.

– Как она? – шёпотом поинтересовался великан.

– Спит.

– А на вид в порядке?

– Ну на вид она, по крайней мере, помирать не собирается – если ты об этом.

– Вот и ладно, – выдохнул он, хотя я видела, что ему не по себе. Даже если мы поступили хорошо, нарушенные нами правила вряд ли останутся без последствий, ведь, скорее всего, мы лишили силы ночные защитные Ритуалы. Однако сейчас мне некогда было об этом думать. Что сделано, то сделано: раз уж я решила нарушить правила – отвечать за это мне. Я стиснула кулаки, зажмурилась и медленно сделала три глубоких вдоха и выдоха, в точности как учил меня дедушка Вдова, чтобы успокоиться. Пора было начинать утренние Ритуалы.

Я пошла противосолонь, сосредоточив свои лучшие стремления на посёлке, желая всем его жителям благополучия и не позволяя этой сосредоточенности рассеяться. Сверчок топал за мной след в след, как послушная тень. Было жарко, несмотря на утренний час, и я обливалась потом под своей мантией.

Пока мы шли, поднимавшееся солнце заливало светом пустыню, так что каждая песчинка начинала блестеть золотом. Мне захотелось разбежаться и рухнуть на колени, и набрать полные пригоршни этого неповторимого богатства, и прижать к груди, как самый настоящий скряга. Ах, если бы только у меня были деньги! Я бы построила замок в два раза больше особняка Беннингсли и купила бы себе пианино, а может, и барабан, и дни и ночи напролёт играла бы музыку, пела и танцевала, и ела всё, что пожелаю, а у Сверчка в миске всегда бы лежали свежие мозговые косточки! Я бы лежала на крыше и любовалась облаками днём и звёздами ночью. И мои дни превратились бы в бесконечное счастливое житьё – это уж точно.

Мне пришлось срочно остановиться и замереть на месте. Иногда меня здорово заносит в такие вот мелочные жадные мечты. И это тревожило меня: неужели я ничем не лучше безмозглых богатеев? Ведь я была Защитницей, и этим всё сказано, и одним из главных наших обетов является отказ от власти и богатства: мы получаем за своё служение людям лишь ту плату, которая необходима для жизни. И сегодня я шла вокруг посёлка отнюдь не с лучшими стремлениями. «Глупая Гусси! – подумала я. – Позволила себе отвлечься именно тогда, когда в тебе нуждаются сильнее всего!» Придётся мне изрядно постараться и не забывать о том, что на какое-то время я здесь единственная Защитница. А от таких мутных стремлений, какие были у меня сейчас, вряд ли будет толк. Итак, я сжала кулаки, зажмурилась и вознесла молитву (этот мир не моя собственность, как и его богатства, моё богатство – Ритуалы и чистые стремления в моём сердце!), и дождалась, пока разум очистится, а посторонние мысли развеются, словно горсть песка под порывом ветра.

Однажды я призналась дедушке Вдове в своих алчных мыслях. Он посмотрел на меня с такой грустью, словно в его глазах отразилась вся боль мира.

– Если ты живой человек, то непременно сражаешься со своими мыслями. – Он покачал головой и добавил: – Главное здесь – твоя битва, малышка Гусси. Это та битва, от которой тебе не уйти.

И я раз и навсегда решила, что так оно и есть, и я знаю, что нужно делать. Нужно всем сердцем стараться побороть любое искушение и собственную жадность и не сдаваться до самого последнего вздоха.

Наконец, очистив свои стремления, я почувствовала себя лучше. Мы со Сверчком пустились дальше, подчиняясь привычному ритму. И теперь я радовалась тому, что иду противосолонь не одна. Мне ужасно не хватало дедушки Вдовы, но без Сверчка я бы точно не справилась.

Солнце тем временем успело подняться, и его ослепительно горячий диск пустился в свой путь по небосводу, тогда как наш утренний путь закончился. Я стояла перед воротами и смотрела на посёлок, на мой дом. Все уже встали и суетились, принимаясь за дела. И мне было радостно видеть их – сплочённую маленькую общину, в которой у меня такая важная роль. От меня зависит их безопасность, и эта мысль вызвала у меня улыбку. Теперь самое время для Утреннего гимна. Я подняла скрипку и провела смычком по струнам.

Щёлк.

Это лопнула первая струна, и в небо вознеслась фальшивая визгливая нота. Бартлеби Боннард замер на месте и уставился на меня.

Я сглотнула и кивнула ему, как будто всё в порядке.

Но всё было совсем не в порядке. Никогда ещё у меня струны не лопались вот так – во время Ритуала.

Сверчок тихонько заскулил, опустив нос к самому песку.

Это ничего, это ничего не значит. Струны не вечные, они иногда лопаются – такова жизнь. Это не было плохим предзнаменованием. Ни в коем случае. Я глубоко вдохнула и выдохнула, глядя, как повисла оборванная струна, словно под тяжестью злого рока.

Ладно, ладно. Подумаешь, нет одной струны. Три других ещё остались, верно? Но стоило мне коснуться их смычком, как стало ясно, что они расстроены. И мне ничего не остаётся, как спеть Утренний гимн. И это мне совсем не нравилось.

Но кто обещал, что мне это должно нравиться? Ведь я Защитница! Моя работа – обеспечить безопасность посёлка, а не выбирать, что мне нравится, а что нет.

Я откашлялась и запела.

Да, я отдавала себе отчёт в том, что моё пение нельзя было сравнивать с пением дедушки Вдовы с его чистым и мелодичным голосом, возносившимся к небесам подобно парящему в облаках орлу – ну по крайней мере, я старалась как могла. И Сверчок подвывал мне от всей души. Получилось так себе, но я искренне надеялась, что этого достаточно.

– Ты что, издеваешься?

Я оглянулась: рядом стояла Лулу Беннингсли и разглядывала меня с откровенным отвращением. Мне пришлось стиснуть зубы и кулаки, чтобы не сорваться.

– Тебе что-то надо, Лулу? – тихо спросила я.

– Только чтобы ты больше никогда в жизни не пела при мне, – заявила она. – Ты разве не знаешь, что у тебя голос, как у раненого мула?

– Я ваша Защитница, – сказала я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие. – И хотя я не лучшая в мире певица, я не переврала ни одной ноты или слóва, а значит, Ритуал выполнен, и вы в безопасности. Это и есть моя работа.

Лулу расхохоталась.

– Это точно, моя жизнь в безопасности, – сказала она. – В отличие от ушей. Подумать только: теперь придётся слушать твои вопли по три раза на дню, пока дедушка Вдова не вернётся!

«Не нравится – не слушай! – подумала я. – Просто сиди дома и не путайся под ногами!»

Но я ничего не сказала. Дедушка Вдова объяснил мне, что споры с жителями посёлка ниже моего достоинства, если речь идёт о придирках избалованной богачки. Тем более что этим её не остановишь. Но вообще-то я сама чуть не расплакалась – и не хватало ещё, чтобы об этом догадалась Лулу.

– Увидимся, Лулу, – сказала я.

– Надеюсь, что нет, – фыркнула она.

– Как скажешь.

Я повернулась и пошла в Приют в надежде что-то перекусить и разобраться с загадочной девочкой, а слёзы жгли мне глаза.

Когда я вернулась, девочка уже не спала, а сидела на кровати и читала одну из книг дедушки Вдовы: «Возвращаемся в свет, если звёзд в небе нет». Это была непростая книга, полная сокровенного знания, так что я сама лишь пару раз сунула в неё нос и вернула на полку. Там были описаны Ритуалы на такие странные случаи, как лечение заражённой саранчи или упокоение костей тех, кто погиб от чумного мора: ведь хорошо известно, что если кто-то скосила чума, его кости не лежат спокойно в могиле, я норовят превратиться в червей, чтобы выползти обратно в мир. В общем, понятно, что у нас в пустыне от таких заклятий нет никакого толку.

– Привет! – сказала я.

Девочка отложила книгу и уставилась на меня.

– Меня зовут Гусси, – сказала я. – А это Сверчок.

Сверчок приветливо гавкнул.

Девочка обвела рассеянным взглядом всю комнату, прежде чем снова взглянула на меня.

– Меня зовут Ангелина, – сказала она. – Где я?

– Ты в Приюте. Мы здесь живём с дедушкой Вдовой, только сейчас он в отъезде.

– Это очень интересная книга, – сказала Ангелина. – И эта тоже.

И она показала на ещё одну из запретных книг дедушки Вдовы. Та была посвящена какому-то обряду под названием «воздушные похороны» – кажется, так делают где-то высоко в горах. Понятно, что там кругом голые скалы, так что могилу не выкопать, вот местные и оставляют своих умерших где-нибудь на верхотуре, чтобы они там разлагались и служили пищей птицам. Родные ждут, пока не останутся голые кости, и все останки дробят молотками. Кому-то такие порядки могут показаться интересными, но мне было противно. От одних картинок из этой книги я долго мучилась кошмарами.

– Это ведь ты принесла меня сюда, верно? – Она потрогала голову и скривилась. – Кажется, я это помню.

– Ну да, я помогала, но вообще-то тебя тащил Большой Гордо. Он привратник, караулит ворота.

– Надо обязательно поблагодарить его потом, – решила Ангелина. И закашлялась. – Пожалуйста, дай мне что-нибудь попить.

– Если хочешь, заварю для тебя кофе.

Ангелина скроила недовольную гримасу, хотя могла бы быть повежливей, после того как я нарушила важное правило, забрав её сюда.

– Ну, то есть тебе не обязательно пить кофе, – сказала я. – Просто у нас нет других напитков.

Ангелина прижала ладошку ко рту, как будто застеснялась.

– Ой. Какая я невежа. Это из-за того, что голова так болит. Трудно следить за чувствами. – Она опустила руку и улыбнулась. – Кофе очень кстати, большое спасибо.

Я разожгла очаг и поставила греться воду.

– Если хочешь, я оставила тебе половину лепёшки с маслом, – сказала я. – И немного солонины.

– Я была бы очень обязана.

Ангелина так и сидела на кровати, закутанная в одеяло, откинув за плечи длинные рыжие волосы. Моя повязка красовалась у неё на голове, как пародия на корону. Не успел дедушка Вдова отлучиться – и в Приюте уже появилась чужачка. Всё летит кувырком. Я решила заняться струной на скрипке.

– Так что я тобой случилось? – спросила я. – Как ты оказалась одна в пустыне прошлой ночью?

– Нашу старую деревню уничтожили, и моя семья искала себе пристанище. На нас напали разбойники, а потом их колдун расколол землю, и провал поглотил все дома. Наш Защитник не справился. Да покоится он с миром.

Я невольно охнула.

– Да. Пусть покоится с миром.

– Вот нам и пришлось уйти в пустыню. В округе не осталось безопасных мест, и мы надеялись найти приют в вашем посёлке. Но началась буря, и мы заблудились. – Тут Ангелина распахнула свои огромные глаза, и они наполнились слезами. – Со мной был котёнок Честер. Маленький, серенький, с таким смешным хвостиком. Ты его не видела?

– Это вряд ли.

– Да, я понимаю. В общем, он выскочил из фургона, и я побежала его ловить. Я бежала и бежала, но он пропал. А ливень был такой, что всё затопило. Никогда такого не видела. Как будто река вырвалась из-под земли и понесла меня неведомо куда. Меня всё время кружило и кидало из стороны в сторону, и я уже не смогла найти ни фургон, ни Честера. И я пошла куда глаза глядят, пока не заметила огоньки в вашем посёлке.

– Странно: котёнок сам выскочил под дождь, – заметила я.

– Честер и правда странный котёнок, – закивала она. – Он ужасный непоседа. А дома и вовсе любил плавать в пруду, чтобы ловить рыбу на обед.

– Собираешься искать родных? – поинтересовалась я.

– Ох, я очень надеюсь, что они сами скоро сюда явятся. Будут меня искать, ведь правда?

Хорошо бы. Чудом было уже то, что девочка одна выжила в пустыне в такую ночь, когда Погибель рыщет в округе. Небеса были на её стороне, раз уберегли от встречи с какой-нибудь пустынной ведьмой вроде Копчёной Люсинды и её племени. Говорят, Люсинда способна заживо содрать с человека кожу одним движением ногтя – ей это как яблоко очистить. И по сравнению с такой ведьмой буря – просто детские игрушки. Но если семья Ангелины выжила, они рано или поздно появятся у ворот. Вот только «если» оставалось очень большое, – но об этом я Ангелине говорить не стала.

– Конечно, они вот-вот окажутся здесь, – заверила я.

Сверчок вышел вперёд и старательно её обнюхал.

– Ой, привет! – воскликнула она. – Ты Сверчок, верно? А я Ангелина.

Ангелина подала руку, как будто ожидала, что пёс даст ей пожать лапу. Да только наш Сверчок не собачка для фокусов. Он не станет для вашего умиления таскать поноску, садиться, вставать, переворачиваться на спину и всё такое. Это унизительно. И я выучила его не обращать внимания на такие глупости. Так что можете представить, как меня огорошило то, что он послушно подал лапу и позволил чужачке её пожать! Право слово, от неожиданности я чуть не облилась горячим кофе.

– Какой забавный щеночек!

– Он не щеночек, – сказала я. – Да будет тебе известно, он серьёзный взрослый пёс. И он воспитан не для забавы.

– Ой, прости, – извинилась она. – Я не хотела никого обидеть.

– Проехали, – сказала я. – Тебе в кофе сахар или молоко?

– Сделай, как тебе самой нравится.

– Значит, в чистом виде. – Это значило, что мне нравился чёрный кофе без сахара или молока, как можно более горький. Я налила напиток в тонкую кофейную чашечку и подала ей, заодно с остатками солонины и лепёшки.

– Я перед тобой в неоплатном долгу, – заверила она.

Эта девчонка точно ненормальная. Хорошо бы её родные остались живы и поспешили сюда, пока никто не пронюхал, что я натворила ночью. Уж если об этом узнает дедушка Вдова, мне уж точно не поздоровится.

– Ну ладно, у нас со Сверчком ещё полно дел, – сказала я, – так что придётся тебя пока оставить. Если тебя не затруднит, просто сиди в доме и не выходи наружу. Мне вообще-то не положено было пускать тебя за ворота после заката, и не стоит никого из-за этого пугать.

Она кивнула и пригубила кофе. И не сдержала гримасу. Стараясь не рассмеяться, я взяла скрипку и направилась к двери.

– Гусси!

Я обернулась к девочке с перевязанной головой, сидевшей, скрестив ноги, на моей кровати.

– Чего тебе?

– Спасибо, – сказала она, – за то, что меня впустила.

Я кивнула и вышла.

И что теперь мне делать с этой Ангелиной? В обычных условиях мне следовало как можно скорее явиться к мисс Эсмерельде и отправить в пустыню поисковый отряд за её семьёй. Но это стало невозможным, после того как я нарушила правила и впустила её в посёлок. Если жители узнают, что я так поступила, они лишат меня звания Защитницы, а то и вовсе прогонят в пустыню. Я не могла так рисковать. Но вдруг её родные ранены или угодили в ловушку? Что, если им самим не справиться? Я действительно не знала, что предпринять. Может, попытаться как-то тайно вытащить её за ограду, а потом позволить у всех на виду явиться к воротам и войти? Тогда никаких ненужных вопросов не возникнет и немедленно будет собрана спасательная экспедиция. Вот только как уловить момент, когда возле ворот никого не будет, если все в посёлке только и делают, что толкутся рядом, высматривая в пустыне новых людей?

Я помолилась, чтобы Тот, Кто Слушает, ниспослал мне мудрости, и Сверчок поддержал меня самым выразительным воем. Как всегда, мы были командой. Вот если бы ещё додуматься, как поступить.

Ну а пока нам есть чем заняться.

Прежде чем приступать к Дневным восхвалениям, я решила наскоро пройтись по посёлку – просто на всякий случай. Насколько я могла судить, ничего необычного не случилось. Мэр Беннингсли, как всегда, торчал на улице и лез повсюду, куда его не просили. И пока я пыталась незамеченной проскользнуть мимо миссис Джилли Хейбердэшли, меня умудрилась перехватить супруга мэра Лукреция.

– Ну и как дела в этот погожий денёк? – поинтересовалась она.

Вот это номер! Никогда прежде Лукреция Беннингсли не удостаивала меня внимания для вежливой беседы – только если собиралась к чему-то придраться. Правда, сейчас я вроде как оставалась единственной Защитницей, и это придало мне веса в её глазах.

– Лучше не бывает.

– Все последствия бури ликвидировали?

– Насколько я могу судить, никаких последствий вообще не было, – заверила я. – Буря больше лаяла, но не кусала.

Лукреция разразилась смехом, больше напоминавшим собачье тявканье, и я несколько растерялась. Разве я сказала что-то смешное? Сверчок заскулил: он тоже не понимал, что здесь смешного.

– Да, да! – продолжала Лукреция. – Ты у нас просто чудо, верно? Как хорошо, что ты с нами! И мы так благодарны Дедушке Вдове за его Ритуалы, честное слово! Было бы ужасно, если бы что-то оказалось нарушено, пока его нет.

Я постаралась улыбнуться от уха до уха.

– Ничего подобного не случится. – И тут я вспомнила, что хотела бы узнать. – Миссис Беннингсли, вы не могли бы сказать, что это был за твидовый костюм?

– Твидовый костюм? – Глаза у миссис Беннингсли полезли на лоб.

– Да, мадам. Вчера он приехал к вам в такой большой чёрной карете, как раз перед началом бури. И я видела, как он вошёл к вам в дом.

– В мой дом? – Лукреция засмеялась. – Право слово, никого похожего я не видела! Я ведь наверняка бы заметила, если бы кто-то пришёл к нам в гости, ты не думаешь?

– Может, вам лучше спросить у мужа, – сказала я, – поскольку это мой долг Защитницы – знать, кто приезжает и уезжает из посёлка.

– Непременно его спрошу, – заверила Лукреция. И она посмотрела на меня с сомнением. – Такая большая ответственность может оказаться непосильным грузом для девочки твоих лет, особенно без поддержки родителей. Если ты почувствуешь, что не справляешься, ты свистни, тебя не заставлю я ждать!

Если что и бесит меня больше всего, так это жалость. Запишите это себе где-нибудь на всякий случай. Если бы моими родными оказались Беннингсли, я бы предпочла остаться сиротой. И путь Лукреция подавится свой жалостью.

Но, как повторял дедушка Вдова:

– Не стоит тратить время на ненависть. А заодно и на обиду, и на зависть.

Так что я просто помолилась за Лукрецию Беннингсли и попросила Того, Кто Слушает, озаботить её настоящим поводом для жалости, чтобы она оставила меня в покое.

Закончив с Дневными восхвалениями, я вернулась перекусить и застала на полу Приюта Коннора Карниволли: он уговаривал жабу запрыгнуть к себе на руку. Коннор давно пытался освоить этот трюк, но жабу это нисколько не волновало. Зато сегодня Ангелина следила за ним с таким восторгом, какого ещё никогда не вызывал у своих соседей этот маг-недоучка.

– Я разрешила ему войти, – сказала она. – Это ведь можно?

– Ты зря не сказала, что у нас новые люди, – заявил Коннор. – Я бы раньше пришёл.

Почему-то меня это взбесило.

– Только жабьих потрохов тут не хватало! – буркнула я.

– Даю гарантию, что жабьих потрохов здесь не будет! – рассмеялся Коннор.

Я терпеливо смотрела, как Коннор извлекает монетку из своего уха, колечко из носа и розу из рукава. И на этот раз ему удалось отгадать мою карту.

– Приходится много практиковаться, – сказал он. – Но у меня получается всё лучше и лучше.

– Но волшебством тут и не пахнет, – возразила я.

– В этом, – невозмутимо ответил Коннор, – и состоит вся прелесть. Ты сама знаешь, что способно сделать с человеком настоящее волшебство, если он не побережётся. В конце концов, даже Копчёная Люсинда начинала с того, что была обычной целительницей-ворожеей, пока не сунула нос куда не следует и не вызвала на свою голову Демона о Семи Вилах. По крайней мере, так я слышал. А моё волшебство – не больше, чем шутка, иллюзия. Оно не задевает струны судьбы, не изменяет путь луны в небесах, ничего такого. Оно просто годится для того, чтобы радовать людей.

– Но это же глупо! – не выдержала я. – Заниматься такой ерундой, когда можно прибегнуть к реальной силе, которую даёт волшебство, чтобы изменить мир!

– А что, если моё волшебство тоже обладает своей, особенной силой? – возразил он. – Мне нравится поднимать людям настроение, приносить в их жизнь хоть немного радости. И я глубоко уверен, что это вполне достойное занятие.

– А мне нравится, – заявила Ангелина, и я лишь закатила глаза.

И только тут я обратила внимание на необычный, возбуждающий запах, наполнивший тесный Приют.

– Погодите, – сказала я, – чем это пахнет?

– Коннор принёс нам немного похлёбки, – сказала Ангелина.

– Неужели? – удивилась я.

– Ага, – кивнула Коннор. – Она очень вкусная. Попробуй сама, Гусси.

– Она с кроликом, но мне всё равно понравилась, – выдала Ангелина, отчего Коннор чуть не лопнул от гордости. Похоже, эти двое отлично спелись, пока меня не было. Глупо было ревновать, но я ничего не могла с собой поделать. Почему всё так несправедливо? Будь ты хоть семи пядей во лбу, – когда дело доходит до простых житейских вопросов, мы становимся такими же недотёпами, как все люди.

– Ладно, хорошо, – сказала я. – У меня тоже всё в порядке, спасибо, что спросили. Даже успела поболтать с Лукрецией Беннингсли и получила массу удовольствия, можете мне поверить.

– Беннингсли, – повторила Ангелина. – Это они живут в том большом доме?

– Да, они, – кивнула я. – А ты откуда знаешь?

– Я немного прогулялась и осмотрелась с утра. – Она небрежно повела плечиком. – Похоже, эти Беннингсли богатые?

– Богаче не бывает. – Коннор снова расплылся в своей беззубой улыбке. – Говорят, у них есть такой здоровенный самоцвет, который стоит кучу денег. Они раскопали его в Заповедной шахте давным-давно, ещё до того, как моя семья здесь поселилась. У него даже имя есть – Сердце Долины, и он наверняка волшебный.

– Никакой он не волшебный, – возразила я. – Просто Сердце Долины настолько большой и красивый кристалл, что Беннингсли вообразили себя лучше всех. От такого богатства у кого хочешь мозги свихнутся.

– Сердце Долины! – мечтательно протянула Ангелина. – Какое красивое имя! В нём обязательно должно быть волшебство, хотя бы чуточку. Иначе его бы так не называли.

– Вот и я о том же, – подхватил Коннор. – Говорят, он такой ярко-алый, как настоящее сердце, но это никакой не рубин. Таких камней, как этот, больше нигде нет, ни в нашей округе, ни в мире. Это редчайший камень на земле.

– Хватит вам нести чушь. – Но я только сделала вид, что рассердилась. В глубине души мне нравилось слушать истории Коннора Карниволли, способного сочинить настоящую сказку о чём-то таком незатейливом и скучном, как погоня дворняги за стервятником, так набившим пузо, что не хватило сил взлететь. Он мог накручивать виток за витком своей истории без конца и разукрасить её так, что это явно не могло быть правдой, – но зато как приятно было его слушать! Я уж не говорю о тех случаях, когда ты сам оказывался частью его истории. Так было однажды, когда мы с Коннором пробрались в зал к старой Эсмерельде, и я смогла играть на скрипке, и собрала целую пригоршню мелочи.

И нам бы это сошло с рук – не проснись дедушка Вдова, когда я удирала из Приюта. Он так разозлился на меня, что запретил на целый месяц разговаривать с Коннором. Но и потом дедушка Вдова следил за тем, чтобы я не играла где попало. Он считал, что это отвлекает меня от выполнения обязанностей, которые следует соблюдать строго и неукоснительно ради посёлка. Он сказал, что я должна быть осторожной и не позволять Коннору меня отвлекать.

Но Коннор меня не отвлекал. Он был моим другом. Но дедушка Вдова не хотел это понять.

– Эй, ты с нами? – окликнула Ангелина, и я очнулась от своих мыслей. Да, это и правда могло стать проблемой.

– С ней такое бывает, – сообщил Коннор, с улыбкой глядя на меня. Вот правда, у него была самая потрясающая улыбка из всех, что я видела. Она сразу тебя согревала, и ты верил, что тебя любят, и понимают, и хотят подбодрить – словом, всё такое.

– Так что там с Сердцем Долины? – напомнила Ангелина. – Мне стало интересно.

– Ещё бы! – Коннор несказанно обрадовался, что кто-то проглотил наживку. – Даже шахта, из которой его подняли, очень непростая. В смысле, она давно заброшена и заколочена, и туда не проберёшься, и говорят, что она заколдована, но всё равно туда нет-нет да и кто-то лазит.

– Заколдована? – удивилась Ангелина. – Это как?

– Ну вроде как это самое Сердце Долины не хотело, чтобы его вынимали из земли, – сказал он. – И когда Макгрегор Беннигсли первым наткнулся на эту шахту, он увидел просто провал, какой бывает после землетрясения, – ничего больше. Однако он спустился туда, и там было холодно, темно и сыро, и загадочно. Он полз и полз дальше, и нашёл пещеру, туннель, который вёл всё глубже и глубже в землю. Он полз по нему долгие-долгие часы, пока не оказался возле подземного озера.

– Настоящего подземного озера? – ахнула Ангелина.

– Ага, – важно кивнул Коннор. – Там плавали безглазые рыбы и ползали голые черви, а летучие мыши были размером с каравай хлеба. А из земли росла одна толстая лоза и вилась по берегу. И что самое удивительное – она светилась.

– Светилась? – Тут уж я не выдержала. Ни разу в жизни я не слышала ни о каких светящихся лозах. – Коннор, хватит заливать. Всё было совсем не так.

– Именно так, – возразил он. – Однажды мне это рассказал сам мистер Майелла. Это была плата за то, что я починил ему крыльцо. Я иногда помогаю ему, и он всегда расплачивается со мной историями. Это хорошая сделка.

– Лучше бы денег дал, – проворчала я, но сама так не думала. Всем известно, что истории дороже денег, по крайней мере, если у тебя есть крыша над головой и еда на столе. Потому что деньги мигом потратишь и от них ничего не останется, а вот истории только набирают силу, когда их пересказывают. А ещё истории могут сами собой меняться, поворачивать в неожиданном направлении, а то и вовсе становиться совсем другими историями – точно так же, как рассказчик может вырасти и измениться, и стать совсем другим человеком. Это очень загадочные штуки, истории, и я могу только радоваться, что они никогда не кончаются: и те, что я слушаю, и те, что рассказываю сама. Все самые любимые мои песни не что иное, как истории, даже те, которые поются без слов, и это факт.

– Так или иначе, – продолжал Коннор, – Макгрегор Беннингсли дёрнул за лозу, и она неохотно ему поддалась. А он тянул и тянул, и лоза не кончалась. Она только меняла цвет через каждые несколько футов и сияла всё ярче и ярче. Оранжевая, лиловая, розовая, тёмно-синяя и ослепительно зелёная. Наконец он вытянул лозу настолько, что больше она не поддавалась. И тогда Макгрегор Беннигсли развязал свою котомку, достал инструменты и взялся за работу. Говорят, что он копал три дня и три ночи без передыху и ничего не ел, только пил воду. Так что под конец он совсем обессилел и чуть не ополоумел от голода. И у корней лозы он нашёл здоровенный алый самоцвет, размером с сердце великана, сиявший ярче пламени, так что было больно глазам. Он вытащил его из ямы и вынес через пролом на поверхность, привязал к себе и дотащил до этого самого места – где потом построили наш посёлок. Он вернулся едва живой, а вот его лошади, кажется, не повезло – бедолага так и померла в пути. И это вся история. Так было добыто Сердце Долины, и так появился наш посёлок.

Я должна была признать, что история получилась что надо, даже если Коннор то и дело привирал по мелочам для красоты. Но если вы понимаете в историях, то знаете, что мелочи – это самое важное. Они оживляют картину в голове у слушателя: стоит кинуть парочку мелочей, и его мозг сам дорисует остальное, и вот тогда история будет принадлежать и тому, рассказывает, и тому, кто слушает. Их сердца начнут биться в унисон, и в таком согласии история обретает правдивость – и я считаю, что ничего не может быть лучше.

– Вот бы увидеть это Сердце Долины! – вздохнула Ангелина.

– Об этом и не мечтай! – рассмеялся Коннор. – Беннингсли держат его взаперти в самом надёжном сейфе, в тайной комнате у себя в подвале. И никто его не видел, кроме самого мэра Беннингсли.

И снова я усомнилась, что это правда. Наверняка кто-то его всё же видел – иначе откуда столько слухов и историй?

– Ну что ж, – кивнула Ангелина, – тогда я бы взглянула на дыру, откуда его достали.

– Я же сказал: она заколдована, – сказал Коннор. – Немало народу пыталось туда залезть, чтобы добыть своё собственное Сердце Долины или что-то ценное. Но никто из них не вернулся.

– Это неправда, – возразила я.

– Откуда ты знаешь? – спросил Коннор.

– Знаю. Один человек оттуда вернулся – так сказал дедушка Вдова. Но вот только он теперь и правда не совсем в себе.

– Кто же это? – тут же поинтересовалась Ангелина.

Они с Коннором так и ели меня глазами в ожидании ответа. И я позволила себе получить удовольствие, прежде чем завершить историю, сообщив то, что все так хотят узнать. Я совсем немного затянула этот момент, наслаждаясь их вниманием, их готовностью ловить каждое моё слово. Я постаралась улыбнуться загадочно и мудро – совсем не так, как Коннор.

– Ну как же, – сказала я. – Конечно, это Ласло Дунц.

– Теперь понятно, отчего он без конца таскается по улицам и гремит в свою тарелку, – сказал Коннор. – После заколдованной шахты у кого хочешь крышу снесёт.

– И всё равно он очень отважный, – возразила Ангелина, и мы вынуждены были с ней согласиться.

Мы ещё посидели в тишине, пока я подкрепилась похлёбкой. Конечно, она давно остыла, но, по мне, так даже лучше – если вспомнить, какая снаружи была жара. Мне было приятно, что эти двое сейчас со мной в Приюте, и Сверчок шумно лакает воду из миски, и все мы вместе. Я с тоской вспомнила про дедушку Вдову, и у меня упало сердце. А вдруг он решит, что мы смогли здесь собраться только потому, что я нарушила самое святое правило? Ох, как же он на меня рассердится! Скорее всего, я и глазом моргнуть не успею, как окажусь на улице, едва он вернётся!

– Мне пора, – наконец сказала я. – Коннор, если ты потрудишься запереть за собой дверь, когда уйдёшь, буду тебе очень благодарна.

– Будет сделано, Высочайшая Защитница Гусси! – выпалил Коннор и отдал салют, отчего Ангелина громко расхохоталась.

Ох, знали бы они, над чем так беспечно шутят!

Глава 6

В тот вечер я выполняла Ритуалы с особым тщанием. Я стояла прямо и исполняла «Диво Последних Огней» с самыми наилучшими стремлениями. Закат купался в густо-оранжевом и ярко-розовом пламени, с королевским величием озарявшем горизонт. Поверьте мне: нет зрелища великолепнее заката в пустыне, с лёгкими, как пух, облачками на бескрайних просторах небес. И я вложила в звуки «Дива Последних Огней» всю душу, и новая струна звучала верно и громко, и Сверчок подвывал в такт и в унисон. Не то чтобы это сильно украшало мелодию, но я надеялась, что так и должно быть.

Когда мы со Сверчком вернулись в Приют, то застали Ангелину сидящей на полу. Она скорчилась над длинным чёрным вороньим пером, торчавшим из сине-зелёного камня с высверленной в середине дырочкой. Тонкая струйка дыма тянулась от горки из остатков трав, собранных дедушкой Вдовой для Ритуала Призывания – обряда, помогавшего найти потерянное. Я так и застыла на пороге, позабыв захлопнуть дверь. А Ангелина, похоже, даже не заметила, что я пришла.

Я следила за тем, как она, стиснув руки за спиной, качает головой в медленном ритме, как будто плывёт. Слова звучали странно – сплошные писки и щелчки, сродни птичьим трелям. Это явно была какая-то доморощенная ворожба. Мне приходилось о таком слышать. Дедушка Вдова всегда относился к этому как к чему-то примитивному, намного более грубому, чем отработанные нами Ритуалы. Ничего похожего на мою гордую позу, тщательно выверенные мелодии и возвышенный язык Таинств. Нет, это было что-то совершенно иное.

Я захлопнула дверь, и Ангелина так и подскочила на месте.

– Господи! – охнула она. – Ты меня напугала.

– Не без причины, – отчеканила я.

– Я взяла немного сушёных трав. Я решила, что это можно.

– Это особые травы дедушки Вдовы для ритуала Призывания, – сказала я. На языке вертелись ехидные слова о том, как он рассердится, когда увидит, что она их сожгла, но я вовремя вспомнила, что она, скорее всего, старается найти своих родных. Вряд ли дедушка Вдова станет обижаться, когда узнает, какая важная у неё причина.

Она пожала плечами:

– У нас дома мы просто звали их собирательными травами. Хотя я впервые вижу, чтобы их так отлично высушили.

– Ещё бы. Дедушка Вдова – профессионал.

– Ничего не слышно о моих родителях?

– Ничего, – сказала я. – Я спрашивала соседей, но никто ничего не знает. Если до завтра они не появятся, я отправлю людей на поиски. Ты ведь понимаешь, что это непросто? Потому что я не должна была тебя впускать ночью. Может, ты могла бы как-то выскользнуть за ворота завтра утром, а потом сделать вид, что только пришла из пустыни, и они сразу соберут отряд.

Ангелина как-то странно глянула на меня из-под спутанных волос.

– Ох, лучше тебе этого не делать.

– Почему это? Ты что, не хочешь найти своих?

– Конечно, хочу! – воскликнула она. – Просто ты ведь сама сказала, что не должна была меня впускать, и я боюсь, как бы из-за меня у вас с Большим Гордо не начались неприятности.

– Ничего страшного не случится. Надо просто найти способ выпустить тебя незаметно. Думаю, лучше всего это получится на восходе. Правда, возникнут вопросы, как тебе удалось пережить одной ночь в пустыне, но мы придумаем что-нибудь убедительное.

– Пожалуйста, – взмолилась она, – не заставляй меня это делать! – Она принялась обдирать заусеницы на ногтях. – Я никогда не умела врать, даже ради доброго дела. Меня моментально раскусят. И к тому же ты ведь Защитница. Тебе и вовсе врать не полагается.

«А открывать тебе ночью ворота и подавно», – добавила я про себя, но промолчала.

– Так чего ты от меня хочешь? – спросила я.

– Ты позволишь мне просто оставаться здесь и искать родителей с помощью ворожбы? Я этим как раз занималась, когда ты вошла. Я искала по-своему, пыталась колдовать. Хотя если ты кого-то наймёшь для поисков, у меня в платье зашито немного золота, и я помогу расплатиться. Но только пожалуйста, не надо собирать из-за меня целый отряд. Я не хочу, чтобы поднимался шум.

И что прикажете мне с ней делать? А Ангелина не сводила с меня глаз, полных слёз, и я видела, что она готова разразиться истерикой. Никогда не умела утешать тех, кто плачет. Мне с ними ужасно неловко. И к тому же ей и так пришлось несладко – потеряла родителей, одна в пустыне, всё такое, не говоря уже о том, как её побило градом. Может, и правда найдётся кто-нибудь, готовый отправиться в пустыню за деньги? Мне это точно облегчило бы жизнь – не пришлось бы сочинять какую-то большую ложь.

– Ну так и быть, – кивнула я. – Пока сойдёт. Хотя я по-прежнему считаю, что от большого отряда было бы больше пользы.

– Спасибо, Гусси, – сказала она. – Огромное тебе спасибо!

Ангелина явно испытала облегчение, и я снова задумалась о том, откуда она пришла и какая у неё была семья. Я смотрела, как она аккуратно спрятала воронье перо и камешек.

– Что это у тебя такое? – спросила я.

– Ах, это? Это мне досталось от бабушки. Она звала его Павлиний глаз.

– Миленько, – сказала я.

– Он давно хранится у нас в семье. Надеюсь, он поможет мне призвать папу с мамой.

– Да, он наверняка сработает.

– Хорошо бы.

Я скинула мантию и немного озябла, оставшись в одной тунике. В воздухе ещё оставался аромат трав дедушки Вдовы. Честно говоря, мне сделалось не по себе. Вдобавок я заметила пустые места на дедушкиных полках и высокую стопку книг, выросшую у моей кровати. Интересно, куда ещё она успела сунуть любопытный нос… не хватало только, чтобы она наткнулась на дедушкину коллекцию черепов. Старик просто с ума сходит из-за черепов: он собрал черепа кроликов, и собак, и кошек, и волков, и зайцев, и рысей, и бобров, и даже прихватил парочку человеческих. Он считает, что, если поскрести макушку черепа и поднести к уху, тот расскажет тебе историю о том, что значит быть этим созданием и жить его жизнью и как светила луна в ту ночь, когда оно скончалось. Меня жуть берёт, когда дедушка Вдова возится со своими черепами, и Ангелине явно ни к чему в них копаться. И вообще, это не дело, чтобы кто-то чужой торчал день напролёт в нашем доме и делал что ему взбредёт в голову.

– Не бойся, я не трогала черепа, – выдала Ангелина.

– А с чего ты взяла, что я боюсь?

Ангелина лишь мигнула пару раз, не спуская с меня взгляда.

Я занялась приготовлением обеда, сперва кинув пару кусков Сверчку.

– Тебе помочь? – спросила Ангелина.

– Нет, я сама.

Она взяла книгу про воздушные похороны и зашелестела страницами. Там была одна картинка, которую я особенно любила: высоченный горный пик, вокруг сплошная пустыня и женская фигура в мантии, с развевающимися по ветру волосами, как будто тень от пламени. Она стояла над телом – мужским, мёртвого мужчины, распростёртого на земле, со скрещёнными на груди руками, а над ним кружились падальщики. Это была красивая иллюстрация и такая грустная, что сердце ныло. Иногда это мне казалось самой реальной вещью в мире: такое горе и боль от потери. Маленькой я могла смотреть на неё часами и часами. Сверчок пристроился у Ангелины за плечом – ни дать ни взять читает вместе с нею. Честно говоря, это вызвало у меня нешуточную ревность. Но я вспомнила, что Ангелина только что потеряла родных, и подумала, что Сверчок старается её как-то утешить. Это я понимала. Сверчок ведь у нас необыкновенный пёс.

Мы принялись за скудный обед из лепёшек и солонины. Вообще-то стряпнёй у нас всегда занимался дедушка Вдова, и он очень серьёзно относился к этой обязанности – никогда не просил меня помочь, всё делал сам.

Мы ели почти в полной тишине. Да и обед был не очень роскошным. Может, мне следовало сварить фасоль или ещё что.

– А что за песню ты играла? – вдруг спросила Ангелина.

– Какую песню?

– Ту, в самом конце Ритуала. Вот эту. – И Ангелина превосходно повторила мелодию.

– Это «Диво Последних Огней», – сказала я. – Так мы завершаем каждый день.

– Очень красивая, – сказала она. – По-моему, я вообще не слышала ничего красивее.

– Дедушка Вдова сам её сочинил, когда пришёл в этот посёлок, – сказала я. – Он говорил, что посёлку угрожало нечто ужасное, сама Погибель, и необходимо было создать специальный Ритуал против неё. Он сказал, что этот ужас терзал людей долгие месяцы, пока не насытился настолько, что немного утих. И в ту же самую ночь к нему во сне пришла эта песня.

– Как удивительно! – сказала Ангелина. – Мне она очень понравилась.

– Ага, – сказала я. – Дедушка Вдова вообще уверен, что самые лучшие озарения приходят во сне, когда наш разум наконец освобождается от своих обязанностей и готов слушать.

– Твой дедушка Вдова, наверное, очень мудрый человек, – заметила Ангелина.

– Даже не сомневайся. Он лучше всех на свете. И мне ужасно с ним повезло.

– Мой папа такой же, – сказала Ангелина. – Хотя он не такой умный книгочей, но всегда смотрит в суть вещей.

– Значит, это мама научила тебя читать и ворожить? – спросила я.

– Нет. – Ангелина скроила какую-то странную горестную гримасу. – Чтению я выучилась сама.

Мне хотелось узнать все подробности, но я не решилась приставать с новыми вопросами. Негоже заставлять людей рассказывать о том, что причиняет им боль. Это никогда не доводит до добра.

Ангелина посмотрела в окно и сказала:

– Они наверняка очень скоро меня найдут!

– Не сомневаюсь.

– Правда? – Ангелина обернулась ко мне, и оказалось, что в глазах у неё стоят слёзы. – Потому что я ужасно за них боюсь.

– Сегодня вечером я зажгу для них свечу, – пообещала я, – и отдельно помолюсь Тому, Кто Слушает.

– Спасибо. – Она прерывисто вздохнула. – Спасибо тебе за всё!

Мы недолго помолчали. В очаге треснуло полено, и где-то вдалеке завыл волк. Я сразу почувствовала, как рыщет в пустыне Погибель – мрачная тень у ворот, – и меня пробрала дрожь.

– А ты не сыграешь ещё раз эту песню для меня? – спросила Ангелина. – Это «Диво Последних Огней»?

– С радостью.

Я взяла скрипку и стала играть, и Сверчок завыл, и со второго куплета Ангелина тоже присоединилась к нам: у неё оказался высокий и чистый голос, как у пташки в древесной кроне. Она умело и в тон подпевала Сверчку и моей скрипке, и когда песня закончилась, я тут же начала другую. Это была весёлая старинная матросская песня, которой научил меня дедушка Вдова – из тех времён, когда он ещё даже не знал о нашем посёлке и Ритуалах, а беспечно слонялся по свету. Песенка была простая, так что Ангелина подхватила её сразу, как будто знала всю жизнь. Сверчок первым не усидел на месте, загавкал и пустился вскачь по комнате, и вскоре мы уже плясали все втроём. Ангелина распевала во весь голос, и весёлые звуки неслись по пустыне в ночь, и все мы чувствовали себя в безопасности, под надёжной защитой Ритуалов, и думать забыли о том, что совсем рядом рыщет, как голодный волк, беспощадная Погибель.

Той ночью я увидела сон.

Я плыла высоко над землёй в облаках и тумане. Я видела далеко под собой океан, и вода в нём простиралась глубже и шире, чем песок в пустыне, и волны с пенными гребешками вздымались из глубины, как острые иззубренные утёсы. Я видела маяк. Его фонарь глядел в ночь, как жуткий гигантский глаз, и его лучи пронизывали туман, и тут я поняла, что превратилась в птицу – морскую чайку, которую видела на картинке в книге, – и я кружила, свободная и отважная, пока не увидела вдали белые паруса, развевавшиеся на ветру, словно рубища привидений. И я знала, что страшная опасность грозит и этому маяку, и этому кораблю, и всему ближнему и дальнему на этой земле.

Но это не касалось меня, потому что я была птицей, отважной чайкой, и кружила в недоступной вышине и следовала невидимыми воздушными тропами, пока ветер поднимал меня все выше, к безопасности и свободе.

Глава 7

На следующее утро, когда я лежала, свернувшись калачиком под одеялом на полу возле очага, всё ещё сонная и тёплая, в комнату просочился солнечный луч. Он вызолотил пол в Приюте, как будто это было убранство сокровищницы восточного султана, и Сверчок тут же кинулся меня будить.

Я хихикнула, когда его мокрый язык окончательно согнал с меня сон, и на какое-то мгновение погрузилась в совершенно необъяснимый приступ полного умиротворения и согласия с собою. Я чувствовала себя дома, по-настоящему дома, в том невероятном блаженстве, когда тебя радует всё вокруг и утро несёт обещание жизни, полной радости и смысла.

Ангелина уже проснулась и копалась в очередной книге дедушки Вдовы, прихлёбывая вчерашний остывший кофе. Стопка книг возле её кровати снова выросла. Она что, всю ночь провела за чтением? Она даже показалась мне совсем измождённой под жаркими солнечными лучами.

Постойте, солнце уже успело взойти?!

Я пулей вылетела из постели и схватилась за мантию.

– Что с тобой? – всполошилась Ангелина.

– Я опоздала, вот что со мной, – выпалила я. – Почему ты меня не разбудила?

– Ох, да как тебе сказать, – начала Ангелина. – Ты так сладко спала и даже свернулась клубочком, как котёнок. Твоё тело так откровенно хотело спать, что я не посмела тебя беспокоить.

– Что значит беспокоить? Да будет тебе известно, у меня есть обязанности! – Я одновременно пыталась говорить, не подавиться чёрствой лепёшкой и найти башмаки. От меня зависит весь посёлок и его безопасность. Мне нельзя просто спать, когда я пожелаю. Я всегда встаю до петухов.

– Ой, в вашем посёлке замечательные петухи! – подхватила Ангелина. – Они так чудесно распевают по утрам!

Чтобы не наорать на неё, мне пришлось прикусить губу. Считай, ей повезло потерять в пустыне родителей, так что мне приходилось её жалеть. И как только я умудрилась проспать первых петухов? Стоило дедушке Вдове уехать, и меня не хватило даже на два дня!

Я схватила скрипку и выскочила на улицу, где на меня с тревогой уставился Большой Гордо.

– У тебя всё хорошо? – спросил он.

– Было бы ещё лучше, если бы ты разбудил меня вовремя, – буркнула я. – Сам не мог додуматься?

Большой Гордо явно обиделся. Я никогда с ним так не говорила. Но с другой стороны, трудно было не позабыть о том, что такой верзила с накачанными мускулами может внутри оказаться очень даже чувствительной натурой.

– Прости, – сказала я. – Просто я впервые сегодня проспала. Нехорошо будет, если кто-то заметит.

– Вообще-то, – начал Гордо, – раз ты сама об этом заговорила…

Навстречу мне выкатился мэр Беннингсли, так и полыхавший праведным гневом.

– Ах, вот она где, – воскликнул он.

«Отлично».

– И вам привет, мэр Беннингсли, – сказала я.

– Сегодня начинаем с опозданием, верно? – Он демонстративно достал из жилетного кармана золотые часы, посмотрел на них и звонко щёлкнул крышкой. – Ворота открыли ещё полчаса назад, а я так и не услышал «Утреннего гимна».

«Даже не вздумай признаваться, что проспала. Он тебе не начальник, так что пусть не придирается. Помни, Гусси, ты ничего не должна этому типу!»

– Пришлось кое-чем заняться в Приюте, прежде чем начать, – сказала я. – А теперь прошу меня извинить.

Но мэр Беннингсли и не подумал уступить мне дорогу. Он так и торчал на месте, пыхтел, обливался потом и заламывал руки. Он не сводил глаз с распахнутых ворот и колеблющегося от жары горизонта за ними.

– Это крайне важно – правильно выполнять все Ритуалы, – заявил он. – Особенно в эти дни.

«Не хватало ещё, чтобы ты учил меня, что делать!» – чуть не заорала я, но это не принесло бы мне никакой пользы. Я так стиснула скрипку, что чуть не поломала гриф. Я почувствовала, как у Сверчка шерсть на загривке встала дыбом, а в горле заклокотало низкое рычание.

– Именно этим я и занимаюсь, – сказала я, обошла мэра и направилась за ворота в пустыню, чтобы начать обход посёлка противосолонь.

Тем не менее меня здорово колотило. А вдруг мэр Беннингсли нажалуется дедушке Вдове, что я пренебрегала своими обязанностями? И вообще, с чего он так всполошился? Это как-то связано с той странной каретой и незнакомцем в твидовом костюме? Жаль, что я так растерялась и не задала ему пару вопросов. Ну ничего, день ещё длинный. Как бы то ни было, с гимном я сегодня здорово опоздала.

Я перевела дыхание, набрала полную грудь воздуха и приступила к Ритуалам, стараясь наверстать упущенное время.

В Приют я вернулась уже к полудню, изрядно вспотев и утомившись. Я так спешила исполнить Утренний гимн, что пару раз сфальшивила и противосолонь не ходила, а скорее бежала трусцой. Даже Сверчку пришлось нелегко, и он с жадностью набросился на миску с водой. И что-то тревожное реяло сегодня в воздухе – если вы понимаете, что я имею в виду. Как будто что-то треснуло высоко в небе и солнце так неистово обжигает землю, что где-то вот-вот загорится. От меня сыпались мелкие голубые искры, стоило коснуться чего-то металлического, особенно дверной ручки, а в горле першило от диких песен с прошлой ночи.

Меня снедал ползучий страх, вот что я скажу. Такой, про который дедушка Вдова говорил, что ты нутром чуешь близкую беду, но пока не знаешь, какую. Он считал, что ползучий страх зарождается у тебя в голове и надо понять, откуда он взялся, чтобы от него избавиться. Я решила последовать его совету и всё обдумать.

Сверчок был доволен жизнью. Ритуал мы выполнили. Большой Гордо всё ещё дулся и переживал, но это не впервые. Мэр Беннингсли, конечно, та ещё заноза в заднице, но не настолько, чтобы напустить на меня ползучий страх. В чём же дело?

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я у Ангелины.

– Ой, у меня всё хорошо, – сказала она. – Мы так мило поболтали утром с Большим Гордо. Он очень добрый.

– Он сам пришёл, чтобы с тобой поболтать?

– Ну да, – сказала она, шелестя страницами «Сокровенных Баллад» Оглемана: тайных наговоров, зашифрованных в виде детских стишков. Да будет вам известно, что самое сильное волшебство спрятано как раз в детских стишках, особенно если мелодия подобрана верно. Уж я-то знаю. – Он заглянул, когда ты ушла. Прочёл мне свои стихи. Ты знаешь, что он пишет стихи, и очень хорошие?

У меня челюсть отвисла до пола. Я не поверила своим ушам.

– Большой Гордо читал тебе стихи?! – промямлила я. – Он же читает их только мне!

– Ну вот, значит, ты знаешь. – Она отщипнула кусочек от чёрствой пригоревшей лепёшки. – Ах, какая у тебя замечательная жизнь! Столько книг на полках, и друзья приходят читать тебе стихи. Что ещё нужно для счастья?

Ну да, она всё правильно сказала. Но почему мне это так не понравилось?

Может, потому, что её родители так и скитаются где-то в пустыне. Кстати, не из-за них ли меня терзает ползучий страх? Очень даже может быть. И если она так боится поднимать лишний шум, может, я могла бы уговорить отправиться на разведку ту Всадницу, которая доставила письмо дедушке Вдове? Конечно, я бы на месте Ангелины не постеснялась бы выгнать на поиски родителей весь посёлок. Но я никогда не знала своих родителей и не могу похвастаться, что готова была положить жизнь на их поиски. Однако эта Ангелина всё равно была странной птичкой, это точно. К тому же я почему-то была уверена, что от Всадницы будет больше толку в поисках, чем от целого отряда, и что она не станет об этом болтать. Дедушка Вдова показал мне, где у него лежит немного денег, на всякий случай. Он спрятал их в черепе тукана на столике у кровати.

– Знаешь, о чём я подумала? – сказала я. – Пару дней назад к нам явилась Всадница. Она собиралась задержаться здесь ненадолго. Может, я попрошу её помочь?

У Ангелины на миг застыло лицо, а улыбка угасла. Это наверняка оттого, что я так грубо напомнила ей о потерявшихся родителях. Надо будет впредь быть осторожнее.

– Ох, я не хочу быть тебе обузой, – сказала она.

– Это никакая не обуза. Я буду только рада помочь тебе их найти.

– И ты уверена, что она согласится?

– Конечно, – заверила я. – Я ведь ей заплачу… вот только сперва закончу Дневное Приветствие, конечно.

– Я буду тебе очень обязана, – сказала Ангелина. – Ты такая добрая!

Ух, как я тут испугалась, что она сейчас разревётся! Но всё-таки хорошо, что я могу хоть как-то ей помочь, – только бы её родители нашлись. Вовремя я вспомнила про эту Всадницу.

План и правда показался мне удачным. Я даже немного гордилась тем, что додумалась до такого.

Глава 8

Я оказалась перед Книгой имён минута в минуту, благословила её защитным Таинством («Да пребудут в безопасности все сердца за этими воротами, всем им мира в душе, мира и радости, чтобы кровь струилась по жилам, всем поименованным здесь») и решила, что теперь самое время отправиться искать Всадницу.

Ласло Дунц опять болтался вокруг столба на площади собраний и лупил в свою тарелку. Он бросил на меня мрачный взгляд, и я ответила ему не менее мрачным взглядом, постаравшись вложить в него побольше холода. Я и прежде не доверяла ни на грош этому типу, и впредь не собиралась – только не ему. Возле столба задержались мисс Бонни Блайтли Лонгфизер и Триполи Санчез, чтобы посплетничать о семье Беннингсли – надо сказать, эти сплетни никогда не прекращались. И уж тем более теперь, когда Беннингсли вдруг прекратили пускать пыль в глаза, закатывая званые обеды и вечеринки. Вы не поверите, чтó иногда мне удаётся услышать, пока я марширую по улицам и исполняю Ритуалы. Большинство жителей давно перестали меня замечать или считают меня какой-то блаженной, которую совсем не интересует их жизнь. Но я-то всё слышу. Всё до последнего шёпота. В том числе и домыслы о том, что там на самом деле творится, несмотря на масляные улыбочки и горячие рукопожатия нашего мэра. Даже Лукреция Беннингсли ни разу не собрала свой хвалёный клуб любителей книг за весь последний год – а ведь она столько лет выписывала книги для нашего посёлка. Да-да, как бы меня ни раздражала эта семейка, одного у них не отнимешь – они давали читать свои книги всем желающим, причём бесплатно. Вот и получается, что в нашем мире у каждого имеется своё место, даже если ты на дух его не переносишь. Он обязательно зачем-то да нужен.

Уловив момент, когда на меня никто не смотрел, я поспешила к Старой Эсмерельде. Не зря дедушка Вдова твердит, что не дело Защитнику маячить в таверне. Это подрывает доверие граждан. Они не должны видеть нас бездельничающими и развлекающимися вместо исполнения обязанностей. Как мы сможем сохранить посёлок в безопасности, если вместо этого предпочтём валять дурака в компании местных шалопаев? Так что мне надо будет всё сделать тихо и по-быстрому.

– А ты покарауль снаружи, – обратилась я к Сверчку, – и вой, если что-то случится.

Он кивнул, и я потрепала его за ушами. А потом метнулась на другую сторону улицы, в таверну к Старой Эсмерельде. Двери захлопнулись у меня за спиной, и я прошла мимо стойки бара в общий зал, где за поздним завтраком задержались немногочисленные клиенты. Но я-то знала, что в общем зале Всадница торчать не станет – не на такую напали. Она наверняка предпочтёт комнату за задней дверью, прикрытой тяжёлой шторой, – личную гостиную самой Старой Эсмерельды. Попадали туда далеко не все, я это прекрасно знала, как знала и то, что многие и сами не пожелали бы там очутиться. Здесь царил сумрак: бархатные портьеры на двух окнах не пускали внутрь солнечный свет. В рожках на тяжёлой люстре, висевшей на цепях, горели свечи, а воздух был дымным и тяжёлым. Здесь трудно было угадать, который час, и только по старинным напольным часам в два моих роста можно было определить точное время. Наверное, это нравилось завсегдатаям. Однако далеко не всем. И если кто-то всё же приходил сюда, то исключительно ради музыки.

Мне повезло: в это время гостиная была почти пуста. А те, кто здесь оказался, всё равно не имели привычки гулять по посёлку. Мистер Такахата, бывший кузнец, удалившийся от дел, потому что у него стали слишком сильно трястись руки; волосы у него совсем поседели. Люсиль Даунинг, некогда лучшая охотница за головами в трёх наших графствах, а нынче убеждённая пацифистка, тихонько посиживала в уголке. Болтали, что у неё на руках вытатуировано сорок семь чёрных сердец – по числу отнятых ею жизней. Шустрила Фараон К. шелестел своей неизменной колодой карт. Он садился играть только поздней ночью и мог в два счёта обчистить ваши карманы. Я как-то видела это сама – в тот единственный раз, когда набралась отваги и заглянула к Старой Эсмерельде после восхода луны. Конечно, это случилось до того, как я стала настоящей Защитницей. Я тогда едва успела появиться в посёлке и ещё могла надеяться, что подобная шалость сойдёт мне с рук.

Мне всегда нравились эти одиночки со своими тайнами и загадками, укрытые в глубине своих кресел и открывавшие рот исключительно по надобности, какие бы шум и суета не затевались вокруг. Их мрачная молчаливость казалась мне чем-то особенным, ключом ко всему тому, чего я не знала и не могла узнать. Это облекало их фигуры необъяснимой силой, и можно было не сомневаться, что они соблюдали свои правила и ритуалы не менее скрупулёзно и торжественно, чем я. Сколько себя помню, я видела, как они приходят и выходят из гостиной Старой Эсмерельды, погружённые в размышления о том, о чём они размышляли.

Но самым главным здесь было фортепиано Старой Эсмерельды. Эта вещь напоминала мне морское чудовище из книги сказок, выброшенное на берег волнами и приползшее сюда, чтобы умереть. Оно было прекрасно, выполнено из красного дерева с накладками из слоновой кости, а от его чистого чарующего звука разрывалось сердце. Мне приходилось играть на кабинетном рояле в гостиной у дока Миртла, и по сравнению с инструментом Старой Эсмерельды он был не более чем писклявой посредственностью. Я обожала слушать, как глубокие мощные раскаты пронизывают сами стены старинной гостиной. Я несколько раз слышала, как играет Старая Эсмерельда, и восхищалась её мастерством, а когда она принималась петь, вас так брало за душу, что вы запоминали это чудо на всю оставшуюся жизнь, если не дольше. Однажды она позволила мне сопровождать её игру на скрипке, и мы засиделись до самой ночи. И это были самые лучшие часы в моей жизни – пока не узнал дедушка Вдова. Но я не могла отделаться от мечты сесть самой за этот дивный инструмент, чтобы облечь в звуки ту музыку, что зарождается у меня в голове, чтобы пальцы двигались в такт вдохновению и собственной воле, – о чём, конечно, не могло быть и речи для того, чья обязанность – исполнять Ритуалы. У меня вырвался очень глубокий вздох. Лучше мне вообще позабыть об этом фортепиано Старой Эсмерельды.

Сейчас в гостиной были и другие люди, но мне было не до них. Иногда гостиная Старой Эсмерельды напоминала мне храм с такими же священными церемониями и обрядами, которые мы с дедушкой Вдовой исполняем в конце каждой недели. Я знала, что здесь происходят сокровенные и важные вещи, даже если и понимала, что никогда не буду их частью. Места, подобные гостиной Старой Эсмерельды, не могут стать частью жизни Защитницы, и тут я ничего не могла изменить. Дедушка Вдова говорил:

– В жизни приходится делать то, что должен, а не то, что хочешь.

Однажды он застукал меня в сумерках возле дома, когда я возвращалась с музыкального вечера у Старой Эсмерельды, и я всерьёз испугалась, что он заживо спустит с меня шкуру, – и я его понимала. И всё равно я часто не могла справиться с грустью, заглядывая в освещённые окна и слушая несущиеся оттуда смех и музыку. Даже в самые тревожные ночи, когда Погибель особенно жестока и коварна. Каким-то чудом Старая Эсмерельда обладала собственным волшебным теплом, вот что я вам скажу. И такого тепла не было больше ни у кого в нашем посёлке.

Вообще-то Старая Эсмерельда не была никакой старухой. Говорят, что она стала звать себя Старой Эсмерельдой ещё с шести лет, хотя на самом деле её звали Береникой. Это была статная женщина с роскошной седой шевелюрой и золотыми коронками на передних зубах, а смеяться она умела так, что при желании могла разбить бокал одним звуком. Мне нравилась Старая Эсмерельда. Она всегда приветливо здоровалась со мною и не брезговала присоединиться к пению «Чуда Последних Огней», если вечер заставал её возле ворот. Она всегда повторяла, что я могу приходить играть на её фортепиано, когда только захочу, но я-то знала, как рассердится дедушка Вдова. И всё равно мне было приятно это слышать.

А ещё я знала, что могу на неё положиться. У нас вообще все доверяли Старой Эсмерельде. И я знала, что она в жизни не обмолвится о том, что я здесь была. Не то что большинство наших соседей. Да, таких, как она, днём с огнём не сыщешь – вы уж мне поверьте.

Я вышла на середину комнаты, чувствуя себя особенно неловко в неуклюжей мантии.

– Чем могу служить, юная Защитница? – поинтересовалась Старая Эсмерельда.

– Вы не видели здесь Всадницу? – спросила я.

– Там, в самом углу. – Старая Эсмерельда махнула рукой на дальний столик. – Странная она, как я погляжу. За всё время и двух слов не сказала.

«Именно то, что мне надо, – подумала я. – Наверное, это хороший знак, и я могу поручить ей своё дело».

– И в то же время чем-то она кажется мне знакомой, – продолжала Старя Эсмерельда. – Как будто я её уже встречала в давние времена, когда шаталась по свету. – Она пожала плечами. – А может, просто почудилось. С тех пор столько воды утекло. Держать собственное дело – задача не из лёгких, знаешь ли. Связывает тебя по рукам и ногам. Уже не бросишь всё, чтобы отправиться запросто куда пожелаешь.

– А то я не знаю, – ответила я, и Старая Эсмерельда улыбнулась.

– Выше нос, малышка Гусси! – подбодрила она меня. – Ещё успеешь повидать свет.

Честно говоря, я не знала, что на это ответить. Я просто кивнула и направилась в угол к Всаднице, где она сидела в одиночестве и не спеша отпивала из бокала. Она явно была сегодня свежей и чистой – ничего похожего на то пропылённое чучело, что едва доползло до ворот. Она выглядела очень привлекательно в своей джинсовой рубашке и брюках, со свободно распущенными по спине волосами. Вообще у неё был такой вид, будто она может встать и потребовать что угодно – и получить это, как будто весь мир был к её услугам и она может объявить своей любую его часть. Наверное, неплохо чувствовать себя такой уверенной.

– Привет! – поздоровалась я.

Всадница лишь молча посмотрела на меня.

– Я пришла предложить вам работу, – продолжила я.

Я увидела, как у неё сверкнули глаза, как будто она что-то прикидывает про себя. Интересно, что у неё на уме.

– Дальше, – только и сказала она.

Я растерянно оглянулась. Кажется, никому не было до меня дела. Даже в разгар дня в гостиной царили таинственные тени, не мешая остальным клиентам оставаться погружёнными в свои мысли. Фараон К. ритмично перебирал свою колоду, и карты потрескивали, как сверчок за стеной. Я услышала, как Марджори Уиллоуби, наездница на быках, щёлкнула пальцами и чихнула. Почему-то я почувствовала, что источаю угрозу, храня свои тайны. Я подвергла опасности весь посёлок, а теперь заметаю следы. Я внезапно подумала, что стала своей здесь, в гостиной Старой Эсмерельды, среди негодяев и бездельников, таивших в глубине сердец своё неприглядное прошлое.

Я решительно села за стол.

– Вчера сюда пришла девочка, её зовут Ангелина, – начала я.

– Она явилась во время бури? – тут же уточнила Всадница.

Я кивнула.

– И она выжила?

– Ещё как, – сказала я. – Конечно, ей нелегко пришлось под градом, но думаю, что она поправится. Проблема в том, что её родные так и остались где-то снаружи и они могли попасть в беду. Я ищу кого-то достаточно отважного, чтобы отправиться их искать.

Всадница подалась ко мне, уперевшись руками в стол. Она была так близко, что я почувствовала, как пахнет её дыхание – дымом и сладостью, как всё в этой комнате.

– Давай-ка уточним, – сказала она. – Какая-то девчонка заявилась прошлым утром и наплела тебе о том, что её семья умудрилась пересечь долину – заметь, несмотря на бурю, – да ещё с Погибелью на хвосте? Ей сильно повезёт, если её родители окажутся живы, потому что я никогда не слышала такой чуши.

– Может, это чушь, – кивнула я. – Но я всё равно обещала ей, что организую поиски. Так вы поможете или нет?

– Я-то помогу, – сказала Всадница. – Но, как ты понимаешь, хорошая помощь и стоит недёшево.

Я положила на стол маленький кошелёк. Всадница посмотрела на меня, вопросительно подняв брови. Она взяла кошелёк и встряхнула так, что внутри звякнули монеты.

– Не понимаю одну вещь, – сказала она. – Откуда явилась эта девчонка? Здесь наверняка должны были пойти слухи о том, что в посёлок после бури явилась какая-то несчастная малявка, верно? Разве только… – Она откинулась на спинку стула. – Ага. Так ты всё-таки открыла ворота, верно? Причём ночью, чего уж точно делать не полагалось. – Она хищно улыбнулась. – Хорошенькая же из тебя получилась Защитница! Держу пари, что тот древний пень – как там его, дедушка Вдова, – накрутит тебе за это хвост! Да тут весь посёлок на уши встанет! Ты и охнуть не успеешь, как окажется за воротами!

И почему у Старой Эсмерельды всегда так жарко, просто нечем дышать? Я обливалась потом в своей плотной мантии.

– Да, да, – выпалила я. – Вы меня раскусили. – Я глубоко вдохнула и выдохнула, стараясь взять себя в руки и поймать взгляд Всадницы. Так советовал делать дедушка Вдова, если оказался нос к носу с дикой кошкой. Посмотреть ей прямо в глаза. Чтобы не думала, будто ты испугался. И я попыталась так же вести себя сейчас со Всадницей. – Так вы в игре или нет?

– Я берусь за эту работу. – Она хищно осклабилась. – Только я хочу двойную плату. Чтобы у меня в карманах звенели два вот таких маленьких кошелька.

Наверное, я побледнела. Два? Такую большую трату дедушка Вдова наверняка заметит. Он меня застукает, даже с теми жалкими золотыми, что даст мне Ангелина. Но с другой стороны… что же тогда будет с её родными, заблудившимися в пустыне, изнемогающими от голода и жажды? Или это как раз такой момент, о котором говорил дедушка Вдова, когда не может быть правильного выбора?

– Ладно, – сказала я. – Но вы отправитесь немедленно и будете искать до самых сумерек. И никому об этом не расскажете.

– Не бойся, – заверила она. – Я не выдаю тех, на кого работаю. И если только родные этой девчонки всё ещё там, считай, что я их уже нашла.

Она плюнула на ладонь и протянула руку.

– Приятно иметь с тобой дело.

Я тоже плюнула, и мы пожали друг другу руки.

Всадница так стиснула мою ладонь, что стало больно, и при этом не спускала с меня глаз с каким-то жестоким любопытством. Наконец она отпустила мою руку и встала из-за стола. Нахлобучила шляпу и пошла к двери.

– До встречи, – попрощалась она со Старой Эсмерельдой, прикоснувшись к шляпе, и дверь с грохотом закрылась.

«Ох, Гусси, – подумала я, – во что ты теперь ввязалась?»

Старая Эсмерельда стояла за стойкой, полируя бокал, и смотрела на меня с тревогой. Я тоже встала с места. Я слишком задержалась здесь, и мне пора было возвращаться к делам. Я постаралась как можно беззаботнее улыбнуться Старой Эсмерельде.

– Приходи, когда хочешь, Гусси! – пригласила Старая Эсмерельда. – Моё фортепиано всегда к твоим услугам!

– Спасибо, – промямлила я, в то время как мои мозги совсем перестали варить от страха.

Глава 9

Уже у дверей таверны снаружи до меня донёсся шум, а следом злобное рычание. Это же Сверчок! Я выскочила на пыльную душную улицу, и Сверчок радостно запрыгал вокруг меня. Он гавкнул три раза и припустил бегом, и я догадалась, что надо следовать за ним.

Так бегом мы и добрались до самой площади в центре посёлка, где меньше часа назад я закончила Дневное восхваление. Вокруг столба собралась толпа, и все толкались и кричали друг на друга, так что я едва протолкалась в середину.

Шум поднялся из-за Книги имён. Каким-то образом она сорвалась с гвоздя и теперь валялась в пыли. Ветер шелестел страницами.

Я не верила своим глазам. Ничего подобного не случалось. Она была надёжно приколочена к столбу, я уверена, ещё час назад. Я же сама поверяла, всё ли в порядке.

– Что тут случилось? – спросила я, но мой голос предательски сорвался на жалкий писк.

– Она просто… просто упала! – сказал портной мистер Джилли, отирая пот носовым платком.

– Он говорит правду, – подхватил Бартлеби Боннард. – Мы просто стояли рядом, обсуждали свои дела, а она вдруг упала. Никто её даже пальцем не тронул!

– Но тогда как? – спросила я.

– Даже ветра сегодня не было, – прошептала миссис Канноли из бакалейной лавки, – ни малейшего сквознячка. Она просто взяла да спрыгнула с гвоздя, как кузнечик.

Я оглянулась, высматривая Ласло Дунца. А он-то куда вдруг испарился? С него ведь станется учинить какое-то безобразие, верно? И тут я увидела, как на меня смотрит Лулу Беннингсли, и её глаза так и сверкают злобой, как ружейные стволы.

– Это всё из-за тебя! – заявила она. – Это из-за тебя упала Книга имён!

– И как же это? – удивилась я. – Меня тут вообще не было.

– Вот именно, что не было! – продолжала Лулу. Она жутко покраснела и так сверкала зубами, будто готова была прыгнуть на меня и вцепиться в горло, а кольцо с опалом посылало яркие лучи. Ещё никогда в жизни я не видела Лулу такой злобной. – И это в такое время, когда моя семья больше всего в тебе нуждается!

– Я здесь не для того, чтобы обслуживать твою семью, – отрезала я. – Я служу всему посёлку. И именно этим я и занимаюсь.

Я подняла Книгу имён и отряхнула от пыли. Ни одна страница не вырвана, ни одно имя не стёрто. Я, как могла, повесила её обратно на столб. Получилось не так надёжно, как прежде, но, по крайней мере, упасть снова она не могла, если только кто-то нарочно не приложит к этому руку.

И кому могло такое в голову прийти?

– Я сейчас же вернусь и вобью ещё один гвоздь, – как можно солиднее и увереннее сообщила я собравшейся толпе. – Здесь нечего опасаться.

Однако в ответных взглядах явно читалось недоверие, как будто все знали, что я не справляюсь с задачей, как будто все знали, что я их обманываю, как будто все знали, что я притворщица и лгунья.

Честно говоря, я и сама понятия не имела, с чего это книга вдруг упала. Я не знала, что это может означать. Но я здорово испугалась, когда стояла на солнцепёке и ждала, пока люди разойдутся. И что имела в виду Лулу с этими намёками на время, когда её семья во мне нуждается? Чем этот день отличается от любого другого? От этих мыслей мне сделалось ещё страшнее.

Сверчок фыркнул и ободряюще помахал мне лохматым хвостом, не спуская с меня блестящих глаз и вывалив от жары розовый язык.

– Да, ты прав, – кивнула я. – Что бы ни случилось, мы встретим это вместе, и я очень рада, что ты у меня есть.

Я улыбнулась, когда пёс лизнул мне ладонь.

* * *

Я возвращалась в Приют, когда на меня бегом налетел человек в полном ужасе, как будто он только что столкнулся с самой Копчёной Люсиндой. Это был сапожник Петров Донни, и его некогда пышные чёрные усы обвисли на щеках, как глубокие мрачные складки. Он обливался потом и не мог справиться с одышкой. Я дала ему минуту, чтобы восстановить дыхание, и лишь тогда спросила:

– Что случилось?

– Это моя чашка, – сказал он.

– Чего?

– Моя чашка! – выкрикнул он. – Она дрожит.

– Дрожит? – удивилась я. – Разве было землетрясение?

– Это не земля и даже не дом, – ответил он. – Только моя чашка. Она дрожит без остановки. – И Петров Донни нелепо замахал рукой в попытке изобразить, как это происходит.

– Прямо так сама чашка?

– Прямо сама, – кивнул он.

Ох, только этого не хватало! Я поняла, что это значит.

Я бегом понеслась в Приют, пока Петров Донни стоял, пытаясь отдышаться, возле ворот, а Сверчок припустил за мной следом.

Это были явные признаки заразы. Первые признаки того, что Погибель пробралась за ворота. По крайней мере, если верить рассказам дедушки Вдовы. Я-то сама ещё не видела ничего такого.

Когда Погибель проникает в посёлок, сперва она заражает какой-то один предмет. В случае учёной-ботаника Мейбелл, описанного двадцать лет назад, это было увеличительное стекло. Это было последнее успешное проникновение Погибели в посёлок. Однажды Мейбелл вернулась домой из пустыни, где занималась поисками какого-то особенного цветущего куста, и обнаружила, что её увеличительное стекло потемнело. Это выглядело так, что когда она попыталась посмотреть сквозь него, то увидела темноту, как будто кто-то пролил на него кофе. Оно дёргалось и съёживалось, когда она попыталась его приподнять, но так и оставалось тёмным пятном – словно расплавилась и почернела сама линза. А ещё стекло дрожало и дёргалось у неё в руке как живое.

Сама не понимая почему, Мейбелл не могла выпустить стекло из рук, как будто кто-то приказал ей его держать. Оно стало каким-то мягким и пушистым, буквально живым, и Мейбелл даже почувствовала, как у него в ручке бьётся сердце. А когда она снова попыталась посмотреть сквозь него, то увидела такое, о чём наотрез отказалась рассказать, даже дедушке Вдове.

Однако на её вопли сбежались все соседи.

В тот раз дедушке Вдове повезло. Ему удалось подавить заразу и выдворить Погибель из посёлка с помощью Ритуала очищения, который он вдалбливал в меня с самого детства. Позднее ему удалось понять, как вообще Погибель умудрилась пробраться в это увеличительное стекло. Строго говоря, он сам допустил техническую ошибку. Поскольку Мейбелл гостила в посёлке у своей сестры Арманды, хозяйки магазина рукоделия, дедушка Вдова не стал лишний раз переписывать Книгу имён. Но неделей раньше Мейбелл почувствовала, что прикипела к посёлку душой и решила у нас остаться, да вот только дедушка Вдова об этом не знал. И этого оказалось достаточно, чтобы Погибель получила свою лазейку. Достаточно, чтобы весь посёлок оказался под угрозой.

Вот что я имела в виду, когда говорила о том, как важно соблюдать все Ритуалы в точности, без малейших ошибок или отклонений. Вот почему я так боялась открывать ворота ночью и так скрупулёзно выполняла обязанности после этого в надежде, что моя слабость не разрушила всю защиту.

Я пинком распахнула дверь Приюта. Ангелина сидела на полу и возилась со своим Павлиньим глазом и вороньим пером. От неожиданности она дёрнулась и выронила перо. И лицо у неё показалось мне странным, чуть ли не виноватым, как будто я застала её за чем-то нехорошим. А потом я увидела, какую кучу травы из запасов дедушки Вдовы она успела спалить, хотя уже знала, что делать этого не следует.

Ладно, сейчас не до этого. Я заметалась по комнате, схватила «Ритуалы на каждый день» Гренальдины, пучок перьев кардинала, пузырёк с освящённым маслом и мешочек очищающих трав. Уже на пути к двери я просто на удачу прихватила с собой любимый сборник стихов.

– Что случилось? – спросила Ангелина.

– Некогда болтать, – выпалила я.

И помчалась к дому сапожника Петрова Донни.

Я не очень представляла, что же буду там делать. Ну, то есть я вот так просто возьму и изгоню Погибель? Может, тревога окажется ложной? Может, над сапожником решил подшутить кто-то из наших мальчишек вроде Чаппи Беннингсли, который целыми днями слонялся по посёлку с шайкой своих лизоблюдов. Они развлекались тем, что залезали в чужие дома и переставляли там мебель, или дырявили самые роскошные платья в лавке мистера Джилли, или вырывали последние страницы в книгах из передвижной библиотеки. Весь посёлок страдал от их выходок, и им ничего не стоило перепугать до смерти робкого сапожника, расшатав его стол. Я могла лишь надеяться на это и молиться Тому, Кто Слушает, пока бежала по улице, прижимая к себе скрипку и всё остальное.

Почему, ну почему дедушка Вдова сейчас уехал?

Лавка Петрова Донни оказалась запертой, и мне пришлось обойти дом, чтобы постучать в боковую дверь, ведущую на кухню. Я стучала целую вечность, пока мне не открыла жена сапожника, Мерилоу. Эта добрая женщина всегда угощала меня в праздник солнцестояния необычными печенюшками в виде созвездий. Мерилоу стояла, стискивая руки, не в силах справиться с тревогой.

– Где Петров? – спросила она.

– Я оставила его за воротами, – сказала я. – Я бежала сюда во весь дух.

– Умница. – У неё в глазах блеснула надежда. И мне, честно говоря, стало легче. По крайней мере, Мерилоу не считает, что я не справляюсь с обязанностями.

– Ну что ж, идём, – сказала она.

Но сначала Мерилоу накрепко заперла дверь. Домик был маленький: лавка, мастерская, спальня да кухня. На миг я задержалась в мастерской Донни, где он тачал сапоги. Мне всегда нравилась эта комнатка, пропахшая кожей, со странными инструментами, развешанными на стенах, частями башмаков, раскиданными повсюду, и подмётками, напоминавшими отпечатки ног. Меня завораживали и молотки, и мелкие гвоздики, и готовая обувь на подставках, ожидавшая своих хозяев. Однако моей заботой были вещи, которые намного опаснее подмёток и молотков, – от них могли пострадать не только ноги жителей посёлка.

Сейчас здесь было как-то слишком уж темно, и не только из-за закрытых ставен. Мерилоу принесла свечу, но толку от неё было немного. Напротив, темнота вокруг неё словно стала ещё плотнее, ожила, поглощая свет, как пролитое на пол молоко. Она кружилась и обволакивала меня, приникая всё ближе. Кажется, краем глаза я заметила какое-то движение, тень, мелькнувшую в свете свечи. Сверчок негромко зарычал.

– Сюда, – сказала Мерилоу и повела нас на кухню.

На столе стояла одна-единственная тонкая чашка. Она не была перевёрнута и дрожала – единственный звук, раздававшийся в доме. Она стучала по столу, как будто её бил озноб от холода. Я протянула руку и прижала её: чашка остановилась.

В дверь громко постучали. Мерилоу отправилась посмотреть, кто пришёл.

Я стояла в тихой сумрачной кухне, не сводя глаз с замершей чашки. Что здесь происходит?

И тут возникло это чувство. Как будто на затылок легла влажная рука, отчего стало покалывать кожу.

Мы со Сверчком были не одни в этой комнате, больше нет.

Нет, сюда проникло что-то ещё. Жуткая вещь, угрожающий сумрак, разруха и смерть, которые я так старалась удержать снаружи.

Сама Погибель проникла в посёлок.

Это я была виновата, и теперь мне это исправлять.

На кухню ворвался Петров Донни, потный, задыхающийся, лишённый сил.

– Она остановилась. – Он показал на чашку.

– Да, – кивнула я, – но ненадолго. Мне нельзя медлить.

Я заключила кухонный стол в круг из очищающих трав, насыпанный на полу, и побрызгала по углам комнаты маслом. Я три раза обошла по кругу всю кухню, повторяя защитную молитву для всех, кто вошёл в этот дом и кто выйдет из него: да не коснётся их порча от Погибели и не последует за ними туда, куда они пойдут. Я сожгла немного трав и пеплом нарисовала треугольники на лбу у Мерилоу и Петрова Донни для защиты. Сверчку я тоже нарисовала треугольник. Он буквально трясся от страха, и мне пришлось погладить его по спине, чтобы хоть немного успокоить.

Ну вот, теперь можно начинать.

Я пролистала «Ритуалы на каждый день» до заложенной пером страницы. Эта старая книга была вся пропитана пылью, и я едва не расчихалась. Только не чихать: тогда от Ритуала не будет никакого толка. Те, кто выходит на бой с тёмными и древними началами, не унижаются до чихания.

Я начала читать, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно глубже и увереннее.

– О Тот, Кто Слушает, внемли словам твоих слуг, собравшихся здесь против адских сил тьмы…

Чашка единожды звякнула по столу и больше не шелохнулась.

– …Против адских сил тьмы, несущих нам зло. Мы молим тебя о спасении, ибо живы только милостью твоей. Мы просим прощения за любое причинённое нами зло, вольное и невольное…

Чашка задрожала – на этот раз очень сильно. Она так подпрыгивала на столе, как будто напоминала о том, чтобы её наполнили.

«Ты сама не понимаешь, у какой силы ты встала на пути, малявка!» – прошептал голос.

Я оглянулась, но не увидела, кто мог это сказать. Даже Сверчок не спускал глаз с чашки.

– Кто-то из вас это слышал? – спросила я.

– Что слышал? – удивился Петров.

– Неважно. – Я покачала головой и продолжила: – Мы повелеваем Погибели покинуть это место, ибо иначе её поглотит свет! Изыди или сгори в пламени этой свечи, в пламени наших сердец!

Я зажгла свою свечу от свечи Мерилоу. Неяркий язычок казался таким ничтожным по сравнению с силой Погибели, однако от него у меня потеплело на сердце. Я взяла скрипку и заиграла «Иссоп и слёзы», короткий грустный плач, всего несколько нот, звучащих по кругу почти без изменений, как будто собака кружится на месте, чтобы уютно улечься у огня. Это был нежный мотив, с каждым повторением проникавший всё глубже в душу. Поддавшись порыву, я принялась мурлыкать в такт мелодии, как и полагается Защитнице, выполняющей Ритуал от всего сердца. Потому что иначе ты не справишься с таким ужасным врагом, как Погибель. Или ты веришь в то, что делаешь, всем сердцем и вкладываешь в свои слова и поступки только самые лучшие стремления, или вообще ничего не добьёшься. Ты делаешь, что в твоих силах, а дальше лишь надеешься на лучшее.

Чашка всё сильнее и сильнее стучала по столу, сминая дерево. Я уже испугалась, как бы она не опрокинула освящённую свечу и не испортила Ритуал. Надо было поставить свечу подальше, например на стул. Глупая ошибка. Сверчок заскулил, закружился у моих ног, вздыбив шерсть, как кошка. Понялся такой шум, что мне пришлось выкрикнуть последние слова:

– Изыди, тьма! – кричала я. – Убирайся туда, откуда пришла! Да поглотит тебя свет!

Чашка взвилась в воздух и полетела мне в лицо.

Удар по голове был так силён, что я опрокинулась на спину.

Сверчок взвыл. На кухне сами по себе вспыхнули все свечи, а ставни с грохотом распахнулись, впуская в дом сапожника потоки света.

Я лежала на спине, и в голове пульсировала боль.

– Ох, милая, ты сильно ушиблась? – Надо мной склонилась Мерилоу.

– Нет, не очень, – сказала я.

– Сработало? – спросил Петров Донни.

Я неловко уселась. Сверчок подскочил и стал лизать мне руки.

– Ещё как сработало, – заверила я. – Ритуалы никогда не подводят.

Петров Донни помог мне встать. Мерилоу положила мне на лоб компресс.

– Кажется, ничего страшного, милая, – сказала она. – Только может остаться синяк.

Несмотря на боль от ушиба, я чувствовала себя неплохо. Ритуал и правда сработал. Мне удалось всё сделать правильно. Я уже собралась с духом и направилась к двери, когда Мерилоу придержала меня за руку.

– Гусси! – окликнула она.

– Что?

– Почему это случилось?

Хотела бы я сказать ей правду. Но тогда мне пришлось бы признать свою вину. Так что я ограничилась самым неопределённым, ни к чему не обязывающим ответом, который пришёл мне в голову:

– Погибель – это дикая и неуправляемая сила, – сказала я. – Нам никогда не понять, чего она добивается и зачем приходит и уходит.

– Но почему именно к нам в дом? Почему в чашку к моему Петрову?

– На это я не могу ответить. – И это, по крайней мере, было правдой. – Но ты не сомневайся: вы не сделали ничего плохого. Даже не думай.

– Ладно, – сказала она, но не очень-то мне поверила.

– Можно вас попросить никому не рассказывать об этом? Не хочу, чтобы в посёлке возникла паника.

– Не скажем ни одной живой душе, – заверила Мерилоу. – Даю слово.

– Очень признательна, – сказала я.

– Это тебе спасибо, – сказала Мерилоу. – Без тебя мы бы пропали.

– Я просто делаю то, что должна.

Я старалась выглядеть совершенно уверенной, но внутри меня всё дрожало. Нужно срочно найти способ всё исправить, пока не поздно.

Глава 10

Этим вечером вдобавок к обряду Последних огней я на всякий случай провела Ритуал защиты для всего посёлка. Честно говоря, я втихомолку испытывала благодарность за то, что зараза не поползла дальше и положение наше не ухудшилось, но всё по-прежнему висело на волоске. Я не была уверена, что зараза больше не посмеет появиться где-то ещё. Я возвращалась домой совершенно измученная, и Сверчок устало пыхтел, топая за мной по пятам. Я была в ужасном настроении, на грани отчаяния, и мне было не до разговоров.

Судя по всему, Ангелина это почувствовала и много не болтала.

– Я договорилась со Всадницей, – сообщила я. – Она обещала заняться поисками твоих родных. На это может уйти не один день.

– Спасибо, Гусси, – сказала она. – Я у тебя в неоплатном долгу.

Ангелина пила какой-то странный чай собственного приготовления – как пить дать из запасов дедушки Вдовы. Его вонь показалась мне смутно знакомой, сродни той, которую приходится терпеть, когда торгуешься у ворот с немытыми бродягами в лохмотьях: сушёные глаза тритонов, что ли? Я терпеть не могла, когда такие нищеброды появлялись в посёлке. Зато дедушка Вдова непременно тащил их к нам и обхаживал, как особ королевской крови. И они сидели у нас, нагло рассматривая меня своими буркалами и расспрашивая, откуда я родом. Я всегда считала, что они на самом деле чёрные колдуны, или бродячие оборотни, или вообще привидения, прикидывающиеся людьми, но дедушка Вдова поднимал меня на смех.

– Ты весь день тут просидела? – спросила я.

– А вот и нет, – сказала Ангелина. – Сегодня я была не одна. Этот милый паренёк, Коннор Карниволли, заходил сюда. Он искал тебя.

– Вот как? – Мне стоило большого труда держать глаза опущенными.

– Ага. Он показал мне карточные фокусы. Благослови его Господь, не очень-то у него получается, но ему нравится выступать. И если он наберётся опыта, то станет отличным фокусником, верно?

– Ты так думаешь?

– А потом Коннор поводил меня по посёлку и показал самые интересные места. Я накинула шаль и помалкивала. Мы встретили коричневую кошку и трёхногого пса по кличке Гомер. Он просто бегает по улицам, самый дружелюбный щенок в мире – конечно, после Сверчка. А ещё Коннор купил в булочной абрикосовое печенье и угостил меня.

– Ух ты! – воскликнула я. – Да вы с Коннором отлично провели день!

– Я бы не сказала так категорично, – ответила она. – Но Коннор очень милый паренёк. Я рада, что у тебя тут такие хорошие друзья. Тебе повезло жить здесь.

Я лишь стиснула зубы и топнула по полу.

– Как приятно это слышать.

Вот именно, я завидовала. Хотела бы я тоже заниматься чем-то вроде прогулок с Гомером и угощения абрикосовым печеньем. Я вообще не помнила, когда в последнее время ела печенье и уж тем более мило провела день, чтобы не спеша его съесть. И при одной мысли о том, как тут развлекалась Ангелина, пока я надрывалась, прикрывая её и себя, я закипала от злости.

Я плюхнулась на кровать, не желая ни с кем разговаривать. Я вообще не открою рта до самого утра. Всё, о чём я мечтала, – мир и покой, и крепкий сон до самого утра.

И тут Ангелина принялась что-то мурлыкать под нос у себя в углу, где она устроила гнездо из подушек и книг и попивала свой вонючий чай.

Я прижала ладони к ушам и постаралась не обращать внимания, но не тут-то было. Что-то такое было в этой мелодии, памятное с давних времён: так иногда невнятная фраза, сказанная незнакомцем, кажется вам знакомой и почему-то днями не идёт у вас из головы. А она выводила эту песенку снова и снова, уткнувшись в книгу – «Сборник костяных напевов» святой Бартелингвы. Это было руководство о том, как превратить человеческие кости в музыкальные инструменты, например бедренную кость во флейту, ребра – в ксилофон, или что можно сделать с мелкими косточками запястья. По мне, так эту книгу следовало запретить заодно со всеми её советами. И наконец я не выдержала.

– Тебе не надоело? – выпалила я.

– Нисколько. – И она принялась насвистывать.

Я вскочила с места, подошла к ней, вырвала книгу из рук и захлопнула как можно громче.

Ангелина ошалело смотрела на меня снизу вверх. Чашка с чаем подрагивала у неё в руках.

– Знаешь, если что-то тебе непривычно, это не обязательно должно быть плохо, – сказала она.

– Это ты о чём?

– Костяные флейты, – ответила она. – Это прекрасная практика, правда. Люди получают музыку от мёртвых. Они воздают им честь, превращая усопших в сосуды для музыки. Они наполняют их кости своим дыханием, прославляя их. Что тут может быть плохого?

Я могла лишь молча прожигать её взглядом, и она не опускала глаза. Вообще-то в словах Ангелины была своя логика, и я это понимала. Я была неправа, чёрт возьми, но не собиралась это признавать.

– И что это была за глупая песня? – осведомилась я.

– Какая песня?

– Та, которую ты бубнила без передышки битый час, – ответила я. – Она меня чуть с ума не свела.

– А, да так. – Она пожала плечами. – Просто сложилась пара нот.

– Как это она могла сложиться? – возразила я. – Я же её знаю. Я миллион раз её слышала.

– Хм, – сказала Ангелина. – Интересно.

– Это не интересно, это бесит. Я даже не могу вспомнить, где слышала её раньше.

– Ну, может, тебе легче будет вспомнить, если напоёшь её сама, – предложила она.

И снова это была хорошая идея. И снова она меня разозлила.

– Я не пою, – отрезала я. – У меня голос как у старой жабы. Койоты и то лают лучше.

– Я уверена, что ты слишком строго себя судишь, – заявила она. – Но раз уж тебя так раздражает собственный голос, ты ведь можешь сыграть на скрипке?

– Ну да, пожалуй, могу.

– Я очень хочу послушать, – сказала Ангелина.

Сверчок тут же насторожился. Я взяла скрипку и попробовала подобрать мелодию. Как я уже сказала, она была простенькая, часто повторялась и к тому же казалась мне такой знакомой, что уже звучала внутри, оживая где-то в крови. Ангелина пением стала добавлять импровизации в основную тему и усиливать её повторами. Я и сама не заметила, как стала вторить ей. Как будто я угадывала, что она собирается сделать в следующую секунду: музыка объединила нас так, как я никогда прежде не считала возможным.

– Вот, – прошептала Ангелина, улыбаясь и не открывая глаз, – теперь всё верно.

Когда пришло время меняться партиями, это оказалось так просто, как будто мои пальцы сами знали, как надо играть, как будто песня всегда жила в окружавшем нас воздухе и лишь ждала, чтобы её облекли в звуки.

Никогда в жизни мне не удавалось ничего подобного. Я не писала песен и даже не участвовала в их сочинении. Мне не доводилось создавать самой нечто такое, что потом могло считаться моим.

– Нашим, – сказала Ангелина.

– Да, – кивнула я. – Нашим.

– Хочешь сыграть ещё раз?

– Ужасно хочу.

И мы начали ещё раз, теперь уже вполне уверенно – каждая знала свою партию. Ангелина по-прежнему совершенствовала её, добавляя новые вариации то в одном месте, то в другом. Я догадалась, что она импровизирует, оживляя и украшая то, что делаю я. Я попробовала повторять за нею и тоже добавила несколько нот. Ангелина тут же подхватила их, какие-то ускорила, какие-то растянула. Так мы творили вместе, создавая нечто новое, чувствуя друг друга так тесно, словно читали мысли.

А потом случилось и вовсе невероятное. Я до сих пор не знаю, как это объяснить. Мир вокруг словно затопила тьма, как будто больше не было крыши над головой, а вместо неё распахнулось ночное небо и звёзды на нём опустились нам навстречу: ни дать ни взять волшебные плоды великого ночного древа. Они оказались совсем близко, и я могла бы сорвать и надкусить любой из них, чтобы заключённое внутри сияние полилось наружу, словно спелый сок, заполняя собою мир. Правда-правда. Я почти чувствовала пряный вкус звёздного света на языке, и жгучая сладость музыки стекала мне в горло.

И тут песня кончилась. Ангелина сидела и смотрела на меня, не проронив ни слова. И я тоже не знала, что сказать. Я ещё не переживала ничего похожего. Кажется, воздух в комнате всё ещё потрескивал от пронизавшей его музыки. А у меня возникло чувство, что я могу сделать что угодно и стать кем угодно – стоит только захотеть. Мир лежал передо мной во всей своей необъятности, полный возможностей и мест, куда я могу отправиться, или людей, которых я узнаю. Это наводило на мысли, что мои невероятные сны на самом деле были воспоминаниями, что я и правда родилась где-то в другом месте, где на скалах над океаном стоит маяк и корабли уходят за горизонт. Или же эти сны показывали возможное будущее, меня, какой я стану однажды, и мир, в котором когда-то окажусь?

Но нет, я же была Защитницей, и меня готовили к этой судьбе с самого рождения. У меня не может быть иных возможностей. У меня есть долг, есть ответственность. Посёлок – это мой дом, и он нуждается в моей защите. Особенно сейчас, когда Погибель нашла лазейку в воротах, и к тому же из-за моей ошибки.

– Что с тобой? – спросила Ангелина.

Я покачала головой.

– Просто устала, и всё. Хочешь, помолимся за твоих родных?

Ангелина сразу погрустнела.

– Да, – сказала она, – очень хочу.

Вместе мы зажгли Свечу во здравие за родных Ангелины, чтобы они пережили ночь в пустыне, и одну за Всадницу тоже. Пока я повторяла слова Таинства, Ангелина смотрела на мигающее пламя, отражавшееся в её глазах. Что-то странное таилось в глубине этих глаз, может быть, какое-то невысказанное горе.

А может, настороженность.

В эту ночь я увидела совершенно новый сон.

Я видела нечто невероятное.

Я была чайкой в этом сне и летела высоко над волнами, а с горизонта на меня надвигался шторм.

Я была четырёхмачтовым кораблём, терзаемым штормовыми валами, возносившими меня к самому небу, словно корабль-призрак, и гонимыми жестоким ветром, пока моё сердце не разбилось о скалы.

Я была горящим в ночи маяком, и мой луч летел над водой, борясь с окружающей тьмой единственной ведомой мне песней, песней горящего сердца.

Я была семьёй, запертой в корабельном трюме. Я была океанской водой, заливавшей трюм, поднимавшейся всё выше и выше, до колен, до груди, до горла. Я была последними пузырьками воздуха, вылетавшими из их ртов.

Я была их обессилевшими сердцами, их остывающей кровью. Я была самой Смертью, явившейся за ними, чтобы принять их в свои объятия и упокоить в Вечном молчании.

Я была океаном, полным рыбы и темноты, таким глубоким, что лишь слепые твари пожирали друг друга у самого дна, куда не проникает свет, а скользкие мрачные чудовища хранят свои тайны.

Я была младенцем, маленькой девочкой, найденной среди обломков крушения, закутанной в одеяло и смотревшей на луну, пока надо мной перекликались на незнакомом языке чужие женщины.

Глава 11

Я вынырнула из сна, как будто тонула в глубокой воде. Я задыхалась и кашляла, лёгкие горели, а руки ломило от усилий. Сверчок вскочил мне на грудь и лизал лицо, пока я не пришла в себя. Ангелина уже встала и теперь смотрела на меня, держа в руках книгу и чашку с чаем.

– Что-то странное приснилось?

А правда, что мне приснилось? И что означали все эти невероятные сны?

– Вроде того, – сказала я.

Я потёрла глаза и сплюнула. Голова немного болела, но только в том месте, куда попала чашка Петрова. Солнце ещё не встало, раз Ангелина читала при свече – значит, хотя бы сегодня я не проспала.

– Я вообще-то отлично толкую сны, – сообщила она. – Если, конечно, ты мне их расскажешь.

Дедушка Вдова никогда не принимал всерьёз толкование снов. Говорил, что почти всегда это «мелкое хулиганство безответственных шарлатанов». Называл толкование снов в лучшем случае искусством складно врать и говорил, что с таким же успехом можно было читать судьбу по следам улитки.

– Даже не думай доверять тому, кто берёт на себя смелость толковать сны, – твердил он. – Это не более чем разрозненные осколки, носимые ветром. И любое придаваемое ими значение будет не более чем твоим домыслом, порождённым неуверенностью и тревогой. Выдумкой, одним словом.

– Дай-ка я угадаю, – сказала Ангелина. – Твой дедушка Вдова не одобряет онейромантию?

– Ангелина, я впервые в жизни слышу это слово.

– Это значит толкование снов, – объяснила она. – Это настоящее искусство. Или даже наука. В ней сведущи все, кто творит ритуалы.

– Да неужели? – спросила я, продевая голову в ворот мантии. – Да будет тебе известно, что дедушка Вдова творит ритуалы лучше всех на этом берегу реки, и он считает это ерундой.

Ангелина наградила меня совершенно новым взглядом. Впервые я увидела в её глазах ту жёсткость и подспудную силу, которой дай волю – и она спалит дотла весь посёлок.

– А тебе никогда не приходило в голову, – выдала она, – что твой дедушка Вдова может оказаться вовсе не таким непогрешимым и всезнающим кладезем премудрости, которым ты его считаешь?

Я не поверила своим ушам. Такой глупости я ещё в жизни не слышала. Я подскочила к Ангелине и ткнула в неё пальцем.

– Дедушка Вдова – великий человек, – отчеканила я. – Он главный Защитник этого посёлка, и мы с тобой обе обязаны ему жизнью. Я не позволю порочить его имя под крышей его собственного Приюта. А если тебя это не устраивает, можешь катиться на все четыре стороны.

Ангелина потупилась, так что рыжие волосы скрыли лицо.

– Я… я прошу прощения, – сказала она. – Я никого не хотела обидеть.

– Мне плевать на то, что ты хотела. И у меня, между прочим, есть работа. Сверчок, за мной!

Я взяла скрипку, и мы вдвоём поспешили к воротам, не обращая внимания на Ангелину, так и сидевшую молча и потупившись в своём углу.

Я прошла противосолонь и прочла молитвы тонким и хриплым голосом. Ух, до чего же он у меня противный! Хорошо хоть скрипка не подводит, и Сверчок, как всегда, был на высоте. Недавние сны не шли у меня из головы, как будто на языке оставался вкус соли, а тело содрогалось от ударов шторма, и я не переставала гадать, что это значит. Были ли это воспоминания? Не попала ли я сюда из дальних стран, спасённая после кораблекрушения? Как меня вообще занесло в эту пустыню?

Я так погрузилась в эти мысли, что сделала лишний круг вокруг посёлка, сбив напрочь весь Ритуал. Пришлось пройти ещё круг по солнцу, чтобы ликвидировать ненужный эффект, и прочесть молитву задом наперёд – а это ой как непросто. Я уже пропустила Погибель за ворота один раз (и в доказательство получила здоровенную дулю на лбу) и не собиралась снова давать ей шанс. Почему мне так трудно сосредоточиться на деле? Что вообще со мной творится?

Просто слишком много навалилось всего и сразу: Беннингсли, Ласло Дунц, упавшая Книга имён и зараза у Петрова Донни, а вот теперь эти сны и переживания о моём прошлом. Не говоря уже о том, что сами жители посёлка как с ума посходили. Как я могу сосредоточиться на защите нас всех от Погибели, если понятия не имею, что творится в мозгах у людей в моём собственном посёлке? Но и этого мало – Ангелина свалилась мне на голову со своими домыслами и намёками, не говоря о доморощенной волшбе. И вдобавок ей ещё хватило наглости очернить дедушку Вдову в его же собственном доме! Нет, этого я ей спустить никак не могла. И неважно, что с ней мне было так весело музицировать.

Вдобавок музыка нам дана не для веселья, верно? Так могут считать бездельники, которые торчат у Старой Эсмерельды, но не я. Музыка дана для Ритуалов, для защиты посёлка. Может, иногда она помогает отвлечься от Погибели в самые длинные и страшные ночи, но никогда не бывает фривольной: у неё обязательно есть цель. Мне музыка нужна для работы, это важный инструмент в ежедневных ритуалах. И если она идёт от сердца, то неважно, если кому-то покажется весёлой или прекрасной. Главное – чтобы она работала.

Я понимала, что веду себя неправильно. И где там носит эту Всадницу? Скорее бы уже вернулась с новостями про родителей Ангелины, чтобы выкинуть её из головы.

Я ничего не могла с собой поделать: сны по-прежнему не шли у меня из головы. Я так и не избавилась от привкуса соли, от влаги на лице, от обжигающего пламени маяка, от безбрежной свободы полёта, когда можно отправиться куда угодно, оседлав невидимые воздушные вихри, – как рыбы плывут по течению в воде. Это будило во мне новые, незнакомые желания. Что же лежит по ту сторону пустыни? Какие возможности для меня открыты? Я действительно попала сюда из других краёв? А если то место, где я появилась на свет, и есть единственное подходящее для меня место в мире? А что, если там ещё живут мои родные?

Уже заканчивая последний круг, я вдруг обратила внимание на пучки перьев, развешанные по четырём углам ограды. Я никогда не жалела на них бечёвки, плотно связывая маленькие пучки, колебавшиеся под ветром, словно алые факелы, зажжённые ради защиты самой жизни. И тем не менее в двух пучках оставалось всего лишь по два пера. В третьем – и вовсе одно: вызывающее алое пятно на бурой стене посёлка. Четвёртого пучка не было совсем.

Вот это было странно. Ещё никогда не терялось сразу так много перьев. То есть бывало, конечно, что после особенно жестоких бурь мы недосчитывались одного-двух перьев, но никогда они не пропадали вот так. К тому же каких-то тринадцать часов назад, во время Последних огней, все перья были на месте, и с тех пор не было замечено сильного ветра – по крайней мере, такого, что мог бы растрепать плотно завязанные пучки. Там, где был четвёртый пучок, бечёвка оказалась порванной: звери её погрызли, что ли? Но кому могло так приспичить пообедать перьями кардинала? Определённо не койоту и уже тем более не волку – вообще никому из хищников. Так что же тут случилось?

Придётся мне заглянуть к мистеру Майелле в его питомник, чтобы восстановить защиту посёлка. Точнее говоря, мне следует отправиться прямо к нему сразу, как закончу Ритуал. А заодно я смогу спросить у него, куда его носило ночью в бурю, хотя я не была уверена, что очень хочу услышать ответ.

Но на обратном пути в посёлок, после того как я проскрипела Утренний гимн, я всё же задержалась у сторожки Большого Гордо. Я понимала, что нужно спешить в питомник, но мне не давал покоя вопрос, на который только у Гордо мог найтись ответ. Я с силой ударила в его дверь три раза.

– А, это ты, Гусси, – сказал он.

В руке он держал исписанную тетрадь: его крупный корявый почерк мог разобрать только он сам.

– Привет, Гордо, – поздоровалась я. – Что, весь в трудах?

– Да так, ерунда, – ответил он. – Просто стишки сочиняю.

Я не могу описать, что почувствовала в эту секунду. Как будто в животе проснулся и зажужжал здоровенный жук, вспышка, прокатившаяся по жилам и ударившая в мозг, яркая и шумная. Меня охватил жгучий интерес к стихам Большого Гордо.

– И о чём же на этот раз? – выдавила я с трудом.

– О чайке, – сказал он. – Мне сон приснился.

У меня закружилась голова, а ноги стали ватными.

– Сон, говоришь?

– Ну да. – Он почесал карандашом большую лысую голову. – Мне приснилось, будто я чайка и летаю над морем, а далеко светит высокий маяк. Никогда не видел такого странного сна.

– Неужели? – У меня дрогнул голос. – И что же в нём такого странного?

– Он был как будто и не сон вовсе. – Большой Гордо пожал плечами.

– То есть?

– Сам не знаю, – вздохнул он. – Как тут объяснишь? Вот как будто этот сон снился кому-то другому, а я туда нечаянно попал. Вроде прокатился на чужой лошади.

А вот это уже никак нельзя было назвать ерундой. Если твой сон настолько силён, что может затянуть в себя кого-то ещё, это… это серьёзное дело. И как бы дедушка Вдова ни отмахивался от значения снов, это бы заставило его призадуматься. Это бесспорно было знамение.

«Ну же, спроси его, – зашептал внутренний голос. – Задай ему свой вопрос».

– Гордо, – сказала я, – откуда я сюда попала?

Его брови медленно поползли вверх, на самый край массивного лба.

– То есть где меня нашёл дедушка Вдова? – пояснила я. – Я родилась здесь, в посёлке? Или меня привезли откуда-то из другого места?

– Ну, Гус, я даже не знаю, что тебе сказать. А разве дедушка Вдова не рассказал тебе всего сам?

– Нет, даже не собирался, – сказала я. – Он только и твердит, что я стала для него благословением, ниспосланным Тем, Кто Слушает, прирождённой Защитницей, на благо посёлка.

– Вот, и я буду придерживаться такого ответа, – заявил Большой Гордо. – Коли дедушка Вдова так тебе говорит – значит, это неспроста.

Ещё неделю назад меня бы вполне удовлетворил такой ответ. Даже два дня назад – и то бы сошло. Но не сейчас, больше нет.

– Гордо, пожалуйста, – взмолилась я. – Неужели ты ничего не можешь мне сказать?

– Прости, – ответил Гордо, – но я и сам знаю не больше тебя. Сначала тебя тут не было, а потом раз – и ты уже здесь. Совсем ещё крошка, и говорить не умела. Но ты бы только видела тогда дедушку Вдову. Я ещё не видел, чтобы он так улыбался! Ты хоть знаешь, что с тобой у него началась совсем другая жизнь?

– Со мной?

– А с кем же ещё? До того как ты появилась, он был не таким. А с тобой он сильно изменился. Он стал… я бы сказал, добрее. И улыбаться стал чаще.

– Но я бы не сказала, что слишком часто, – заметила я.

– Ты бы посмотрела на него прежнего.

Я не удержалась от горького смеха.

– Если тебе действительно так хочется это узнать, должна быть запись в нашем архиве. В конце концов, новых жителей записывают не только в Книгу имён.

Архив. Я совсем про него забыла. И правда, есть ведь ещё всякие законы и правила, не относящиеся к Ритуалам. И я часто забываю о том, что они вообще существуют, слишком занятая своими обязанностями. Может, в архиве есть запись о том, как я попала в посёлок. Может, дедушка Вдова вообще официально меня удочерил. Кто знает? Мне до сих пор не приходило в голову этим интересоваться.

– Спасибо, Большой Гордо, – сказала я.

– Всегда пожалуйста, Гусси. Только будь поосторожнее, ладно? Иногда неизвестному лучше так и оставаться неизвестным.

– Может быть, – сказала я.

Однако я ни минуты так не думала. В смысле – это ведь моя жизнь, разве нет? И я заслуживаю знать о ней всё, что сумею раскопать.

Я помнила, что так и не заменила перья кардинала и это очень важно для безопасности посёлка, но я успею отлично сделать это после Дневных восхвалений, и к тому же как я буду выполнять свои обязанности, если в голове у меня такая каша? А если я не сумею сосредоточиться и вложить в них свои самые лучшие стремления? А это запросто может случиться, когда голова занята мыслями о моём происхождении.

Итак, вместо того чтобы пойти в питомник к мистеру Майелле, я понеслась во всю прыть на другой конец посёлка, где в здании общественного суда находился архив. Это было неуклюжее маленькое квадратное здание, одно из первых, появившихся на этом месте. Его построили из необожжённых кирпичей, причём глину для них брали здесь же, на месте. В итоге оно напоминало уродливую огромную птицу, которая села на песок да вдруг окаменела. В детстве я его так и называла – Птицедом, и даже боялась, что когда-нибудь птица проснётся, стряхнёт с перьев куски глины и унесётся куда глаза глядят, искать лучшей доли.

Поскольку почти все споры (случавшиеся в посёлке очень редко) решались на площади для собраний, возле церемониального столба, здание суда превратилось в склад для записей и документов, которые считались достаточно ценными, чтобы их стоило хранить. Заправляла здесь одна пожилая леди, мадам Голеску, с годами и сама ставшая похожей на этот дом. Она расплывалась за своей конторкой подобно старой клуше и тряслась над отданными ей на хранение документами, как наседка над яйцами. Комнату украшали маленькие салфеточки, ярко раскрашенные птичьи косточки и перья и маски из лопаток койота. Как женщина, посвятившая всю свою жизнь охране чужих документов, мадам Голеску являла для меня тайну, великую и ужасную. О ней шептались, что она успела объездить весь свет, что она была ведьмой, что у неё не меньше десяти детей по разным странам и что она жила в них до того, как явилась сюда. И тем не менее вот она, не вылезает из-за своей конторки, кисло улыбается и потчует всех песочным печеньем.

Мне вообще-то нравилось здание суда. И я не была здесь уже целую вечность. Так что я даже немного обрадовалась, что пришла сюда сегодня.

Я открыла дверь, задев подвешенный над нею оберег из иностранных золотых монеток: металл тихонько зазвенел, как будто по комнате пронёсся летний дождик. Разбуженный им хор самых разных звуков приветствовал меня, пока я шла под это бодрое пение. Вот его я и имела в виду, когда говорила, что мне здесь нравится. Такая приветливость всегда оставляет в тебе желание прийти сюда ещё раз. И хотя большинство наших жителей терпеть не могли эти «дверные звонки» мадам Голеску, я не принадлежала к их числу.

Мадам Голеску красовалась в пышном пурпурном платье, а тяжёлые серьги в ушах были разрисованы как настоящие глаза. Седые волосы торчали в узле на макушке, как растрёпанный кактус. Она сидела за конторкой, заслоняя запертую дверь в хранилище, как всегда.

– Так-так, старушка Гусси, – воскликнула мадам Голеску. – Что же привело тебя сегодня в мой правительственный особнячок?

– Я хочу найти запись, – сказала я.

– И ты пришла именно туда, куда нужно! – просияла она. – Это какая-то определённая запись?

– Я ищу… в общем… я ищу запись про себя, – ответила я. – Любые документы о том, как я попала в посёлок.

На физиономии мадам Голеску мелькнула любопытная гримаса: лишь намёк на кривую ухмылку и блеск в глазах – я бы затруднилась объяснить, что это было. А в следующий миг на место вернулась дежурная улыбка, как будто ничего и не было.

– Я на удивление хорошо помню тот день, – сообщила мадам Голеску. – Ты была очень милой малюткой в коротком платьице: я никогда не видела ребёнка с такими огромными круглыми глазами. Тебя окружали сплошные тайны – довольно странно для маленькой девочки. Зато дедушка Вдова был вне себя от счастья, когда ты появилась.

– Так вы знаете, откуда я родом? – воскликнула я. – Ну, в смысле, как я сюда попала?

– Нет, милочка, этого я сказать не могу. Но архивы никогда не врут, а уж мэр Беннингсли позаботился о том, чтобы твоё прибытие было оформлено как положено.

– Вы разве сами их не читали? – удивилась я.

– Я стараюсь не совать нос в чужие дела, – сказала она. – За исключением тех людей, кто мне неприятен. Вот документы Лукреции Беннингсли я прочла не меньше десяти раз, это точно. Но тех, кто мне симпатичен, я стараюсь не задевать. Всё, что мне нужно знать, они расскажут мне сами, если потребуется. Я не сплетница.

– Понятное дело, – пробормотала я, испытывая сильные сомнения, что это правда. – Но вы не против, если я загляну в свои документы сама?

– Конечно, нет, милочка. Публичные архивы для того и существуют. – Она встала и извлекла из ящика огромное кольцо с ключами. Минуту покопалась в поисках нужного ключа, и вот уже массивная деревянная дверь распахнулась передо мною во всю ширь. – Обожди здесь минуту. Я мигом найду то, что нужно.

И мадам Голеску скрылась в тёмной комнате.

Я так и осталась стоять в окружении нелепых диковин из неведомых мест, зонтиков, статуэток, бутылок из-под шампанского и ваз с изображениями костлявых воинов – миллиона сувениров из миллиона жизней, прожитых где-то этой странной тихоней из хранилища архивов. Женщиной, которую никто не знал толком, державшую свои тайны при себе. Я часто думала, на что это похоже – прожить вот такую неистовую жизнь и не отвечать ни за кого, кроме себя, не беспокоиться постоянно о целом посёлке. Только я и мои желания – вот и всё, и никаких обязательств.

Честно говоря, это выглядело довольно привлекательно. Просто как мечта.

Прошло несколько минут, прежде чем мадам Голеску вернулась в шорохе пышного платья: вежливая улыбка исчезла без следа, сменившись озабоченной миной. За все годы, что я её знала, я впервые видела её такой растерянной.

– Гусси, детка, – сказала она, – похоже, твои документы пропали.

– Пропали? – переспросила я.

– Да, – кивнула она. – Я нашла пустое место на полке, где они должны были храниться – в конце концов, ты одна у нас с фамилией Перл, – но там ничего нет.

– А их не могли переложить на другое место?

Мадам Голеску подбоченилась и напыжилась, отчего стала походить на переспелую виноградину.

– Только не я, можешь мне поверить. Я вообще не помню, чтобы прикасалась к твоей папке с тех пор, как поместила её в архив, и ключей больше ни у кого нет. Возникает мысль о незаконном проникновении.

– Типа её… украли? Именно мою папку?

– Не люблю столь категоричных утверждений… но да.

– И кто мог это сделать?

– Уверяю тебя, милочка, что не имею понятия.

А вот это мне не понравилось, ну ни капельки!

– Честно говоря, я не сталкивалась ни с чем подобным с того дня, как повстречалась с Копчёной Люсиндой.

– Вы встречались с Копчёной Люсиндой? – спросила я. – И остались живы, чтобы об этом рассказать?

Мадам Голеску нахмурилась.

– Да, – подтвердила она, – далеко отсюда, в одной таверне. Мы все там застряли, десять человек, чтобы переждать бурю, и за всю жизнь мне не довелось встретить ведьму страшнее этой. После этого я пришла в себя через две недели – оказалось, всё это время я бродила босая по пустыне. А что тогда случилось – вспомнить так и не смогла. Две недели просто выпали из жизни, и я не сумела их вернуть. Позднее я узнала, что таверна была разрушена и в развалинах нашли десять скелетов. Выжила я одна. – Она закашлялась и покачала головой, теребя подвеску с беличьим черепом. – Забавно, что именно сейчас я об этом вспомнила.

Я не верила своим ушам. Мадам Голеску встретилась с Копчёной Люсиндой – и не кончила свои дни кучей костей на обочине! Здесь действительно кроется какая-то тайна. Вот бы услышать когда-нибудь все её истории!

– Ага, ну ладно, всё равно спасибо, – сказала я. – И сообщите мне, если вдруг папка найдётся.

– Непременно, милочка, даже не сомневайся.

Я уже стояла на пороге, когда мадам Голеску окликнула меня:

– Гусси!

– Да?

– Ты там поосторожнее.

Я кивнула и вышла на пыльные улицы посёлка. Что же могло приключиться с моими документами? Или дедушка Вдова сам забрал их по какой-то причине? С какой стати кому-то скрывать моё прошлое, даже от меня?

По тому, как жарко припекало солнце, было ясно, что вот-вот придёт пора для Дневных восхвалений. Придётся снова отложить визит к мистеру Майелле за перьями кардинала. По спине снова поползли мурашки от страха. А вдруг я опять делаю что-то не так, не успев разделаться с заразой? Ох, как же будет стыдно за меня дедушке Вдове…

Пришлось повторить про себя, что всё будет хорошо. Непременно будет. Только бы мне успеть заменить перья до заката.

Со скрипкой в руках я направилась за ворота, по-прежнему снедаемая множеством вопросов, из-за которых стремления в моём сердце текли сразу во все стороны – как песок, сдуваемый с ладони ветром во время Дневных восхвалений.

День выдался на редкость жаркий, и я чуть не изжарилась в своей мантии. Прямо скажем, жизнь у Защитника не сахар, и во многом именно из-за необходимости носить этот удушающий наряд. Мне не сразу удалось выкинуть эти мысли из головы, прежде чем я нагнулась, набрала горсть песка и пропустила сквозь пальцы, повторяя молитвы и высматривая, не появилась ли Всадница. Однако куда ни глянь – всюду лежало ровное пыльное одеяло, как будто затаилось в ожидании того, кто придёт и нарушит эту неподвижность. Кажется, даже облака висели на одном месте как приклеенные.

Мне всегда было интересно: неужели облака не скрывают ничего, кроме капель влаги? А вдруг это одеяния ангелов, решивших посмотреть на нас? Или же сами облака живые – например, как души спящих, отправившиеся в дальний полёт. Пожалуй, у облака была бы неплохая жизнь: знай себе пари высоко надо всеми да иногда поливай дождичком, если попросят. Облако может сделать много хорошего и любоваться, как под ним расцветает земля.

Вот такие мысли бродили у меня в голове, вытеснив все стремления, пока я отсчитывала четыреста шестьдесят семь шагов до столба, где полагалось благословить Книгу имён. Да, мои мысли уплыли далеко за облака, когда я сделала шаг номер четыреста шестьдесят шесть и оказалась в добрых пяти футах от Книги имён. Я застыла на месте. Я ведь не могла сделать лишние шаги. Это бы нарушило весь Ритуал, и мне пришлось бы шагать задом наперёд, чтобы всё начать сначала. Мало того что на это уйдёт прорва времени, я и выглядеть буду ужасно глупо на глазах у всех этих людей, которые спешат по своим делам, здороваются со мной, доверяют мне свою безопасность, а я даже не способна правильно выполнить Ритуал, который повторяю каждый день столько, сколько себя помню. Это лишь подогреет их страхи того, что я недостаточно хороша, чтобы быть Защитницей, и что дедушка Вдова непонятно о чём думал, оставив меня присматривать за посёлком.

Я не знала, что делать. Если даже я смогу добраться до столба в один большой прыжок – выглядеть это будет по-дурацки. Бартлеби Боннард уже ехидно ухмылялся, глядя на меня, и Мартина, чинившая замки в посёлке, робко махнула мне рукой. Нельзя давать им повод считать, что я не справилась!

Я посмотрела на Сверчка, а он посмотрел на меня. «Спасибо, что всегда понимаешь меня, дружище!» – подумала я.

Пожалуй, придётся что-то придумать на ходу.

Я накинула подол мантии на голову и воздела руки, как будто бросала вызов самому солнцу или взывала к Тому, Кто Слушает, внимательно отнестись к тем важным вещам, которые я сейчас скажу.

Я начала читать Таинство – древний наговор, призывающий саламандр; сама не знаю почему, просто это было первое, что пришло в голову – Высшей речью, языком Защитников древности. Мне вообще нравилась Высшая речь со всеми этими вычурными словесами и окончаниями. Они звучали мерно и внушительно сами по себе, даже если никто ничего не понимал. Втихомолку я радовалась, что дедушка Вдова далеко и этого не видит. Он бы ужас как рассердился на такой спектакль. Но зато все остальные принимали молитву за чистую монету. Кое-кто даже задержался, чтобы послушать, важно кивая и как бы желая сказать: «Видите, малышка Гусси не жалеет сил, чтобы защитить наш посёлок», пока им не надоедало и они не отправлялись восвояси. Под конец даже Бартлеби Боннард пожал плечами и поплёлся прочь.

Теперь главное – не упустить момент. Наверное, стоит выдать им мой прыжок как «новый символ веры». Точно, так я и скажу.

Главное – не приземлиться на задницу. Вряд ли тогда меня станут слушать.

Я затравленно оглянулась: не следит ли кто-то за мной, особенно из семейки Беннингсли, а потом присела и совершила самый длинный прыжок в своей жизни.

Я приземлилась в двух футах от Книги имён. Ладно, можно закончить Ритуал и отсюда.

«Не так уж плохо, – подумала я. – Даже очень неплохо».

И тут я увидела, что в слуховом окне на крыше особняка Беннингсли белеет лицо: как призрак, выглядывает из-за занавески. Это ещё кто такой и зачем его понесло на чердак?

Наши взгляды встретились на секунду, и я поняла, что это Чаппи Беннингсли глазеет на меня собственной персоной. И что-то в его взгляде дало мне понять, что он разгадал мою уловку, увидел, что это всё не более чем обман. Это был такой знающий взгляд, но и грустный тоже. Он задёрнул занавеску и скрылся. Зная, как мне всегда «везёт», я могла предположить, что он отправится прямиком к папаше и доложит, что я натворила, – а значит, об этом узнает и дедушка Вдова. Мне стало так стыдно, что даже сердце заныло: какая же я шарлатанка и никакая не Защитница!

Я скрипнула зубами, высоко подняла голову и заиграла «Гимн полуденному светилу». Но как бы я ни старалась, я понимала, что этого недостаточно. И пока не случилось чего похуже, надо мне поспешить за перьями кардинала.

Питомник, где мистер Майелла разводил кардиналов, был самым любопытным местом в посёлке – разве что после особняка Беннингсли. Сюда не пускали собак, и Сверчку пришлось остаться на улице, когда я одна вошла внутрь. Передняя поражала шикарной обстановкой и безупречной чистотой, тем более невероятной, раз мы жили в сердце пустыни. Толстый заморский ковёр на полу радовал глаз яркими красками. Его дивные узоры таили в себе магию дальних стран. К стене было подвешено увеличительное стекло, и рядом была устроена витрина с коллекцией миниатюрных, с ноготь, портретов женщин с причудливыми причёсками. Я не понимала, с какого перепугу кому-то могло войти в голову потеть над такой мелочью, но было интересно смотреть через увеличительное стекло на них, замечая множество мельчайших деталей, спрятанных художником в портретах. Мелкие белые звёздочки в зелёных глазах пышной блондинки, или тигриная мордочка в тёмных локонах другой дамы, или сверкающие сосульки на улыбающихся губах третьей. Они казались мне полными тайн, эти дамы из неведомых стран: как их портреты попали к мистеру Майелле и вообще кто был автором этих миниатюр?

Мистер Майелла небрежно звал их своими сёстрами.

– Какие же они сёстры? – однажды не выдержала я. – Они ничуть не похожи. Ни друг на друга, ни на вас.

– Со временем ты поймёшь, – ответил он с загадочной улыбкой, – что родня бывает не только по крови, дитя.

Ух, как я разозлилась! Терпеть не могу, когда он так меня зовёт!

Я, наверное, уже успела сказать, что мистер Майелла не очень-то мне нравится. То есть скорее не нравится вообще. И думаю, что он вообще никому не нравится. И насколько я могу судить, ему этого и не надо. Должна признаться, что он принадлежит к немногим людям в нашем посёлке, которые меня пугают.

Давайте-ка я немного расскажу о нём, а вы уж решайте сами, идёт?

Мистер Майелла – костлявый тип шести с половиной футов роста. Он не носит ничего, кроме чёрных, идеально пошитых костюмов, выписанных откуда-то издалека и изготовленных из необычного блестящего материала. Даже мистер Джилли не может угадать, откуда взялась такая ткань. Она отражает свет так, что если бы он оказался на солнце (совершенно невероятное событие, поскольку днём он не высовывает носа, даже за едой, если я и видела его на улице, то уже в сумерках, когда он мог скользить по улицам, как холодный сквозняк, со своей жуткой улыбкой-оскалом, и радостно махать ошарашенным испуганным соседям, как будто получил первый приз), то переливался бы всеми цветами радуги так ярко, что вам бы пришлось зажмуриться. И как я уже сказала, он всегда улыбался, как будто резал лицо пополам, так широко, что вы могли видеть все до единого невероятно белые зубы. Редкие седеющие волосы он плотно приглаживал к черепу и прятал под широкополой шляпой, даже в помещении. У него был низкий мощный голос, отчего даже самое простое высказывание звучало как приговор судьи.

Никто понятия не имел, где его раскопал дедушка Вдова. Всё, что нам было известно, – мистер Майелла появился в посёлке вскоре за дедушкой Вдовой. Не поймите меня неправильно, этот человек был для нас незаменим – нам требовались перья кардиналов для Ритуалов, и этим сказано всё. Таких созданий, как кардиналы, очень трудно растить в неволе в пустыне, а мистер Майелла был гением по части птиц, в этом сомневаться не приходилось. Перья его кардиналов имели богатый глубокий оттенок, явно от здоровых птиц, и явно сами по себе обладали немалой силой. Иногда заезжие торговцы предлагали нам перья на продажу, и они не шли ни в какое сравнение. У кардиналов мистера Майеллы перья горели как огоньки и видны были издалека, это факт.

Однако этого было недостаточно, чтобы расположить меня к этому типу. Тем более что он был слишком странным. Маленькой, я терпеливо следила за тем, как дедушка Вдова и мистер Майелла исчезают за задней дверью, ведущей прямо в птичник, где жили кардиналы. На двери были вырезаны птицы и странные символы на древнем языке прежних Защитников – ещё более старые, чем Высшая речь. Я понимала, что это ритуальный орнамент, настолько сложный, что даже со словарём мне требовался не один час для перевода. Чем я и занималась в детстве не один раз – вот только надписи на двери постоянно менялись. Не спрашивайте меня как, и вряд ли это дерево само себя украшало новой резьбой, и тем не менее это факт. Каждый раз, стоило мне оказаться в этой комнате, орнамент на двери менялся. И никому не позволялось входить в эту дверь, кроме дедушки Вдовы. По крайней мере, я таких не знала. Стоило мистеру Майелле заговорить, и ты оказывался в его власти из-за загадочных и грозных интонаций гулкого голоса. Я могла лишь надеяться, что мне хватит стойкости всё же задать ему вопрос о прогулках во время бури.

На прилавке у мистера Майеллы имелся колокольчик.

Я вошла и позвонила. Я ничего не услышала, но Сверчок завыл снаружи, как и всегда. Наверное, это был звук такой частоты, которую слышат только собаки.

В смысле, собаки и мистер Майелла, конечно. Задняя дверь распахнулась, и он вышел, отряхивая плечо от бурых деревянных опилок.

– Ах, кого я вижу, маленькая мисс Густавина!

– Гусси сойдёт, – сказала я.

– Конечно, конечно. Присаживайся.

Он сел в кресло, и даже этот жест выглядел у него театрально.

– Итак, Густавина? – начал он. Он воздел руки, и длинные костлявые пальцы зашевелились в шутливом извинении. Приложив руку к сердцу, он добавил: – Прости. Гусси.

– Мне нужны перья кардиналов.

– Конечно, нужны! Иначе зачем бы ты пришла? Определённо не для того, чтобы проведать старичка. – Он трагически вздохнул. – Ты больше не навещаешь меня, Гусси. Мои сёстры ужасно скучают.

– Не сомневаюсь.

От этого его улыбка стала ещё шире, так что я смогла увидеть даже зубы мудрости.

– Тебя что-то беспокоит? – осведомился он. – Какие-то проблемы, из-за которых ты пришла просить моего совета?

«Откуда он узнал?» Ну нет, меня так просто не поймаешь!

– Я просто пришла за перьями, и мне пора бежать. Много дел сегодня.

Мистер Майелла распахнул глаза и так уставился на меня, что у меня веки припекло. А он всё никак не отводил взгляд. Наконец он так резко хлопнул в ладоши, что я подпрыгнула.

– Перья, ну конечно! – воскликнул он. – И сколько сегодня надо?

– Одиннадцать, – ответила я.

Мистер Майелла поднял тонкую белую бровь. Она искривилась на его бледной физиономии, как чайка из моего сна.

– Одиннадцать, – повторил он. – Ай-ай-ай… – Он прищурился, не спуская с меня глаз. – Это ведь не имеет отношения к тому маленькому недоразумению, что случилось сегодня у Петрова?

У меня вспотели руки.

– Ничего об этом не знаю, – сказала я, – и вам тоже не следует.

– Ты права, – сказал он, – не следует.

Он резко выскочил из кресла и вырос над прилавком, как тощий восклицательный знак.

– Одиннадцать перьев для Густавины. Сию минуту.

Мистер Майелла открыл массивную деревянную дверь в птичник, всю покрытую символами. Он приоткрыл её лишь чуть-чуть, чтобы протиснуть внутрь своё тощее тело. А потом, как будто делая мне одолжение, выглянул, ухмыльнулся и открыл её пошире.

И я успела заглянуть внутрь. Я увидела всё за какую-то секунду. В золочёных клетках без дверец величаво восседали на своих насестах кардиналы. Самочки золотисто-серые с коричневым и лишь лёгким оттенком алого, как дым от костра на фоне рассветного неба. Самцы насыщенно алые, как роскошный бархат, как маленькие язычки чистейшего пламени. Перья реяли в воздухе повсюду, вспыхивая в лучах света из окна в своём медленном падении.

Но дверь со скрипом захлопнулась, и волшебное видение пропало. Я осталась стоять в тишине, окружённая диковинами из прежней жизни мистера Майеллы, а сердце все ещё сжималось от восторга перед только что увиденным чудом. Я ощущала это каждый раз: как будто мне позволили заглянуть в дворцовую сокровищницу или даже увидеть тайны, укрытые в сердце самого солнца.

Через несколько минут дверь приоткрылась – теперь лишь на узкую щёлку, – и оттуда выскользнул мистер Майелла. В руках он держал целый пучок ослепительно алых перьев. Я сразу почувствовала исходившую от них силу, великое волшебство, пронизывавшее каждую ворсинку, магию древнюю, как сама земля, передававшуюся от птицы к птице. Меня пробрала дрожь.

– Спасибо, мистер Майелла, – сказала я и низко поклонилась.

– Нет, Густавина, – возразил он, – это тебе спасибо.

И меня поразило, с какой грустью он на меня посмотрел. Даже едва заметная улыбка в уголках губ была полна жалости.

Не знай я его так хорошо, я могла бы подумать, что мистер Майелла переживает из-за меня. Или, по крайней мере, знает что-то важное, но неизвестное мне.

– Мистер Майелла, – задала я давно подготовленный вопрос, – что вы делали в ночь, когда налетела буря?

Он удивлённо поднял брови.

– Не понял?

– Я видела вас из окна, в самом начале бури, как вы шли к воротам. Что вы делали? Почему вы оказались снаружи?

– Похоже, – процедил мистер Майелла, – что ты глубоко ошибаешься. Ты не могла меня видеть снаружи. Я был здесь, в этом самом птичнике, и заботился о своих подопечных.

– Но я же видела вас, мистер Майелла. Я видела, как вы низко надвинули шляпу и пробирались куда-то в самую бурю.

– Ничего ты не видела! – рявкнул он и грохнул что было силы кулаком по столу.

Меня ошарашила эта вспышка. Как бы я ни боялась мистера Майеллу, он никогда прежде не повышал на меня голоса – он вообще ни на кого не кричал. Я даже предположить не могла в нём такой способности.

В комнате повисла тишина, и в этом напряжённом молчании мистер Майелла овладел собой. Он поправил галстук и шляпу и уселся, демонстрируя свою безупречную осанку, сложил руки на коленях и посмотрел на меня.

– Мистер Майелла, – пролепетала я.

– По-моему, тебе лучше уйти. – Его сдавленный голос был чуть громче шёпота.

– Но послушайте. Я же просто стараюсь выяснить, что происходит у нас в посёлке. В смысле, творится и правда что-то странное…

– Вон из моего питомника, – сказал он. – Сейчас же.

Может, мне следовало остаться. Может, мне следовало надавить на него и заставить выдать все тайны, прибегнув к полномочиям Защитницы и авторитету дедушки Вдовы – любому способу добиться правды. Может, всё пошло бы по-другому, сделай я это.

Но я ничего не сделала. Меня обескуражила и вспышка ярости мистера Майеллы, и его ледяное молчание, последовавшее за этим. Я вообще очень плохо переношу, когда на меня кричат, и к своему стыду сама чуть не разревелась. Не хватало ещё так унизиться перед этим мерзким мистером Майеллой.

И я сделала единственное, на что оказалась способна. Я постаралась как можно более достойно отступить: развернулась и вышла из двери.

– Увидимся, – кинула я на прощанье.

Я надеялась, что это прозвучало как угроза.

Снаружи Сверчок лежал в пыли с голодным и несчастным видом.

– Идём, малыш, – позвала я. – Поищем, чем подкрепиться.

Но по дороге в Приют мы наткнулись на Ласло Дунца, устроившегося в тени цирюльни Дональда Дитери. Увидев меня, он ухмыльнулся и сплюнул в пыль.

– Чего тебе надо? – спросила я.

– Я должен кое-что тебе сказать, Гусси, – сообщил он.

– Вот как? Ну, давай выкладывай. А то мне нужно ещё кое-где побывать, кое-что сделать, выполнить Ритуалы – в общем, заняться кое-чем, что тебе так не нравится.

– Ах, вот как? Не нравится? Нет, нет, Гусси, ты меня совсем не понимаешь. Я люблю наш посёлок и всех, кто в нём живёт. Только они совсем сбились с пути. И я стану тем, кто поможет им вернуться на правильную дорогу.

Он встал и направился ко мне, грохоча по своей тарелке.

– Никто у нас никуда не сбивался, – возразила я. – Мы просто стараемся выжить и поддерживать безопасность. И да будет тебе известно, что мои Ритуалы защищают и тебя тоже.

Ласло Дунц уже был совсем близко: отвратительная физиономия, вонючие обноски. Сверчок не выдержал и зарычал, и Ласло застыл на месте.

– Да, ритуалы ты проводишь, Гусси, – сказал он, – и искренне считаешь, что я тебе должен быть за это благодарен. Но я тебе не благодарен. Вот ни капельки. Потому что единственное, от чего ты нас защищаешь, – это правда.

– Какая ещё правда? – возмутилась я. – Что Погибель только и мечтает, как до нас добраться? Мы же все это знаем.

Глаза Ласло Дунца сверкнули яркой голубизной, и лицо скривилось, как у хищника.

– Ты тоже из этой шайки. Пешка у старого мошенника дедушки Вдовы и Беннингсли.

– Никакая я не пешка! – выпалила я.

Но Ласло Дунц лишь расхохотался, качая головой.

– Думаешь, сумеешь спастись? Не надейся! Мы давно застелили эту постельку, и придётся теперь в ней спать – деваться некуда!

Я лишь пялилась на него, ошалело распахнув рот.

– Погибель уже идёт, – продолжал он, – и тебе её не остановить! По сути, она уже здесь. В этом самом месте, прямо сейчас, пока мы спорим, среди нас.

И он поплёлся дальше со своей шумной тарелкой, не сказав больше ни слова.

Я же подумала: а вдруг это не я впустила заразу, открыв ворота? Может, это сделал кто-то другой?

Может, это был Ласло Дунц?

Глава 12

Мы со Сверчком были уже возле самого Приюта, когда на меня налетел Большой Гордо. Он дико размахивал руками и явно был испуган.

– Эй, Гус! – закричал он. – Ты должна сама это увидеть!

Я застонала.

– Что ещё?

Но он лишь махал, призывая меня за собой, за ворота посёлка, туда, где в песке должна была лежать надёжно закопанная куриная лапка.

Потому что она не была надёжно закопана.

Нет, вместо этого я увидела здоровенную яму с разбросанным повсюду песком и глиной – лапки в яме не было.

– Кто это сделал? – воскликнула я. – Это была рысь? Или бродячая собака?

– Должен признаться, Гусси, я понятия не имею, – сказал он.

– Как это ты понятия не имеешь? – возмутилась я. – В промежуток последних трёх часов кто-то явился сюда и выкопал лапку прямо у тебя под носом, и ты мне заявляешь, что никого не видел?

Большой Гордо лишь почесал свою лысую башку и виновато вздохнул.

– Я же писал, – признался он. – Поэму, посвящённую вулканам. И вот я застрял на одной строчке – кстати, ты не знаешь рифму к слову «саламандрин»? – а потом она пропала, осталась только яма, и никого вокруг.

– Снова ты со своими стишками! – выпалила я, и Большой Гордо так виновато поморщился, что мне стало немного неловко. Но с какой стати? Это ему должно быть неловко! Это он проявил беспечность и пренебрёг долгом! – Ладно, кто-то ещё видел, как это случилось?

– Вряд ли, – сказал он. – Я никого не заметил. Я понимаю, что надо бы расспросить людей, но подумал, что чем меньше жителей об этом узнает, тем лучше.

Вообще-то это была весьма здравая мысль. Но с другой стороны – это лишь вопрос времени, когда в посёлке заметят такую огромную яму прямо напротив ворот.

– Ладно, ладно. – Я потёрла виски. – Я об этом позабочусь.

– Гусси, ты сама-то как? – Голубые глаза Большого Гордо светились искренним сочувствием. И на какое-то мгновение меня потянуло повиснуть у него на плече и выплакаться всласть, жалуясь на то, как всё идёт наперекосяк, как я испугана и как мне не хватает дедушки Вдовы. Но я не могла этого сделать. Я должна была выполнять свой долг, проводить Ритуалы. Мне некогда плакать. Я закусила губу, сжала кулаки, топнула ногой и постаралась набраться ярости и упрямства – как всегда делал дедушка Вдова, когда видел, что кто-то ошибся.

– Знаешь, ты бы лучше всё же занялся делом, – сказала я как можно тише и внушительнее. – А я пока с твоего позволения всё же постараюсь хоть немного поесть, а потом заново развешу перья кардинала, а потом буду искать новую лапку взамен той, которую ты проворонил.

Это была отвратительная нападка, я честно вам говорю, и понимаю, что гордиться мне нечем. Но я и не стараюсь ничего приукрашивать. Да, я разозлилась, и я сорвала злость на милом старине Гордо. Иногда ведь человек совершает такое, чего потом стыдится, верно?

И я направилась к Приюту, исходя злобой. Ну что за ужасный день! И с каждым часом он становился только хуже.

Я открыла дверь в Приют. В комнате было темно, как ночью. Ангелина, скрестив ноги, сидела на полу и пялилась на стену, едва освещённую одной свечкой. На стене раздобытым где-то куском мела она нарисовала ворота и звёзды за ними. Я услышала, как она выводит какую-то странную мелодию. Рыжие волосы свесились на лицо, так что получилось какое-то подобие капюшона. Руки она простирала перед собой, словно молилась на стену, призывая что-то, умоляя войти в ворота.

С порывом ветра дверь за мною захлопнулась.

Ангелина подскочила, вырванная из транса, и резко обернулась, так что пламя свечи отразилось у неё в глазах. Вены вздулись на шее, и она с рычанием оскалилась на меня, скрючив пальцы, как когти. Она превратилась в какое-то ужасное злобное существо, готовое на меня наброситься и растерзать в клочья.

Я отшатнулась к двери. Сверчок заскулил. Я поднесла пучок перьев кардинала к лицу, как будто они могли меня защитить.

И тут снова в одно мгновение когти Ангелины превратились в пальцы, хищный оскал в улыбку, а горящие злобой глаза потускнели до обычного мягко-серого цвета.

– Привет, друзья, – сказала она. – Простите. Я не слышала, как вы вошли.

И тут в дверь застучали кулаками: снаружи закричал Большой Гордо.

– Гус! Скорее!

Я не знала, что делать. Я не понимала, что творится. Я оглянулась на Ангелину, мило улыбавшуюся мне из своего угла, а потом распахнула дверь: там стоял портной мистер Джилли. Он был в полной панике и обливался слезами.

– Мои модели! – стонал он. – Ах, мои бедные прекрасные костюмы!

– Что случилось? – спросила я.

– Как что? Они чуть меня не убили! Чуть не задушили до смерти!

– Кто вас чуть не убил?

– Я же говорю! Мои костюмы! – повторил он. – Гусси, они ожили! И они хотели меня убить! Меня, который их создал! А я так их любил!

Он снова разрыдался, обхватил руками Большого Гордо за шею и повис на нём, обливаясь слезами.

Я знала, что это значит. Это была Погибель. Она по-прежнему где-то в посёлке.

– Постойте, я сейчас, – сказала я.

Я шагнула назад и закрыла за собой дверь. Я должна была действовать быстро. Я схватила перья кардинала, скрипку и книгу дедушки Вдовы с Ритуалами очищения.

– Всё в порядке? – спросила Ангелина, и её голос был полон искр и света, как лунный луч. Я посмотрела на неё, сидевшую в окружении свечек, и странные мрачные врата за её спиной, и меня пробрала сильнейшая дрожь. Я вперила в неё яростный взгляд.

– С тобой я разберусь, когда вернусь, – пообещала я.

Я выскочила вон спиной вперёд и захлопнула дверь. А потом мы со Сверчком бегом припустили к лавке мистера Джилли.

Глава 13

Лавка мистера Джилли с готовым платьем и галантереей была наглухо заперта, как будто в попытке не допустить внутрь солнечный свет. Я прижала к себе скрипку и сумку. Я три раза глубоко вдохнула и выдохнула. Я прочла три коротких молитвы и размяла руки. Я на фут приоткрыла дверь, и мы со Сверчком проникли внутрь.

Здесь было светло как днём из-за множества мигавших свечей: они горели повсюду. Ещё здесь было душно – гораздо жарче, чем снаружи, и слегка пахло горелым, керосином и искрами от кремня и трутницы. В углу топилась печь: угли светились ярко, как в преисподней.

Остатки костюмов были разбросаны по всей лавке. Вечерние платья с кружевными подолами и цветочной вышивкой, цилиндры, и смокинги, и жилетки либо валялись на полу, либо висели на лестничных перилах, как будто только что в них были люди, которые пропали в мгновение ока. Они напоминали останки, разбросанные по комнате порывом жестокого урагана.

Было тихо-тихо, и ничто не двигалось.

Очень подозрительно.

Сверчок прижался к полу и зарычал.

Я открыла книгу Ритуалов и прочла короткий отрывок о силе сияния, изгоняющего тьму, о страхе тьмы перед светом. Это могло показаться глупым, учитывая то, как ярко была освещена мастерская. Ну в смысле – как может Погибель бояться света, если только что сама запалила здесь все свечи? До меня вдруг дошло, что это и правда звучало смешно – все эти вычурные напыщенные слова, совершенно бесполезные в данной ситуации. Я решительно захлопнула книгу.

По комнате пролетел сквозняк, отчего со стола с шорохом соскользнула шёлковая блуза. Оказавшись на полу, она принялась шнырять и шумно принюхиваться, и изо всех углов послышались смешки и перешёптывания. Это было нехорошо, да что там – совсем плохо.

«Гус, не время для паники. Ты же Защитница, в конце концов. Ты в ответе за всё, что здесь происходит».

Я выпрямилась, свела вместе каблуки и высоко подняла голову по стойке «смирно». Потом поднесла скрипку к подбородку и стала играть. Это был печальный гимн, медленный и мелодичный. «Забытые останки святой Мери Кин». Мне нравилась эта баллада. И она вполне могла считаться погребальным гимном. Я даже стала подпевать, исключительно для себя, так тихо, что никто бы не услышал – даже Сверчок. Я сама не знала, почему вспомнила именно её. Просто она первая пришла на ум.

Когда я перешла ко второму куплету, в котором святая Мери Кин пыталась соблазнить Одинокого Прекрасного Принца, чтобы спасти его от убийц, подосланных принцессой Биконбрайт, одно из платьев, красивый и элегантный наряд с длинными рукавами травянисто-зелёного цвета, поднялось с пола мастерской. Я не поверила своим глазам.

Длинный рукав подхватил край подола, и платье закружилось, медленно вальсируя на гладком дощатом полу. Говорите про мистера Джилли что хотите, но он был настоящим чистюлей. У меня иногда тарелки в буфете не сверкали такой чистотой, каким был у него пол. А платье всё танцевало, искусно выполняя сложные па в такт моей мелодии. Когда я заиграла припев («Слава святой Мери Кин, покровительнице обители Биботтл!»), с пола поднялся ещё один наряд, цветастое домашнее платье с широким поясом, и составил компанию зелёному туалету – теперь они танцевали вдвоём. Должна признаться, это было красивое зрелище: два элегантных туалета, заполненные лишь дыханием ветра, кружились в шелесте ткани над полом. Рядом со мной заскулил Сверчок, он стал теребить меня за рукав, как будто просил прекратить играть.

И тут случилось нечто любопытное.

Представляете, я вдруг почувствовала, что не хочу останавливаться. Я не хотела увидеть, как прервётся танец двух платьев. Я наслаждалась тем, как они танцуют для меня. Мне как будто наконец-то воздали по заслугам, искренне выразив восхищение моей игрой. Я исполнила последние четыре куплета и, когда заиграла последний припев, не удержалась от слёз. Стоило умолкнуть последним звукам скрипки, как платья разомкнули объятия и опустились на пол безжизненной грудой ткани.

Я осторожно подобралась к зелёному платью и потыкала носком башмака. Оно было совершенно пустым – даже воздуха внутри не осталось. Я наклонилась и подняла его.

Это был действительно красивый наряд, изысканный и шикарный, в таком впору явиться на бал в особняке Беннингсли. Хотела бы я однажды облачиться во что-то похожее и побывать на балу. Правда, не обязательно в таком же платье, я вообще сомневалась, что платья – это мой стиль. Достаточно будет просто быть нарядной, на время отказавшись от мантии Защитницы. Но вряд ли мне вообще суждено это испытать, почувствовать себя элегантной и свободной и беззаботно кружиться в вальсе, как только что делали эти два чудесных платья.

Я почувствовала в себе нечто странное: дедушка Вдова называл это ощущение зовом. Это когда ты сам не понимаешь, что заставляет тебя поступать именно так. Дедушка Вдова всегда предупреждал меня, что нельзя поддаваться зову. Он объяснил, что он иррационален и чаще всего противоречит долгу и ответственности Защитников.

– Нам не зря были даны правила и предписания, – повторял он. – Следуй правилам и выполняй Ритуалы, и делай это безукоризненно, во что бы то ни стало. Не слушай тоненький голосок, толкающий тебя то в одну сторону, то в другую. Перед тобой всегда есть прямая дорога. Это путь, проложенный Ритуалами. Всё остальное опасно.

Но в жизни было не всё так просто. Этот зов не был мимолётным любопытством, из-за которого мы суём нос в кладовку соседа или совершаем какую-то похожую ерунду. Это была песня. Мелодия, так и звучавшая у меня в голове, пять жалких нот, повторяющихся без конца. Она так привязалась ко мне и не давала покоя, как будто Сверчок выл у меня над ухом.

И я сделала кое-что, чего, скорее всего, делать было нельзя. Я выпрямилась, и подняла скрипку, и сыграла эту песню – в точности, как хотел от меня зов. Это был весёленький мотивчик, и он был таким энергичным, что я невольно ускорилась.

Клетчатое платье поднялось с пола и потянулось, как будто после сладкого сна. Оно немного покачалось на месте, прислушиваясь к мелодии, шелестя подолом у себя в углу. Затем зелёное платье подскочило и сделало пируэт, развеваясь, как пышный цветок. Смокинг с плывущим над ним цилиндром отвесил забавный поклон и понёсся в танце рука об руку с длинным свадебным туалетом, со всей элегантностью следуя моей музыке.

Вскоре уже всё помещение заполнили костюмы и платья и пустые головные уборы, подхваченные дикой пляской. Невидимые танцоры двигались в унисон: никогда в жизни я не видела ничего более невероятного. Можете мне поверить: даже гостиная старой Эсмерельды не могла похвастаться такой вечеринкой. Беспорядок непрерывно нарастал: платья кружились всё быстрее, один за другим всё новые костюмы соскакивали с плечиков и накидывались друг на друга. Я играла быстрее и быстрее, так что вторившие ритму наряды сливались в цветастом водовороте, образуя целую вселенную ярких красок. Я как будто сама создавала этот мир, своей песней вдыхая в космическую пустоту новую жизнь. Все эти изысканные туалеты послушно танцевали под мою песню, все созданные мною миры оживали и умирали, повинуясь звукам скрипки. Я чувствовала, как молнии слетают с моих пальцев, играющих целыми вселенными, – наверное, так чувствует свою силу и власть Тот, Кто Слушает.

Наконец песня ускорилась до настоящего галопа, от которого кровь вскипела в жилах. Я не замечала ссадины и мозоли на пальцах, и сердце билось так сильно, что наверняка просвечивало даже сквозь одежду. Однако зов продолжал нарастать, и песня снова ускорилась, как стремящаяся к водопаду река. Я не удержалась и стала притопывать на твёрдом полу, пока в ушах не загремело, как будто эскадрон кавалеристов пронёсся по пустыне на дикой скорости. Я вдруг расслышала грубый смех и разговоры, мужские голоса перекликались с женскими, и вот уже бокалы звенят на праздничном столе, и хрустит разбитое стекло, и в ответ слышатся развязный хохот и крики.

Я прыгала и кружилась, и играла всё быстрее, я танцевала сама, безжалостно топча грубыми башмаками навощённый пол в лавке мистера Джилли. Мой голос возносился к небесам, и сама лавка наполнилась жизнью, превратившись в средоточие смеха и радости. Я ничего не могла поделать – только играла быстрее и быстрее. Как будто меня подчинил себе кто-то другой, и теперь душа моя была охвачена пламенем, и всё, что я могла, – лишь продолжать играть. Я кружилась по комнате, и мантия развевалась вокруг меня, и все наряды, что были в лавке, давно покинули свои места на полках и вешалках и присоединились к этому дикому празднеству. Я не могла удержаться от хохота, я была так счастлива, ведь столько невидимых друзей устроили этот роскошный бал специально для меня. Это было прекрасно: столько кружащихся красок, как будто сам ночной небосвод заглянул в заведение мистера Джилли, только чтобы потанцевать со мной, только чтобы включить меня в их хоровод и сделать одной из них хотя бы на время. Да я ещё никогда в жизни не была так счастлива!

И только дикий вой Сверчка вырвал меня из этого безумия.

Внезапно я осознала, что я делаю, как прыгаю и кружусь с идиотским видом, зачарованная зовом Погибели. Я резко остановилась и перестала играть. И тот же миг все наряды безжизненно рухнули на пол, точно такие же, какими я нашла их сначала.

Я не могла отдышаться и обливалась пóтом. Меня одурачили как маленькую, заманили этим зовом сирены. И если бы не Сверчок, я бы, наверное, так и играла скорее и скорее, пока не стёрла пальцы до крови, а моё сердце лопнуло бы от изнеможения. И тут уж мне точно пришёл бы конец, даже не сомневайтесь. В который раз Сверчок спас мне жизнь.

Я наклонилась и дала ему облизать моё лицо. Вот вернёмся домой, и я уж постараюсь найти ему самую вкусную мозговую косточку.

И вовсе эти платья не были настолько изысканными и элегантными – их сделало такими дыхание Погибели. Оно вдобавок запросто могло наполнить их ядом. Придётся мистеру Джилли всё это сжечь – иначе никак.

Я была Защитницей, и у меня был свой долг. Я обязана очистить это место от малейших следов тьмы, от мерзкой заразы, принесённой Погибелью, и ничто мне не помешает.

Пол устилали груды нарядов, как будто лепестки невиданных цветов. Однако меня больше не купишь этой пестротой – не выйдет! Я могла поддаться на обман, совсем ненадолго, но больше такого не случится.

Я откашлялась и прочла Таинство. Теперь надо было обойти комнату и благословить все углы, но меня немного пугало то, что платья опять могут вскочить и приняться за старое. Вместо этого я воткнула пучок перьев кардинала в щель между половицами, встала рядом и замкнула себя в круг из очищающих трав. Теперь я была готова начать Ритуал.

Я едва успела начать строчку «Мы молим тебя…», как по полу зазмеилось розовое детское платьице. Оно уткнулось в мой защитный круг и стало подниматься над полом, громко шипя. Я не обратила внимания и продолжала.

– Мы молим тебя о милости, о снисхождении к нашим поступкам. Если мы причинили вред какому-то созданию, просим прощения. Мы молим указать нам на наши ошибки, чтобы вернуть справедливость и сострадание.

Чёрный траурный фрак вылетел из угла и понёсся на меня. Я невольно зажмурилась и вскинула руки, однако он застыл как раз над защитным кругом, словно налетел на кирпичную стену. Фрак обрушился на пол. Взвившаяся в воздух соломенная шляпка отлетела в сторону, не попав в меня.

Это здорово успокаивало. Мой защитный круг работал.

Свечи гасли одна за другой в лавке портного и галантерейщика мистера Джилли. Они просто переставали гореть, и наконец я очутилась в полной темноте. Я едва могла различать буквы на странице в книге благодаря дневному свету, сочившемуся сквозь щели в ставнях. Он был слабый, но его хватало.

Я продолжала читать.

– Да не падут на нас ошибки пращуров наших, и пусть всегда мудрость и сострадание ведут нас по праведному пути.

Пара бархатных брюк ринулась на меня в атаку, но не смогла пробиться сквозь защиту и отлетела. Им не удастся помешать мне закончить Ритуал – ни за что, никогда. Я не спеша перевела дыхание. Осталась последняя страница.

Тут я заметила, как наверху появилась роскошная норковая шуба и забралась на перила галереи. Она театрально воздела лохматые рукава к тому месту, где могла бы находиться голова, и кинулась вниз. Широко раскинувшись, она спланировала прямо на мой защитный круг.

Поднятый ею сквозняк сдул часть очищающих трав.

Круг оказался нарушен.

Я наклонилась, чтобы исправить это.

Одним стремительным рывком, словно кнут, из своего укрытия взвилось платье с длинными рукавами и обвилось вокруг моей шеи. Это было грубое серое рубище – ничего удивительного, что я его раньше не заметила. Я схватилась за него, однако удавка сжалась сильнее, стискивая мне горло. Я могла лишь с ужасом следить, как платье вздымается в воздух, отрывая меня от пола. Бешено лягаясь, я дёргала серые рукава, однако они оказались сильнее. В глазах у меня потемнело, я больше не могла дышать.

Сверчок отважно ринулся в атаку и вцепился зубами в подол. Платье задёргалось в воздухе и немного спустилось, так что я кончиками ботинок коснулась пола. Я рванулась из последних сил, и вместе мы сдёрнули платье вниз. Сверчок принялся терзать его зубами и сумел разодрать рукав, так что я наконец смогла вырваться из удавки. Сверчок не успокоился, пока не превратил платье в кучку жалких серых лохмотьев. Я была жива, но едва дышала. Горло ужасно болело. Ещё немного – и платье бы раздавило мне трахею.

Я схватила книгу и торопливо продолжила читать оставшиеся строки. Платья не угомонились и то и дело пытались меня атаковать, но я не прекращала чтение. Сверчок по мере сил старался отбросить их от меня, но тряпок было слишком много, и под конец они лежали на мне целой кучей, пока я дочитала Таинства до конца.

– Именем всесильного света, я изгоняю тьму из этого места навсегда!

И платья оставили меня, с шелестом разлетевшись по всем углам.

Тут-то в лавку и ввалился мистер Джилли, с трудом переводивший дух. При виде лохмотьев, в которые превратилось чуть не удавившее меня серое платье, он громко всплеснул руками и запричитал:

– Моё чудесное создание!

Я вообще-то растерялась. Может, и стоило сообщить ему о том, что его «чудесное создание» едва не стало убийцей, но разве это его бы утешило? Он шил это платье со старательностью и любовью, и ему было его жалко. Его можно понять.

Нелёгкое это занятие – любить барахло.

Я с трудом встала.

– Ваша лавка очищена, – проскрипела я.

Мистер Джилли обратил на меня красные от слёз глаза.

– Спасибо, – сказал он.

Я молча кивнула. Потом я собрала свои вещи, и мы со Сверчком ушли.

Глава 14

Когда мы выходили от мистера Джилли, я едва переставляла ноги от усталости. Горло саднило, говорить было больно, и я ужасно хотела спать. Но я была Защитницей, а Защитникам не полагается спать не в урочное время. День неумолимо катился к вечеру. И мне придётся поспешить, чтобы успеть вовремя развесить все перья и закопать куриную лапку. Но и тогда остаётся проблема Ангелины с её приворотной ворожбой. Я вообще понятия не имела, что это может быть, и, честно говоря, меня это пугало.

С перьями было проще всего: связать их в пучки, прочесть молитву и подышать над ними. Но вы удивитесь, как трудно в наше время найти куриную лапку, особенно от такой курицы, которая подохла от естественных причин. Ну я в том смысле, что редко какой курице удаётся прожить столько, чтобы скончаться от старости, – и это суровая правда.

Я заглянула в курятник к Петрову. Я заглянула к Старой Эсмерельде. Я побывала в лавке у Бартлеби Боннарда, повсюду выясняя, не сыграла ли в ящик какая несушка. И нигде мне не везло. К вечеру я, уже вся в мыле, носилась по посёлку в поисках курицы, готовой испустить дух. Напрасный труд.

Все наши цыплятки и куры пребывали в добром здравии, спасибо, что спросили.

Это означало, что придётся пойти на крайние меры. То есть воспользоваться яйцами.

Я не люблю использовать яйца в ритуалах, особенно в этом. Просто не люблю. Во-первых, они символизируют начало жизни, а не её конец, то есть наделены совсем иной силой. Силой непредсказуемой, менее надёжной, менее устойчивой. Основывать ритуал на яйцах – это вроде как полагаться на возможности, на то, что ещё не реализовано, а от возможностей можно ожидать чего угодно.

Я насыпала на земле круг из соли и три раза обошла его против часовой стрелки. Я встала на колени и поцеловала каждое пятнистое яичко по отдельности и подышала на них, повторяя Таинство еле слышно, как вечерний ветерок. Я закопала яйца в песок очень осторожно, чтобы не раздавить ни одно из них. Я поблагодарила кур за то, что дали нам эти яйца, каждое из которых – настоящее чудо, результат великого труда. И я поблагодарила сами яйца за то, что они будут нас защищать. Приносить жертву – это ужасный и волшебный шаг. Ни в коем случае нельзя относиться к этому, как к должному. Я помолилась Тому, Кто Слушает, чтобы он дал яйцам силу защитить посёлок, и чтобы эта сила была доброй и заботливой, и чтобы все, кто записан в Книгу имён, были в безопасности.

Ну, в общем, всё как обычно.

Затем я занялась перьями кардинала. Когда я вешала пучок на северном углу ограды, я заметила у основания столба ямку, как будто бродячая собака пыталась сделать подкоп под забором. Я встала на колени и разгребла песок руками, чтобы проверить, насколько глубоко уходит подкоп. Мне не пришлось долго трудиться, потому что на самых нижних досках был вырезан небольшой знак, не больше моей ладони. По форме он напоминал спираль и состоял из беспорядочных, на первый взгляд, закорючек и штрихов – как лучи звезды ночью. Я знала, что это такое, и я здорово испугалась.

Клеймо раздора.

Это было колдовство, разрушающее защиту и Ритуалы. Древняя тёмная волшба, зло в чистом виде. Поражало мастерство, с которым был вырезан этот символ, вплоть до тончайших завитков на конце каждого луча. А ещё он успел потемнеть, то есть с того момента, как дерево резали, прошло уже несколько дней. Значит, вот каким образом Погибель пробралась в посёлок – сомнений не было. Ритуалы не могут работать в полную силу, пока на стене красуется эта гадость.

Я растерялась. Зачем кому-то устраивать такую мерзость? Кто мог до такого додуматься? Ласло Дунц? Но откуда такому недотёпе, как Ласло, знать столь изощрённое колдовство? Где он мог этому научиться? Мистер Майелла – да, это более вероятный кандидат. И ведь я видела, как он крутился у ворот ночью во время бури, верно?

Я наклонилась и достала тонкий нож, которым расщепляла пополам перья кардинала, и вырезала поверх Клейма большой защитный круг, а самый центр символа пронзила большим крестом и спиралью, чтобы свести на нет его действие. Я прочла над ним Таинство и ещё три раза повторила его задом наперёд, чтобы обратить зло от Клейма на того, кто его создал. У меня в голове не укладывалось: как можно додуматься вот так подставить весь посёлок? Кто бы это ни был – пусть заслуженно пострадает от собственных действий.

Я как можно тщательнее проверила остальную стену, но больше не нашла ни нового Клейма раздора, ни ещё каких-то символов.

По пути обратно в Приют меня мучила одна мрачная мысль. В посёлке было всего двое людей, кто мог бы знать что-то о таких вещах, как Клеймо раздора. Первым, конечно, пришёл на ум мистер Майелла, но, даже несмотря на его грубость, я не думала, что ему захотелось бы впустить Погибель в посёлок. В конце концов, разве не целью всей его жизни была защита? Зачем иначе он бы возился со своим питомником кардиналов? Значит, берём вторую личность: Ангелину. Сколько раз я заставала её за чтением запретных книг о Ритуалах и волшебстве, без спросу взятых у дедушки Вдовы? И что она делала с теми вратами, нарисованными мелом на стене? А если она как раз призывала Погибель в лавку мистера Джилли? Если это она навлекла на нас все беды последних дней?

Но и это выглядело странно. Ну, в смысле, зачем Ангелине самой так грубо нарушать Ритуалы? Ведь она пришла в посёлок, спасаясь от Погибели! А может, кто-то ещё из жителей скрывает свою истинную личину? У меня в голове всё окончательно смешалось, я не знала, что делать.

Я подняла скрипку и заиграла «Чудо Последних Лучей» медленно и тихо. Ссадины на шее горели, а спину и руки сводило от боли. Так что особо искусной игры не получилось, однако музыка сохраняла свою силу и задушевность, и я знала, что она идёт из самого сердца, с самыми искренними стремлениями. Я выкладывалась полностью. Это было всё, что я могла сделать.

После этого мы со Сверчком, совершенно измотанные, потащились обратно в Приют. Сама не знаю почему, но сначала я решила заглянуть в окно.

Ангелина сидела на полу. Врата на стене она стёрла – лишь оставались следы мела там, где были нарисованы звёзды. Вряд ли это понравится дедушке Вдове. А она полностью погрузилась в чтение, окружив себя книгами и свечами. Она выглядела такой мирной, такой невинной, с этим сосредоточенным взглядом и мягким румянцем на щеках. Ну как может замыслить какой-то вред такая милая испуганная девочка, оказавшаяся в незнакомом месте, потерявшая семью и пытающаяся найти успокоение в книгах?

Я не знала, что делать. Я была растеряна и одинока, я заблудилась в потоке непонятных для меня вещей. Где же, где дедушка Вдова сейчас, когда он так мне нужен?

Я направилась к двери и вошла. Я глубоко вздохнула и задвинула засов. Девочка так и не оторвалась от книги, лишь быстрее стала листать страницы. Удивительно, как быстро она умеет читать, особенно такие старые и непонятные книги, какие она всегда выбирала.

– Ангелина… – начала я.

– А знаешь, – заявила она, – эти твои ежедневные Ритуалы – они очень необычны.

– Ангелина, нам действительно надо кое о чём поговорить.

– Это просто наводит меня на разные мысли о том волшебстве, которым ты занимаешься каждый день, – продолжала она. – Тебя никогда не интересовала сокровенная сила перьев кардинала? Или та сила, что наполняет твои Таинства, и её источник? Все они пронизаны духом защиты. И не пускают ничего внутрь.

Честно говоря, я разозлилась. Ещё не хватало слушать лекции о том, как я выполняю свои обязанности и вообще провожу свои дни.

– Во-первых, – сказала я, – это не какая-то там домашняя ворожба. Это наши Ритуалы. Во-вторых, Ритуалы служат не для того, чтобы не впускать «ничего». Они не впускают лишь одно – Погибель, и с нею я веду битву изо дня в день.

– В том-то и дело, – не смутилась она. – В мире так много разного волшебства. Волшебство открытия нового, надежды, радости и обучения. А твоя защитная магия… В каком-то смысле это обман. Это волшебство что-то скрывает.

Ну что тут скажешь? У меня руки зачесались свернуть Ангелине шею.

– Клеймо вражды, – выпалила я. – Ты ведь ничего не знаешь о нём, верно?

– Конечно, я знаю, что такое Клеймо вражды, – ничуть не смутилась она. – О нём написано в трёх из этих книг, и приведены способы его обращения. А почему ты спросила? Ты где-то его нашла?

– Да, – кивнула я. – Да, нашла.

Ангелина так и подскочила на месте.

– Ты ведь не трогала его, правда?

– Трогала. Только чтобы проверить, свежее оно или нет. В смысле, давно ли его вырезали. – У Ангелины от ужаса распахнулся рот. – Я… я вырезала поверх него крест. И прочла задом наперёд Таинство, что его обратить.

Ангелина схватила мою руку – ту самую, которой я резала крест поверх клейма. Она что-то прошептала и плюнула мне на ладонь.

– Фу! – Я дёрнулась, но Ангелина держала крепко. Она опять что-то зашептала над моей ладонью, обводя её пальцем по кругу. Моя ладонь засветилась и замигала, как кусок пергамента, охваченный огнём. Кожу защипало и как-то стянуло, но больно не было.

– Ты что творишь? – возмутилась я.

– Смотри!

В рыжих сполохах пламени проступил символ: закорючки и стрелки и звезда посередине.

– Так я и думала, – сказала Ангелина.

И я отлично знала, что я вижу. Это была порча, въевшаяся в мою кожу. Я подхватила её, когда коснулась Клейма. И я почувствовала себя самой непроходимой дурой в мире.

– Ничего, – сказала Ангелина, – его легко снять.

Она полезла в запас трав дедушки Вдовы и стала там копаться, пока моя рука продолжала гореть огнём. Это не было неприятно или больно – просто странно, как будто я отлежала руку во сне. Я помахала рукой в сумраке Приюта, следя за тем, как играет пламя.

– Красиво, да? – Ангелина уже стояла рядом с полными пригоршнями травы. – Боюсь, завтра это уже не будет так приятно, когда ты проснёшься и увидишь, что кожа с ладони слезла.

Ангелина высыпала травы в каменную ступку дедушки Вдовы и растёрла их пестиком, что-то нашёптывая. Измельчив травы в порошок, Ангелина взяла щепотку и посыпала мою ладонь.

– Почти всё, – сказала она. Пошла на кухню и взяла нож.

– Зачем он тебе? – испугалась я.

– Это не для тебя, – заверила она и подмигнула.

Я и охнуть не успела, а она уже уколола свой большой палец ножом и выдавила каплю крови мне на ладонь. Сжала мою руку в кулак и поднесла к лицу, снова что-то шепча.

– Так, – сказала она, – теперь сосчитай до пяти и раскрой ладонь.

Я сделала, как она велела. Огонь погас, а с ним исчезла и порча. Осталась лишь горка пепла.

– Теперь ступай и выброси пепел в очаг, – сказала она, – и мы с этим покончим.

И снова я подчинилась, едва не споткнувшись о книги, разложенные Ангелиной на полу. Однако мне удалось не упасть и главное – не просыпать ни пылинки из пепла, прежде чем стряхнуть его в огонь.

– Уф! – вздохнула она. – Едва успели.

– Спасибо, – сказала я. – Не знаю, что ещё сказать.

– А ничего и не надо, – заверила Ангелина с искренней улыбкой. – Я просто рада, что ты спаслась.

– Ну да, – кивнула я. – Я тоже.

Я чувствовала себя недалёкой гнусной обманщицей. Подумать только: вот эту девочку, только что спасшую мою шкуру, я собиралась обвинить в том, что она впустила Погибель в мой посёлок! Я готова была провалиться сквозь землю от стыда.

– Ангелина… – Я так и не посмела посмотреть ей в глаза. – Что ты делала с этим заклинанием врат?

Она растерянно мигнула.

– Заклинание врат? А, ты про ту картинку, что я нарисовала мелом?

– Ага, ага, – закивала я. – Про картинку мелом.

– Это были не врата, а окно. Я знаю, что получилось великовато, но только это именно окно.

– Окно куда?

– Волшебное окно, – сказала она. – Я хотела увидеть, из-за кого в посёлке поселилась тьма. Я надеялась, что они пройдут мимо моего окна, и тогда я увижу, кто они такие.

– Но ты ведь знаешь, что такие вещи работают в обе стороны, верно? И когда ты смотришь наружу, что-то другое может заглянуть внутрь. – Я снова разозлилась, и не на шутку. Просто невероятная безответственность, заниматься такими вещами в такое время!

– Я знаю, это опасно. – Ангелина понурилась. – Но я так хотела тебе помочь! Я надеялась узнать, как Погибели удалось пробраться внутрь.

– Я не нуждаюсь в твоей помощи, – отчеканила я. – Я – Защитница этого поселения. Возможно, я не всегда идеальна, но это моя работа, и я буду её выполнять. И если мне потребуется, чтобы ты помогла, я сама об этом скажу, большое спасибо.

Я сердито протопала на кухню. Чтобы успокоиться, я решила заняться приготовлением обеда – из тех жалких запасов, какие нашлись в доме. Я отвратительно себя чувствовала, была злой и измученной. Шея и горло ужасно болели, после того как меня едва не задушили, и больше всего мне бы хотелось рухнуть на кровать и не просыпаться как минимум неделю. Сверчок уже дремал, свернувшись клубком на полу, мой наивернейший друг. Он сегодня спас мне жизнь – это точно. Да вдобавок я уже начинала раскаиваться в том, что так набросилась на Ангелину. Она и правда хотела помочь, верно? И я бы соврала, если бы сказала, что не стыдилась самой себя.

Пока мы сидели за обедом (подгоревшие лепёшки, солонина и несколько недожаренных яиц), Ангелина вела себя тихо и избегала встречаться со мной взглядом, как будто мучилась от вопроса, который не смела задать мне вслух. Терпеть не могу таких тихонь. Хочешь что-то узнать – валяй, спрашивай. Иначе зачем бы Тот, Кто Слушает, наделил нас речью? Наконец я не выдержала и спросила сама.

– Что с тобой, Ангелина?

Она поднесла ко рту лепёшку – прямо скажем, отвратительную на вкус.

– Ох, ничего.

– Отлично. Именно так и я подумала.

Ангелина вздохнула и посмотрела на меня. Она пощёлкала языком, как будто набиралась храбрости.

– В общем, это насчёт твоих снов.

– Моих снов? А при чём тут вообще мои сны?

– Это просто… понимаешь, Павлиний глаз – очень сильный инструмент. Инструмент для гадания. Я думаю, что с его помощью могла бы заглянуть в твои сны – если ты захочешь. И когда я их увижу, то, скорее всего, сумею найти то место, которое тебе снится.

– И что, ты сможешь найти то место, откуда я родом?

– Может быть.

Наверное, мне следовало подумать, прежде чем сказать то, что я сказала, но я точно этого не сделала. Может, я слишком устала в тот день, или я вообще плохо соображаю – не знаю.

– Но если Павлиний глаз обладает такой силой, – сказала я, – почему ты до сих пор не нашла своих родных?

Улыбка на лице Ангелины мгновенно погасла.

– Ну он не настолько надёжен. С волшебством всегда так. Просто я могла бы попытаться. – Она уткнулась взглядом в стол. – Ты права. Это было глупо. Не знаю, зачем я вообще это предложила.

И как же я не подумала, прежде чем так говорить?

– Нет. Это вовсе не глупо. И я верю в тебя и в то, что ты на многое способна. Я просто… знаешь… давай пока сосредоточимся на чём-то одном, на том, чтобы найти твоих родных, хорошо?

– Хорошо, – вздохнула она. – Да, это будет правильно.

– Я могу тебе чем-то помочь?

– Ты и так сделала более чем достаточно.

Ангелина встала и вернулась к своим книгам, завесив лицо этой своей рыжей копной волос.

Пожалуй, будет слишком мягко сказать, что я чувствовала себя паршиво. Вернее будет, что я чувствовала себя кучкой отбросов на дне самого вонючего нужника. Я чувствовала себя такой дрянью, на которую даже навозная муха садиться побрезгует. Ну почему я не умею держать рот на замке?

Пока я возилась с посудой, Ангелина повторила свой обряд с Павлиньим глазом и чёрным пером. Я не заметила, как стала следить за её работой: она не столько повторяла старые Ритуалы, сколько создавала свои, что-то меняя, внося новые шаги в те обряды, которые я сама знала назубок. Даже если Павлиний глаз был средоточием грубой силы, я чувствовала её даже отсюда, из кухни. Откуда она могла научиться таким приёмам? Потому что это было совершенно ясно: её кто-то учил, и его школа не имела ничего общего с дедушкой Вдовой или его книгами. Какой бы доморощенной ни была эта волшба, она определённо имела свою технику и упорядоченность.

Я уже убрала посуду и легла спать, а мягкий шёпот Ангелины так и звучал из угла, следуя незнакомому обряду, который мне вряд ли удастся понять.

Той ночью мне приснился сон.

Я снова была птицей, чайкой, парившей над обломками кораблекрушения, под копьями молний и холодным ливнем. Почему я не пыталась найти укрытие и приют? Почему я не искала безопасности среди скал? Потому что я хотела увидеть. Я хотела увидеть пострадавших от кораблекрушения: мужчин, женщин и детей, низвергнутых в ледяную пучину. Я хотела увидеть, как они бьются и борются с волнами изо всех сил, как вздымается и падает вниз тяжёлое судно, и качается с борта на борт, зависнув между двумя стихиями, и его увенчанная белыми парусами мачта последней виднеется над водой, как палец человека, погружающегося на глубину.

А потом ничего.

Море дико бесновалось, взметая до небес брызги и пену, и я полетела прочь, высоко над этой стихией, и над женщиной, едва успевшей забросить на скалу младенца, прежде чем течение ухватило её за ногу, как коварная рука, и утащило обратно, в океан, в ледяные глубины, в неведомый подводный мир, откуда нет возврата – и никто больше не видел её в этой жизни.

Бросившую плачущего младенца на голых скалах.

Глава 15

Проснувшись на следующее утро, я сразу почувствовала: что-то не так. Такое чувство иногда возникает: воздух как будто потрескивает от искр подступившей вплотную близкой опасности. Даже Сверчок заскулил, просыпаясь. Ангелина заснула прямо на полу, её перо с Павлиньим глазом так и лежало рядом, подмигивая мне, как странная драгоценность, загадка, которую я не смогла решить. На кухне я уронила вилку, и она громко ударилась об пол. Я замерла на миг, но Ангелина даже не шелохнулась. Наверное, так и провела всю ночь, пытаясь обнаружить своих родных, затерявшихся где-то во тьме.

Если Клеймо вырезала не Ангелина, это сделал кто-то другой, и мне нужно было выяснить, кто. Я стиснула зубы, три раза глубоко вдохнула и постаралась сосредоточиться. У меня есть дело, и я его сделаю. На этом мы со Сверчком отправились выполнять Ритуалы.

Как раз, когда я заканчивала обходы противосолонь, солнце яркой вспышкой поднялось над горизонтом, осветив Всадницу, галопом возвращавшуюся в посёлок.

Я взяла скрипку и заиграла «Утренний гимн» – медленнее и дольше, чем обычно, как будто старалась привлечь к себе этими звуками Всадницу. Когда я закончила, Всадница верхом на Дарле оказалась передо мной, и вид у обеих был такой измученный, как будто они только что переплыли глубокую реку. Большой Гордо захлопнул за ними ворота.

– Я принесу воды. – И Большой Гордо побежал в сторожку.

– Гусси… – с трудом прохрипела Всадница.

– Не спеши, передохни, – сказала я. – Ещё успеешь рассказать.

– Ты не понимаешь, – продолжала она, – это та девчонка, о которой ты меня спрашивала. Её родня.

Я испуганно посмотрела на неё. Только бы они спаслись. Только бы выжили.

– Да-да. Что ты узнала?

– Нет никакой родни в пустыне, – отрезала она. – Никто не слышал ни о каких путниках, застигнутых ночью бурей, никаких следов их стоянки. Гусси, я обшарила в этой пустыне все закоулки. Нет ни обломков повозки, ни следов наводнения. Ни костей, ни тряпья, ничего.

– О чём это ты толкуешь?

Она посмотрела на меня: её лицо было обожжено солнцем и покрыто пылью.

– Я толкую о том, что девчонка врёт, – сказала она. – Я не знаю, ни откуда она явилась, ни как добралась сюда. Но она не могла отбиться от каравана, которого не было – это я гарантирую.

Большой Гордо вернулся с кувшином воды для Всадницы, а Дарлу взял под уздцы и повёл в конюшню.

У меня не было слов. Если Ангелина врёт, как она сумела сюда добраться? И зачем вообще она сюда явилась?

Однако времени на раздумья мне не дали. Потому что именно в эту минуту ко мне прибежал Коннор Карниволли, испуганный и отчаявшийся.

– Мой папа! – только и смог выдохнуть он.

– Что случилось?

– Погибель его захватила!

У меня глаза полезли на лоб.

– То есть как захватила?

– Она прямо в нём, – сказал Коннор Карниволли. – У моего папы зараза.

И Коннор разрыдался. Наверное, мне следовало обнять его и крепко прижать к себе. Мне следовало утешить своего лучшего друга. Но всё, на что я оказалась способна, – стоять столбом, раскрыв рот, не понимая, что делать. Погибель наслала заразу на человека, на отца моего лучшего друга, и в этом была моя вина. Я должна была прекратить это намного раньше. И я бы сделала это, если бы хотя бы наполовину была такой Защитницей, каким был дедушка Вдова.

– Коннор! – окликнула я.

Он поднял на меня опухшее от слёз лицо – ни следа от привычной улыбки до ушей. Он был испуган и растерян – поражённый горем мальчик. И никто не мог ему помочь, кроме меня.

– Я сейчас.

Я побежала в Приют и собрала всё, что сумела найти: все до единого пёрышки кардинала, и зелья, и порошки, и запихала их в заплечный мешок. Туда же поместились пурпурно-фиолетовая свеча, запасные струны для скрипки и кроличья лапка – на удачу.

– Что случилось? – спросила Ангелина.

– Долго объяснять, – буркнула я. Глубоко вздохнула и посмотрела на неё как можно более грозно. – А ты чтобы не смела высунуть нос из Приюта, понятно?

Ангелина как-то съёжилась под моим взглядом, она явно испугалась. Это заставило меня почувствовать себя совсем паршиво – ну не могла же я позволить ей слоняться по посёлку без присмотра?

Впрочем, сейчас было не до неё. У меня на руках оказался отец, которого надо было спасать, и посёлок, который надо было защищать. Я поцеловала подвеску из черепахового панциря и дважды позвонила в беззвучный колокольчик, который мог услышать только Тот, Кто Слушает. Ни разу в жизни я не прибегала к этим силам, прося о помощи. Ни разу в жизни я не сталкивалась с такой угрозой.

Я выскочила наружу: Коннор так и оставался на месте, ждал меня.

– Бежим к твоему папе! – сказала я.

Он кивнул.

И мы с Коннором и Сверчком помчались к дому Карниволли, и судьба всего посёлка оказалась у нас в руках.

Глава 16

Пока мы бежали к дому Карниволли, я пыталась повторять про себя Очищающий ритуал для заражённых людей, воспроизводя малейшие подробности. Мало того что, понятное дело, я никогда его не проводила, он и сам по себе был до жути сложным. А что вы думаете, легко вывести из человека волшебную заразу? Его надо обездвижить, и возжечь у головы свечу, и провести Очищающий ритуал над тем, кто по самую завязку наполнен Погибелью. Я пока не представляла, как это получится у нас со Сверчком, но знала, что нам придётся справиться – а как же иначе?

Я медленно вдохнула и выдохнула, стараясь сосредоточиться на стремлениях. А потом толкнула дверь и вошла.

Мне нравился дом семейства Карниволли – я полюбила его сразу, как только попала туда впервые. Дедушка Вдова не очень одобрял такие вещи. («Нехорошо, чтобы люди с тобой сближались, – повторял он, – нам лучше держаться особняком».) Но я всё равно старалась побывать там при каждой возможности. Ты как будто попадал в сон наяву: у Карниволли тоже было полно всяких любопытных штучек, но совсем не таких, как у мистера Майеллы. Это были не диковины из дальних стран, а свои, домашние поделки. Деревянные марионетки мистера Карниволли висели на колышках, вбитых в стены, а соломенные куколки миссис Карниволли таращились чёрными пуговичными глазками. Мистер Карниволли тоже собирал кости, и больше того – он их раскрашивал. Череп койота пестрел яркими цветами, позвонок оленя – мелкими рожицами, а тазовые кости коров превратились в дикие маски. Черепа антилоп с рогами, выкрашенными в пурпурный цвет, и со слезами, вытекающими из глазниц.

Я всегда с удовольствием разглядывала их всякий раз, попадая в дом Карниволли, хотя в темноте они могли показаться угрожающими: кости как символ неизбежного конца, судьбы всего живого, каким бы красивым они ни были на вид. Миссис Карниволли любила говорить, что так они выказывают почтение мёртвым – украшая их останки. Я так и не решила, правда ли это нравится душам умерших или какие-то их частицы застревают в нашем мире, желая отомстить.

Из темноты до меня донёсся очень неприятный звук: чьё-то визгливое хихиканье.

– Кто здесь? – Я ткнула в угол свечой.

Но я никого не увидела. Темнота и тишина. Царивший здесь мрак словно поглотил неяркое пламя свечи.

Послышался хруст, как будто по полу прополз жук-великан. Заскрипели стены, и тьма прошлась по мне, как комок шерсти. Я чувствовала, что за мной следят глаза в темноте – и содрогнулась, несмотря на духоту.

Рядом со мной зарычал Сверчок. Я понимала, что где-то здесь должен быть мистер Карниволли. Но где?

Мне на макушку шлёпнулась капля. Первой мыслью было, что это дождь, протекает крыша. Но дождя-то не было, верно? Так что же тогда могло течь на меня сверху?

Я увидела его, когда подняла голову. Мистер Карниволли на четвереньках крался по потолку, пуская слюни.

Я завизжала и уронила свечу. Упала кромешная тьма.

Я слышала, как по потолку у меня над головой стучат ногти. Как он там держится? Не иначе это из-за овладевшей им Погибели – она даёт странные силы и способности. Я попыталась отследить, как движется звук: как будто по потолку ползёт гигантский паук. Я обо что-то споткнулась – табуретку, наверное, – и чуть не упала, так что скрипка с грохотом задела пол. В темноте надо мной раздался смех. Я прижалась спиной к стене и распахнула глаза, высматривая мистера Карниволли, но вообще ничего не увидела. Он был где-то совсем близко, я это знала. Я даже слышала его дыхание.

Ну нет, я не могу бороться с ним в темноте. Придётся идти на отчаянные меры.

Я нащупала свечу, спрятала в горсти фитиль и прошептала над ним короткую молитву, которой меня научил дедушка Вдова:

– Свет с высоты, свет из глубины, свет из моего сердца, дайте огонь!

Он сказал, что это совсем примитивная волшба, недостойная таких, как мы, и прибегать к ней можно только в крайнем случае. Тем не менее она сработала: свеча ожила. Вот и славно.

Я подняла её, чтобы осветить комнату.

Я увидела мистера Карниволли меньше чем в футе от себя: в глазах тлеет потусторонний синий огонь, улыбка растянута до ушей – отвратительный оскал, обнаживший зубы. Он сидел на стене, и ногти рук и ног удерживали его, вонзившись в деревянную обшивку, как когти.

Мистер Карниволли алчно уставился на меня.

Я вскрикнула и отскочила, тыча в него свечой, как ножом. Он увернулся и так на четвереньках и отбежал по стене. Оттуда он перебрался на потолок, шипя на меня, как кот. Я взмахнула пером кардинала и подержала его над свечой, пока оно с треском не свернулось.

– Пламенем этого пера заклинаю, – произнесла я, – мистер Карниволли, спускайтесь сейчас же.

Мистер Карниволли смотрел на меня, жадно блестя глазами.

– Нет! – рявкнул он таким грубым и хриплым голосом, как будто только что пробежал по пустыне тысячу миль.

– Я не даю тебе выбора! – сказала я, для пущего эффекта взмахнув на него горящим пером.

– Я всего лишь хочу вернуть своё, – сказал он. – Больше мне ничего не надо.

– Тогда отпусти мистера Карниволли!

– Нет! – заорал он и спрыгнул со стены прямо передо мной. Я в ужасе отскочила.

А он ринулся на меня, выставив свои когти, и я поняла, что мне конец. Сверчок зарычал, готовый защищать меня во что бы то ни стало. Мистер Карниволли сорвал со стены маску из коровьих костей и швырнул в него, попав моему псу точно по морде.

– Сверчок! – закричала я, увидев, как он скулит от боли.

Мистер Карниволли набросился на меня. У меня в руке оставался лишь жалкий огарок от пера, которым я ткнула ему в лицо. Он завизжал и отшатнулся, а потом на четвереньках ускакал в угол.

Я достала мел и нарисовала защитный круг, но не замкнула его до конца, оставив дыру примерно с фут, и при этом постоянно шептала Таинства. Я жестом велела Сверчку войти ко мне в круг, и он послушался. Кажется, он пострадал не так сильно. Мы справимся. Мы сможем.

Я открыла «Сборник ритуалов» и начала обряд, призывая на помощь Того, Кто Слушает.

– Внемли нам, о Тот, Кто Слушает, – начала я, – преклони свой слух к нашим молитвам. Мы одни, мы потеряны в этом мире, и мы заблудились. Ниспошли свой свет, дабы вести нас, и пусть твои солнце и звёзды освещают наш путь. Ниспошли солнце, чтобы выжгло на земле всю тьму, и дождь, чтобы снова наполнил её жизнью. Благодарим тебя за свет. Да воссияет он в наших глазах!

Пока получалось неплохо. Теперь ещё один наговор, и я приступила к нему с самыми лучшими стремлениями.

Но в комнате послышался новый неприятный звук: что-то свистело прямо под домом. Как будто ветер проникал во все щели и становился всё сильнее. Моя свеча замигала, её свет совсем ослабел, а углы комнаты погрузились в густой мрак. Я услышала пение, как будто детского хора. Я увидела, что соломенные куклы смотрят на меня своими чёрными глазами, и сразу поняла, что это наверняка их тонкие неверные голоса. Марионетки запрыгали на своих ниточках, громко щёлкая деревянными конечностями. А ветер свистел в черепах оленей и антилоп, хлопал дверями в доме. Их створки бились о стены с громким звуком, так что книги посыпались с полок и расползлись по полу, как пауки. Стены застонали, выдавая все подслушанные ими тайны. Я увидела белёсый прозрачный призрак из прошлого, таившийся под штукатуркой. А пение соломенных кукол нарастало, они не сводили с меня чёрных глаз, и вот уже их голоса вместе с ветром несутся через комнату с безъязыкими черепами животных под деревянный перестук марионеток.

Это было нехорошо. Это было совсем, совсем нехорошо.

Я продолжала Ритуал, поставила свечу в центр круга и очистила ум от всего, кроме стремлений. Но с каждым моим словом вой ветра делался громче, и кукольное пение заполняло комнату, так что я едва слышала свой голос. Я зажмурилась, зажала уши ладонями и выкрикнула вызов:

– Выходи, тьма, предстань перед пламенем чистого света!

Только тогда я открыла глаза. Мистер Карниволли оказался тут как тут, возле самого круга, и скалился на меня, как волк.

– Сверчок, вперёд! – крикнула я.

Сверчок выскочил наружу, схватил мистера Карниволли за ногу и затащил в круг. Я тоже выскочила и дорисовала круг, как только Сверчок оказался со мной. Теперь мистер Карниволли был пойман в ритуальный круг, из которого не мог вырваться. Я потрясла костяной погремушкой и прочла Таинство, которое должно было успокоить его и погрузить в безмятежный сон. Но он в ответ лишь клацал зубами и метался в круге, как дикий зверь в клетке. Хорошо хоть круг его держал. Но что дальше-то делать?

Ладно, когда ничего не помогает, остаётся музыка.

Я взялась за скрипку и заиграла поминальный «Плач по морячке». Там говорилось о морячке, плававшей на своём собственном корабле от острова к острову, от страны к стране, в поисках того, что принадлежало бы только ей, и больше никому. Но все закаты погружались в море, а лунный и звёздный свет отражался от чешуи рыб, уходивших в воду. Всякий найденный ею цветок делился лепестками с солнечным светом, а корнями – с землёй, и даже облака изливали дождь на землю под ними. Не нашла она ничего такого, что принадлежало бы ей, и больше никому. В отчаянии она сочинила песню: совершенную мелодию, полную силы, и тьмы, и света – и она хранила её во рту, как монету. Песня принадлежала только ей, она так и не спела её никому, не поделилась ею с миром. И эту песню она унесла с собой в могилу. Я не знаю, почему стала играть этот плач, но почему-то захотелось его услышать, и что-то подсказывало, что так будет правильно.

Синее сияние в комнате потускнело. Мистер Карниволли отшатнулся, зажав уши руками, и дикий свет замигал в его глазах. Он отступал, пока не рухнул на пол.

Я проводила над ним свечой и остатками пера, пока он корчился и стонал на полу и его глаза светились синим. Я снова прочла Таинство, и Сверчок вторил мне воем. Мистер Карниволли зарычал, и изо рта у него вырвалось облако чёрного дыма. А он без сил рухнул на пол, хватая ртом воздух.

Но с Погибелью ещё не было покончено. Она металась по комнате: чёрное жужжащее облако ярости и гнева. Я заговорила громче, стараясь перекричать свист ветра.

– Изыди навеки!

И тогда чёрное облако ускользнуло Сверчку в пасть. Мой пёс оторвался от пола, дико дёргая лапами и корчась в судорогах, его мотало из стороны в сторону. Он оказался у меня над головой, под самым потолком.

А потом он упал.

Его тело грохнулось об пол, и он обмяк, скуля от боли. Из пасти повалила белая пена, а язык почернел и вывалился изо рта, как гигантский слизняк.

Я не знала, что делать. У меня не было Ритуалов, очищающих животных от чего-то подобного. А если и были – я о них не знала. Ну где же, где дедушка Вдова?! Что мне теперь делать? Мистер Карниволли так и лежал, не приходя в себя. Теперь никто мне не поможет.

Сверчок был еле жив. Я прижалась к его груди: сердце билось едва слышно. Я не имела представления о том, почему он так воспринял заразу. Может, у собак это бывает по-другому. Может, они слишком чисты сердцем, чтобы поддаться под власть Погибели, и скорее умрут, но не подчинятся этому ужасному злу. Я ничего об этом не знала, но было понятно, что, если я немедленно что-то не предприму, Сверчок просто умрёт.

– Пожалуйста! – вскричала я в отчаянии. – Помогите мне кто-нибудь! Спасите мою собаку!

И сквозь темноту пробился голос, ставший мне хорошо знакомым. Он пел, и эти чистые высокие звуки пронзали мрак подобно звёздному сиянию.

Голос принадлежал Ангелине, и вскоре она сама вошла в круг света от свечи, и глаза её живо сверкали.

– А ты здесь откуда? – опешила я.

– Я пришла помочь.

Ангелина снова запела и направилась к Сверчку. Она встала перед ним на колени и простёрла руки, как будто благословляла его, как будто имела на это право, подобно святым женщинам из древнего Ордена Защитниц, о котором я только читала.

Кажется, песня успокоила Сверчка. Судороги прекратились, и пена из пасти больше не шла. Я смотрела, как часто и мелко он дышит, и всё ещё боялась, что он умрёт.

– Не бойся, – утешила меня Ангелина. – Лучше бери свою скрипку. Подыграй моей мелодии, просто исполни её на скрипке и вложи самые лучшие стремления.

– Откуда ты знаешь, что надо делать?

– Потом объясню, – сказала она. – Пока просто делай, как я скажу.

Я совсем перестала что-то понимать, но и выбора у меня не было. Я стала повторять её мелодию, пока Сверчок лежал беспомощный на полу, и тут начали происходить странные вещи. Мой разум словно поплыл в звёздном свете, а в сердце зазвучала песня луны, несущая мне благую весть. Как будто Тот, Кто Слушает, преобразился из невидимого огромного уха в существо с разумом и сердцем и под эту музыку простёр ко мне руку и погладил по плечу.

Я больше не чувствовала себя одинокой – вот что я хотела сказать. Я не боялась и не отчаивалась. Пение Ангелины наполнило меня отвагой, и сама песня являлась великой магией. Когда её голос и моя скрипка зазвучали в унисон, расцвечивая эту мелодию, я ощутила такую силу и радость, каких не ведала прежде. Душа моя распахнулась, и наконец-то я поняла: волшебную силу придаёт Ритуалам моё собственное сердце, которое заставляет кровь струиться по жилам и оживляет разум. А ещё это любовь дедушки Вдовы и Сверчка, и моя забота о посёлке, и даже вой одинокого койота в пустыне. Я не могла это объяснить, у меня не хватало слов, но в те минуты я ощущала себя частью всего сущего, и всё вокруг было единым со мной, во всех временах и всех пространствах.

«Однажды эту песню подхватят другие, – подумала я. – Однажды это станет Ритуалом для всего мира».

Тьма заструилась из пасти Сверчка, как рой чёрных пчёл, и просочилась в окно, чтобы скрыться в ночи.

Мрак в комнате поредел. Теперь свеча уже могла осветить все углы. Мистер Карниволли сел, потирая голову, а Сверчок вскочил и облизал мне лицо. В комнату вбежали Коннор и миссис Карниволли, и набросились с объятиями на мистера Карниволли. Теперь это была самая счастливая в мире семья. С ними всё было хорошо.

Но тут я обратила внимание, какая странная улыбка у Ангелины: вроде бы она и радовалась вместе со всеми, но и горевала тоже. И я вспомнила, что она оказалась лгуньей, что она сказала мне неправду о том, как попала сюда. Откуда она так хорошо знала, как исцелить Сверчка? И о чём ещё она мне не рассказывала? Интересно, вид семьи Коннора хоть что-то задевает у неё в душе? Может, у неё и семьи-то вообще нет?

Стоило Ангелине увидеть, как я смотрю на неё, и улыбки как не бывало, как будто она прочла мои мысли. Она начала пятиться, но я схватила её за руку.

Ангелина ловко завесила лицо волосами, чтобы я не видела её глаза, не могла догадаться о её мыслях. Но я держала крепко и заставила её приблизиться ко мне.

– Я знаю, что ты наврала про своих родных, – сказала я. – Я знаю, что они не заблудились в пустыне. Кто ты? Зачем ты сюда явилась? И откуда тебе так много известно о волшебстве?

И тут в дом Карниволли ворвался мэр Беннингсли, шествуя с таким видом, будто он тут хозяин. Теперь не могу, когда богатеи пускают пыль в глаза, как у себя дома! Честное слово, тут недолго и взбеситься!

– Гусси, нам надо поговорить, – заявил он.

– Не сейчас, – возразила я. – Я занята. Как вы наверняка и сами видите.

– Нет, сейчас, – отрезал он и так схватил меня за плечо, что стало больно. Ангелина воспользовалась этим, вырвалась и выбежала вон.

– А ну стой! – заорала я, но было поздно. Её уже и след простыл.

Сверчок привалился к моей ноге и негромко рычал, но я жестом велела ему замолчать.

– Это что за девчонка? – спросил мэр Беннингсли.

– Я как раз пыталась это выяснить, – сказала я. «Пока ты не ввалился сюда, как бешеный мул, и не помешал мне». Слова так и просились с языка, но я умудрилась промолчать.

Мэр Беннингсли мрачно уставился на меня.

– Ну это не очень-то внушает доверие, – заявил он. – Ты у нас вроде как Защитница, но мало того что допустила три случая проникновения заразы в посёлок, так ещё и разрешаешь подозрительным личностям совать нос в те места, которых коснулась Погибель. Это не лезет ни в какие ворота, Гусси.

– Слушайте, – возмутилась я, – это я рискую шеей, чтобы защитить вас всех. И стараюсь как могу.

– Можно подумать, что зараза от Погибели коснулась тебя! – Мэр Беннингсли сердито тыкал в меня пальцем. – Это не ты, а мистер Карниволли чуть не умер!

– Помолчите лучше, – вмешался Коннор, – это Гусси спасла жизнь моему папе!

– А ты не задумывался, безмозглое отродье, – зашипел мэр Беннингсли, – что твоему папаше вообще ничего бы не угрожало, если бы Гусси делала свою работу как полагается?

– Это неправда. – Коннор был явно потрясён такой грубой выходкой самозваного мэра. – Она всё делает как положено!

– Спасибо, Коннор, – сказала я, – но я не нуждаюсь в твоей защите. Я и сама справлюсь. – И я обратилась к мэру Беннингсли: – И перед вами я не отчитываюсь. Так что не топчитесь здесь и дайте мне пройти, чтобы я могла закончить Ритуалы и выполнить свою работу.

Я вырвалась из хватки мэра Беннингсли и в сопровождении Сверчка направилась к двери.

Я была совершенно не готова к тому, что ждало меня снаружи.

Толпа жителей посёлка, всех, кого я знала по именам и которым посвятила своё служение Защитницы, собралась возле дома Карниволли. Понятия не имею, как они прослышали о заразе, но сплетни у нас разносятся быстро. Злые и испуганные, они разом накинулись на меня с упрёками. Я знала, что подвела их. Никогда в жизни мне не было так плохо.

Я подняла руку, призывая к тишине, как делал обычно дедушка Вдова, и попыталась сообразить, что им сказать. Жители смотрели на меня, а я смотрела на них. Я обливалась потом под толстой мантией. Я прокашлялась и заговорила.

– Ситуация находится под контролем, – заявила я, что на самом деле было не совсем правдой. Под контролем была данная ситуация в этом вот доме, но я так и не выяснила ни каким образом Погибель проникла в посёлок, ни почему случаи заразы повторяются. Но конечно, мне нельзя было говорить об этом вслух.

В первом ряду стояли бондарь мистер Альварец, аптекарь мистер Орлеан, учитель мистер Шовальтер и Леонидас Такер, у которого вообще не было определённого занятия. За ними толпились те, кого я старалась защищать всю свою жизнь, и смотрели на меня, не скрывая злобы.

– Как ты такое допустила? – выкрикнул ковбой мистер Гаргантюа.

– Каким напастям ты нас подвергаешь? – подхватила Саманта Малберри, первая красавица в посёлке.

– Я не подвергаю никого никаким напастям, и это факт! – ответила я. – И я обещаю, что докопаюсь до самого дна.

Я сама понимала, как смешно это звучит. Пустые слова, которые ничего не значат и никого не успокоят. У меня сердце кровью обливалось оттого, что приходилось так с ними говорить, нести полную чушь, как будто они идиоты. Но я должна была выстоять. Я должна была постараться.

– А что это за девчонка тут шныряет? – поинтересовалась Сильвана Плейнклоуз, самая злостная сплетница. – Уж не её ли рук это дело?

– Это она, Гусси? – подхватили в толпе, и голосов было столько, что меня пробрала дрожь. – Она впустила к нам Погибель?

– Давайте сначала все успокоимся! – призвала я. – Не переживайте из-за девочки. Она заблудилась во время бури и ни в чём не виновата. Не надо к ней приставать!

Я врала им сейчас так же, как Ангелина врала мне. А что ещё я могла для них сделать? Я честно старалась быть хорошей Защитницей. Я до сих пор не знала, я понятия не имела о том, с чем приходилось сталкиваться дедушке Вдове. И честно вам скажу, непременное выполнение ежедневных Ритуалов – это ягодки по сравнению с необходимостью противостоять разъярённой толпе.

– Она врёт! – загремел голос. Это оказался мэр Беннингсли, подобравшийся ко мне со спины. – Она врёт, и она это знает! Вы спросили о девчонке, которая сейчас выскочила из этого дома? Не думайте, что она явилась к нам утром после бури. Она пришла ночью, в самую грозу!

По толпе прошелестели испуганные оханья.

– Так оно и было! – гремел мэр Беннингсли. – Одна Всадница сообщила мне о ней не больше часа назад. И не кто иной, как Гусси, распахнула ворота посреди ночи, когда бушевала самая ужасная буря десятилетия! Она наплевала на самые незыблемые правила посёлка, она предала священные обязанности Защитницы!

– Это правда? – спросил Коннор Карниволли, стоявший на крыльце.

– Да, – сказала я. – Да, это так.

И тут толпа взорвалась разъярёнными криками и стонами, и меня обзывали по-всякому и обвиняли в том, что я пренебрегла своим долгом и предала весь посёлок. И напоминали, что такого бы не случилось, если бы дедушка Вдова был на месте. На миг мне уже показалось, что меня готовы схватить и выкинуть в пустыню, предоставив расплачиваться самой за свои грехи. И наверное, я это заслужила.

– Послушайте, – воскликнула я, – но Погибель пробралась внутрь не из-за этого!

– Да неужели? – осклабился мэр Беннингсли. – А из-за чего же?

Я перебрала в памяти мистера Майеллу, и Лулу Беннингсли, и Ласло Дунца, и Клеймо раздора на стене, и все эти странные вещи, которые творились в последние дни.

– Я… я пока не могу сказать уверенно.

– Ага! – Ох, меньше всего я хотела услышать этот голос, принадлежавший Ласло Дунцу. – Это дитя понятия не имеет о том, о чём говорит, и в этом всё дело!

Представляете, как мне захотелось свалить сейчас всё на него: и заразу, и Погибель, и прочее. И я понимала, что легко могу это сделать. Я могу повесить все происшествия на Ласло Дунца, и люди мне поверят. Это наверняка здорово облегчило бы мне жизнь и сняло все подозрения. Но нет, это будет неправильно. Защитница защищает всех и каждого, а значит, и Ласло Дунца. Я не могла обвинять его без доказательств, а их-то пока у меня и не было.

– Ты не можешь защитить этот посёлок, – сказал Ласло, гремя своей дурацкой тарелкой, – и никто не может! Семена разрушения были посеяны данным-давно, задолго до твоего появления в этих стенах. И не в твоих силах этому помешать!

– А это мы посмотрим, – возразила я.

– Конечно, конечно! – Он запрокинул голову и расхохотался. – Конец близко! Тебе его не остановить! Разрушение уже началось!

И снова жители разразились испуганными и яростными криками, не забывая обвинять меня во всех грехах. Мне пришлось долго махать руками, пока они наконец не затихли.

– Послушайте, – сказала я, – считаете вы меня виноватой или нет, одно остаётся неизменным. Если вы хотите оставаться в безопасности, то лучше вам сейчас разойтись, а мне дать возможность закончить Ритуалы. Это единственный способ защиты, а солнце уже садится. Мы пропустили Дневные восхваления, и я собираюсь выполнить Последние Огни как можно лучше. Так что дайте мне дорогу.

Шахматист мистер Деметриус шагнул вперёд, как будто желая меня схватить. Я подняла на него взгляд, чувствуя, как рядом напрягся Сверчок.

– Вы хотите мне что-то сказать, мистер Деметриус? – Я наградила его самой зловещей улыбкой.

Я смотрела ему прямо в глаза и видела, что они полны угрозы. Но знаете что? Моя угроза оказалась грознее, и это факт. Вы уж лучше поверьте, что в гляделки я могу обставить любого во всей Хмурой долине.

– Нет, Гусси, – смешался мистер Деметриус.

– Тогда прочь с дороги.

И так я миновала толпу, с высоко поднятой головой. Руки при этом дрожали так, что я едва не выронила заплечную сумку.

Я вернулась прямиком в Приют и дала волю слезам. Иногда вы просто не можете иначе. Из глаз льются рекой все страхи и тревоги, а вы просто лежите и рыдаете. И ничего в этом нет плохого, это точно. К тому же если у вас есть собака, которая прижимается к вам тёплым мохнатым комком, и оттого вам становится легче.

Я дала себе целых пятнадцать минут. Затем я вытерла слёзы, встала и принялась за дело.

Нравится им это или нет – посёлок по-прежнему зависел от меня. И даже если в итоге окажется, что это мой последний день в роли Защитницы, я – единственное, что у них осталось.

Остаток дня я посвятила Ритуалам и поискам Ангелины. Я развесила перья кардинала, закрепила как следует на столбе Книгу имён и наконец нашла куриную лапку от птицы, которая померла своей смертью, но так и не нашла Ангелину. Даже Сверчок её не унюхал. Представляете, как странно я себя чувствовала? Я была искренне благодарна ей за спасение Сверчка, но в то же время злилась из-за того, что она наврала про семью. Но больше всего я тревожилась. Куда она могла пойти? Только бы не в пустыню! Мне было страшно даже представить её там, совершенно одну. И к тому же я не собиралась вот так её пугать, задавая вопросы о родных. Я должна была обнять её и сказать, как я ей благодарна. Я вообще должна была прожить по-другому весь этот ужасный день.

Закончив «Последние Огни», я была так расстроена и разочарована в себе, что могла лишь забиться в угол и проспать всю оставшуюся жизнь. Мне хотелось найти какую-нибудь пещеру, чтобы туда заползти и чтобы никто меня больше не беспокоил – я бы осталась там навсегда.

Я решила, пока ещё не совсем стемнело, в последний раз пройтись по улицам, поискать Ангелину.

Было непривычно оказаться снаружи в густых сумерках, когда тени удлиняются в последних косых лучах, и знать, что все здесь меня ненавидят. Я чувствовала, как подозрительные взгляды буравят мне спину из-за каждого окна, как следят за мной те, кого я раньше считала друзьями. Разочарование тянулось за мной, как длинная тень. Она давила на плечи, как невидимый дьявол. У меня не укладывалось в голове, как быстро они переменились ко мне, стоило совершить ошибку.

Разве они сами не видели, как я старалась? Что я день за днём не жалела сил, чтобы они были в безопасности? Разве их не волновало то, что меня едва не задушили заражённые платья или не растерзал здоровенный мужик, ползавший по стене? Ведь я, скорее всего, обречена до конца жизни посыпаться от кошмара с мистером Карниволли! И как меня отблагодарили? Ненавистью и недоверием. Это меня просто убивало. Я миновала киоск с газетами Алонсо Аттикуса, который демонстративно захлопнул дверь при моём приближении. Не то чтобы я собиралась зайти к нему так поздно, но поздороваться-то он мог? Мистер Аттикус часто даже угощал меня свежим молоком, и я всегда отказывалась, но мне это было приятно. Проклятье, да ведь теперь меня наверняка возненавидел самый близкий друг, Коннор Карниволли, – он тоже считает, что его папа заразился из-за меня! Чего уж скрывать – это был самый гнусный вечер в моей жизни.

Сверчок бегом вернулся ко мне, и на секунду я подумала, что он учуял запах Ангелины. Но пёс лишь помотал мохнатой головой, и мне стало ясно, что поиски бесполезны. Если уж у Сверчка нос не в состоянии её учуять, то вряд ли я сумею её высмотреть. К тому же Ангелина могла накинуть на себя укрывающую волшбу, чтобы мы её не нашли. А что, хорошая идея! Может, и мне стоит где-нибудь скрыться, предоставив жителей самим себе, – как им это понравится? Да они сразу захотят меня вернуть, стоит зайти речи о том, чтобы самим изгонять заразу. Они все сбегутся к Приюту и будут стучаться в дверь, умоляя их спасти: «Ну пожалуйста, Гусси, нам так стыдно, ты уж вернись и помоги, ладно?» Представляете, как это будет выглядеть? Я тайком улыбнулась, и это была моя первая улыбка в тот злосчастный день.

Я уже собиралась повернуть к дому, когда увидела в переулке мэра Беннингсли. Несмотря на жару, он был одет в пальто с высоко поднятым воротником и надвинул на лицо широкополую шляпу, как будто не хотел, чтобы его узнали. И куда же его понесло?

Я решила проследить за ним и разузнать.

Мэр Беннингсли шёл очень быстро, лавируя между домами и магазинами, стараясь держаться в тени. Я уже не сомневалась: он так скрывается неспроста. Это совершенно не походило на его обычную манеру топать посреди улицы, как будто весь посёлок находился в его безраздельном владении. Это немного подбодрило меня: видеть, как он крадётся, как уголовник, словно ему есть что скрывать. Я проследила за тем, как он миновал заведение мистера Чена, обогнул хижину семьи Абенегос и по задам прошёл мимо птичника Уайлдеров и Костяного кладбища, где давно уже никого не хоронили. Так он кратким путём добрался до заведения Старой Эсмерельды, где вдруг замер на месте, как будто почувствовал за собой слежку.

Я спряталась за брошенной кем-то посреди улицы повозкой без колёс и скорчилась в комок в надежде, что в тени меня не видно. Через дырку между досками я смотрела, как мэр Беннингсли оглянулся, прежде чем шмыгнуть в парадную дверь. Я на цыпочках подкралась к окну и заглянула внутрь. Там он стоял с тщедушным типом в твидовом костюме – тем самым, которого я видела у особняка Беннингсли, с металлическим чемоданчиком в руке. Оживлённо беседуя, они направились в гостиную, причём мэр Беннингсли сложился чуть ли не вдвое, чтобы шептать прямо на ухо этому типу. Я подобралась к парадной двери. Если уж не получится незамеченной пробраться в гостиную, я, по крайней мере, смогу потолковать со Всадницей, так подло выдавшей меня мэру Беннингсли. Право слово, мне есть что сказать.

– И куда это ты собралась? – зазвучал девичий голос.

Это была Лулу Беннингсли. Ну почему в этот злосчастный день я должна была натолкнуться ещё и на неё?!

– Ты только и знаешь подсматривать за моим папой! – возмущалась она. – И что ты надеешься узнать? Или ты просто завидуешь тому, что у меня есть папа, и к тому же такой богатый? Значит, вот чего ты хочешь на самом деле? Занять моё место? Чтобы у тебя была такая же семья, как у меня?

Я закатила глаза – хотя всё равно она в темноте этого не видела.

– Будь ты хотя бы наполовину такой же умной, как надутой от зазнайства, может, я бы не зря тратила время на то, чтобы с тобой говорить, – сказала я. Лулу, кажется, обиделась, и мне стало не по себе. Вот уж не думала, что такие гордячки, как Лулу, вообще способны что-то чувствовать. – Если тебе так интересно, я хочу знать, что это за человек в твидовом костюме. Ты же знаешь того, с кем встречается твой папа? Мой долг – защищать это место, и мне надо знать всех, кто сюда приезжает и уезжает.

– Да неужели? – К ней уже вернулась вся её заносчивость. – Тогда должна тебе сказать, что ты отвратительно справляешься со своим долгом.

– Ну да, а заодно и все остальные.

Лулу лишь передёрнула плечиками. И всё же я заметила, что Лулу ведёт себя не настолько самоуверенно и злобно, как обычно. Плечи не были расправлены под привычным углом, а на щеках были заметны… следы слёз? И даже волшебный опал в перстне сверкал скорее грустно, чем агрессивно.

– Ты в порядке? – спросила я.

– А ты как думала? – Привычная манера моментально вернулась. Но я-то знала, что видела, и у Лулу явно было тяжело на сердце. Я не знала, что сказать. Мы стояли в неловком молчании, и над головой мелкие облачка мелькали, словно кролики над луной.

– Ты ищешь ту девчонку? – спросила Лулу. – Которую ты впустила без правил?

– А что? Ты её видела?

– Я бы ей башку расшибла, если бы увидела, – сказала она. – Так подставить всех нас! Да ещё в такое время!

– Вы с папочкой только и толкуете про «такое время». Что не так в этом вашем времени?

– Для того, кому положено оставаться на посту, ты явно слишком мало знаешь о том, что происходит у тебя под носом. – Лулу покачала головой.

Луна выскочила из-за облака и осветила нас обеих. Две девочки на улице в тёмном посёлке, под яркой луной, отбрасывавшей от их фигур гигантские тени. Мне внезапно показалось, что мы с Лулу – единственные оставшиеся на земле люди.

– Ну так расскажи мне, чего я не знаю.

– Я не могу. – На глазах у Лулу сверкнули слёзы. – Не могу сказать ни слова!

И она отвернулась, собираясь уйти.

– Лулу, – окликнула я, – постой!

Лулу на миг обернулась, застыв в лунном свете.

– Если я увижу эту девочку, – сказала она, – то обязательно дам тебе знать.

И она убежала в темноту, обратно к своему особняку. И в этот раз она показалась мне самой одинокой, самой несчастной девочкой в мире.

Напоследок я ещё разок заглянула в окно Старой Эсмерельды, но не увидела ни мэра Беннингсли, ни Всадницы, ни коротышки в твидовом костюме. Глупо было сейчас пытаться пробраться в гостиную в надежде что-то подслушать. Я вообще не понимала, за что хвататься в первую очередь.

Я обошла ещё несколько переулков, вернувшись к поискам Ангелины, однако у меня уже не оставалось сил. Этот день выжал меня досуха. Мне ничего не было нужно, кроме горячей лепёшки и тысячи часов сна. Но не успела я закончить свои труды, как увидела мистера Майеллу в совершенно растерзанном виде. Он был без шляпы, и обычно безукоризненно прилизанные волосы торчали во все стороны. Глаза налились кровью, а на щеке виднелась ссадина. Я ещё ни разу не видела его в таком виде, и мне стало страшно. Он подбежал и схватил меня за плечи сильными пальцами.

– Густавина, – сказал он, и его голос был непривычно визгливым и хриплым, – где Всадница?

Я стряхнула с себя его руки и строго посмотрела ему в лицо. Никому не позволялось хвататься за меня вот так – если только я сама не разрешу.

– Вы имеете в виду ту, которая меня сдала? – уточнила я. – Откуда мне знать?

– Если ты имеешь представление о том, где она может быть, то должна немедленно мне сказать.

– О ней не было ни слуху ни духу, – сказала я, – с самого раннего утра. Знаю только, что она успела повстречаться с мэром Беннингсли и продать ему мои тайны. За что я сверну ей шею.

У него выпучились глаза, а брови едва не уползли за границу волос.

– Всадница встречалась с мэром Беннигсли? Где? Когда?

– Ну да, встречалась. – Меня ошеломил такой напор. – По его словам, недавно. А что? В чём дело?

– Мне пора. Густавина, сегодня ночью сиди дома. И не забудь запереть дверь!

И он скрылся в темноте, стуча по мостовой лаковыми штиблетами. Да что тут творится? Весь посёлок сошёл с ума?

Через несколько минут мы встретились со Сверчком на площади для собраний. Ни малейших следов Ангелины. Я посмотрела на ограду и на чёрную пустоту по ту сторону. Звёзды были рассыпаны по небесам, как пригоршни серебряных монет. Хоть бы Ангелина была в безопасности. Хоть бы это сияние и мерцание снизошло до неё и принесло благословение, хотя она и оказалась лгуньей. Я не понимала, что делать, и мысли скакали в голове, как напуганные кузнечики.

И тут тучи расступились, так что стал виден пылающий алый диск. Дедушка Вдова называл такие метеоритами и считал, что это осколки планет столь далёких, что им ещё не успели дать название. Но никогда раньше я не видела такого большого. Он начертил на небе огромную рыжую арку, расколовшую вечно угрюмое небо. Это был символ, это было знамение. Хорошее или плохое – я пока и сама не знала.

Что принесёт эта ночь и буду ли я готова?

– Идём, Сверчок, – скомандовала я, и мы вдвоём направились к Приюту.

Мне снился новый сон – последний, перед тем как всё пошло кувырком.

Я была младенцем, мокрым пищащим комком, брошенным на голых скалах и надрывающимся от плача. Было холодно – я знала это, – и я обмирала от ужаса, цепляясь за воздух бессильными тонкими пальчиками, как будто могла уцепиться за ветер, который унесёт меня к безопасности, как беззаботных птиц в небесах, кувыркающихся в своей стихии. Но я была лишь младенцем, и я не могла даже ползать, я вообще ни на что не была способна.

Всё это было так ново для меня – удары грома, дикий визг ветра, обжигающие стрелы молний, с шипением пронзавшие небеса. Я увидела, как из морских пучин вздымается гигантская воронка, словно серое веретено танцевавшая на волнах. Я слышала, как трещит расколотый пополам корабль, и его мачты ломаются от ударов моря. Я слышала крики людей, отчаянно стремящихся к спасению, ужас в их голосах и натужное дыхание тех, кто добрался до берега. Я оказалась в самом сердце бури, где шума и света было больше, чем я когда-нибудь видела в жизни.

И внезапно я словно смогла заглянуть сквозь тучи, в самые глубины небосвода, как в опрокинутое море, где луна и звёзды ослепительно сияют, а океан – бездонная пропасть с белыми вспышками планет в вечности. Этот мир был прекрасен, весь, целиком, и я впервые смогла его разглядеть и вдыхать солёный воздух, полный влаги. И хотя я была голодной и дрожала от холода, грандиозная красота вселенной захватила все мои чувства. Я осознала, что являюсь частью этого мира, и ощутила благоговение перед этим миром, полным чудес и радости.

И я, младенец, заброшенный кораблекрушением на скалы, подняла головку и рассмеялась, несмотря ни на что.

Я была в этом мире, и мир был прекрасен.

Глава 17

Я проснулась оттого, что Сверчок лаял и выл из-за какого-то шума снаружи. Я накинула мантию и вышла в ночь. Луна стояла высоко и светила в полную силу, погрузив землю в мягкое голубоватое сияние, окутавшее всё вокруг и превратившее звёзды в серебряные ангельские уста. Вдалеке я услышала голоса: так бывает, когда люди собираются на марш вдоль улиц, чтобы объявить о своих требованиях. Сверчок завыл пуще прежнего, обращаясь к луне и сверкавшим над ней небесам, вплоть до Того, Кто Слушает, с жалобной мольбою.

И тут я заметила то, отчего меня пробрало дрожью до самых костей.

Ворота в посёлок стояли открытыми нараспашку посреди ночи, и пустыня за ними простиралась, насколько хватало глаз, синяя и сверкающая, как океан в моих сновидениях.

Как такое вообще могло случиться?

Я побежала к воротам и увидела, что Большой Гордо лежит ничком на земле. Он валялся бесформенной грудой, как мёртвый, словно кто-то небрежно бросил его на этом месте. Я подбежала к нему, наклонилась и принялась трясти что было сил.

– Давай же, Большой Гордо! – повторяла я. – Очнись!

Он слабо застонал, и я охнула от облегчения. Я так боялась, что он погиб. Я испугалась, что Большого Гордо кто-то убил, пока я беспечно дрыхла у себя в Приюте. Большой Гордо уселся и схватился за голову – видно, она сильно болела. Он растерянно оглянулся, как будто оказался в каком-то странном сне, выброшенный заодно с обломками кораблекрушения из ночного моря.

– Что случилось? – спросила я.

– Это Всадница, – ответил Гордо. – Не иначе навела на меня какую-то порчу.

– Всадница? – удивилась я. – Но зачем ей это делать?

– Не знаю, – сказал он. – Она вроде как волшбой балуется, а то и вовсе ведьма. Она… ох, Гусси, она же открыла ворота!

Он вскочил было, видимо, собираясь их закрыть, но споткнулся и снова упал.

– Ты пока не вставай, – велела я. – Я сама закрою.

Стало быть, Всадница оказалась ведьмой, и вдобавок до ужаса сильной. И я как пить дать потеряла посёлок, раз не сумела отличить гонца от ведьмы. Но с другой стороны – она и дедушку Вдову умудрилась облапошить. Я только не могла понять, как такое вообще стало возможно.

К нам подбежал испуганный Коннор Карниволли, его глаза были широко распахнуты.

– Гусси! – закричал он. – В посёлке беда! Как будто это место кто-то проклял! Ты чувствуешь волшбу? По спине мурашки не бегают?

Для меня это явно было слишком. Я почувствовала, что задыхаюсь, и в глазах вдруг потемнело. Я должна была совладать с паникой.

– Гусси, один шаг за другим, – зазвучало у меня в голове наставление дедушки Вдовы. – Делай, что можешь, начиная с самого важного. Не дёргайся, покажи всем, что у тебя всё под контролем.

– Коннор, ты поможешь мне закрыть ворота?

– Постараюсь.

– Я тоже помогу, – сказал Большой Гордо. Он неловко выпрямился, и сначала мне показалось, что он опять не удержится на ногах. Но Большой Гордо потряс головой и встал прямо. – Я закрою их, Гусси. Это моя работа.

Втроём мы стали закрывать тяжёлые створки. Мы уже почти закрыли ворота, когда я услышала свист ветра – этот жуткий скрипучий звук, пронёсшийся по посёлку. Порыв был настолько силён, что ворота снова распахнулись, опрокинув нас с Коннором и Гордо, и ветер беспрепятственно влетел внутрь. Ворота с треском ударились об ограду, их перекосило. Луна в небе потускнела, и одна за другой стали гаснуть звёзды. Над посёлком сгустилась тень, и воздух резко остыл. Сверчок попятился и взвыл, однако мрак приглушил его голос, превратив в какой-то щенячий визг.

Я всем сердцем чувствовала, как подступает мрак, и обмерла от ужаса.

Это всё-таки пришло, в полноте своей жуткой мощи. Вся наша защита, вся возня с Ритуалами пошли прахом.

Погибель разбила ворота, и ничто не смогло её остановить. Вся моя подготовка – дело всей моей жизни – оказалась бесполезна. Я подвела их, всех до единого жителей нашего посёлка. Я подвела дедушку Вдову. Я подвела даже саму себя.

Я услышала, как закричали люди на площади для собраний.

Я побежала туда, и Коннор с Большим Гордо поспешили за мной. Накрывавшая нас густая темнота была сродни туману. Я едва могла рассмотреть во тьме пальцы вытянутой руки.

Ласло Дунц со своими приспешниками топтались вокруг столба с факелами в руках.

– Густавина! – закричал Ласло Дунц. – Я ведь говорил тебе, что она уже близко! Я тебя предупреждал, а теперь поздно!

И в это время из домов стали выходить люди. Ещё не успев проснуться, они оказывались в ставшем незнакомом туманном мире.

– Что это? – удивился кукольник Полли Одонго. – Что происходит?

– Тьма пришла, – ответил Ласло Дунц. – А мы не готовы.

И тут я увидела её.

Перед особняком Беннингсли стояла Всадница. Она раскинула руки, и с её уст летела лавина проклятий на все вместе и каждое в отдельности защитные заклинания дедушки Вдовы, наложенные на это место. Волосы у неё стояли дыбом, как от удара молнии, а с концов пальцев срывались жуткие тени. Голос стал гулким и низким, как будто зарычала сама земля, содрогаясь у меня под ногами и складывая звуки в слова на неведомом мне языке. Стены особняка Беннингсли покрылись трещинами и стонали, словно жаловались кому-то в бушевавшей тьме.

Она обратилась ко мне, даже не посмотрев в мою сторону.

– Неужели малышка Защитница явилась посмотреть на мой триумф? – От смеха Всадницы у меня тоскливо сжалось сердце. – Не сомневайся, уже поздно что-то делать. Ритуалам конец. Ворота разбиты, и Погибель свободно гуляет по улицам. Ты проиграла, Гусси.

– Ещё не до конца, – возразила я.

Синий отблеск молнии высветил шрамы на лице у Всадницы.

– Ты ведь даже не подозреваешь, что было скрыто прямо здесь, у тебя под носом? Ты понятия не имеешь, какое сокровище держали под замком эти богатеи! Тебя это вообще не волновало! Безмозглая подпевала дедушки Вдовы, ты только и знала, что выполняла его приказы. Одно это делает тебя недостойной той силы, что была скрыта в вашем посёлке. Нет, она достанется той, кто её заслужил! И никто не заслуживает её больше, чем я, малышка Защитница! Никто во всей Хмурой долине и за её пределами.

Сила магии сочилась у неё сквозь кожу, как вспышки электричества, пугая меня ещё сильнее.

– Кто ты такая? – спросила я.

Всадница улыбнулась, и её глаза полыхнули молниями.

– Что, так и не догадалась? Я та, кого ты боялась больше всего, – сообщила она. – Я – хаос, получивший свободу, рождённая от павшей звезды и хладного дыхания пустыни, я волчий вой и хлопанье крыльев вампира. Я великая волшебница, и твой дедушка Вдова мне в подмётки не годится! Меня называют Копчёной Люсиндой, и я сотру твой посёлок с его людишками в порошок!

Я трижды наложила на сердце охранный жест и сплюнула на землю. Копчёная Люсинда – имя, пугавшее меня с самого детства. Как такой, как она, удалось незамеченной проникнуть в посёлок? Как дедушка Вдова не раскусил её, стоило ей передать ему письмо? Как я не сумела почувствовать скрытую в ней тайную силу, когда сидела за одним столом у Старой Эсмерельды? Хорошая же из меня получилась Защитница. Наш самый грозный враг вошёл в посёлок среди бела дня прямо у меня под носом, а я и ухом не повела! Я готова была согласиться, что все обвинения – правда, а дедушка Вдова ошибся. Я не имела права защищать этот посёлок и его жителей. Я ужасно подвела их всех.

– А сейчас, – продолжала ведьма, – ты, малышка Защитница, узришь меня в сиянии славы, для которой я была рождена.

И тут случилось нечто странное. Смех вдруг заглох на устах Копчёной Люсинды, и тело невольно содрогнулось.

– Нет, – воскликнула она. – Только не сейчас. Этого не может быть. Ведь я была так близка!

Копчёная Люсинда застыла с безвольно обвисшими руками. В её глазах ещё полыхало неистовое голубое пламя. Но над землёй возникло тёмное облако, поглотившее ведьму и утащившее её в самое сердце штормовых туч, засверкавших новыми вспышками алых молний.

Земля под посёлком затряслась так, что я упала. Застучали распахнувшиеся ставни, зазвенели разбитые оконные стёкла, и двери в домах захлопали сами по себе. Собаки подняли дружный вой, и им вторило кудахтанье кур в курятниках. Вокруг нас закружилась тьма – она словно ожила, превратившись в создание из теней и дыма. Из темноты переулков на меня уставились немигающие жёлтые глаза гневных ангелов – или демонов, кто знает? И небо снова потряс ужасный удал грома и молний.

Я обернулась к Ласло Дунцу.

– Это всё ты? – спросила я. – Ты был заодно с Всадницей?

– Я вообще не знал о её существовании. – Ласло Дунц высоко поднял брови. – Я знал, что грядёт разрушение, но не знал, как именно оно случится.

Копье молнии ударило с неба – прямо в столб в центре площади. Пламя с треском охватило сухое дерево. Книга имён занялась мгновенно, и обгорелые страницы понеслись по воздуху, как испуганные птицы. Земля задрожала снова, так что Ласло Дунц упал на колени. Теперь уже застонали стены зданий, а в доме Мерси Монтегю рухнула крыша. Люди в панике выскакивали на улицы.

– Возвращайтесь в дома! – закричала я. – Заприте двери! Зажгите защитные свечи у каждого окна!

– Неужели ты по-прежнему надеешься спасти это место? – спросил Ласло Дунц.

– А как по-твоему? Это моя работа.

– Гусси, – вмешался Коннор Карниволли, – смотри.

Сразу за воротами в пустыне возвышалась воронка торнадо, подсвеченная молниями, – я ещё не видела такой огромной. Она пока не двигалась на посёлок, чтобы разнести его в клочья. Она вращалась на месте, словно гигантская балерина в пируэте, и на фоне ночной тьмы сияла так ярко, что мне пришлось зажмуриться.

– Что это? – спросил Коннор.

– Эта штука ужасно злая, – заметил Большой Гордо. – Чувствуешь? У меня прямо волосы шевелятся!

Ласло Дунц замер, и в его глазах отражались вспышки молний. Однако он не был испуган – весь его вид выражал благоговение, едва ли не восторг. Он правда желал гибели нашему посёлку! Я осознала, что он не шутил. Наверное, для Ласло Дунца это должно было стать лучшим днём в его жизни.

– Гусси, – признался Коннор Карниволли, – мне страшно.

– Мне тоже.

Впервые в жизни мне пришлось быть абсолютно честной с кем-то другим. Я столкнулась с тем, что мне явно было не по плечу.

– И что нам делать? – спросил Большой Гордо.

– Вы двое ступайте по домам, – сказала я. – А я что-нибудь придумаю.

– Но я могу помочь! – возразил Коннор.

– У тебя есть обязанности перед семьёй, – сказала я. – Они наверняка с ума сошли от беспокойства.

– Гусси…

– Я сказала, ступай домой! – закричала я, и горящий столб осветил моё лицо. – Немедленно домой, а я дам знать, если понадобится твоя помощь! Обещаю.

– Ладно. – Он повернулся, и я видела, как он обижен. Большой Гордо тоже. Он неуверенно глянул на меня и поспешил за Коннором. Но мне сейчас было не до вежливости. Главное – спасти посёлок. Надо вернуться в Приют и составить хоть какое-то подобие плана. Сверчок испустил долгий жалобный вой, а Ласло Дунц заковылял по улицам, обращаясь к жителям.

– Настал, настал час расплаты! – вещал он. – Он пришёл, как я и предрекал! А вы смеялись надо мной! Дразнили меня, толкали, даже дети! Смеялись, пока не стало поздно!

Я смотрела, как вокруг него собирается толпа, как будто он какой-то пророк, пока Погибель бушевала над посёлком, погружая его во мрак.

И всё это время в пустыне торчала трещавшая от разрядов потустороннего голубого огня колонна торнадо: смертельный кулак у наших ворот – как будто ожидала чего-то с какой-то дьявольской целью, которую я не могла ни угадать, ни понять.

Глава 18

Я наглухо закрыла ставни на окнах, задвинула засовы на двери, зажгла свечу и затаилась. Ни огня не горело в моём очаге, ни скрипка не выводила ноты, чтобы рассеять тьму. Всё погребла под собой Погибель во мраке гораздо более густом, чем сама темнота, куда не было доступа свету. Вместе с ним навалилось отчаяние, столь безнадёжное, что не хватало сил встать с места, и уж тем более перебирать одну за другой старые книги Ритуалов в поисках заклинания, способного с этим бороться. Даже Сверчок лежал, вывалив язык и поскуливая, свернувшись в клубок на своей подстилке на полу. Я безвольно листала страницы, бросая тома в кожаных переплётах и пергаментные свитки в кучу под ногами, не находя ничего полезного, ничего, чтобы развеять мрак.

Где же, ну где же дедушка Вдова?

Нет, я больше не должна ждать помощь от дедушки Вдовы. Это бесполезно, и к тому же он уехал. И теперь всё зависит от меня. Я успела трижды подвести жителей посёлка, и больше этого не случится. Где-то в библиотеке дедушки Вдовы непременно есть ответ, просто я пока не прочла эту книгу, этот тёмный Ритуал, который раз и навсегда положит конец Погибели. Он обязательно найдётся – мне нужно лишь внимательнее искать.

Мощный удар сотряс стены, так что с потолка посыпалась штукатурка. Погибель взялась за наш Приют всерьёз, чтобы пробраться внутрь. Хорошо, что это ей не удастся, – недаром дедушка Вдова наложил здесь столько защитных заклятий. Вряд ли найдётся порча настолько хитроумная, чтобы проникнуть сквозь эти двери с наложенными оберегами, перьями кардинала, символами и куриными лапками, и кругами из соли, и Образками в маленьких стеклянных пузырьках, спрятанных под полом. В детстве я больше всего любила делать эти Образки и даже иногда продавала их на рынке, если получалось слишком много. Это были миниатюрные картинки из житий святых, с глиняными фигурками, которые я сама обжигала в печке. В мастерской у дедушки Вдовы они заполняли целую полку. Он ужасно ими гордился, хотя я не считала их такими уж удачными. Там были Сир Горацио, и Паладин Лодовико, и моя самая любимая Защитница, святая Петунья Храбрая, боровшиеся с дьяволами и демонами своего времени. Все святые совершали ритуалы и творили чудеса, изгоняющие зло, чтобы остальные люди могли жить в мире. Я могла лишь мечтать о том, чтобы мне досталась сила кого-то из этих героев прежних лет. Я верила, что они-то знали бы, что им делать.

«Ох, да ладно тебе, Гусси. Если бы кто-то из этих святых или рыцарей оказался здесь, он бы вообще не довёл до такого». Я посмотрела на безобразную кучу книг на полу, в которую превратила библиотеку дедушки Вдовы. Голова пульсировала от боли из-за бесполезных усилий что-то найти, а не сжаться в комок и не молить об убежище, как бездомный котёнок в бурную ночь. Надежды не осталось, и я это знала. Я больше не могла спасти посёлок, сколько бы Ритуалов и Таинств ни роилось в моём воспалённом мозгу. Ни один из них нельзя было противопоставить столь древнему и мощному злу, каким была Погибель.

Я сжала в кулаке перо кардинала и беззвучно помолилась Тому, Кто Слушает. Может, хотя бы мои стремления сумеют побиться сквозь тяжёлые тучи Погибели и достичь неба. Это была моя последняя надежда.

А знаете, как звучала моя молитва? Всего одно слово.

«Пожалуйста».

Больше у меня не оставалось слов.

Раздался стук в дверь. Я тут же заподозрила, что Погибель могла принять человеческий облик, чтобы проникнуть в Приют.

Застучали опять – сильнее и чаще.

– Кто там? – спросила я

– Это я, – отвечал тонкий голосок. – Ангелина.

Со стыдом признаюсь, что я не сразу решилась ответить. А вдруг эта девочка, чужая в нашем посёлке, та самая, что солгала мне о своей потерянной семье, а в своих познаниях в волшебстве могла потягаться с самим дедушкой Вдовой, имела какое-то отношение ко всем случившимся здесь несчастьям?

Ну что ж, ладно, если даже и так. Ангелина была мне подругой, и она спасла Сверчка. Нельзя оставлять её на милость Погибели. Я приоткрыла дверь и втащила её внутрь. Я уже хотела захлопнуть дверь, но она не дала.

– Погоди! – сказала она. – Я не одна.

И тогда в Приют проскочил Коннор Карниволли. Я сердито посмотрела на него и сказала:

– Ты же должен быть дома!

– Гусси, – ответил он, – я знаю, что ты хотела для меня как лучше, и спасибо тебе за всё. Это твоя работа, и она очень важна, я согласен. Но не надейся, что вот сейчас я послушаюсь и пойду домой.

– Ты не понимаешь, – начала я.

– Нет, это ты не понимаешь, – перебил Коннор. – Погибель чуть не прикончила моего папу, а теперь она угрожает всему посёлку. Гусси, я никого не знаю отважнее тебя, но ты не сможешь справиться в одиночку. Тебе нужна помощь, нравится тебе это или нет.

– Я не собираюсь с тобой спорить, Коннор.

– Вот и хорошо. – И он наградил меня своей профессиональной улыбкой фокусника. – Я буду с тобой, и я помогу. Другого варианта быть не может.

Вряд ли у нас вообще был какой-то вариант выиграть в этой борьбе, как бы я ни хотела. Я посмотрела на Сверчка, а он наклонил голову, как будто спрашивал:

– И чего ты ждёшь?

– Ладно, – проворчала я.

Я закрыла дверь и задвинула засов. Я обратила внимание на Ангелину. Она стояла передо мной, измученная и жалкая на вид. Платье порвано, на щеке синяк, и губа припухла, как будто после драки. Интересно, где она укрывалась прошлой ночью. Но больше всего я была так рада снова её видеть, что едва не распахнула объятия, – чего, конечно, не собиралась делать ни в коем случае. И вообще сейчас было не до переживаний – прежде следовало получить ответы.

– Тебе придётся многое объяснить, – сказала я. – Так что выкладывай.

– Мне ужасно жаль, – сказала она.

– Может, это правда, – сказала я, – но от твоих сожалений мало толку, так что давай пропустим всю эту муть с извинениями. Мне нужны факты. Почему ты сбежала? Почему соврала о родителях? Кто ты на самом деле?

– Вот за это я и просила прощения, – отвечала Ангелина. – За то, что соврала о родителях. Я понимала, как это нехорошо. Но с другой стороны, у меня и выбора не было. Дело в том, что я сбежала из дома неделю назад. Мои родители – самые обычные шарлатаны, бродячие артисты, которые ездят по пустыне и обирают доверчивую публику. Сначала с ними ездила мамина сестра, тётя Боуди. Она-то и была настоящей волшебницей в нашей семье. Она увидела во мне особые задатки и с самого детства учила всему, что знала. Но тётя Боуди была старой, и когда мне исполнилось четыре года, она заболела и умерла. У родителей не было таланта к волшебству, и, когда не стало тёти Боуди, они стали использовать меня в своих обманах. В наше время люди так боятся всего на свете, что готовы поверить в любую чушь, шарахаются от каждой приметы и готовы на что угодно, если считают, что это защитит их от зла. Ты понимаешь, как это противно? Я больше всего в жизни ценю волшебство, и мне стало невмоготу использовать его во зло. Я всегда верила, что мой дар предназначен для чего-то иного, великого и прекрасного, но только не с моими родителями.

«Ты, по крайней мере, знала, кто твои родители», – чуть не вырвалось у меня, но мне хватило ума промолчать. В смысле, была бы я рада тому, что мои родители оказались гнусными мошенниками? Может, лучше всё же сосредоточиться на том, что имеешь здесь и сейчас, а не на чём-то из далёкого прошлого.

– И как же тебя занесло сюда? – спросила я.

– В общем, я услышала о тебе, Гусси, – призналась Ангелина. – Точнее, я услышала о Защитнике, который взял в ученицы маленькую сироту. Это ведь для наших мест неслыханное дело – чтобы кто-то решил учить Ритуалам чужого ребёнка. Надо быть очень особенным человеком. Хочешь верь, Гусси, хочешь не верь, но больше всего в жизни я мечтала о том, чтобы мой талант приносил людям пользу, и мне показалось, что лучше всего это получится, если я стану Защитницей, как ты. Так я смогу сделать что-то хорошее миру. Я направлялась в ваш посёлок, но в пути попала в бурю. Чудо, что я вообще выжила. Я бы погибла, если бы ты не нарушила правила и не открыла ворота в ту ночь.

Я уселась, стараясь совладать с разбегавшимися мыслями. Ангелина прошла через все эти испытания для того, чтобы стать Защитницей, только потому, что услышала про нас с дедушкой Вдовой? Я не верила своим ушам.

– Но зачем же ты врала? – недоумевала я. – Зачем придумала целую историю про свою семью?

– Я боялась, что, если не будет жалобной истории, ты не позволишь мне остаться, – призналась она. – Я ведь многому научилась, пока разъезжала в компании мошенников. Правду редко кто принимает, особенно если она такая некрасивая. И к тому же ты меня напугала. Твои ритуалы были такими чёткими и упорядоченными, а мои – сшитыми на скорую руку. Я боялась, что ты меня прогонишь. Я думала, что ты не позволишь мне остаться, если узнаешь, что я тоже хочу стать Защитницей.

Меня – испугалась? Ничего смешнее я не слышала. Но это могло оказаться и правдой. Может, я могла показаться слишком холодной, слишком сосредоточенной на своих делах. Может, это и правда отпугнуло Ангелину. Может, кто-то мог посчитать меня более суровой, чем я была на самом деле. Я подумала, что и в посёлке дети могли не принимать меня за свою как раз потому, что тоже боялись. Это можно было понять, не так ли? Ведь в каком-то смысле их жизни были в моих руках. Вряд ли это помогало мне завести друзей.

– Она права, Гусси – сказал Коннор. – Ты у нас та ещё фигура. Вечно в мантии, в Ритуалах, ходишь, как аршин проглотила, вся такая важная. – Он ухмыльнулся. – И это мне в тебе нравится.

– Так или иначе, – продолжила Ангелина, – спасибо тебе за то, что впустила меня и спасла от бури, и приютила у себя дома. Ещё никто в жизни не был ко мне так добр.

– Но ты ведь знаешь, что на самом деле надо благодарить Сверчка? – напомнила я. – Это он убедил меня нарушить правила.

– Конечно, я благодарна и Сверчку тоже, – кивнула Ангелина. – Я благодарна вам обоим, ведь вы команда. И Коннору тоже. Поверьте, с того дня, как не стало моей тёти, никто не помог мне так, как вы.

– Я рада, что ты здесь, Ангелина, – сказала я. – И пока это зависит от меня, ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

На миг мне показалось, что Ангелина разразится слезами. Но она вдруг подскочила ко мне и обняла так, что едва не задушила.

– Ладно, ладно, – наконец проворчала я. – Давайте лучше делом займёмся. У кого-нибудь есть идеи, как нам извести Погибель?

– Никаких, – сказала Ангелина. – Но пока я скрывалась в посёлке, я узнала кое-что о Всаднице. Я проследила за ней до таверны – как там её, Старой Эсмерельды, – хотя никакая эта Эсмерельда не старая. Я легко пробралась туда, сказала Эсмерельде, что ищу своего папу. В общем, когда Всадница встала из-за своего стола, я нашла обронённый ею волос. А потом проверила его через Павлиний глаз. И знаешь что? Она оказалась ведьмой, причём одной из самых сильных. Это сама Копчёная Люсинда!

Я уронила голову на руки и застонала.

– Не сомневайся, – сказала я, – мне это отлично известно.

– Ой. Но всё равно это невероятно, правда? Я даже немного гордилась, что раздобыла её волос.

– Притворимся, что я этого не слышала, – хмыкнула я.

– И что же могло привлечь в наше захолустье такую фигуру, как эта ведьма? – спросил Коннор.

Но я уже знала ответ.

– Ей нужно Сердце Долины, – сказала я.

– Несомненно, Сердце Долины, – закивала Ангелина. – Она повсюду рисовала эти Клейма раздора. Я нашла одно даже под столом у Старой Эсмерельды. Она долго это планировала.

И я не могла не признать, что план оказался хорош. Даже письмо дедушке Вдове могло оказаться его частью и выманило его подальше, чтобы он не мог ей помешать. Единственным препятствием оставалась я, и вряд ли Копчёная Люсинда опасалась, что такая мелочь, как я, её остановит. Было унизительно сознавать, что она была права. Я повелась на обман, как будто нарочно выполняя её приказы. Я оказалась паршивой Защитницей. И если мы всё же переживём этот ужас, дедушка Вдова выставит меня на все четыре стороны – и за дело. Вы же понимаете, я это заслужила.

– Эй, – Ангелина похлопала меня по плечу, – ещё не всё пропало. У нас есть целая библиотека дедушки Вдовы, и мы должны проверить все собранные в ней Ритуалы.

– А вдруг этого не хватит? – засомневался Коннор. – Вдруг мы не изведём Погибель? Ну вы же видели, как она расправилась с такой силой, как Копчёная Люсинда. Её просто унесло в небо, как воздушный шарик.

– Мы не сможем сделать больше того, что сможем, – сказала Ангелина. – Даже если не получится, мы хотя бы попытаемся, правда?

– Честно говоря, – сказал Коннор, – это меня не очень утешает.

– Глупо звучит, это верно. – Ангелина покраснела. – Чёрт, я никогда не умела красиво говорить. Папа вечно заставлял меня читать заклинания перед публикой громко и нараспев. Считал, что, если охмурить зевак через глаза и уши, они уже не заметят, как ты чистишь их карманы. Но у меня ничего не получалось.

– Ну и ладно, – сказала я. – Я тоже в речах не сильна. Я больше по делу. Вот и давайте займёмся делом.

Я стояла и смотрела на стены библиотеки, заставленные книгами: полки и полки томов на языках, которые я и не знаю. Нам никогда их не перечитать. И вдруг по Приюту пронёсся странный шелест. Словно над нами пролетела гигантская птица с крыльями, как у дракона, и от удара ледяного воздуха задрожала крыша. Меня пробрало до костей, навалились страх и отчаяние при мысли о том, что весь посёлок оказался в когтях у тьмы, выпущенной на свободу Копчёной Люсиндой и вырвавшейся из-под её власти.

Как мы вообще с этим справимся?

У нас был лишь один способ: взяться за дело.

Глава 19

Двумя часами позднее мы ни на шаг не приблизились к ответу на вопрос, что же нам делать. Ангелина раскопала несколько подходящих обрядов в самой старой и пыльной книге «Откровения прорицателя», но я не была уверена, что нам хватит сил заставить их работать как надо. Не говоря уже о трудностях перевода, разных систем измерений и прочих сложностях. Коннор взял в руки такой древний том, что я даже не была уверена, помнит ли о его существовании сам дедушка Вдова.

– Ух ты! – воскликнул он. – Их вообще кто-то может прочесть? Не язык, а какая-то тарабарщина!

– Поскольку они написаны на языке того, кто их писал, – сказала Ангелина, – это никакая не тарабарщина. Может, это наш язык показался бы ему тарабарщиной.

– Ну да, ну да, – закивал Коннор. – Только нам от этого не легче.

– Где-то непременно есть ответ, – сказала я. – Просто мы пока его не видим.

– Больше всего меня мучает вопрос, – сказал Коннор, – зачем вообще Погибель позарилась на такую дыру, как наш посёлок. Ну что здесь такого важного? Чего ей от нас надо?

– От нас ей ничего не надо, – отвечала я. – Это просто слепая злобная сила, которая обитает в пустыне и крушит всё подряд, в точности как торнадо разносит в пух и прах дома и деревни. Она такая, какая есть.

– По-моему, тут ты не права, – возразила Ангелина.

– Во всяком случае, так мне говорил дедушка Вдова, – сообщила я, – а уж кому и знать, как не ему.

– Твой дедушка Вдова, несомненно, выдающийся и мудрый человек, – не сдавалась Ангелина, – но он мог ошибаться именно в этом вопросе.

Это моментально меня разозлило. Я не собиралась слушать, как дедушку Вдову порочат в его собственном доме.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что дедушка Вдова не знает, что делает?

– Да ладно тебе, Гусси. – Коннор попытался меня урезонить. – Попробуй хотя бы выслушать её!

– Отлично, – буркнула я. – Валяй дальше.

– Я правда не хочу никого обидеть, – осторожно продолжала Ангелина, – но давай на секунду задумаемся. Что, если Погибель вовсе не такое безумное зло, которое всё крушит ради разрушения?

– По-твоему, Погибель разумна? – хмыкнула я. – Ты ещё скажи, что она может что-то чувствовать!

– И скажу. – Она стояла на своём. – А почему бы и нет? Если что-то обладает разумом, оно способно и чувствовать, и желать.

Мне такое никогда не приходило в голову. Всё-таки удивительно, как иногда правильно заданный вопрос переворачивает вещи, которые вы считали незыблемыми!

– А знаешь, – заметил Коннор, – в этом есть смысл!

– Спасибо, Коннор. – Ангелина широко улыбнулась. – Ребята, я же всё время это и пыталась вам сказать. Все ваши Ритуалы нацелены на одно: удержать что-то снаружи. Следовательно, можно заключить, что Погибель хочет попасть в посёлок. Мы только не знаем пока, зачем. Мы не знаем, что она желает найти в этом посёлке.

– И как ты предлагаешь это выяснить? – фыркнула я. – Может, мне стоит выйти и спросить у неё лично?

– Нет. – Ангелину нисколько не смутило моё недоверие. – Нам стоит спросить у того, кто действительно общался с Погибелью, или, по крайней мере, он так утверждает.

– И кто же это мог быть? – осведомилась я.

– Ласло Дунц.

– Серьёзно? – Я снова вскипела. – Этот малый нас с дедушкой Вдовой терпеть не может. И нисколько не уважает Ритуалы!

– И именно поэтому он может нам помочь, – подхватила Ангелина. – Послушай, он действительно может знать что-то, неизвестное нам.

И хотя мне трудно было это признать, Ангелина могла оказаться права. Меньше всего мне хотелось сейчас высовывать нос из дома, особенно ради встречи с таким типом, как Ласло Дунц, но мы бы ничего не добились, затаившись в Приюте, когда угроза нависла над всем посёлком.

– Ладно, – решила я. – Тогда идём.

Мы вышли на улицу, погружённую во тьму. Как же разительно всё переменилось: посёлок обрёл жуткий потусторонний вид, как будто сам стал собственной тенью. Невозможно описать эту картину, возникшую под властью Погибели. Больше всего она походила на сон, в котором вы попадёте в хорошо знакомое место, но чувствуете в нём что-то странное, что-то неуместное, неправильное. Примерно это мы ощущали, когда шли по посёлку той ночью, – словно угодили в дурной сон. Воздух стал душным и тяжёлым, со жгучим привкусом серы. Двери и окна открывались и захлопывались сами по себе. Охваченные заразой жители метались по улицам, перекликаясь на непонятном языке. Я видела, как старый мистер Лютер Макнамара скакал по крышам, тряся головой. Из теней за нами наблюдали жутко светившиеся глаза, и я не могла сказать, были это заражённые люди, или животные, или порождения самой Погибели.

И по-прежнему за воротами тянулось к небу призрачно освещённое торнадо, как символ скорого наказания.

Так выглядел мир, в котором в ту ночь оказались мы с Ангелиной, Коннором и Сверчком – жалкая горстка против необъятной тьмы. Я постаралась накинуть на нас Защитное заклятье, умастила лбы освящённым маслом и слезами летучей мыши и для каждого прочла отдельное Таинство. Мы набили карманы мощами святых, перьями кардинала и сушёными хвостами ящериц для защиты. И пока мы держались вместе, я надеялась, что нас убережёт эта магия.

Не было видно ни зги, и чтобы не потеряться, нам пришлось взяться за руки и идти цепочкой. Для меня было непривычно держаться за руки с Коннором Карниволли, но я не собиралась давать Погибели ни единого шанса. Понятно, что Сверчка никто не держал за лапу, так что ему пришлось довольствоваться дополнительным оберегом, наложенным Ангелиной, и он то и дело гавкал, давая знать о себе.

Мы нашли Ласло Дунца с его кучкой новообретённых поклонников у обгорелых остатков столба на площади собраний. От Книги не осталось даже пепла – ветер унёс его в пустыню вместе со всеми хранившимися в ней именами. Вся компания стояла на коленях и лупила по металлическим тарелкам: самые ничтожные и отверженные, позор нашего посёлка, без роду и племени, потерявшие всё в этой жизни и примкнувшие к Ласло. Голубые сполохи танцевали на их лохмотьях, пока они стонали и плакали, моля о прощении: отвратительная пародия на кающихся ангелов, уродливые порождения этой бесконечной ночи. Там, где люди прятались по домам и жгли освящённые свечи, умоляя защитить их Того, Кто Слушает, Ласло Дунц обращался с мольбами к самой Погибели, извиваясь в пыли. Ласло поднял на меня измазанное грязью лицо.

– Гусси! – воскликнул он. – Ты пришла, чтобы стать одной из нас? Чтобы отринуть прежние заблуждения?

– Ритуалы – не заблуждения, – возразила я. – Это единственное, что нас защищает.

– И где же твоя защита? – вскричал он. – Гусси, прежние дни миновали. Все кончено!

И тут одна из приспешниц Ласло Дунца, женщина по имени Кассиус Норвуд, издала такой вопль, что меня пробрала дрожь. Кажется, он проник во все тёмные закоулки посёлка, как будто таившиеся там тени заголосили с ним в унисон. Странно, но до сих пор Погибель не захватила ни одного из этой компании – ни у кого не было признаков заразы. Получается, они вроде как под защитой? Но это не они проводили ритуалы, не они прикрывались святыми мощами. Что же позволяло им оставаться прежними? Я как будто попала в мир, который поменялся местами с собственной тенью, темной противоположностью тому, что я знала, любила и поклялась защищать.

Сверчок напрягся и зарычал. Я обратилась к Ангелине.

– Это бесполезно, – сказала я. – От него мы ничего не добьёмся.

– Позволь, я с ним поговорю, – предложил Коннор.

– С какой стати? – удивилась я.

– С такой, что я развлекал его и других бродяг своими фокусами, – сказал Коннор. – Ты ведь знаешь, что всем остальным до них нет дела? Но для меня они стали самыми лучшими зрителями.

Коннор встал передо мной и окликнул:

– Эй, Ласло! Ничего не хочешь мне сказать?

Ласло Дунц подслеповато прищурился, разглядывая Коннора в отблесках пламени, как будто узнавал его с трудом. Но тут его глаза широко распахнулись, и на какой-то миг с лица слетела печать безумия, и он понурился и стал выглядеть как просто усталый человек.

– Что я вижу: это же наш юный фокусник! – воскликнул Ласло. – Пришёл покаяться вместе с нами?

– Вряд ли это поможет, – заметил Коннор.

– Если мы искренне раскаемся, Погибель может помиловать кого-то из нас. Мы сами сеяли семена собственной гибели долгие годы, с самого основания этого посёлка.

– То есть, по-твоему, мой папа сам виноват в том, что стал одержимым и принялся скакать по потолку?

Ласло покачал головой и горестно вздохнул. Мелкие язычки голубого пламени ласкали его лицо, сливаясь над головой, как корона.

– Коннор, ты всегда был добрым малым, – ответил Ласло Дунц, – и мне очень жаль, что это случилось с твоим папой. Но среди нас нет ни одного невиновного. Как ты этого не понимаешь? Любой, ступивший на песок этой пустыни, несёт свою долю вины, так или иначе. Это место отравлено, и любой, кто здесь живёт, будет за это расплачиваться.

– Но эти люди просто стараются жить в мире и безопасности, – возмутилась я. – Они ничего плохого не сделали – не больше, чем ты сам.

– По-моему, ты не совсем понимаешь, – вмешалась Ангелина.

– Ах, юная ведьма, – воскликнул Ласло. – А ты что скажешь?

– Я… да, пожалуй я ведьма, – кивнула Ангелина. – До сих пор никто меня так не называл, даже тётя.

– Это не оскорбление, – возразил Ласло. – Многие из моих близких подруг – настоящие ведьмы. Просто одни более опасные, чем другие. – И он махнул рукой в сторону торнадо у ворот.

– Ты говоришь про Копчёную Люсинду? – спросила Ангелина.

– Да, конечно, – сказал Ласло. – Хотя, судя по всему, от неё мало что осталось. Погибель выбрала себе инструмент, и она его не пожалела.

– Но чего же она хочет? – снова спросил Коннор. – Почему Погибель так жестока к нашему посёлку?

– Дети, – Ласло Дунц скорбно покачал головой, – я открою вам маленький секрет. Погибель – всего лишь душа этой земли, пребывающая в гневе. И она всего лишь хочет вернуть то, что было у неё похищено.

Ласло Дунц показал на особняк Беннингсли.

– Ты говоришь о Сердце Долины, – сказала я.

Ласло кивнул.

– Когда Макгрегор Беннингсли выкопал Сердце, он навлёк проклятье на эту землю, не позволявшее никому на ней выжить на протяжении одного поколения за другим. Вот почему никто не живёт за границей этого посёлка и не выживет в будущем. Сам песок пропитан ненавистью. Потому что этот самоцвет не просто какая-то диковина на потеху толстосумам. Нет, в нём заключена сама душа этой пустыни, и она была похищена. Макгрегор Беннингсли продал мельчайшую её частицу – кусочек меньше ногтя, – чтобы обеспечить себя до конца жизни. Он использовал свалившееся на него богатство, чтобы отстроить посёлок, и всех нас привлекла возможность получить здесь жильё.

– Но ведь это наш дом! – возмутилась я. – И это благодаря Макгрегору Беннингсли.

– Может, ты права, – сказал Ласло Дунц, – но это не оправдывает его поступок. Дети, у каждого поступка есть последствия. Да, сокровище, укрытое в земле миллионы лет, можно похитить в мгновение ока, но ещё миллионы лет потребуются, чтобы возместить ущерб. Земля гневается на нас и требует расплаты.

– Так почему бы Погибели просто не забрать камень назад? – спросила я. – Давно бы уже могла сдуть с места особняк Беннингсли, да и дело с концом!

– А вот об этом лучше тебе спросить своего дедушку Вдову, – отрезал Ласло Дунц.

– Это на что ты тут намекаешь? – возмутилась я.

Молния ударила в песок за воротами, и торнадо, подсвеченное адскими огнями, сделалось ещё выше и толще.

– Я и так наговорил тебе больше, чем нужно, – заявил Ласло Дунц. – Я не могу тратить время на болтовню, когда следует молить о милости. Вы, дети, лучше идите отсюда и постарайтесь укрыться от того, что сейчас будет. Расплата близка, и горе всем, кто не пошёл по правильному пути.

Над нами нависла снова великая крылатая тень, и я услышала, как в её недрах звучит женский голос.

– Это Копчёная Люсинда, – сказала Ангелина.

– Лучше давайте убираться отсюда, – предложил Коннор.

– И я знаю, куда мы сейчас пойдём, – сообщила я.

– И куда же? – поинтересовалась Ангелина.

– Пора нанести визит вежливости семейке Беннингсли.

Глава 20

Я быстро пересекла площадь для собраний и оказалась перед особняком Беннингсли, и мои друзья последовали за мной, невзирая на ужасы этой ночи. Я сжала руку в кулак и застучала со всей силы по этим гигантским деревянным створкам.

– Открывайте! – крикнула я. – Это старшая Защитница Густавина М. Перл, и я требую открыть дверь!

Ничего не произошло. Дверь не шелохнулась, и изнутри не раздалось ни звука. Приспешники Ласло втихомолку потешались надо мной. И дальше, в тенях и темноте, я успела заметить блестящие глаза и смутные фигуры: за нами следили. Это были жители посёлка, мои друзья, которых мне полагалось защищать, – безнадёжно заражённые, покорённые Погибелью, ставшие её марионетками. Они хранили неестественную неподвижность, и только их стеклянные глаза блестели, как маленькие луны.

Я закусила губу и что было сил застучала кулаком в двери Беннингсли.

– Я приказываю открыть дверь! – заорала я. – Это официально!

Ничего. Тишина, как будто дверь стала придворным часовым из старой сказки. Ну и что тут прикажете делать?

Небо вздрогнуло у нас над головами, как будто оно превратилось в потолок над луной и звёздами: казалось, этот мрак настолько тёмный, что его можно пощупать, и он не стоял на месте, но опускался, угрожая расплющить нас на земле.

– Может, пойдём отсюда, – не выдержала Ангелина.

– Ага, – Коннор кивнул. – Вряд ли они нам откроют.

– Я не позволю игнорировать меня, будь он хоть трижды мэр, – не уступила я. – И я никуда не уйду.

На этот раз я двинула по двери ногой. Я чуть не отшибла пальцы, и гул от удара разнёсся далеко в темноте. Я услышала смех за спиной, но не обратила внимания.

– Или открывайте дверь, или я прикажу Большому Гордо снять её с петель, вы слышите?

Дверь приоткрылась – чуть-чуть. На меня уставились водянистые глаза мэра Беннингсли.

– Уйди отсюда, Гусси, – буркнул он. – Мне нечего тебе сказать.

Он собрался захлопнуть дверь, но не тут-то было: я успела вставить в щель ботинок.

– Зато мне есть много чего сказать, – рявкнула я, – так что откройте и дайте нам войти.

– Я не считаю это хорошей идеей, – возразил он.

– Я считаю, что это единственная хорошая идея. Вам придётся ответить на множество неудобных вопросов, и ещё, как ни прискорбно это сознавать, нам не избавиться от Погибели без вашего участия.

– Прости, Гусси, но я тебе не помощник. Это ты Защитница, и твоя работа – нас защищать. Судя по всему, ты с ней не справилась. Дедушка Вдова собрал здесь достаточно оберегов, чтобы мой дом оставался безопасным. Погибель не может сюда проникнуть, и по счастью для меня – твоя нелепая банда тоже.

– Но вы не имеете права пренебрегать жизнью ваших сограждан, – возразил Коннор. – Ведь вы же мэр!

Мэр Беннингсли глянул в темноту у меня за спиной, и я видела, какой страх вспыхнул в его взгляде.

– Они уже перестали походить на граждан вообще, – заметил он, – и меньше всего нуждаются в мэре.

Мэр Беннингсли ловко пнул мой ботинок и захлопнул дверь. Я услышала, как гремят один за другим цепочки и задвижки и звенят ключи. Теперь нам точно туда не попасть.

Я повернулась к Коннору, Ангелине и Сверчку. Ласло со своими сообщниками куда-то пропали, зато толпа заражённых стала больше: они таились под деревьями, и в их глазах отражалось потустороннее синее пламя. Я совсем растерялась: как же быть? Я закрыла глаза и стала молиться про себя, потому что Тому, Кто Слушает, доступны и наши мысли, и стремления, а не только слова. По крайней мере, я на это надеялась.

Я молилась, и молилась, и молилась в надежде, что что-то случится – ну хоть что-нибудь.

На дальнем конце особняка распахнулось окно, и голос окликнул меня:

– Эй, Гусси!

Из окна выглядывала Лулу Беннингсли.

– Не уходи! – крикнула она. – Я сейчас спущусь!

Лулу вылезла прямо из окна и спустилась по узорной лепнине, причём сделала это так ловко и бесшумно, что невольно возникала мысль: она это проделывает далеко не в первый раз. Только опал в кольце посверкивал во мраке, как кошачий глаз. Наконец Лулу со стуком спрыгнула на землю и побежала к нам.

– Мне уже надоело ждать, пока ты до меня доберёшься, – заявила она с ходу.

– И зачем ты мне сдалась? – удивилась я.

– Да потому что это я виновата! Во всём. Это всё из-за меня.

– Тогда давай выкладывай всю историю, и быстро, – сказала я. – Но сначала надо где-то укрыться, а до Приюта слишком далеко.

– Может, у Старой Эсмерельды? – предложила Ангелина.

Пожалуй, это место было достаточно безопасным, и что важнее, Эсмерельда нас обязательно пустит. Ещё никому не отказывали в приёме у Старой Эсмерельды – разве что ты кого-то умудрился убить прямо у неё в гостиной. Но и тут была возможность доказать, что это была самооборона. Главное – нас бы не оставили за дверью, особенно в такую ночь, как эта.

– Идём, – решила я, и мы пошли через площадь.

У Старой Эсмерельды было практически пусто, только растерянные приезжие коротали вечер в главном зале. Я подошла к старушке с седыми буклями и лысому мужчине в больших очках. Они держались за руки и тряслись от страха, сидя за маленьким круглым столиком.

– Ничего не бойтесь, – сказала я, – я собираюсь как можно быстрее очистить это место.

Они посмотрели на меня как на ненормальную. Как всегда, взрослые не доверяли способностям какой-то малявки. Я привыкла. Они ещё увидят, что я настоящая Защитница. Ну как только я их всех тут спасу. Эта часть плана по-прежнему требовала доработки.

Из задней двери за стойкой вышла Старая Эсмерельда. Она выглядела усталой, обычно идеальная причёска растрепалась, а макияж поплыл, как будто она плакала.

– А, это ты, Гусси, – только и сказала она.

– Я всё исправлю, мэм.

– А мы ей поможем, – подхватил Коннор.

– Какое облегчение, – машинально ответила Эсмерельда, но я видела, что она нам не верит. – Я уже выжгла калёным железом все Клейма раздора и избавилась от заражённой мебели, но не думаю, что этого хватит надолго.

– В гостиную, – обратилась я к своей команде, – быстро.

Мы протопали сквозь качающиеся двери в личную гостиную Старой Эсмерельды с таким видом, будто это был наш собственный клуб. Мы расселись за большим круглым столом посередине, где горела единственная свеча. За спиной фортепиано играло заунывную мелодию: щупальца Погибели проникали даже сюда.

– Надо спешить, – сказала я. – Это место тоже вот-вот поддастся заразе. Лулу, что там у тебя?

– В общем, посёлок заразился из-за меня, – начала Лулу. – Всё из-за меня. Тени, темнота и эти жёлтые глазищи, которые пялятся на тебя отовсюду. Кажется, я даже видела на крыше нашего дома здоровенную чёрную птицу. Страшную, как крылатый демон, просто кошмар. И всё из-за тех глупостей, которые я натворила.

– Спокойно. Здесь ты в безопасности, – сказала я. Словно в ответ стены гостиной задрожали и с потолка посыпались щепки. – Какое-то время.

– Не вижу, какой в этом прок, – сокрушалась Лулу. – Ведь теперь весь посёлок поддался заразе.

– Ты знала про Копчёную Люсинду? – спросила я.

– Та жуткая ведьма? – вздрогнула Лулу. – Она тоже здесь?

Вот так неожиданность! До сих пор мне казалось, что это я не знаю и половины того, что здесь творится.

– Неважно, – сказала я. – Рассказывай дальше.

Мы с Коннором, Ангелиной и Сверчком склонились ближе, чтобы слушать. Старая Эсмерельда стояло тихо и неподвижно, и только клавиши на фортепиано выводили жуткую мелодию. Я пока не имела представления о том, что собралась рассказать мне Лулу, но очень надеялась, что это окажется тот самый недостающий кусок пазла, из-за которого я никак не могла сложить головоломку, одолевавшую меня с самого отъезда дедушки Вдовы.

– Ну я не знаю, обратили ли вы внимание на то, – сказала Лулу, – что мой брат Чаппи пропал из виду. Дело в том, что он тяжело болен – он болеет с самого рождения. Но мы никогда об этом не говорили, держали в тайне. Знали только мы и дедушка Вдова. Вы знаете, что за люди всё время приезжали к нам в закрытых каретах и встречались с папой? Это всё ювелиры. Примерно раз в месяц папа откалывал по куску от Сердца Долины, чтобы продать его и взамен купить специальные лекарства для Чаппи. Давным-давно это всё устроил дедушка Вдова. Он даже сам нашёл те травы, которые помогают Чаппи выживать. Но вы же понимаете, что у Чаппи не просто обычная болезнь? Это совсем другое, это волшебный недуг, скорее даже проклятье. По крайней мере, так сказал папа.

– Проклятье? – удивилась я. – Но с какой стати кому-то проклинать Чаппи?

– Заткнись на минуту и дай мне сказать, – выдала Лулу.

Да уж, как бы она ни старалась помочь, лучше от этого не стала.

– Прости, – смешалась я. – Рассказывай.

– Ну так вот. Несколько недель назад даже эти особенные травы перестали помогать, – продолжала Лулу, – и Чаппи становилось всё хуже и хуже. Вот почему явился тот мужчина в твидовом костюме. Он забрал на продажу кусок Сердца больше, чем обычно. Однажды ночью мне приснился сон. Ко мне явилась милая женщина с длинными каштановыми волосами. Она сказала, что она добрая колдунья и знает всё о болезни моего брата, потому что ей было видение. И что единственный способ ему помочь – это впустить Погибель в посёлок. Дескать, только у Погибели хватит силы, чтобы исцелить моего брата, и что она будет к нам добра. Вот я и выкопала куриную лапку и нарушила все твои Ритуалы. Я даже сорвала Книгу имён со столба. Если тебе интересно, я накинула на него лассо.

– И дай-ка я угадаю: Чаппи не стало лучше, так? – спросила я.

– Нет, не стало, – призналась она. – На самом деле стало ещё хуже. Вот почему я вылезла из окна. Родители думают, что я легла спать. Они в таком ужасе из-за Чаппи, что вряд ли заметят, что я сбежала.

И тут Лулу Беннингсли ударилась в слёзы, рухнув лицом на стол. Сверчок поставил на стол лапы и попытался лизнуть Лулу в лицо.

– Перестань! – возмутилась Лулу, а сама только крепче обхватила его за шею и разрыдалась ещё пуще. Иногда это здорово помогает: обнять кого-то тёплого и пушистого. Вы уж мне поверьте, пусть даже это звучит странно.

– Ты не виновата, – решила я. – Конечно, это было отвратительно – взять и выкопать куриную лапку, – но я понимаю, почему ты так поступила. Ты выкопала её, потому что любила брата, и в этом нет ничего неправильного. Но это не причина для всего остального.

– Нет? – Лулу подняла на меня красные глаза.

– Нет, – кивнула я. – Потому что во сне к тебе явилась Копчёная Люсинда. Она обманула тебя точно так же, как обманула нас с дедушкой Вдовой.

– Так ты не шутишь? – недоумевала Лулу. – Я действительно не виновата?

– Не больше, чем я, – подтвердила я. – Слезами горю не поможешь. Так что хватит разводить сырость. Нам придётся здорово потрудиться, если мы собираемся спасти посёлок заодно с твоим братом.

Лулу приосанилась и разгладила платье. Она даже сделала глубокий вдох и выдох, совсем как я, когда стараюсь взять себя в руки.

– Хорошо, – сказала она. – С чего начнём?

Я пристально посмотрела Лулу в глаза, в которых отражалась мерцающая свеча. За стенами гостиной ворочалась Погибель, и фортепиано по-прежнему пугало жуткими звуками.

– Я собираюсь с твоей помощью выкрасть Сердце Долины.

На миг Лулу выпучила глаза от испуга. Но тут же справилась с собой, и её взгляд стал полон решимости.

– Понятно, – сказала она. – Я могу помочь. По крайней мере, попытаюсь.

Должна воздать ей должное. Лулу Беннингсли та ещё задавака, но у неё есть характер.

– А потом что? – спросил Коннор. – Мы просто его вернём? Разве это помешает Погибели нас всех тут прикончить?

– Честно говоря, – призналась я, – я только работаю над этой частью плана.

Тут темнота снаружи разразилась гулким грохотом, от которого страх пробрал до самых костей. И все остальные почувствовали то же. Ангелина посмотрела на меня: её глаза покраснели и припухли от усталости, но всё же светились слабой надеждой.

– Гусси, – сказала она, – мы с тобой сегодня перечитали так много Ритуалов.

– И?

– И… в общем, я не думаю, что какой-то из них нам поможет. Слишком большая проблема.

Превосходная новость, лучше и быть не может. Именно то, что укрепит тебя для самой суровой и опасной схватки в жизни. Я вообще-то очень надеялась, что если кому и удастся найти ответ, то это будет Ангелина. Но нас подвели даже самые старые книги.

– И что ты предлагаешь? – спросила я. – Просто сдаться?

– Нет, – сказала Ангелина, – вовсе нет! Я думаю, нам просто надо придумать новый Ритуал.

– Новый Ритуал?!

– А почему и нет? Понимаешь, ведь когда-то все эти ритуалы кто-то придумал. Они не появились сами по себе.

– Ну да, но это были величайшие Защитники, древние учёные. А не такие сопляки, как мы, понимаешь?

– Разве до сих пор тебе это мешало? – возразила Ангелина. – Ты уже Защитница, Гусси, и не из последних. Ты всегда делала всё, что нужно для посёлка. И здесь и сейчас я тебе говорю, что старые Ритуалы это не остановят.

– Прекрасно, – выдохнула я. – Есть идеи?

– Вообще-то да, – сказала она. – Но на это мне нужно время. И кое-какие припасы.

– То есть нам придётся отсюда выйти? – испугалась Лулу.

– Нет, если тебе так страшно, – сказала я. – Думаю, я сама справлюсь.

– Даже не думай, – заявил Коннор. – Я тебя одну не отпущу.

– Как скажешь. – В душе я обрадовалась, что не пришлось его просить.

Сверчок взвизгнул.

– Конечно, ты с нами, Сверчок, – сказала я, – никто без тебя никуда не пойдёт!

– А как насчёт меня? – спросила Лулу.

– Может, ты с Ангелиной вернёшься в Приют, чтобы помогать ей работать? – предложила я.

– Всё же лучше, чем торчать здесь, – кивнула она.

– Вот список. – И Ангелина вручила мне обрывок бумаги. У неё оказался необычный почерк: как будто ураган пронёсся над бумагой и уронил капли дождя, из которых она создала свои буквы с прихотливыми завитушками. Он даже отчасти мне понравился – вот только читать было трудно.

Я сунула список в карман мантии, и обмахнула себя оберегом на Четыре Ветра, и плюнула на пол. На удачу я запаслась локтем святого, и кроличьей лапкой, и игральной костью Морована Пьютербелли, известного шулера, с которым дедушка Вдова однажды встретился в пустошах. Мой арсенал счастливых амулетов был полон.

– Тебе что-нибудь нужно? – предложила я Коннору.

– Ничего, – сказал он, сияя своей беззубой улыбкой. – Вся моя удача – вот здесь. – И он похлопал себя по груди над сердцем. Да, Коннор оказался не так-то прост! Как же хорошо, что он сейчас со мной.

Напоследок Ангелина побрызгала на нас святой водой из фляжки, и прошептала молитву, и спела гимн «Святая вечерняя звезда», один из моих любимых.

– Откуда ты его знаешь? – удивилась я.

– Да ты его то и дело наигрываешь. – Она пожала плечами.

– Верно. Никогда не могла удержаться, если что-то мне нравится.

– Вы там осторожнее, – попросила она и пожала мне руку. После чего мы с Коннором и Сверчком снова отправились во мрак, туда, где Погибель громоздила над нами тёмные тучи, как штормовой океан из моих снов.

Мы крались мимо заколоченных домов по задним дворам, по возможности избегая широких улиц. Жуткий смерч перед воротами светился по-прежнему, рассылая вокруг себя волны холода. Поражённые заразой жители посёлка собирались в толпу на площади у столба, всё больше их ковыляло по тёмным улицам: челюсти безвольно расслаблены, в глазах отражается голубое потустороннее пламя. Что выгнало их из домов, зачем они собираются? То и дело из домов слышались крики и грохот бьющейся посуды, разорение царило повсюду. Во что превратится посёлок, когда минует эта бесконечная ночь?

Но я пока не имела права над этим задумываться – у меня ещё имелось срочное дело.

– Э-э-э… Гусси, – окликнул Коннор, – ты только посмотри.

Я обернулась. Там стояла Синтия Синдерляйн, одна из прежних подпевал Лулу. Наверное, её можно было считать второй по вредности из детей в нашем посёлке. Хотя, если у нас с Лулу теперь что-то вроде перемирия, Синтия официально может претендовать на номер первый. Я уж было собралась её с этим поздравить, но обратила внимание на то, как неестественно она держит голову и странно блестят её глаза. Синтия оказалась заражённой.

– Ты новая Защитница, – сказала она. Слова давались ей с трудом, и голос гудел, как из колодца. Я догадалась, что она говорит голосом Погибели, наконец научившейся использовать людей и таким образом. – Теперь твоя задача – удержать меня снаружи.

– Это так, – подтвердила я.

– Ты не справилась, – сказала она. – У прежнего Защитника получалось лучше.

– Ну да, – сказала я, – но у меня есть план.

– Как и у меня, юная Защитница. Как и у меня.

Синтия оскалилась и на негнущихся ногах шагнула ко мне. Изо рта у неё потекла слюна, и она зарычала.

– Гусси! – позвал Коннор.

– Чего?

– По-моему, пора делать ноги.

– По-моему, ты прав.

И мы помчались сквозь тьму. Синтия преследовала нас, щёлкая зубами и завывая по-волчьи. Я различила в кромешной тьме странные и неуклюжие очертания птичьего питомника.

– Туда! – закричала я. – Давай, мы успеем!

Позвольте признаться, что нет ничего глупее этих слов, когда ты стараешься от кого-то удрать. Можете сразу считать себя последним дураком. Потому что Синтия совершила невероятный рывок, прыгнула и вонзила все свои внезапно удлинившиеся зубы мне в щиколотку.

Я грохнулась, и грохнулась очень сильно.

Коннор попытался оторвать её от меня, но она так пихнула его, что он врезался в Сверчка, и оба кубарем покатились по земле.

Тут распахнулась дверь птичника, и на крыльце показался мистер Майелла. У него был совершенно дикий вид: волосы всклокочены и свисают на лицо, щёки небритые, глаза налились кровью. Он размахивал пурпурной свечой, которую держал в одной руке, а в другой сжимал что-то, весьма похожее на человеческое ребро. Он ткнул этой штукой в Синтию, и она выпустила мою ногу и отступила в тени.

– Оставь нас, исчадие тьмы! – закричал он. – Изыди туда, откуда пришла!

Синтия зашипела на него и плюнула, так что здоровенный комок слизи угодил мистеру Майелле в щёку.

– Я велю тебе убраться, и быстро! – рявкнул он и снова атаковал ребром. Синтия, злобно завывая, подскочила на месте и метнулась прочь.

– Быстро, быстро, дети! – подгонял нас мистер Майелла. – Густавина, ты можешь идти?

Я встала. Было больно, но терпимо.

– Да, – сказала я. – Могу.

– Ну так скорее! – воскликнул он. – Пока за тобой не явился кто-то похуже мисс Синдерляйн.

Внутри было темно и холодно. Несколько тусклых свечек едва освещали коллекцию волшебных диковин мистера Майеллы, но даже им было не под силу развеять тьму, посланную Погибелью. Не выпуская из руки кость, он увлёк нас внутрь.

– Что это у вас? – спросил Коннор.

– Это ребро самой святой Петуньи, – сказал мистер Майелла. – Я выслеживал его не один десяток лет. Пришлось отдать за него целую пинту крови адской гончей, и всё равно я едва не расстался с жизнью.

– Ужас, – вырвалось у Коннора.

– Вы что, серьёзно? – удивилась я. – Святая Петунья – первая из великих Защитниц. Все наши Ритуалы построены на её канонах. – Я подняла взгляд на мистера Майеллу. – Можно подержать?

– Конечно, можно. – И он протянул мне ребро. Оно было совсем лёгким и казалось таким хрупким, будто вот-вот переломится. Однако я сразу же ощутила исходившую от него силу, так что даже волосы встали дыбом на голове. Мир вокруг словно заиграл новыми красками, даже несмотря на Погибель, и я почувствовала, как во мне струится энергия давно ушедших Защитников.

– Отлично, Густавина, – заметил мистер Майелла. – Просто прекрасно.

Я вернула ему ребро, и как только оно покинуло мою руку, меня охватила слабость и головокружение, я как будто пробежала милю. Наверняка так и должно быть, когда тебя покидает чужая сила и ты снова становишься самим собой.

– Нам нужны кое-какие вещи, – сказал Коннор.

Я отдала список мистеру Майелле. Он быстро прочёл его рядом со свечой и удивлённо задрал брови.

– Какая странная подборка, – заметил он. – Уже и не помню, чтобы кто-то искал языки саламандр.

– Это для нового колдовства, – призналась я.

Мистер Майелла сурово посмотрел на меня и сказал:

– Новое часто опасно, Густавина. Ты уверена, что знаешь, что делаешь?

– Нет, – сказала я. – Но не думаю, что у нас есть иной выход.

– Пожалуй, ты права, – кивнул мистер Майелла. – Что ж, я по мере сил соберу всё, что здесь перечислено. Мои птицы так напуганы, что роняют перья быстрее, чем хотелось бы, так что тебе хватит сполна.

– Хорошо, – сказала я. Я смотрела, как он копается в ящиках и глиняных горшках, собирая ингредиенты зелья, перечисленные Ангелиной. Наконец пришла пора собрать перья кардинала, и мистер Майелла открыл большую деревянную дверь в питомник.

– Мистер Майелла, можно мне тоже туда войти? – спросила я.

Мистер Майелла тяжело вздохнул.

– Почему бы и нет, – сказал он. – Эта ночь открывает истины и ломает старые правила.

Мы вошли вместе и закрыли дверь. Я снова оробела под строгими взглядами кардиналов: самцы, как кроваво-красные ангелы, и буровато-зелёные самки, как листья между ними. Окутанные тайной, исполненные силы, и в то же время незаметные для окружающих.

– Хочешь узнать тайну? – заговорил мистер Майелла. – Все стараются использовать перья самцов из-за яркого алого цвета. А ведь на самом деле у самок они содержат гораздо больше силы. Не потому, что у самцов в перьях меньше волшебства – вовсе нет. Но его воздействие иное, более упорядоченное, поддающееся контролю. А ведь самое неукротимое колдовство укрыто в более скромных тонах. Не хочешь испробовать серо-золотистые перья?

– Думаю, да, мистер Майелла, хочу, и даже очень, – кивнула я.

– Тогда они твои.

Птицы не сводили с меня чёрных блестящих глаз, спокойные и невозмутимые. Мне показалось, что я вижу в них великую мудрость и достоинство, превосходящие рамки нашего мира и устремлённые в неизмеримые выси. И как они только уживаются в тесных, хотя и золочёных клетках питомника? Разве не хотелось бы им получить свободу и оказаться в диком лесу, где их волшебство служило бы им одним?

Мне давно следовало об этом спросить, но я не решалась – после того как мистер Майелла спас мне жизнь. Однако я была Защитницей, и это была моя работа – задавать неприятные вопросы.

– Мистер Майелла, – начала я, – что вы делали в ту ночь, когда дедушка Вдова уехал из посёлка?

– Что я делал? – повторил он, стоя ко мне спиной и с преувеличенным вниманием собирая перья. – Я уже тебе говорил. Ухаживал за птицами.

– Но я вас видела, – возразила я, – вы были на улице. И куда-то очень спешили. Куда?

Его плечи разом поникли. Как будто я только что проткнула воздушный шарик.

– Ладно, Гусси. Да, ты меня видела. И насколько я могу судить, ты теперь знаешь и про Сердце Долины, на что оно способно и для чего предназначено?

– Я знаю, что оно не должно принадлежать кому-то одному, но только самой пустыне, – ответила я. – Что оно не может принадлежать или служить человеку.

– А вот это, – мистер Майелла резко развернулся, – полная чушь! Оно не может принадлежать кретину, неспособному оценить и использовать его тайные свойства.

– О чём это вы, мистер Майелла?

– Этот камень – самый мощный источник волшебства во всей пустыне, – отчеканил он, – а его разменивают на мелочи, продавая по кускам городским мошенникам. Это несправедливо, Густавина, это величайший позор.

Он поднял голову и так и сверлил меня взглядом, и его глаза как-то странно сверкали в сумраке питомника, почти тем же потусторонним синим пламенем. Я испугалась, но пока не спешила бежать.

– Это вы помогли Погибели пробраться в посёлок, мистер Майелла? – спросила я.

– А что, если так? – взвизгнул он. – Это был всего лишь отвлекающий манёвр, чтобы разрушить ту хлипкую защиту, которую мы с твоим ненаглядным дедушкой Вдовой возвели вокруг особняка Беннингсли. Я считал, что, если она ворвётся в дом, я проникну следом, неуязвимый благодаря своей собственной защите, и выкраду камень для себя. С чего ты взяла, что Копчёная Люсинда сумела сама отвести взгляд дедушке Вдове? Это я ослепил его, и тебя тоже, Гусси! Я обвёл вас обоих вокруг пальца в надежде заполучить камень для себя!

Вот теперь я не сомневалась: в глазах мистера Майеллы полыхало то же самое безумное синее пламя. Он рванулся ко мне и схватил за горло своими длинными пальцами. Я боролась, но он не выпускал, его пальцы терзали меня, словно когти. А птицы следили за нами свысока, невозмутимые, как будто мы развлекали их кукольным представлением. Я не могла дышать, и я не могла оторвать пальцы мистера Майеллы от моего горла. Я хотела бы позвать Коннора или Сверчка, однако смогла выдать лишь едва слышный хрип.

– Потому что я заслужил Сердце, понимаешь ты? – кричал мистер Майелла. – Я – тот, кто лучше всего познал его, кто ценит его силу, кто использует его во благо человечеству. Я заслужил Сердце Долины, Густавина. Я выстрадал его!

– Мистер… Майелла… – От удушья у меня уже темнело в глазах. – Пожалуйста…

Внезапно голубое пламя в его глазах погасло. Мистер Майелла разжал пальцы. Его лицо исказилось от ужаса. Я рухнула на пол, из последних сил втягивая в себя спёртый воздух птичника. Горло горело, голова кружилась, но это пройдёт.

– Ох, Гусси, – простонал мистер Майелла, спрятав лицо в ладонях. – Боже мой! Как такое случилось?

– Похоже, Погибель пробралась и к вам в голову, – сказал я.

– Только потому, что я сам разрешил, – сказал мистер Майелла. Он так и не сводил глаз с собственных рук, как будто они вдруг стали чужими и принадлежали незнакомцу. – Поражён весь посёлок, Гусси, и меня поразило вместе с ним. Я хочу Сердце Долины – я всегда его хотел. Я надеялся, что, разрушив Ритуалы, сумею похитить его для себя, прежде чем погибнет посёлок. Но стоило мне увидеть все ужасы, которые принесла Погибель, и я понял, что не могу. Я понял, что пренебрёг своим долгом. Что подвёл себя и твоего дедушку Вдову. И теперь всё, чего я хочу, – чтобы спаслись мои птицы.

И тут мистера Майеллу стала колотить такая дрожь, как будто где-то у него внутри случилось маленькое землетрясение. Беспорядочно сжимая и разжимая пальцы, он трясся, как пёс, вылезший из воды, налитые кровью глаза выпучились, а зубы стучали громче, чем кости святых у меня в кармане.

– Гусси, – выдохнул он. – Она идёт. Её не удержит даже магия птиц!

Земля и вправду стала трястись, а птицы взмыли в воздух, но почти не махали крыльями, а как будто левитировали. Мистер Майелла принялся драть на себе волосы, потом зажал уши, как будто терзаемый музыкой, недоступной для моего слуха. Я схватила мешок с перьями и распахнула дверь.

– Бежим отсюда, – сказала я, и голос подвёл меня, превратившись в еле слышный хрип.

– Что с тобой, Гусси? – всполошился Коннор.

– Ничего, пройдёт. Надо бежать, и быстро.

И тут из птичника вывалился мистер Майелла. Он так и держал в руках клочья волос и что-то бормотал.

– А что с ним? – засомневался Коннор.

– Сейчас мы ему ничем не поможем.

Мистер Майелла выпрямился и показал пальцем на потолок.

Грохот налетел так стремительно, что стало ясно: это торнадо движется по улице. Крышу птичника сорвало, как лист картона, и унесло в тёмное небо. Воронка смерча крутилась прямо над нами, и кардиналы один за другим исчезали в этом вихре, как капли крови, запятнавшие небосвод.

– Бегите, дети! – закричал мистер Майелла. – Спасайтесь!

А пламенная башня за воротами искривилась, отворив в вышине алую трещину, как кровавую рану. Она обрушилась на посёлок, и над ним взлетели красные сполохи, подобно крыльям кардинала.

Коннор кое-как распахнул дверь, и мы выскочили в темноту. Горло у меня болело, и подворачивалась проклятая нога, покусанная Синтией. Сверчок пустился галопом впереди нас. Я понимала, что нам надо как можно скорее попасть в Приют, если мы ещё надеемся спасти посёлок. Но я должна была увидеть это сама, и ничего не могла с собой поделать. Я свернула на главную улицу и выглянула из-за угла хижины Бартлеби Боннарда.

Там стояла Всадница – Копчёная Люсинда собственной персоной. За спиной у неё вздымались два алых крыла, а по коже пробегали язычки голубого пламени. Она шла по площади, и за нею оставался след в виде выжженной полосы земли. Заражённые жители собирались вокруг неё: оболваненная армия с пустыми, как доска, лицами.

– Гусси, – зашипел Коннор.

– Знаю, знаю, – буркнула я, – нам надо бежать.

– Нет, – ответил он, – я не об этом.

Копчёная Люсинда шествовала по улицам посёлка как королева демонов, с короной из голубого огня над головой, и околдованные люди тенью следовали за ней, повинуясь грохочущему басу, принадлежавшему отчасти Люсинде, отчасти кому-то ещё.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – обратилась я к Коннору. – И да, у нас всё ещё есть шанс.

Но я врала. Я знала, что нам крышка. Нам никогда не победить такую армию. Ни мне, ни даже самому дедушке Вдове.

Против фактов не попрёшь. Мы проиграли.

– Бежим, – сказала я. – Возвращаемся в Приют!

Глава 21

Нам удалось добраться до Приюта без приключений благодаря тому, что все заражённые были сосредоточены на Копчёной Люсинде, ставшей ходящей и говорящей инкарнацией самой Погибели. Я не имела представления о том, что могло остаться в этой твари от ведьмы, прикинувшейся Всадницей и запустившей эту катастрофу. Я бы хотела всё же получить возможность узнать у неё, о чём она думала, впуская за ворота такую силу. Было ли это подстроено только самим Сердцем Долины, или она имела что-то против дедушки Вдовы, или Беннингсли, или самого нашего посёлка. Ничего этого я не знала. Я могла ломать над этим голову ночь напролёт – и без толку. Я должна была делать то, что всегда велел мне делать дедушка Вдова.

– Не морочь себе голову объяснениями, ты только потратишь время на миллионы «а что, если», – сказал бы он. – Думай о том, что прямо перед тобой, о главной проблеме. А когда решишь её, будет время на остальное.

Итак, прямо передо мной был заражённый посёлок и ведьма, под завязку наполненная Погибелью, человекообразный сгусток пламени, шатающийся по улицам. Предположительно, она направляется к дому Беннингсли за Сердцем Долины. Я же приняла твёрдое решение вернуть Сердце Долины туда, где ему было место, – в самые недра Заповедной Шахты, где до него никогда не дотянутся людские руки. Вот только всё было не так просто. Что, если Погибель войдёт во вкус, пока разгуливает здесь в теле Копчёной Люсинды, командуя всеми, кто оказался в пределах посёлка? Что, если она навсегда погрузит нас в этот кошмар, лишив рассудка и свободы?

Нет, нам непременно нужно найти выход и предложить ей такую сделку, чтобы она отпустила всех до одного, каждую заблудшую душу в этих стенах.

Значит, решаем проблемы по порядку. Прежде всего нужно завладеть Сердцем Долины. И поскольку мэр Беннигсли с ним расставаться не собирается – а с какой стати, когда он сидит себе в безопасности в прикрытом Ритуалами особняке и в ус не дует? – нашей единственной надеждой остаётся Лулу.

– Как твой обряд? – спросила я Ангелину.

– Кажется, почти закончила, – она серьёзно посмотрела на меня. – В смысле, он сшит на живую нитку, и никто не пробовал работать с такими силами ещё со времён Четырёх странствующих волшебников.

– Это утешает.

– Я делаю, что могу.

Я боялась, я правда боялась. Ангелина наделена большими силами – это несомненно. Но вдруг её доморощенное колдовство не годится для Ритуалов? Что, если её неуклюжие потуги состряпать новый Ритуал лишь разозлят Погибель? Ведь всем известно, что в Ритуалах главное – аккуратность и порядок, иначе они не работают. Но ведь это означает, что сперва они должны быть и составлены аккуратно и упорядоченно? И способна ли Ангелина – даже не обученная Защитница, а малолетняя беглая ведьма, прибившаяся к моему порогу, – и правда создать нечто столь искусное, чтобы возник новый Ритуал?

Ничего этого я не знала, но, судя по шуму и гаму, доносившемуся снаружи, выяснять это было некогда.

– Надеюсь, ты можешь многое.

«А если даже не можешь, – добавила я про себя, – это уже не будет важно, потому что Погибель просто захватит нас всех и волноваться будет некому».

Конечно, ты не будешь вести такие речи, если ты Защитница. Ты до конца будешь держать марку и выкладываться по полной и примешь свою судьбу.

И всё же это было чудесно: смотреть, как Ангелина работает. Поджигая перья кардинала (она пришла в такой восторг от серых пёрышек, что я не удержалась от улыбки), нашёптывая наговоры над мощами святых, над язычками амфибий, над игральной костью и над красным тузом из колоды Коннора (на удачу). Она успевала даже записывать слова Ритуала, чтобы Коннор и Лулу скопировали их и у каждого из нас был свой экземпляр, когда настанет пора для совместной работы.

Что же до меня, то я ковыляла по комнате на укушенной ноге и хрипло повторяла Таинства, молитвы и обереги для всех и всего, что здесь происходило, стараясь удержать Погибель снаружи.

И всё же я не была уверена, что этого хватит. Мы ещё никогда не сталкивались с чем-то подобным. Я даже не знала, случалось ли такое вообще. Компания, собравшаяся в Приюте, не очень походила на борцов с Погибелью. Сирота, беглая шарлатанка, уличный фокусник и беспородный пёс. Достойные кандидаты на спасителей целого посёлка.

Но с другой стороны – у нас что, были варианты? Ну, конечно, кроме дедушки Вдовы. Но не его ли поступки в итоге привели к тому, что мы оказались в таком отчаянном положении? Правда, сейчас это уже не имело значения. Нам не дано выбирать помощников, с которыми придётся спасать мир, однако я была чрезвычайно благодарна Тому, Кто Слушает, за ту команду, которую он мне ниспослал.

– Почти готово, – сказала Ангелина. – Но для нашей защиты требуется ещё кое-что.

– И что же? – спросила я.

– Её кольцо. – Ангелина показала на Лулу.

– Чего? Только не бабушкино кольцо! – возмутилась Лулу. Она прижала руку к груди. – С какой стати тебе приспичило?

– С такой, что твой дедушка когда-то взял себе Сердце Долины, – отвечала Ангелина. – И для Ритуала нет ничего сильнее, чем предмет, хранившийся в семье преступившего закон.

– Но это всё, что у меня от неё осталось. – Лулу ещё крепче прижала к себе кольцо. – Это бабушкин подарок, он для нас бесценен.

– Если бы был другой способ, – сказала Ангелина, – можешь не сомневаться, мы бы выбрали его. Но колдовство не работает, если не заплатишь ему самую высокую цену. Может, конечно, у тебя есть что-то ещё более ценное?

– Нет, – вздохнула Лулу, – это вряд ли. Наверное, раз уж наша семья – наследники преступника, значит, нам за него и платить. – Она решительно стащила с пальца кольцо, и оно вдруг засверкало миллионом оттенков – целое ночное небо в одном маленьком камушке.

Ангелина взяла кольцо и поместила на стол дедушки Вдовы, в небольшое железное блюдце, в котором он смешивал снадобья. Она прошептала над камнем наговор и разбила его дедушкиным молотком – мы и охнуть не успели. Опал раскололся от удара и превратился в щепотку сверкающей пыли рядом с расплющенным металлическим кольцом. Ангелина аккуратно пересыпала пыль в чёрную дедушкину ступку.

Внезапно по комнате разлилось ощущение спокойствия, и свечи приветливо мигнули в этот момент. Доброе волшебство иногда так действует: резко, словно лезвие солнечного луча, разрубившего тьму и осветившего всё вокруг – пускай и ненадолго.

– Кажется, это то, что надо. – Ангелина улыбнулась.

Да, это был знак, что Ритуал работает, по крайней мере, в той степени, чтобы защитить нас от заразы. Однако мы пока не могли быть уверены, что он справится и с остальным: изгнанием Погибели и исцелением всех остальных в посёлке.

– И какой у нас план? – спросил Коннор.

Я изложила его, как могла.

– План состоит в том, что сначала мы очистимся и освятимся, насколько сможем, чтобы укрепить защиту от Погибели. А потом пройдём по посёлку, исполняя Ритуал, чтобы все видели, что мы действуем по своей воле. Это нужно главным образом для тех, кто ещё не заразился, чтобы верили и не сдавались. Мне и дедушка Вдова так говорил: «Гусси, мне на моём веку довелось повидать всякое, но знай одно: нет сильнее волшебства, чем надежда». А когда мы поймём, что привлекли внимание Погибели, выйдем на площадь собраний к столбу и вызовем её на разговор. И предложим сделку.

– И что же мы ей предложим? – спросил Коннор Карниволли.

– Как что? Сердце Долины, конечно, – сказала я.

– Но ведь мой папа ни за что не отдаст Сердце, – возразила Лулу. – По доброй воле – никогда. А брата моего как мы будем лечить? Вдруг он умрёт?

– Обещаю тебе, что найду способ добыть лекарство для твоего брата, – сказала я. – Мы не позволим, чтобы ему стало хуже.

Я понятия не имела о том, как это сделаю. Но я надеялась, что если причина болезни Чаппи кроется в проклятии, наложенном Погибелью, то Погибель же его и вылечит. Это должно было стать частью сделки. Вот только захочет ли Погибель вообще заключать с нами сделку? Но на данный момент моей главной целью было освободить от Погибели посёлок, и ради этого я готова была пойти на что угодно. Означало ли это обмануть Лулу? Да, в какой-то степени. Но вот что я вам скажу: если Погибель откажется снять проклятье с Чаппи, как только всё кончится, я посвящу остаток жизни тому, чтобы его исцелить. Хотите верьте, хотите нет – но я могу поклясться вам честью Того, Кто Слушает, и жизнью моего пса Сверчка – а это дорогого стоит.

Снаружи ударил гром такой силы, что меня пробрало до костей. Я подскочила к окну, приоткрыла его и выглянула наружу. Небо пересекали ослепительные арки голубых молний, а гром стоял такой, что даже у ангелов заложило бы уши. От разлетавшихся искр шипел и накалялся воздух. Очевидно, что молнии били по особняку Беннингсли. Я не могла судить о силе оберегов, наложенных на дом дедушкой Вдовой и мистером Майеллой, но вряд ли что-то могло противиться прямому попаданию молнии. Но не это испугало меня больше всего. Летевшие повсюду искры дикого синего пламени, мелкие духи огня, готовые наброситься на любой кусок дерева и устроить пожар.

Нет ничего более страшного для такого посёлка, как наш, чем пожар в сухую погоду. Во-первых, дома почти все деревянные, а значит, уязвимы для огня, и он беспрепятственно пойдёт гулять по улицам. Во-вторых, поблизости нет никакого водоёма. Всё, на что мы можем рассчитывать, – несколько колодцев, воду из которых придётся черпать вёдрами и передавать по цепочке. Вряд ли оболваненные заразой соседи способны организовать такую цепочку, если где-то загорится всерьёз.

– Всё, время вышло, – выпалила я. – Выдвигаемся!

– Но я не до конца скопировал Ритуал, – сказал Коннор. – Есть только две копии, для нас с Лулу.

– Хватит, – решила я. – У меня всё равно с пением плохо. Лучше я постараюсь по-быстрому подхватить мелодию и буду играть на скрипке.

– Тебе и учить не надо, – заметила Ангелина, – ты и так её знаешь.

– Это как? – удивилась я.

– Слушай, – и она запела.

Конечно, я отлично помнила мелодию. Это была та самая песня, которую мы вдвоём сочинили накануне в этой самой комнате, когда попытались импровизировать. Это была наша песня, и вот теперь она станет нашим гимном.

– Думаешь, сработает? – спросила я. – Ну она достаточно сильная? Мы ведь сочинили её просто так, из баловства.

– Нет, – возразила Ангелина, – мы вложили в неё свои сердца. И я уверена, что в ней есть волшебство. И если мы исполним её от чистого сердца и с лучшими стремлениями, в мире не найдётся более мощного Ритуала.

– Но старые Ритуалы отточены до совершенства, они основаны на вековых традициях, доставшихся нам от великих Защитников прошлого, – не соглашалась я. – Не понимаю, как наша детская песенка может сравниться с ними в силе?

– А тебе и нечего понимать, – сказала она, – потому что мне уже всё понятно и я верю в неё всем сердцем. А теперь за дело, пока Погибель не подчинила и нас.

Молния ударила совсем рядом так, что содрогнулась земля. Над посёлком завыл ураганный ветер, и я услышала крики вдалеке. Мы больше не могли откладывать. Пришла пора действовать, прямо сейчас.

Я освятила нас зельем, приготовленным Ангелиной, побрызгав всем на лоб, и прочла над каждым Таинство – и над Сверчком тоже. Когда дошла очередь до меня, я попросила Ангелину об этой услуге.

– Но Гусси, – замялась она, – я же не защитница. Я могу сделать что-то не так.

– Ой, да ладно, – сказала я, – ты давно выучила все Ритуалы не хуже меня. И к тому же это исключительная ситуация. Я наделяю тебя полномочиями – или что там полагается делать Защитнице. Давай, не тяни. Нам ещё посёлок спасать.

– Спасибо, Гусси, – сказала она и, кажется, чуть не разревелась. Но получилось у неё не хуже меня: она побрызгала меня освящённым зельем и прошептала Таинство на Высшей Речи. Я невольно подумала, что она совсем не похожа на то запуганное, взъерошенное существо, что постучалось недавно к нам ворота. Сегодня она была Защитницей – по крайней мере, в моих глазах. И я гордилась ею, честное слово, и могла только радоваться тому, что решилась её впустить.

– Ладно, слушайте все, – сказала я. – Главное, что бы ни случилось, – продолжаем петь и храним лучшие стремления в своём сердце. Если будет страшно – это нормально, позвольте страху войти и выйти. Если испугаетесь, что ошиблись – это тоже нормально. Помните: надо следить за своими мыслями и сразу избавляться от плохих. Понятно?

– Наверное, – сказала Лулу.

– Что ж, этого довольно, пожалуй, – сказала я. – А теперь вперёд, спасаем посёлок.

И мы выступили наружу, в такой мрак, с которым не встречались никогда в жизни.

Глава 22

Мы шагали по разрушенному посёлку, где целые дома сровнял с землёй неукротимый ураган. Нас окружали руины, а темнота так сгустилась, что мы буквально дышали ею, без конца кашляя от удушья. Мы шли сквозь тьму настолько кромешную, что на небе исчезли звёзды и луна и небосвод превратился в угрожающий низкий потолок, опускавшийся всё ниже. Мы задыхались от гари и дыма, валившего из обугленных остатков зданий, от домов соседей и знакомых, и каждый такой остов был монументом моему провалу. Да, моя работа Защитницы от заразы провалилась, но я не собиралась провалить свою работу исцеления.

И вот тут начал работать новый Ритуал. Сперва нам следовало обойти посёлок противосолонь внутри, вдоль стен, чтобы обозначить границы. Это делалось потому, что Ритуал по сути был очищающим и такого никогда никто не проводил за всю историю Защитников. Мы собирались совершить очищение изнутри наружу. Я, как старшая Защитница, шла первой, высоко подняв скрипку и не допуская ни единой фальшивой ноты. Рядом, конечно, семенил Сверчок и подвывал в удивительной гармонии с музыкой. За мной шагала Ангелина, держа перед глазами список Ритуала, выпевая слова голосом звонким, как птичья трель. Коннор следовал за нею и вторил на более низких, глубоких тонах. Он вдобавок отбивал ритм на вручённом ему Ангелиной маленьком церемониальном барабанчике, завалявшемся у дедушки Вдовы с незапамятных времён. Это помогало шагать дружно в ногу и не сбиваться, исполняя слова, написанные Ангелиной с лучшими стремлениями и от чистого сердца. Я даже начинала верить, что у неё получилось что-то действительно святое и этот Ритуал настоящий. Я осознала, что на самом деле слова не настолько уж важны по сравнению с душой, вложенной в них, и с силой человеческого голоса, молящего о благословении. Кажется, у нас получилось что-то действительно мощное. Особенно я гордилась Коннором: его вера и отвага придавали нашему шествию особенную силу – мне повезло иметь такого друга.

Ну и последней топала Лулу: её было едва слышно, но она искренне отпевала несправедливости, учинённые её предками. Должна признать, что для этого ей понадобилась немалая отвага: взглянуть в лицо правде и не отвернуться, а постараться всё исправить. Пожалуй, это было меньшее, что она могла бы сделать, – но и на том спасибо.

После того как замкнули круг, мы стали обходить одну улицу за другой, разгоняя мрак нашей музыкой. Почти повсюду царила непроглядная темень, и лишь молнии лупили по земле вокруг нас. Слонявшиеся повсюду заражённые кричали нам вслед проклятия и ругались. Однако никто из нас не сбился с шага, никто не дрогнул, храня лучшие стремления. Наш гимн эхом разносился по улицам, заглушая проклятия и ругательства, достигая тех, кто ещё сохранил разум в стенах посёлка и за их пределами. Он преодолевал клубившиеся тучи и устремлялся к звёздам и луне и к Тому, Кто Слушает. Я надеялась, он услышал нас – где бы он ни был. Я надеялась, что в эти минуты он шагал рядом с нами, присоединяя свой святой глас к нашим деяниям.

Я даже почувствовала себя лучше – хотя и ненамного. Трудно было не приободриться, когда ты играешь песню, которую помогала сочинять, что-то прекрасное и правдивое, созданное вместе с друзьями, – ты выплёскиваешь её в мир, невзирая на тьму. Наверное, это вообще было самым чудесным чувством на свете. И этот день мог считаться самым лучшим днём в моей жизни, честное слово.

Но когда мы снова пошли мимо Приюта, кое-что случилось.

В смысле, очень плохое.

Переломился гриф у моей скрипки, и головка повисла на струнах. Не знаю, виновна ли в том Погибель, или резкий перепад температуры, или какая-то моя небрежность. Одна струна лопнула и отлетела мне в лицо, поранив щёку. Потекла кровь, а боль была как от гигантской пчелы-мутанта. Моя чудесная скрипка, с которой я не расставалась с детства. Что же теперь делать?

– Ты в порядке? – спросила Ангелина.

– В порядке, – сказала я, хотя было очень больно. – Главное, вы не прерывайтесь. Не прекращайте петь.

Я прижала к себе изломанную скрипку и пошла с ними, но понимала, что этого недостаточно. Я знала, что обязана участвовать, что мой голос очень важен. Но я слишком презирала свой голос, я не умела и не любила петь. Я терпеть не могла, какой он хриплый и как перевирает ноты. Мне делалось тошно при одной мысли о собственном пении. Но сейчас было не до личных предпочтений или стыдливости. Я обязана выразить свои мысли, и я обязана участвовать в гимне, как только смогу. Все наши жизни – да, и даже жизни моих друзей – зависели от этого.

И тогда я глубоко вздохнула и сперва запела тихо, но вскоре подняла голову и уже в полный голос стала повторять слова гимна (я успела выучить его, пока мы ходили противосолонь), – я вкладывала в него всё сердце.

Получилось ли у меня петь? Может, и нет. Скорее всего, это больше походило на кваканье лягушки в пруду. Но, так или иначе, я пела, и пела с самыми высокими стремлениями. И знаете что? Я чувствовала себя прекрасно. Это было самое лучшее ощущение в моей жизни.

И каким-то чудом, невероятно, но мне показалось, что душная тьма отступила, пусть совсем чуть-чуть, как будто хватка Погибели ослабела.

И в этот миг облегчения, пронёсшийся над посёлком, я услышала вторивший нам голос, высокий и мелодичный, как песня ласточки. Это оказался Большой Гордо. Он вышел из своей сторожки с перевязанной головой. Он нёс факел – большое алое пятно в темноте. Я видела, как ему больно и как он испуган, но он пошёл с нами, и его голос поднимался над нашими головами подобно солнцу. Это был прорыв и рождение новой на-дежды – без сомнений. Вскоре мы услышали новые голоса тех жителей, что не поддались заразе, и они присоединились к нашему шествию, подхватывая припев по мере того, как запоминали слова, и шагали все в ногу.

Из руин выбиралось всё больше людей, оставшихся незаражёнными: они отпирали двери, выходили из теней и шли с нами, и их голоса звучали в ночи всё сильнее с каждой минутой. Я увидела чучельника мистера Колдкутса, кузнеца Милларда Динкенса, бычью наездницу Марджори Уиллоуби. С нами шли Сэм Пинкстон, самый высокий мальчик в посёлке, и Лили Ким, боявшаяся собственной тени. С нами шли Люсиль Даунинг и Горейс Романов, и Бинки Якобс, и мадам Голеску – от её глубокого мощного сопрано падала черепица с крыши. С нами шли лудильщица Мартина, и Доанль Дитери, и Леонидас Такер, и сама Старая Эсмерельда, и Пити Кинкер, и двойняшки Абакар, и Марселина Шатлани, и старая ворчунья Сильвана Плейнклоуз. Их было очень много, моих прекрасных соседей, тех самых, которых я поклялась защищать, которых любила всем сердцем. В эти минуты я поняла, как они дороги для меня, как тесно мы все связаны, как бы они ни умудрялись меня злить. Это и значит – быть частью чего-то большего: наш общий гимн, наша радость от общей победы над мраком. Так мы трижды обошли посёлок, и это было чудесно.

Однако, несмотря на всю испытанную радость, я по-прежнему страшилась неизбежного марша в центре посёлка, где на площади для собраний когда-то стоял столб. Во-первых, совсем рядом находился особняк Беннингсли, где затаилась Копчёная Люсинда со своими подручными. Я знала, что мы защищены, по крайней мере наша пятёрка, но не могла предсказать, как ответит оберег Ангелины на такую огромную силу. С одной стороны, я боялась, что Погибель в мгновение ока уничтожит нас пучком молний. Но с другой стороны, было ясно, что мы ничего не добьёмся, пока не заставим Погибель обратить на нас внимание. Сомнений не было в одном: если нам и суждено сгореть дотла, по крайней мере, эту участь мы встретим вместе. Это немного утешало.

Когда мы приблизились к обугленным остаткам столба, наш отряд вырос с четырёх детей, не считая собаки, до почти сорока человек, запуганных и израненных жителей посёлка, ставших сильнее и отважнее после спетой вместе песни. Я хорошо видела Копчёную Люсинду, стоявшую перед особняком Беннингсли. Её по-прежнему венчала корона из голубого пламени, за спиной вздымались алые огненные крылья, а Погибель наполняла такой мощью, которой я не представляла прежде. Она вроде как наблюдала за нами, из любопытства, и её губы кривились в намёке на ухмылку, как будто вся эта затея казалась ей забавной шуткой. Мне стало не по себе. Проклятье, да меня пробрало до печёнок! Я могла лишь уповать на то, что наш план сработает, что я не обрекла нас всех на смерть.

Пока мы пели, небо вроде как треснуло и засветилось, как будто распечатали гигантский конверт, и на короткий миг я успела увидеть звёзды в невообразимой дали, словно нам на прощанье мигнули ангелы. Но тучи моментально сомкнулись, а из мрака вылетела синяя шаровая молния, нацеленная точно на нас. Ангелина вцепилась в мою руку, я схватилась за Коннора, и так прошло по всей цепочке.

– Пой, не переставай, – сказала я Ангелине, и она кивнула.

А сгусток пламени неукротимо приближался, как будто божий глаз вылетел из глазницы и теперь чертил небосвод, направляясь к нам.

Когда он оказался совсем близко, незаражённые жители закричали, падая на колени и прикрывая головы. Я подумала, что сейчас нас поджарят, что надеяться больше не на что. Но не думайте, что я замолчала, нет, я пела по-прежнему, и вместе со мной пели Ангелина, и Коннор, и Лулу, и Сверчок, и Большой Гордо. И в самый последний момент, вместо того чтобы врезаться в нас и смешать с пылью и прахом под ногами, огненный шар рассыпался фейерверком голубых искр. Погибель не смогла добраться до нас, пока мы пели.

Медленно и робко незаражённые люди поднимались с колен, а наши голоса обрели новую силу, ведь Ангелина успела заключить нас в большой ритуальный круг и стала обходить всех по очереди с фляжкой святой воды, благословляя каждого взмахами перьев кардинала, принимая их под свою защиту. Перьями она сделала знак трёх и закопала их в четырёх углах нашего убежища. Она рассыпала левой рукой песок из пустыни, а правой – землю с могилы Великой леди-мастера Ориноко, премудрой святой, жившей в четырнадцатом веке. Я благоговейно следила за тем, как ветер подхватил святые частицы и они засверкали, как звёздная пыль.

Ритуал работал, что и требовалось доказать. Созданный Ангелиной обряд оказался ничуть не хуже, чем у дедушки Вдовы, а то и лучше. Она была настоящей Защитницей, до самого нутра, и моё сердце пело от гордости при взгляде на её работу.

Но вот Ангелина закончила ритуал и дала знак прекратить пение.

Над посёлком повисла зловещая тишина, нарушаемая треском пламени пожаров и свистом ветра в руинах зданий. Где-то вдалеке ворчал гром, но крики прекратились: все обратили свои взоры на Копчёную Люсинду, одержимую Погибелью, в ожидании, что она скажет.

Раздавшийся наконец голос скрежетал и резал слух, как горная лавина, несущаяся с горы.

– Мне понравилась ваша песня, – произнесла она. – Милый мотивчик.

Вот так сюрприз. Судя по всему, в ней не осталось ничего от прежней Люсинды. Нет, она изменилась так, что стала чем-то совершенно иным, новым.

– Э… спасибо, – только и нашлась я.

Копчёная Люсинда воздела руки, и огненные крылья распахнулись у неё за спиной: ангел возмездия из глубин преисподней.

– У меня никогда не было голоса, – продолжала Погибель. – Голоса человека, да. Как не находилось и тела, настолько прочного, чтобы удержать внутри мою силу и не разрушиться. До тех пор, пока ко мне не явилась эта ведьма.

– Так значит, теперь это ты? – спросила я. – Сама Погибель? А Копчёной Люсинды больше нет?

– Ведьма пыталась сопротивляться, это правда, – сказала Погибель. – Но только глупец может вообразить, что сможет меня контролировать.

– Я даже не знаю, хорошо это или плохо, – призналась я. – Но честно говоря, я была бы очень признательна, если бы ты оставила в покое мой посёлок.

– Твой посёлок? – переспросила Погибель. Она стала издавать звуки, отдалённо похожие на кашель. Могу поспорить, это она так смеялась. – Твой посёлок – ничтожная ошибка, нелепость, пятно на моей нетронутой чистоте. Я была здесь до вас, и я останусь надолго после того, как ваше племя сгинет с этой земли. Этот посёлок может быть твоим не более чем песок в пустыне. Ваше племя может играть свою роль в вечном круговороте вещей, но оно значит для меня не больше, чем жизнь цветка-однодневки. А то и меньше.

– Это полезно знать, – сказала я. – Что нам сделать, чтобы ты нас отпустила?

– Вернуть похищенное у меня.

– Я над этим работаю. Если я отдам тебе Сердце Долины, ты освободишь моих людей? Вернёшь им рассудок и всё такое?

Погибель с улыбкой посмотрела на меня и стала шевелить пальцами, рисуя на бархатном небосводе символы из голубого пламени на незнакомом мне языке.

– Как пожелаешь. Хотя мне кажется, им было бы лучше оставаться одержимыми. Я ведь вижу всё их нутро с алчностью, мелочностью и страхами. Вас не назовёшь счастливым племенем, и мне вас жаль. Мир, который я могу им подарить, – это мир за пределами смерти. Сейчас они связаны со мной и с тем, что у них под ногами. С копошением земляных червей, сердцебиением песчаных змей, волчьим воем на луну, жабами, зарывшимися в глину, и даже пламенем, бушующим в земляной утробе. Сейчас они стали частью всего этого, они прикоснулись к вечности. И ты готова это всё у них отнять?

– Да, – решительно сказала я. – Ещё как готова. Люди заслуживают право на выбор и право самим справляться с его последствиями – к худу или к добру.

– Но разве у них есть право разрушать то, что им не принадлежит?

– Это уже совсем другой вопрос, – возразила я. – И я, честно говоря, даже не знаю, как на него ответить. Но мне кажется, что мы могли бы жить лучше и лучше, дай ты нам такой шанс.

Её глаза полыхнули таким ослепительно синим огнём, что я невольно отвернулась. Я облилась потом под мантией так, будто оказалась рядом с настоящей звездой, упавшей на землю во всей ярости первозданной стихии. Я знала, что это говорит о присутствии чего-то более древнего, чем само людское племя, способного пережить нас всех. И чем-то она напомнила мне океан из моих снов, представляете? Нечто непознанное и непознаваемое. Это вдобавок напомнило мне, что мы не более чем гости на этой земле и не принадлежим ничему, не имеем никакого предназначения, вроде капель дождя, беспорядочно летящих с неба.

Погибель как будто прочла мои мысли и слегка пригасила своё слепящее пламя, так что я смогла снова посмотреть ей в глаза. Я не сомневалась, что в них светилось сочувствие, но гораздо больше было надменного равнодушия. Я прикинула про себя: та шаровая молния, которая не смогла нас спалить, – самое опасное её оружие? Вряд ли. Скорее всего, она просто забавлялась. А на самом деле она одной силой мысли может сделать так, что нас поглотит разверзшаяся под ногами земля. И попытка торговаться с такой первобытной силой – это было круто. А ещё опасно, так что лучше мне не терять бдительности.

– Ты пытаешься торговаться со мной тем, что никогда не было твоим, – сказала она. – Ты и твоё жалкое племя, укравшее у меня великий талисман, а потом пытавшееся отделаться от меня с помощью своих ничтожных уловок. Твой дедушка Вдова, этот мерзавец Майелла – я только сегодня узнала их имена. Я овладела их рассудком и их тайнами. Даже твоей, Гусси. Я знаю, откуда ты и какая беда привела тебя сюда.

– Погоди, ты знаешь обо мне? – воскликнула я. – Ты можешь рассказать о моих родителях?

И тут наконец Лулу с Коннором Карниволли выскочили из парадной двери особняка Беннингсли. Вдвоём они тащили что-то тяжёлое, завёрнутое в простыню. Они все-таки украли его, Сердце Долины. Мэр Беннингсли гнался за ними, но замер на пороге, побоявшись оказаться во враждебном ему мире.

– Лулу, вернись сейчас же! – заорал он. – Ты рискуешь жизнью брата!

– Нет, – твёрдо возразила она. – Ты сам сделал это давным-давно, папа. А я пытаюсь его спасти.

Погибель следила за их перепалкой с откровенным удивлением и любопытством, как будто читала отчёт натуралиста о жизни неведомых существ с их непонятными обычаями и поступками.

– Так ты явилась сюда, чтобы вернуть мне моё по праву, малышка? – спросила она.

– Да, мы пришли для этого. – Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Как бы не продешевить! – С одним условием. Ну, вообще-то с двумя, что уж скрывать.

– Я ведь могу просто уничтожить тебя сейчас, ты понимаешь? – заметила она. – Твоя кровь вскипит в жилах, и ты взорвёшься.

– Со всем уважением, мэм, не можете, – возразила я. – По крайней мере, пока мы в этом круге.

– Ты правда вообразила, что твои жалкие ритуалы могут мне помешать?

– Им удавалось это на протяжении шестидесяти лет, – сказала я. – Думаю, они выдержат ещё несколько минут.

Я могла заблуждаться, но клянусь: Погибель едва заметно усмехнулась.

– Отлично, – сказала она. – Выкладывай свои условия.

– Мне надо, чтобы ты дала свободу рассудку всех этих людей. И чтобы ты убралась из посёлка.

Я на миг затаила дыхание перед тем, как выложить самый спорный пункт.

– И мне надо, чтобы ты сняла проклятье с Чаппи Беннингсли.

По её лицу скользнуло пламя, как будто изо рта показался второй, синий язык, и меня пробрала дрожь, несмотря на исходивший от неё жар.

– Он же наследник Беннингсли, верно? – сказала она. – Разве он не заслужил проклятье за деяния его предков?

– Ну я не очень разбираюсь в том, кто что заслужил, – возразила я. – Для меня вообще заслуги – вопрос спорный. Трудно судить вот так сразу. Наверное, надо стать Тем, Кто Слушает, чтобы в этим разобраться. Чтобы уметь читать у людей в сердцах и умах и знать, что толкает их делать то или это, понимаешь? Но вообще-то, положа руку на сердце, я не думаю, что Чаппи заслужил смерть. В конце концов, тебя обворовал не он, а его дед.

– А потом его отец додумался ломать и продавать куски того, что для меня дороже всего, – продолжила она. – Это правда, сыновья за отцов не отвечают. Мальчик просто отойдёт в иной мир, где царит единство во всём, тихо и безболезненно. Это его отцу придётся жить с чувством вины за свои поступки, и это его будет терзать нескончаемая мука, от которой нет избавления.

Тут мэр Беннингсли не выдержал, выскочил на крыльцо и заорал:

– Я тебе не позволю! Ты не имеешь права!

Глаза его покраснели и налились слезами. Ни разу в жизни я не видела, чтобы мэр Беннингсли был так испуган. Я даже слегка посочувствовала ему. Это вдобавок помогло мне лучше понять, почему он сделал то, что сделал. Я бы тоже пошла на всё что угодно, чтобы защитить тех, кого люблю.

– Все правильно, папа, – вдруг раздался тонкий хриплый голос у него за спиной. Это был Чаппи Беннингсли, бледный и измождённый в болтавшейся на нём пижаме. Казалось, дунь ветер посильнее, и его унесёт в небо, но в глазах светилась решимость. Он обошёл отца и оказался на площади, даже не думая о защите. – Гусси, делай, как решила, отдай ей Сердце. Я устал от такой жизни, и я не хочу, чтобы из-за меня страдали все остальные.

– А ну назад! – рявкнул на него мэр Беннингсли.

– Дай ему сказать, папа, – вмешалась Лулу, тоже на грани слёз. – Пусть Чаппи сам скажет, чего он хочет. Ты вечно хотел нас контролировать, вечно диктовал, кому что делать. Может, для разнообразия однажды выслушаешь кого-то другого?

– Но… – мэр Беннингсли растерялся.

– Помолчи, милый, – сказала Лукреция Беннингсли. Она тоже вышла из дома, обошла наш круг и опустилась на колени перед Погибелью. – Пожалуйста, позволь жить моему мальчику. Мы сделаем всё что угодно, чтобы всё исправить, я даю тебе слово. И мы больше никогда не причиним вреда ни тебе, ни кому-то ещё. Я знаю, мы не заслужили второго шанса, но всё же умоляю тебя о милости.

Погибель смотрела на неё, и крылья у неё за спиной переливались алыми сполохами.

– Прошу тебя, – повторила миссис Беннингсли. – Умоляю, как одна мать может молить другую. – Она подняла усталый взор. – Ты ведь тоже мать, не так ли? Всему, что есть здесь, в этой пустыне?

Погибель задумалась, только огонь поблёскивал у неё в глазах.

– Очень хорошо, – наконец сказала она. – Пусть мальчик живёт. Но тогда умрёт кто-то другой. Кто-то должен пострадать за то, что вы сделали.

Я не сомневалась ни секунды. Честное слово. Тут и думать было не о чем. И я до конца своих дней буду этим гордиться.

– Я готова, – сказала я.

– Но Гусси, – всполошился Коннор, – ты же не можешь!

– Это моя работа. – Я пожала плечами.

Я обернулась к Ангелине, нарядившейся в мою старую запятнанную мантию Защитницы, девочке, в час великой нужды постучавшейся в наши ворота, изгнаннице, замученной и покрытой синяками, и самой странной личности, встреченной мною в жизни. Мне невероятно повезло, что она забрела в этот посёлок и поддерживала жизнь в Приюте все эти дни.

– Ангелина, – и тут мой голос всё же дрогнул, – ты ведь позаботишься о посёлке для меня? Ну, когда меня не станет?

Ангелина плакала в голос и не скрывалась.

– Гусси, я не знаю, что мне надо делать. Я не знаю, смогу ли справиться.

– Ты шутишь? А кто только что сам составил и провёл такой Ритуал, который оказался не по зубам самой Погибели? Ангелина, ты самая настоящая Защитница. Ты рождена для этого. Так ты позаботишься о посёлке, когда я уйду, или нет?

– Позабочусь, – кивнула она.

– Значит, договорились, – сказала я и спокойно шагнула за ритуальный круг. Я постаралась набраться храбрости, чтобы предстать перед Погибелью с этой её короной на голове и горящими крыльями. Я видела лица заражённых соседей, следивших за мной с тупым равнодушием. Я никогда не была так напугана за всю свою жизнь, но не собиралась показывать это окружающим. Только не в те минуты, когда я исполняю самый тяжёлый долг Защитницы. Более того, я отдавала жизнь за своих друзей, за тех, кого я любила. За свою семью. Потому что так оно и было. Люди, стоявшие со мной в этом круге, были моими родными, настоящими родными. Со всеми своими недостатками, и с трудными характерами, и недоверием, не позволявшим нам дружить. Я любила их, всех до одного, даже мэра Беннингсли. Я любила их по-настоящему. Это было честью для меня – умереть за них, как бы мне ни было страшно и даже, возможно, больно. Я хотела бы только успеть попрощаться с дедушкой Вдовой, прежде чем уйду. Ну да ладно. Сейчас не до этого.

И тут Сверчок выпрыгнул из круга и встал со мною рядом, как всегда бесстрашный, с высоко поднятой головой. Я опустилась на колени и потрепала его по голове. Собаки понимают. Они всё понимают.

– Ладно, – сказала я, – давай уже кончать, что ли.

Погибель простёрла руку и положила мне на лоб.

И тут, ну… я не знаю, что случилось.

Я как будто провалилась куда-то.

Я словно попала в сон.

Я увидела худого привлекательного мужчину с усами и его миловидную пышнотелую жену с загадкой во взгляде. Они танцевали где-то в лесу, и воздух был таким холодным, что был виден пар от дыхания, со смехом вырывавшийся у них изо рта. Они так самозабвенно кружились, что можно было буквально чувствовать их великую взаимную любовь. И с неба лился яркий звёздный свет, и всё вокруг было прекрасно.

«Это же мои родители», – подумала я.

Почему-то я знала: это правда.

А потом там была я. Крикливый беспокойный младенец с копной пышных волос, сжимающий в кулачки пальцы и на руках, и на ногах. Я видела, как мама качала меня, чтобы успокоить, и как папа улыбался мне сквозь слёзы. Они любили меня, я знала это, это было очевидно.

Но случилась беда. Всегда приходит беда.

Я увидела людей в мундирах, похожих на солдат, с мечами и кинжалами: они стучали в двери и выгоняли людей на улицу. Я видела своих родителей, убегавших в леса, уносивших меня на руках. Я видела, как они скрывались и голодали, – все мы были голодны, потеряны и испуганы, и таились от врагов в лесу, чтобы не погибнуть.

Я увидела нас на берегу океана, в порту. Я увидела, как отец стоит на коленях, держа перед собой полные пригоршни денег и умоляет. Я увидела, как человек с розовым шрамом через всю щёку покачал головой и вздохнул, а потом махнул рукой. Я увидела, как моя семья поднимается на корабль, все втроём, и наши животы оказались полны впервые за много недель. Я могла чувствовать свою собственную радость, я могла чувствовать радость папы и мамы, я могла чувствовать песню сияния звёзд в первую нашу ночь на море, где темнота совсем не такая, как в пустыне, что простирается во все стороны без конца и без края. Я видела стаю дельфинов, как они выскакивают из воды и играют в лунном свете, блестевшем на их мокрых спинах.

А потом начался шторм.

Это я уже видела раньше, я знала, что случится потом.

В своих снах я оплакивала своих родителей и то, что с ними случилось. В своих снах я оплакивала себя, потерянную и одинокую, заброшенную на голые холодные скалы, в ожидании, чтобы кто-то пришёл и спас меня.

И тут я увидела его, и мои глаза широко распахнулись: пожилой человек с выдубленной солнцем кожей, улыбавшийся мне. Дедушка Вдова. Я смотрела ему в лицо, на сетку морщинок вокруг глаз, седую бороду, такую длинную, что я могла за неё ухватиться, и я видела лишь любовь ко мне в его глазах. В этот миг я окончательно поняла, что дедушка Вдова и есть моя семья – моя настоящая семья – что бы там ни было.

Когда я очнулась, я рыдала.

Время как будто остановилось. Или может, всё случилось за несколько секунд, но для меня они растянулись на долгие часы, даже недели, на целую жизнь. Но Погибель едва успела снять руку с моего лба, и взгляд её был полон грусти. Она наклонилась и легко подобрала с земли Сердце Долины, как будто это была речная галька.

Небо распахнулось, тучи разошлись бурлящей воронкой, голубые молнии посыпались вниз, терзая землю за спиной Погибели. Она подняла Сердце Долины к небу, и у меня на глазах торнадо выхватило самоцвет из её рук, унеся его в вышину.

– Прощай, Гусси, – сказала она.

И бездыханное тело Копчёной Люсинды рухнуло на песок.

Небо моментально очистилось, и это было утро: розовое солнце вставало на дальнем краю мира. Заражённые жители ошалело мигали, очнувшись, становясь самими собой. Ангелина подскочила ко мне и обняла что было сил. Сверчок скакал и лизал мне лицо, и Коннор Карниволли неловко обхватил нас всех, всё ещё не веря, что всё кончилось. Лулу поспешила к Чаппи Беннингсли и обняла его, и мальчик уже не казался таким больным, и все четверо Беннингсли обнимали друг друга прямо на крыльце.

Все были ужасно довольны, смеялись, обнимались и пели.

Так почему же я рыдала?

Глава 23

Дедушка Вдова вернулся в посёлок вечером следующего дня. Он сидел верхом, измученный, на ещё более измученной мисс Риббит. Их обоих совершенно ошарашил вид руин, в который превратился наш посёлок. Дедушка Вдова остановил лошадь у остатков ворот, вне себя от горя. На него было больно смотреть. Он искренне любил это место, любил Хмурую Долину, несмотря ни на что.

Даже когда мы позаботились о них с мисс Риббит, усадили его в тени и дали вволю воды, он был не в силах говорить. Он лишь молча оглядывался раз за разом, как будто его сразил удар. Сейчас он совсем не походил на Защитника. Я вообще никогда не видела его таким уязвимым, таким старым, как будто порыв ветра мог унести его, как пушинку от одуванчика. Это немного разбивало мне сердце.

Наконец дедушка Вдова вздохнул.

– Ты собираешься мне рассказать, что случилось, или нет? – сказал он.

И тогда я рассказала. Всю историю без утайки, даже признания мистера Майеллы и правду о том, как появился наш посёлок. Он лишь слушал и кивал.

– Итак, теперь ты знаешь, – сказал он. – О моём самом великом позоре – и ты знаешь всё.

Он встал, ушёл в Приют и закрыл за собой дверь. А я так и торчала на полуденном солнцепёке, разрываясь между злостью на него и такой необъятной радостью оттого, что он вернулся, что хотелось плакать. И поскольку я так и не пришла к решению, что же мне следует сейчас чувствовать, я позволила себе чувствовать всё подряд: и плохое, и хорошее.

Через десять минут дедушка Вдова показался на крыльце Приюта. Он переоделся в свою самую нарядную мантию, которую надевал только в таких торжественных случаях, как праздники солнцестояния, или начала года, или Семи Яиц. Затем он направился к дому дока Миртла, у которого обрушилась задняя стена в доме. Док Миртл был уже старенький, носил толстые очки, да вдобавок охромел, сильно ушибив колено. Конечно, ему трудно было самому чинить дом. Дедушка Вдова взял молоток и гвозди и, ни слова не сказав мне, отправился помогать старику доктору, у которого были самые добрые в нашем посёлке глаза.

– Привет, док! – поздоровался дедушка Вдова. – Помощь нужна?

Мы с ним смогли поговорить только за ужином, после целого дня ремонтных работ. Дедушка Вдова поведал нам с Ангелиной и со Сверчком, что с ним было. Фальшивый вызов от Совета, доставленный Всадницей, был очень удачным трюком. Мне казалось, что следовало бы спросить и мистера Майеллу, не приложил ли он к этому руку, но это сейчас было невозможно. Он воспользовался всеобщей суматохой и сбежал. Оно и к лучшему. Мы построим новый птичник и найдём другого смотрителя. Всегда найдутся желающие заняться полезным делом, если знать, как искать.

Как только дедушка Вдова понял, что его обманули, он заторопился домой. Но как бы он ни старался, его всё время сбивали с пути. Он считал, что не меньше двадцати раз обошёл всю Хмурую Долину, минуя один и тот же приметный камень и выбеленный солнцем лошадиный череп, и жирную жабу, застрявшую в грязи и квакавшую ему вслед. Это снова постаралась Копчёная Люсинда. На письме с вызовом лежало проклятие, и очень хорошо, что дедушка Вдова не дал мне его в руки. Вряд ли от меня было много проку, когда начались наши беды, если я постоянно сбивалась бы с пути и ходила кругами.

Следующие несколько недель мы были заняты в основном тем, что восстанавливали наш посёлок – кто как мог. Мэр Беннингсли пообещал вложить остатки своего состояния в общее дело – и сдержал слово. Ласло Дунц каждый день донимал всех своими проверками, лупил по земле палкой и орал как оглашённый. Спаси его Бог, этот тип не сможет говорить тихо, даже ради спасения жизни. Даже Лулу оказалась при деле, помогая ухаживать за ранеными. Правда, лучше она от этого не стала, да и со мной не помирилась. Не знаю, как вы, а я даже слегка зауважала её за такую стойкость.

Дедушка Вдова взял на себя все хлопоты с Советом, чтобы Ангелину официально приняли в ученицы Защитника. Видели бы вы её лицо, когда он вручил ей эту важную бумагу, с подписями и печатями! Она просто держала её перед собой и рыдала в три ручья. И это был один из самых счастливых дней в моей жизни.

После церемонии я сказала, что раз уж дедушка Вдова благополучно вернулся и всё вроде немного успокоилось, может – стоит поискать её родителей.

Ангелина помрачнела.

– Не думаю, что это нужно, – сказала она. – Рано или поздно они сами меня найдут, вот тогда я с ними и встречусь.

– Ага, – сказала я, – но, по крайней мере, ты уже будешь не одна.

– Спасибо, Гусси. – Она улыбнулась мне, хотя и не могла избавиться от сомнений.

А мне, признаться, было очень приятно.

Но ведь ещё предстояло кое-что выяснить про мои документы.

Кажется, я целый век собиралась с духом, чтобы спросить о них дедушку Вдову. Большей частью потому, что боялась, что его ответ принесёт мне боль. И, конечно, я не ошиблась.

– Я их сжёг, – сказал он.

– Ты их сжёг?!

– Да. – Ему явно было стыдно, но он упрямо смотрел мне в глаза. – Примерно лет пять назад я вдруг проснулся ночью от ужаса, что ты нас покинешь, Гусси. Что если ты узнаешь, откуда ты, то захочешь туда вернуться. И тогда я обокрал архив и сжёг бумаги за воротами. Я виноват в том, что солгал тебе насчёт твоих прирождённых обязанностей, и виноват в том, что помог заложить посёлок. Наверное, ты больше не захочешь иметь со мной дела. И ты имеешь право сердиться. Я должен за многое нести ответ – это несомненно.

Сказать по правде, я сердилась, и очень сильно. Я ещё никогда не была так сердита за всю свою жизнь. Я почти неделю не разговаривала с дедушкой Вдовой – если только по делу.

Но чем больше я размышляла над этим, тем яснее мне становилось, что, даже если его поступок был неправильным – а он определённо был неправильным, – он решился на это, потому что любил меня. Вы же знаете, какие глупости люди творят из-за любви. И при этом оказываются бессовестными эгоистами. У любви есть такое коварное качество: она извлекает из человека и самое хорошее, и самое плохое, что бы он ни делал. Он знал, что подвёл меня – проклятье, да он подвёл целый посёлок, – и понимал, что тут не отделаешься простым извинением. Он подвёл каждого из нас. Ну и конечно, теперь он целыми днями был на улицах и работал как проклятый, стараясь всем помочь. Потому что прощение – это не то, что ты просишь, его надо заработать. И приложить усилия. А дедушка Вдова не жалел своих усилий – день за днём, час за часом. Это тоже внушало уважение – как бы я на него ни злилась.

Я не пытаюсь тут оправдать дедушку Вдову – поймите меня правильно. Я простила его, но это не значит, что мне не было больно. Я понимала, что боль будет мучить меня ещё долгое время. Честно говоря, я вообще не думала, что наши отношения когда-то станут прежними. И может, так даже лучше. Но я по-прежнему любила дедушку Вдову, и я простила его тоже.

Ведь так и поступают Защитники.

К тому же я и сама нуждалась в прощении за многие вещи. Если постараться, то список моих ошибок будет длиннее перечня в Книге имён. Я могла бы даже не открыть ворота для Ангелины, и если бы меня не убедил Сверчок, я бы не нарушила правила. И от этого мне было ужасно стыдно. Я так думаю, что у каждого из нас найдётся, за что попросить прощения. У каждого, кроме Сверчка, конечно. Если в нашей истории кто-то и заслужил звания святого, то это Сверчок – даже не сомневайтесь.

Так или иначе, дедушка Вдова запомнил содержание моих документов, хотя толку от этого было немного. Я заставила его выложить всё, что он вспомнил, когда остыла настолько, что мы снова начали разговаривать. Понятно, что я была родом из дальней земли, о которой вообще ничего не знала, и оказалась единственной выжившей в жутком кораблекрушении. Мои родители погибли, они оба утонули. Но я почему-то спаслась, и не исключено, что по ту сторону океана у меня есть родня. Какая-то часть меня рвалась тут же заседлать мисс Риббит, отправиться в ближайший морской порт и сесть на первый же корабль, который пойдёт в нужном направлении. Я могла бы стать морячкой – я это знала. Я до сих пор помню вкус соли на губах из моих снов. Я хотела бы познакомиться с оставшейся у меня роднёй. Я хотела узнать как можно больше о земле моих предков: как они одеваются, что едят и как меня назвали при рождении, потому что этого не знал никто, и в документах имён не было.

Но вы знаете что? Даже если я родилась не в Хмурой Долине, она остаётся моим домом. Я здесь выросла, и здесь живут люди, которым я дорога. Больше того – у меня на руках целый посёлок, где люди мне доверяют, и его ещё нужно отстроить. Я здесь нужна – вот к чему я веду речь. Я нужна своему дому. Я не могу просто сорваться и отправиться куда глаза глядят – ведь на мне лежит ответственность.

Теперь вы понимаете, что я решила? Однажды я отправлюсь в путь. Однажды я взойду на корабль и уплыву в рассвет искать землю предков. Я буду объедаться их едой и душить в объятиях кузенов и кузин, которых найду. Я раскопаю все крохи информации о своих родных, и я буду рада этому, даже если они причинят мне горе. Это я сделаю непременно – клянусь в том своей жизнью.

Вот только понимаете – не сегодня. И я смогу с этим прожить.

К тому же дедушка Вдова теперь возложил создание новых Ритуалов на нас с Ангелиной. Он сказал, что давно настала пора новому поколению испытать свои силы. Мы поговорили со всеми жителями посёлка – буквально с каждым – о том, каким бы они хотели видеть место, где живут, и какие Ритуалы помогают им лучше всего. И знаете, это было самое правильное начало! Так мы смогли подумать о том, как заботиться о нуждах каждого как можно лучше. Мы с Ангелиной являемся звеньями в длинной цепи Защитников, и наша цель – быть достойными тех, кто был до нас, и сохранять в безопасности тех, кто сейчас с нами. Мы опираемся на прошлое и улучшаем его. Конечно, не обойдётся без ошибок – как и у прежних Защитников. Потому что невозможно всегда оставаться безупречным. Потому что всегда найдутся новые, лучшие способы, новые Ритуалы, чтобы управлять посёлком, и к ним мы только придём в будущем. Для этого и существует смена поколений. Но мы всегда будем выкладываться по полной. Мы с Ангелиной и со Сверчком не пожалеем на это сил.

Думаю, что большего от нас требовать бесполезно.

Миновало два месяца с того дня, когда Погибель пришла в посёлок и ей вернули Сердце Долины.

Я лежала в кровати и слушала, как оглушительно храпит дедушка Вдова, повизгивает во сне Сверчок и шелестит страницами Ангелина, пытаясь читать при свече. Снаружи тявкали койоты, и ветер свистел над песком в звёздном свете. Темнота пустыни больше меня не пугала. Я вообще радовалась и приветствовала темноту. Это была темнота такого рода, что зовёт тебя на приключения, не позволяя оставаться в четырёх стенах – особенно в такую ночь.

Итак, я дождалась, когда Ангелина задует свечу и сунет книгу под подушку. Вскоре она засопела, как все остальные. Как можно тише я выбралась из постели и вышла в ночь – просто посмотреть.

За стенами Приюта луна щедро заливала лучами мой всё ещё полуразрушенный посёлок, превращая в серебристые драгоценности каждый обломок доски и осколок стекла. Я подумала обо всех, кто спит в своих домах, об их потерях, о тяжком труде в последние месяцы и ещё более тяжком труде в те месяцы, что ждут впереди. Я думала обо всех, кто лежал сейчас в своих кроватях, может всё ещё мучившихся в кошмарах из-за пережитого (надеюсь, кошмары не очень страшные), и я любила их. Я любила всех, даже тех, кто мне не нравился. Это было нечто грандиозное, такая всеобъемлющая благодарность за дар столь бесценный, что снизойти он мог лишь от Того, Кто Слушает.

Я посмотрела на стены посёлка: они лишились ворот и останутся такими навсегда. Нам не понадобятся ворота – больше нет. Я посмотрела на пустыню, на землю вдалеке, простирающуюся повсюду, куда хватало глаз. Было так просто представить себя на корабле, плывущем к неизведанным землям, и тёмный океан вокруг себя, без единого клочка суши до горизонта.

«В своё время, – подумала я, – в своё время!»

Я пробралась обратно в Приют, в свою кровать, уже успевшую немного остыть. Я укрылась одеялом, опустила веки и помолилась о добрых снах, о сладком сне. Потому что завтра мне понадобится много сил – это точно.

В конце концов, мне ещё столько предстоит сделать.

Благодарности

Спасибо Джесс Риджил, Эндрю Элиопулосу, Кортни Стивенсону, Луизе Уайтфилд-Смит и Юте Оноде. Спасибо маме, папе и Крису. Спасибо вам!

Примечания

1

Видимо, в описанном в книге посёлке свои масти карт. (Здесь и далее примеч. перев.)

Content

Джимми Каджолеас
Гусси. Защитница с огненной скрипкой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Благодарности

Примечания