Джон Карр

Убийства в Белом Монастыре

"John Dickson Carr

THE WHITE PRIORY MURDERS

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1934

All rights reserved

© А. А. Липинская, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®"

* * *

Глава первая

Отражения в зеркале

– Гм, – сказал Г. М., – получается, вы мой племянник? – Он по-прежнему угрюмо смотрел поверх очков, недовольно опустив уголки губ и сложив на пухлом животе крупные руки. Под столом скрипнуло вращающееся кресло. Г. М. усмехнулся. – Ладно, тогда угощайтесь сигарой. И выпейте виски. Эй, и что тут смешного, спрашивается? Вот наглец! Чего ухмыляетесь, черт бы вас побрал?

Племянник сэра Генри Мерривейла едва не расхохотался ему в лицо. Увы, с великим Г. М. так обращались практически все, включая подчиненных в Министерстве обороны, и это его в высшей степени уязвляло. Мистер Джеймс Бойнтон Беннет не мог не быть в курсе. Если вы молодой моряк только что со службы и впервые присутствуете в кабинете своего знаменитого дяди, который некогда управлял всеми хитросплетениями британской военной разведки, требуется определенный такт. Г. М., пусть его должность носила в тот период затишья скорее декоративный характер, все же не утратил влияния. Растревоженная Европа была источником волнения и зачастую опасности. Отец Беннета, зять Г. М. и довольно известный в Вашингтоне человек, снабдил его перед отплытием кое-какой информацией.

«Ни в коем случае, – сказал Беннет-старший, – ни при каких обстоятельствах не разводи с ним церемоний. Не поймет. Он частенько попадал в беду на политических совещаниях, по рассеянности называя секретаря Хоум-офиса[1] Боко, а премьер-министра – лошадиной мордой. Вероятно, ты застанешь его спящим, но он будет делать вид, что ужасно занят. Его главное заблуждение состоит в том, что его все преследуют и никто не ценит. Он из рода баронов, история которого насчитывает пару-тройку веков, и при этом воинствующий социалист. Он профессиональный юрист и врач и пользуется чрезвычайно неряшливой грамматикой. Голова его полна грязных мыслей, он фраппирует машинисток, носит белые носки и появляется на публике без галстука. Пусть его облик тебя не обманет – он считает себя невозмутимым, словно Будда, и сварливым, как Скрудж. От себя добавлю, что следователь из него практически гениальный».

К удивлению племянника сэра Генри Мерривейла, описание это оказалось совершенно точным. Две сотни фунтов тела грудой возвышались над большим, заваленным всякой всячиной рабочим столом, хрипя и ворча. Большая лысая голова вырисовывалась на фоне окна неприбранной комнаты, возносясь над суетой Министерства обороны. Комната Г. М., обширная, хранящая следы былой роскоши, была расположена в старейшей части сырой кроличьей норы, некогда принадлежавшей дворцу Уайтхолл[2]. Окна ее выходят на мрачную узкую полоску земли, гордо именуемую садом, на набережную Виктории и реку. На данный момент видом мешали насладиться морозные голубые предрождественские сумерки. Беннет видел отблески фонарей вдоль всей набережной и слышал, как дрожали окна, когда мимо проезжали автобусы. В видавшем виды мраморном камине потрескивал огонь. Г. М. восседал с мрачным лицом, очки сползли на толстый нос, глаза моргали. Прямо у него над головой с канделябра свисал большой рождественский колокольчик из красной бумаги.

– Ага, – проворчал Г. М. и вдруг уставился на него очень подозрительно. – Вижу, вы на него смотрите, молодой человек. Не думайте, что я сам развешиваю такие штуки у себя в комнате. Но это не в моей власти – вот так тут со мной обходятся. Это дело рук ягодки.

– Ягодки?

– Секретарши. Хорошая девушка, но сущее наказание. Вечно прерывает мои телефонные разговоры, когда я строжайшим образом предупреждаю, что занят. Я всегда занят. Но она то цветы на стол поставит, то в колокольчик зазвонит.

– Что ж, сэр, – резонно заметил Беннет, – если вам не нравится, почему вы его не снимете?

Г. М. поднял тяжелые веки, принялся издавать сердитые рыкающие звуки и бросать грозные взгляды. Потом он вдруг сменил тему:

– Ничего себе – как со мной племянник разговаривает! Гм. Вы такой же, как и все остальные. Вы же сын Китти, да? Той, что вышла за янки. Работаете? Янки те еще работяги.

– В общем, да, работаю. Но даже не знаю, как это назвать – вроде как мальчик на побегушках у отца, потому и пересек океан в декабре.

– Да? – Г. М. поднял глаза. – Только не говорите мне, что вы тоже этим занимаетесь. Даже не вздумайте! Это грязная игра. Тоска. И они форменным образом изведут вас. Хоум-офис вечно пугают необходимостью защищать боевые корабли, которых у нас нет. Вы этим занимаетесь?

Беннет взял сигару из коробки, которую ему буквально пихнули через стол.

– Нет, сэр. Но хотел бы. Я разве что готовлю коктейли для знаменитостей, заглядывающих в отцовский департамент, или таскаю записки от старика, полные банальностей, в посольства второстепенных держав. Ну, вы понимаете. Секретарь выражает свое почтение и заверяет его превосходительство, что поставленный вопрос будет рассмотрен с величайшим вниманием, и так далее. Я, вообще-то, чудом попал в Лондон. – Он замялся, думая, стоит ли дальше распространяться на эту тему. – Это из-за Канифеста, какого-то лорда Канифеста – вы его знаете? Того, что владеет несколькими газетами.

Г. М. знал всех. Его тяжеловесная фигура проламывала собой буквально все, и даже хозяйка в Мейфэре давно перестала перед ним извиняться.

– Канифест, говорите? – Он поморщился, словно запах сигары был ему неприятен. – Разумеется, я его знаю. Тот, что превозносит англо-американский альянс и проклинает японцев, которые якобы опять сглазили? Ну да, да. Этакий здоровяк, важный, словно премьер-министр, и ведет себя как всеобщий добрый дедушка, голос еще такой масляный, любит поговорить и пользуется для этого любой возможностью – он же? Такой жизнерадостный сенбернар.

Беннет был ошеломлен.

– Ну, – осторожно начал он, – скажу вам, что это стало для меня новостью, сэр. Будь он и правда таким, было бы легче. Видите ли, он прибыл в Штаты отчасти с политической миссией, насколько я понимаю. Такой, знаете, тур доброй воли. В его честь давали обеды, – сказал Беннет, вспоминая унылые банальности, источаемые Канифестом, который стоял с каменным лицом, седой, с микрофоном, перед столом, заваленным розами. – И он говорил по радио, а потом все твердили, какая прекрасная вещь братская любовь. Я в качестве помощника ездил с ним и помогал водить его по Нью-Йорку. Но чтобы он был жизнерадостным?..

Беннет помолчал, озадаченный смутными, но неприятными воспоминаниями, потом заметил, что Г. М. с любопытством его разглядывает, и продолжил:

– Признаю, в таких делах никогда не знаешь, как лучше поступить – все зависит от того, с кем имеешь дело. Видный иностранец говорит, что желает посмотреть на жизнь в Америке. Ладно. Устраиваешь бесконечные вечеринки с коктейлями, а потом выясняется, что этот видный иностранец желает лицезреть могилу Гранта[3] и статую Свободы. Канифесту хотелось задать миллион вопросов касательно состояния Америки, на которые все равно никто не сможет ответить. Однако когда прибыла Марсия Тэйт…

Г. М. вынул сигару изо рта. Он был по-прежнему бесстрастен, но теперь смотрел как-то странно, и это сбивало с толку.

– Ну и что там с этой Марсией Тэйт?

– Да ровно ничего, сэр.

– Вы пытаетесь, – он злобно ткнул сигарой в сторону собеседника, – вы пытаетесь меня заинтриговать, вот что. Вы что-то задумали, пора было мне догадаться. Пора бы мне усвоить наконец, что никто не будет навещать меня из чистой сыновней почтительности или как там ее. Вот!

В сознании Беннета замелькали воспоминания последних двух дней. Он увидел квартиру с окнами, выходящими на унылый парк, бурый бумажный пакет, Марсию Тэйт в мехах, фотографирующуюся в спортивной машине, рыжеволосого мужчину, который вдруг скрючился и сполз с барного стула. Не хватало разве что убийства – но убийство намечалось. Он заерзал.

– Отнюдь нет, сэр. Я всего лишь ответил на ваши вопросы. После визита Канифеста мой отец сделал широкий жест и вроде как отправил меня в Хоум-офис в качестве письма, дабы поблагодарить вас за услуги вашего знатного соотечественника, вот и все. Ничего более, уверяю. Я надеялся, что вернусь домой к Рождеству.

– К Рождеству? Чушь! – рявкнул Г. М., выпрямляясь в кресле и гневно глядя на Беннета. – Племянничек, проведите его с нами. Непременно.

– Вообще-то, у меня уже есть приглашение, в Суррей. И признаюсь, по некоторым причинам я хотел бы его принять.

– А, ну да, – кисло заметил Г. М. – Девушка?

– Нет. Скорее, любопытство. Даже не знаю. – Он снова заерзал. – Что верно, то верно, в последнее время случилось немало странного. Было покушение на убийство. Всякие странные люди собрались, те же Канифест и Марсия Тэйт. Все вроде мило, но, черт возьми, сэр, мне не по себе.

– Стойте, – сказал Г. М.

Сипя и что-то бормоча под нос, он приподнял свою тушу с кресла и включил лампу на рабочем столе. Зеленый свет пролился на разномастные официальные бумаги, присыпанные табачным пеплом и помятые – Г. М. имел обыкновение класть ноги на стол. На беломраморном камине Беннет заметил бюст Фуше[4] с тонким мефистофелевским профилем. Г. М. достал из высокого железного сейфа бутылку, сифон и два стакана. Казалось, что, куда бы он ни направился, все неизбежно рушилось. Близоруко продвигаясь между столом и сейфом, он умудрился опрокинуть шахматную доску, на которой, похоже, играл сам с собой, и отряд оловянных солдатиков, выстроенных для решения тактической задачи. Он не стал ничего поднимать, словно это был мусор – или порождения его странного, ребяческого, смертоносного ума. Он налил напиток, торжественно чокнулся, осушил свой стакан залпом и уселся, неподвижный, словно мрачное изваяние.

– А вот теперь, – сказал Г. М., сложив руки, – я вас выслушаю. Помните – у меня много работы. – Он наклонил голову так, словно имел в виду Новый Скотленд-Ярд, находившийся неподалеку на набережной. – Эти ребята – они все еще не могут угомониться из-за этого типа из Хэмпстеда, ну, того, что поставил гелиограф[5] на холме. Ну и пусть, какая разница. Вы мой племянник, и, кроме того, сынок, вы упомянули женщину, которая меня весьма интересует. Ну?

– Марсию Тэйт?

– Марсию Тэйт, – согласился Г. М. и как-то фривольно подмигнул. – Да-а, кино, чистый секс. Всегда смотрю фильмы с ней. – Его широкое лицо озарила недобрая улыбка. – Моей жене не нравится. Почему худые дамы вечно бесятся, если похвалишь пышные формы? Ну да, она полненькая, и что? Так вот, смешно, я знал ее отца, старого генерала, и знал хорошо. До войны[6] у него был охотничий домик по соседству. Пару недель назад я пошел посмотреть на нее в фильме про Лукрецию Борджиа, в том, что месяцами крутили на Лестер-сквер. И угадайте, кого я встретил на выходе? Старого Сандиваля и леди с той же фамилией. Леди была в соболях и исходила ядом по поводу Тэйт. Я упросил их подвезти меня домой. Пришлось заметить, что леди С. не стоит пересекаться в обществе с дочкой старого Тэйта. Правила таковы, что дочка старого Тэйта должна являться на обед прежде леди С. Ха-ха. Ее это обозлило. – Г. М. снова нахмурился, рука его застыла на горлышке бутылки. – Слушайте, сынок, – он пристально посмотрел через стол, – вы же не путаетесь с Марсией Тэйт, а?

– Нет, – сказал Беннет, – в том смысле, какой вы подразумеваете, сэр. Я с ней знаком. Она в Лондоне.

– Ну и зря, – пробурчал Г. М. и снова шевельнул рукой, так что сифон с содовой зашипел. – Всему-то вас учить приходится, что за бесхребетная молодежь пошла. Так вот, продолжайте – что она тут делает?

Маленькие бесстрастные глазки Г. М. откровенно пугали.

– Если вы ее знаете, – произнес Беннет, – то наверняка в курсе, что она начинала карьеру в Лондоне.

– И провалилась, – тихо сказал Г. М. и сощурился.

– Да. Полагаю, критики были чересчур суровы и намекнули, что играть она не умеет. Вот она и отправилась в Голливуд. Каким-то чудом ее приметил режиссер по фамилии Райнгер, ее как следует подготовили, держали в секрете полгода, а потом выпустили, словно ракету. Еще за полгода она стала тем, чем является сейчас. Это все работа Райнгера и журналиста по фамилии Эмери. Но, насколько мне известно, цель у нее одна – заставить Лондон пожалеть о сказанном. Она приехала играть главную роль в новой пьесе.

– Продолжайте, – сказал Г. М. – Еще одна королева, да? Играет исключительно королев. Месть. Гм… Кто продюсер?

– В этом все и дело – независимый проект. Она с удовольствием подняла на смех двоих продюсеров, которые решили диктовать ей условия. Не желает иметь с ними дела – они не поддержали ее во время того давнишнего провала. Всякие слухи ходят, и это не то чтобы ей на пользу, как сказал мне Эмери. Более того, она покинула студию до окончания срока контракта. Эмери и Райнгер в ярости, но они тоже приехали.

Беннет смотрел на островок света на столе, вспоминая другой странный свет. Это была последняя ночь в Нью-Йорке, в клубе «Кавалла». Он танцевал с Луизой. Он смотрел через ее плечо на прокуренную комнату, гротескные тени танцующих, покачивающиеся в неверных бликах, на стол, где сидела Марсия Тэйт. У нее за спиной был алый занавес, подхваченный золотым шнуром. Она была в белом. С бесшабашным видом Тэйт прислонилась плечом к колонне. Пьяная, но в здравом уме. По одну сторону от нее сидел совершенно осоловевший Эмери и жестикулировал, по другую – толстяк Райнгер, как всегда небритый и трезвый; чуть приподняв плечи, он внимательно рассматривал сигару. В комнате было жарко, слышался тяжелый ритм ударных. Жужжали вентиляторы. Сквозь искривленные тени танцующих Беннет разглядел, как Тэйт подняла тонкий бокал, Эмери взмахнул рукой, и напиток пролился ей на грудь, но она лишь расхохоталась. Из темноты возник Джон Бохун с платком.

Беннет продолжал, оторвав взгляд от гипнотического светового пятна:

– Ну и наконец люди из «Синеартс» дали ей месяц, чтобы вернуться. Она отказалась – или утверждает, что отказалась, – и говорит, что ответом станет вот это.

Он поднял сигару и нарисовал в воздухе буквы, словно делал надпись на плакате:

Джон Бохун представляет

МАРСИЮ ТЭЙТ и ДЖЕРВИСА УИЛЛАРДА

в «ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ КАРЛА II», пьесе МОРИСА БОХУНА

Г. М. нахмурился и потер широкий нос, двигая роговые очки вверх-вниз.

– Хорошо! – сказал он. – Хорошо! Это подчеркнет ее тип красоты, сынок. Ну, понимаете, большие глаза с тяжелыми веками, смуглая кожа, короткая шея, полные губы – в духе тех шлюшек эпохи Реставрации[7] в зале Стюартов в Национальной портретной галерее. Ха! Странно, что никто раньше об этом не подумал. Слушайте, сынок, сходите как-нибудь в галерею, вас там ждет немало сюрпризов. Та, которую называли Кровавой Мэри[8], была блондинка с кукольным личиком, а Мэри, королева Шотландии[9], чуть ли не самая страхолюдная. Гм. – Он снова сдвинул очки. – Но вот что интересно в Тэйт – у нее крепкие нервы. Она не только вызывает огонь на себя, но и бросает вызов. Знаете, кто такой Джервис Уиллард? Лучший характерный актер Англии. И независимый продюсер откопал Уилларда, чтобы тот сыграл в паре с ней. Должно быть, она думает, что может…

– Так и есть, сэр.

– Гм. А что насчет комбинации «Бохун и Бохун» – все в дом, все в семью? И как это пришлось Канифесту?

– Вот тут, – сказал Беннет, – и начинается самое интересное – и все подводные течения. Эти Бохуны братья, и оба личности неоднозначные. С Морисом я не знаком – он старший, и вокруг него ходит много сплетен. Но всем, кто знает его, за исключением Джона, кажется ужасно смешным, что он автор пьесы. Марсия говорит, странно, что он вообще написал пьесу – какую угодно, разве что если в пяти актах героическим белым стихом. Но легкий непристойный остроумный фарс…

– Доктор Сухарь[10], – вдруг сказал Г. М. и поднял голову. – Бохун! Ясно! Но явно не тот же самый, сынок. Я думал не о том Бохуне. Старший проктор[11] в Оксфорде. «Лекции по политической и экономической истории семнадцатого столетия». Вы что, хотите сказать, что…

Беннет кивнул:

– Он самый. Я же рассказывал – меня пригласили на каникулы в Суррей. Там у Бохунов поместье, Белый Монастырь, недалеко от Эпсома. И по одной исторической причине, о которой скоро скажу, все отправились туда в поисках атмосферы. Ученый зануда, похоже, начал вдруг выкидывать вензеля на бумаге. С другой стороны, есть Джон Бохун. Он всегда занимался театральными постановками, но не то чтобы много сделал и ничем другим не интересовался… Так вот, Джон Бохун объявился в Америке в роли близкого друга и компаньона лорда Канифеста. Он мало говорил – он вообще немногословен. Бохун молчалив, неизменно носит с собой зонтик, такой типичный британец. Все ходил да смотрел на высотки, выказывая вежливый интерес, вот и все. Пока – и теперь сдается, что это было заранее спланировано, – пока Марсия Тэйт не прибыла в Нью-Йорк из Голливуда.

– И?.. – с любопытством спросил Г. М. – Любовный треугольник?

Это озадачивало и Беннета. Он помнил гулкий полумрак на Центральном вокзале, вспышки ламп над толпой, когда Марсия Тэйт позировала на ступеньках поезда. Кто-то держал ее собачку, она раздавала автографы, толпа приближалась и отступала, а Джон Бохун чертыхался, стоя поодаль. Он сказал, что не понимает американскую толпу. Беннет помнил, как он вытягивал шею и смотрел над головами тех, что пониже, – тощий, тычущий зажатым в узловатой руке зонтом в цементный пол. Лицо его было чуть смуглее, чем у Марсии Тэйт. Он так и продолжал чертыхаться, когда наконец пробился к ней.

– Это точно не была встреча любовников, – медленно сказал Беннет, – нет. Но атмосферу описать трудно, почти как описать жаркий день. А Тэйт несет с собой такую атмосферу. На публике она пытается, как бы это сказать, искриться, но не выходит. Вы совершенно точно заметили, что она похожа на женщин с портретов эпохи Реставрации. Тихая, задумчивая, в каком-то смысле старомодная. Нега и гром вдали. Это буквально витало в воздухе, как в очень жаркий день. Полагаю, все эти красивые слова попросту означают сексуальность, но я бы сказал, есть там что-то еще, что-то… – произнес Беннет с большей страстью, чем намеревался, – что отличало великих куртизанок прошлого. Не могу толком объяснить.

– Разве? – Г. М. заморгал поверх очков. – Ох, не знаю. У вас неплохо получается. Похоже, вы и сами не на шутку увлеклись.

Беннет был честен:

– Бог свидетель – да, пусть и ненадолго. Так случилось бы со всяким, у кого кровь содержит положенное количество красных телец. Но… – он замялся, – помимо конкуренции меня не привлекало эмоциональное напряжение, которое наверняка сопутствует влюбленности в эту женщину.

– А, ну да. И конкуренция была немалая?

– Непрекращающаяся. Даже у Канифеста глаза блестели, точно вам говорю. Памятуя о том, что вы сказали.

– И что – она встретила Канифеста?

– Она знала его еще в Англии – кажется, он дружил с ее отцом. Канифест и его дочь, Луиза, она же его личный секретарь… Так вот, Канифест, его дочь и Бохун остановились в «Бревоорте», тихое и очень приличное место, понимаете. И вот, к общему удивлению, блистательная Тэйт тоже оказывается в «Бревоорте». Мы туда поехали прямиком с вокзала. Канифеста сфотографировали, когда он пожимал руку известной артистке из Британии, сделавшей себе имя в кино, и поздравлял ее, бесстрастно и по-отечески, будто ей жал руку Санта-Клаус. А озадачился я, когда Карл Райнгер, режиссер, прибыл на следующий день и был принят почти так же восторженно, и с ним был агент из прессы. Не мое дело, я же там Канифеста сопровождал, но Бохун приехал с рукописью пьесы своего брата, и Тэйт это не скрывала. Там было что-то вроде соглашения между Тэйт и Бохуном, с одной стороны, и Райнгером и Эмери – с другой. Нравилось нам это или нет, мы все оказались вместе – взрывоопасная смесь. И в центре – Марсия Тэйт, спокойная, как никогда.

Глядя на лампу на столе Г. М., Беннет пытался вспомнить, когда впервые почувствовал это пугающее напряжение, неловкость, которая царапала нервы в этой разношерстной компании. Жара. Как бой ударных, приглушенный музыкой, в клубе «Кавалла». Это напряжение царило в свите Тэйт в ту ночь, когда приехал Райнгер. Старомодная свита в старинном отеле, где повсюду позолота, плюш, хрусталь и газовое освещение, а за окнами бледное мерцание Пятой авеню. Жаркая красота Тэйт очень подходила к такой обстановке. Она была в желтом и сидела в причудливом кресле под лампой. Бохун, казавшийся еще более тощим и сутулым в черном и белом, готовил коктейль. Канифест, зануда, пытавшийся вести себя по-отечески, елейно вещал, не умолкая. Рядом сидела его дочь на стуле, почему-то казавшемся ниже других, – молчаливая, деловитая, веснушчатая. Луиза была неприметной девушкой, чему в немалой степени способствовал ее отец; ей позволили выпить лишь один коктейль. «Наши спартанские матери, – заявил лорд Канифест, всюду умудрявшийся найти мораль, – не знали ничего подобного, нет». Вскоре раздался звонок.

– Джон Бохун, – продолжал Беннет, – выпрямился и бросил на телефон резкий взгляд. Он собирался ответить, но Марсия Тэйт не дала; на ее лице появилась едва заметная равнодушная улыбка, в ярком свете волосы ее казались не черными, а каштановыми. Она сказала: «Очень хорошо», а потом повесила трубку, все еще улыбаясь. Джон Бохун спросил, кто это был, таким же равнодушным голосом – и скоро получил ответ. Кто-то быстро постучал во входную дверь и распахнул ее, не дожидаясь приглашения. Вошел тихий человечек, пухлый, но вовсе не забавный – он был разгневан и небрит. Не обращая внимания на остальных, он тихо сказал: «И какого черта вы добиваетесь тем, что ушли от нас?» Марсия Тэйт попросила разрешения представить Карла Райнгера.

– И это, – добавил Беннет, – случилось почти три недели назад. В каком-то смысле это было начало. Но вот в чем вопрос. – Он подался вперед и ткнул пальцем в стол Г. М. – Кто из нашей компании послал Марсии Тэйт коробку отравленных конфет?

Глава вторая

Слабый яд

– Кто-то из вас, да? – задумчиво промолвил Г. М. – Послал ей отравленные конфеты. М-да. И она их съела?

– Я немного забегаю вперед. Отравленные конфеты появились только вчера утром, а Тэйт прибыла в Нью-Йорк почти месяц назад. Понимаете ли, я не ожидал, что поеду в Англию, и уж тем более после возвращения в Вашингтон не ожидал встретить всю компанию, тем более что не был особенно дружен ни с кем из них. Но эта проклятая атмосфера… Она просто из головы не шла. Не хочу, чтобы все казалось уж слишком витиеватым…

Г. М. фыркнул.

– Ба! Витиеватость, – произнес он, – это всего лишь склонность говорить очевидные вещи на языке, который никто не понимает. И тем более нет ничего витиеватого в попытке отравления. Выпейте еще. Так как же вы потом оказались связаны с этими людьми?

Как попытался объяснить Беннет, самым странным было преображение Джона Бохуна. Едва этот мальчик на побегушках вернулся в Вашингтон, и его немедленно отправили в Вестминстер в качестве «посла доброй воли». Работы у него не было – разве что по любому поводу изрекать нечто мудрое, правильное и рассудительное. Он отплыл на «Беренгарии» в промозглый день, когда горизонт казался дымчато-багровым, с бликами света, и шумную гавань насквозь продувал ветер. На борту Беннет заметил, что все более обыкновенного болтливы и возбуждены. Едва исчезли вдали платки, которыми им махали с пирса, он столкнулся лицом к лицу с Марсией Тэйт. Она была в затемненных очках, то есть пыталась сохранить инкогнито, закутанная в меха, улыбающаяся. Рядом с ней шагал Бохун, по другую сторону – Канифест. Канифеста уже явно укачало, в обед он удалился к себе в каюту и не вернулся. Райнгер и Эмери тоже практически не выходили, пока лайнер не оказался в одном дне пути до Саутгемптона.

– А это, – произнес Беннет, – означало, что Марсия, Бохун и я с неизбежностью должны были встретиться. И вот что меня озадачило: Бохун был словно другой человек. В Нью-Йорке он чувствовал себя явно не в своей тарелке, а теперь разговорился, и у него даже обнаружилось чувство юмора. Напряжение прошло, лишь когда мы остались втроем. Я вдруг обнаружил, что у Бохуна с этой пьесой связаны совершенно безумные планы. Насколько я понимаю, они с братом сильно увлечены семнадцатым веком – и неспроста. Белый Монастырь[12] принадлежал Бохунам еще во времена Карла Второго. Тогдашний Бохун держал «веселый дом», дружил с королем, и когда Карл приезжал в Эпсом на скачки, он останавливался в Белом Монастыре.

Г. М., снова наполнявший стаканы, нахмурился:

– Странное место этот Эпсом. Веселый дом… гм. Это не тот, где Нелл Гвинн[13] жила с Бакхерстом, пока ее не подобрал Карл? И этот Белый Монастырь – стойте-ка, мне сдается, я читал о каком-то таком доме или павильоне неподалеку от него, куда не пускают туристов…

– Есть такой, его называют Зеркало Королевы. Бохун уверяет, что идея ввозить мрамор в Англию и строить стилизованные храмы посреди пруда восходит именно к Бохунам. Но вообще-то, все это началась лишь через сто лет, в восемнадцатом веке, хотя Бохун уверен в другом. В любом случае, судя по всему, его предок Джордж Бохун построил Белый Монастырь году примерно в 1664-м для леди Каслмейн, очаровательной любовницы Карла. Это мраморный павильон, там только две или три комнаты, и стоит он посреди небольшого искусственного озера, откуда и название. Там происходит одна из сцен пьесы Мориса.

Джон описал его мне однажды под вечер, когда мы (он, Марсия и я) сидели на палубе. Он скрытен и, полагаю, беспокоен по натуре. Всегда говорит: «Морис у нас умный, а я – нет, жаль, что я не могу написать такую пьесу» – и загадочно улыбается, глядя на собеседников (по большей части на Марсию), будто ждет, что они с ним поспорят. Но он умеет красочно описывать и производить эффект. Думается, он чертовски хороший режиссер. Когда он замолчал, нам буквально мерещилась тропа, идущая вдоль вечнозеленых кустарников, и чистая вода с кипарисами по краю берега, и призрачный павильон, в котором еще не выцвели шелковые подушки леди Каслмейн. Потом он сказал, будто обращаясь сам к себе: «Боже, я бы сам хотел сыграть роль Карла. Мог бы, но не стал». Марсия как-то странно взглянула на него и тихо сказала, что, вообще-то, у них есть Джервис Уиллард. Он обернулся и посмотрел на нее. Мне не понравилось выражение его лица и то, как она прикрыла глаза, словно думая о чем-то недоступном ему, и я спросил Тэйт, не видела ли она когда-либо Зеркала Королевы. Бохун улыбнулся. Он накрыл ее ладонь своей и произнес: «О да, именно там мы и познакомились».

Я вам скажу, это ничего не значило, но в тот момент меня немного встревожило. Мы были одни, внизу ревело море, стулья скользили по палубе, и эти два лица, словно с картин в старой галерее, смотрели на меня в полумраке. Но тут объявился Тим Эмери, слегка позеленевший, но очень решительный. Он пытался привлечь к себе общее внимание – без особого успеха, но Бохун хотя бы заткнулся. Бохун презирал их обоих – Эмери и Райнгера – и даже не пытался это скрывать.

– Касательно господ Райнгера и Эмери, – задумчиво изрек Г. М. – Вы хотите сказать, высокооплачиваемый режиссер, сам по себе достаточно известный, бросил хорошую работу и помчался через океан с этой девицей?

– О нет. У него был отпуск – впервые за два года. И он решил потратить этот отпуск на то, чтобы убедить Марсию не делать глупостей. – Беннет замялся, вспоминая толстое, лишенное выражения лицо, стриженые черные волосы и внимательные, все подмечающие глаза. – Возможно, кто-то да знает, о чем он думает, – но точно не я. Он умен, словно ваши мысли читает, и циничен, как водитель такси.

– Но интересуется Тэйт?

– Не исключено.

– Заметны признаки сомнения. Вы так наивны, сынок. – Г. М. потушил окурок сигары. – Гм. А этот тип, Эмери?

– Эмери поразговорчивее остальных. Лично мне он нравится. Вечно заводит со мной какие-то разговоры, потому что остальные им пренебрегают, а он их откровенно ненавидит. Такой шустрый тип, которому на месте не сидится, – и он обеспокоен, потому что его работа зависит от того, сможет ли он вернуть Тэйт в студию. Вот почему он там.

– Как насчет отношений?

– Вроде бы у него жена в Калифорнии, и ее мнение он вворачивает при любом разговоре. Нет, он интересуется Тэйт так, как интересовался бы ею покойный мистер Франкенштейн[14]: для него она плод его трудов. Так вот, вчера… Отравленные конфеты…

Раздался тяжелый гул Биг-Бена и пронесся по набережной. Это было напоминание. Другой город с его голубыми сумерками и мертвенным светом, где из-за цилиндров лица казались похожими на маски и где приязнь Марсии Тэйт столь же ненадежна, как и в Нью-Йорке. Лайнер причалил позавчера. В толчее, когда поезд прибыл на вокзал Ватерлоо, у Беннета не было возможности попрощаться. Но Джон Бохун протолкался по коридору, чтобы пожать ему руку. «Смотрите, – сказал он, корябая что-то на карточке, – вот адрес». Погрузившись в атмосферу Лондона, Бохун снова стал самим собой – быстрый, деловитый, с веселыми глазами, потому что здесь он был у себя дома. «Марсия остановится в „Савое“ на одну ночь, для прикрытия, но завтра утром уедет по этому адресу. Никто об этом не знает. Ведь мы же увидимся?»

Беннет сказал: разумеется, да. Он знал, что Бохун и Марсия очень спорили из-за этого адреса, прежде чем сообщить его Райнгеру и Эмери. «Но лорд Канифест тоже будет знать?» – сказала Марсия Тэйт. Проталкиваясь к такси, Беннет обернулся и увидел, как она выглядывает из окна поезда, в клубах дыма, улыбается, ей вручают цветы и она жмет руку какому-то мужчине, стоящему спиной к нему. Кто-то сказал: «Это Джервис Уиллард» – и замелькали вспышки. Лорд Канифест, тихий и покладистый, фотографировался под руку с дочерью.

Быстро проезжая по мосту Ватерлоо желтым декабрьским вечером, Беннет задумался, увидит ли их еще. Корабельное братство обычно немедленно распадается и покрывается забвением. Он отправился в американское посольство, где царила торжественная обстановка и все жали ему руку, потом в Уайтхолл, дабы исполнить свою миссию, и там было все то же самое. Он управился за пару часов. Ему предоставили двухместный «моррис», и он принял еще два или три необходимых приглашения. Потом ему стало чертовски одиноко.

На следующее утро Беннет был подавлен еще сильнее, Марсия Тэйт не шла из головы. На лайнере была такая непринужденная обстановка, и оттого город теперь казался еще более унылым. Он думал, не пойти ли в дом 16А на Гамильтон-плейс, по адресу, указанному на карточке, и бесцельно слонялся по площади Пикадилли, когда все решилось само собой. В начале Шефтсбери-авеню он услышал, как кто-то громко позвал его по имени и дружелюбно выругался, и тут же его едва не переехала большая желтая машина. Массивная посеребренная крышка радиатора и буквы «СТУДИЯ СИНЕАРТС» на боку были достаточно приметными даже на вкус Тима Эмери, сидевшего за рулем. Он заорал Беннету, чтобы тот садился в машину. Эмери явно был не в духе. Беннет покосился на его резко очерченное лицо с поджатыми губами и песочного цвета бровями, и они помчались к Пикадилли.

– Боже, – сказал Эмери, – она не в себе. Эта женщина решительно не в себе, говорю вам! – Он ударил кулаком по рулю и тут же резко свернул, чтобы не попасть под автобус. – В жизни не видел ее такой. Как приехала в город, вообразила себя бог знает кем. Никакой публичности, говорит. Никакой публичности, понимаете? – Он почти кричал и был явно растерян и обеспокоен. – Я только что ездил повидать наших английских коллег. Коллег с Уордор-стрит[15]. Вот уж кто поможет так поможет! Даже если она провалится, я все равно должен позаботиться о шумихе в прессе. Представьте, вы только представьте себе, любая женщина, которая…

– Тим, – сказал Беннет, – это не мое дело, но вы должны понять, что теперь она полна решимости сыграть в этой пьесе.

– Но почему, почему?

– Ну, чтобы отомстить. Вы видели утренние газеты?

– Слушайте, – с ужасом сказал Эмери, – она точит зуб на этих менеджеров-бриташек, да? Это ей точно не на пользу. Но какая разница, что говорят в городе, когда она легко может собрать две тысячи в неделю в хорошем месте? Боже, вот что не дает мне покоя! Будто у нее… гм… – Эмери что-то буркнул себе под нос. – Женщина, у которой есть Цель. Вот это была бы роскошная передовица, такая история непременно заинтересовала бы публику. Если бы я только мог запустить процесс. Вот только я не могу. Я должен это прекратить.

– Тут разве что приложить ее по голове и похитить, – сказал Беннет. – Не представляю, что еще вы можете предпринять.

Эмери покосился в сторону. У него были красные глаза, он дышал перегаром. Беннет заметил признаки неловкого и театрального, пусть и неподдельного, приступа сентиментальности.

– Похитить ее, говорите? – сказал Эмери, тяжело дыша, – Да я бы не дал и волосу с ее головы упасть, я бы и мизинец ее не повредил ни малейшим образом, и помоги бог тому, кто рискнет сделать подобное, – вот и все, мне больше нечего сказать. Да, я люблю эту женщину, как свою Маргариту, и хочу, чтобы у нее было все на свете…

– Следите за дорогой, – резко сказал Беннет. – Куда мы едем?

– Поговорить с ней, если она там. – Он снова отвернул бледное, пугающе серьезное лицо. – Утром она ходила за покупками – в парике, представляете? В парике. Так вот, если она хочет сняться в фильме про этого Карла Второго – ладно, почему нет? Будет огромный кассовый успех. «Рэдиант Пикчерс» сняли что-то похожее в прошлом году, и фильм был на первом месте в списке «Вэрайети». Это же про Нелл Гвинн, да? Я так и думал. Хорошо. С Бауманном уладим. Вложим в производство миллион долларов. Миллион долларов. – Эмери смаковал слова. – Да, и, если получится, привлечем этих ребят из Оксфорда в качестве консультантов. Думаете, мне нужно создать произведение искусства? Ну да, этого я и хочу, – с нажимом сказал он, и машина снова дернулась. Он был полон решимости. Дернув головой, Эмери продолжал: – Если она этого хочет, она это получит. Но не здесь. Что за тип этот Бохун, я вас спрашиваю? Он вечно меняет мнение. Рохля. Этот Бохун. И вот чего они добиваются – забрать ее у меня в случае, если я смогу ее образумить. Они увезут ее туда – и мы ее потеряем, понимаете? Но меня это не затронет. Пусть едет. Можно подпортить им игру прямо тут, в Лондоне.

– Как?

– По-разному. – Он наморщил лоб и заговорил вполголоса: – Слушайте, между нами: кто вкладывает деньги в это шоу, знаете?

– Ну?

– Канифест. О, наш поворот.

Он пробился сквозь пробку на углу Гайд-парка и свернул во двор белокаменного дома. Надавил на портье, чтобы тот не называл их имена, потом с ворчанием сунул ему банкноту. Было темно, как в соборе. Они вышли на лестничную площадку, квартира номер 12 была открыта.

– Как на похоронах, – сказал Эмери, вдыхая тяжелый запах цветов.

Услышав голоса, вошел внутрь. В голубой гостиной с большими окнами, озаренной ярким зимним солнцем, было трое мужчин. Один из них, куривший сигарету у подоконника, был незнаком Беннету. На столе среди помятых орхидей лежал развернутый бурый пакет с яркой лентой и кричащих цветов нагой сиреной на крышке пятифунтовой коробки шоколадных конфет. По одну сторону стола стоял Джон Бохун, по другую – Карл Райнгер. Глядя на них, Беннет почувствовал тревогу. Достаточно было войти в комнаты Марсии Тэйт и оказаться среди вещей, которые ей принадлежали и к которым она прикасалась, чтобы ощутить, как снова сгущается эта проклятая атмосфера.

– Не знаю, известно ли вам, – голос Джона Бохуна прозвучал резко, как жужжание осы, – но принято, чтобы люди сами открывали предназначенные им посылки. Иногда это называют хорошими манерами. Вы про такое вообще слышали?

– О, не знаю, – бесстрастно ответил Райнгер. Он сжимал в зубах сигару и не сводил глаз с коробки. Протянул руку, коснулся ленты. – Мне было интересно.

– Да ладно, – сказал Бохун и подался через стол. – Отойдите от этой коробки, друг мой, а то вам прилетит по толстой физиономии, понятно?

Человек у подоконника произнес:

– Смотрите!

Он быстро потушил сигарету и встал. Райнгер попятился от стола. Он был по-прежнему спокоен, взгляд неподвижен.

– Сдается мне, Джон, – заметил третий мужчина с ноткой юмора, способной растопить лед любой враждебности, но только не сейчас, – вы пытаетесь закатить истерику, верно? – Это был крупный мужчина с неторопливыми движениями. Он подошел к столу, потом задумчиво покосился через плечо на Райнгера. – И все же, мистер Райнгер, это всего лишь коробка конфет. Вот карточка – от поклонника, не знающего сомнений. Разве мисс Тэйт получает так мало подарков, что этот вызвал ваши подозрения? Неужто вы вообразили, будто в нем бомба?

– Если этот идиот, – Райнгер ткнул сигарой в Бохуна, – достаточно вменяем, чтобы дать мне объяснить…

Бохун шагнул вперед, когда Эмери легко постучал в открытую дверь и торопливо вошел. Беннет последовал за ним. Остальные обернулись на них. Это вторжение мгновенно сняло напряжение, но все равно казалось, что в комнате полно ос – даже жужжание было слышно.

– Привет, Тим, – сказал Райнгер, безуспешно пытаясь подавить в голосе злобу. – Доброе утро, мистер Беннет. Вы как раз вовремя, сейчас услышите кое-что интересное.

– Кстати, Райнгер, – спокойно заметил Бохун, – не уйти ли вам отсюда?

Тот поднял черные брови:

– С какой стати? Я здесь тоже в гостях. И меня интересует Марсия и ее здоровье. Вот почему я хочу объяснить даже вам и, – он сымитировал манеру собеседника, – мистеру Уилларду: с этими конфетами что-то не так.

Джон Бохун остановился и снова посмотрел на стол. То же самое сделал и человек по фамилии Уиллард, прищурив глаза. У него было квадратное умное веселое лицо с глубокими складками у рта. Выступающий лоб и копна седеющих волос.

– Не так? – медленно повторил он.

Райнгер продолжил неожиданно резким тоном, устремив на собеседников немигающие глаза:

– Их прислал не какой-то безвестный лондонский поклонник. Взгляните на адрес. Мисс Марсия Тэйт, квартира двенадцать, Хертфорд, Гамильтон-плейс. Лишь с полдюжины человек знали, что она собирается сюда приехать. Даже сейчас это мало кому известно, а коробку прислали вечером, когда ее вообще тут еще не было. И это сделал один из ее, скажем так, друзей. Один из нас. Зачем?

После небольшой паузы Бохун с яростью произнес:

– Мне это кажется шуткой самого дурного вкуса. Все, кто знаком с Марсией, в курсе – она не ест конфет. Тем более такую дрянь, с обнаженкой на крышке.

– Да. Думаете, – Уиллард постучал по коробке костяшками пальцев, – это было что-то вроде предупреждения?

– Вы хотите сказать, – буркнул Бохун, – что эти конфеты отравлены?

Райнгер уставился на него.

– Ладно, ладно, – произнес он и пожевал сигару с каким-то неприятным весельем. – Никто об этом не говорил. Никто, кроме вас, не упоминал о яде. Вы либо совсем дурак, либо слишком проницательный. Что ж, если вы думаете, что с ними все в порядке, отчего бы вам одну не отведать?

– Ладно, – сказал Бохун. – Ей-богу, попробую!

И он открыл коробку.

– Спокойно, Джон, – произнес Уиллард и засмеялся; его непринужденное веселье на миг вернуло им здравомыслие. – Смотрите, старина, нет смысла городить огород без малейшего на то повода. Ведем себя как сборище глупцов. Возможно, это просто коробка конфет. Если вы сомневаетесь, отправьте на экспертизу, если нет – ешьте на здоровье.

Бохун кивнул. Он взял подтаявшую конфету из коробки и не без любопытства окинул взглядом остальных. Затем слабо улыбнулся:

– Хорошо, тогда все съедим по одной.

В обшарпанной комнате Министерства обороны послышался бой Биг-Бена, который звучно отбил четверть часа. И Беннет аж подскочил. Воспоминание было абсолютно реальным – настолько же, насколько этот свет, падавший на стол Г. М. Беннет снова бросил взгляд на круглое лицо Г. М., моргавшего в полумраке.

– Разрази меня гром! – загремел Г. М. так же хрипло, как часовой колокол. – Из всех отборных придурков, о каких я когда-либо слышал, этот Джон Бохун – худший. Значит, всем по одной, да? Чушь какая. То есть если бы кто-то отравил конфеты, которые лежали сверху, и этот человек находился бы в комнате (что, кстати, отнюдь не доказано), он не стал бы их есть? Гмм. Если бы лежащие сверху конфеты были отравлены, то пострадали бы все. Если бы была отравлена лишь половина, что, видимо, уже более вероятно, ясное дело – виновный был бы дьявольски осторожен, чтобы не попасться на свой же крючок. Бредовая идея. Хотите сказать, Бохун заставил их сделать это?

– Ну, сэр, мы все были порядком взвинчены. И все смотрели друг на друга…

– И вы что, тоже?

Г. М. широко открыл глаза.

– Пришлось. У меня не было выхода. Райнгер возразил – сказал, что уж он-то разумный человек.

– И он был прав – в какой-то мере.

– Было видно, что он сам себя накручивает. Назвал несколько веских причин, почему он не станет в этом участвовать, и чуть не сорвался с катушек, видя, как улыбается Бохун. Эмери, более пьяный, чем можно было подумать по его виду, обозлился и пригрозил в случае отказа запихнуть ему в глотку все до единой. Наконец он взял одну, и Эмери тоже, и Уиллард, которого эта ситуация откровенно развеселила. И я тоже. Я впервые видел, как Райнгер лишился своего циничного бесстрастия. Надо признать, – Беннет поежился, – все это походило на какое-то абсурдное представление, но мне было совсем не смешно. Я откусил шоколадку, и вкус у нее был такой странный, что я мог бы поклясться…

– Гмм. И что случилось?

– Тогда – ничего. Мы стояли и смотрели друг на друга, и всем было скверно. Мы все бог весть почему презирали одного человека – Райнгера, а он курил и тошнотворно ухмылялся. Потом кивнул и любезно сказал: «Надеюсь, этот эксперимент окажется удачным для всех вас», надел шляпу и пальто и удалился. Вскоре вернулась уходившая инкогнито за покупками Марсия, и мы почувствовали себя детишками, застигнутыми за кражей варенья. Уиллард расхохотался, и это восстановило равновесие.

– Вы ей сказали?

– Нет. Мы же не были уверены в том, что конфеты отравлены, понимаете? И когда мы услышали ее шаги в коридоре, Бохун сгреб коробку и обертку и спрятал под плащом. Потом мы отобедали. Вчера в шесть вечера Бохун позвонил мне в гостиницу и пригласил в больницу на Одли-стрит на военный совет. Часа через два после ужина Тим Эмери упал в баре, и доктор диагностировал отравление стрихнином.

Воцарилась тишина.

– Нет, – сказал Беннет в ответ на незаданный вопрос, – не умер и не при смерти, не так уж много он проглотил. Его вытащили, но после этого маленького эксперимента у всех нас было неприятное чувство. Вопрос был в том, что теперь делать. Никто не хотел вызывать полицию, кроме Эмери, да и тот не ради себя. Все бубнил, что это прямо событие века и что оно должно попасть во все газеты. Его заткнул Райнгер. Он сказал, что, если вызвать полицию, будет расследование, и тогда, вероятно, они не успеют вернуть Тэйт в Штаты в трехнедельный срок, назначенный студией. И они оба фанатично ухватились за это соображение.

– А Тэйт?

– И ухом не повела. Вообще-то, – смущенно добавил Беннет, вспоминая слабую улыбку на полных губах и темные глаза под тяжелыми веками, – она была даже довольна. И она чуть не заставила расплакаться доброго сентиментального Эмери, так над ним хлопотала. Кстати, Бохун, похоже, разволновался больше всех. В то утро состоялся еще один военный совет, и было выпито слишком много коктейлей. Мы пытались представить дело как нечто незначительное, но все понимали, что кто-то из присутствовавших…

Он сделал многозначительный жест.

– Гмм, да. Погодите, так конфеты в итоге сдали на экспертизу?

– Бохун сдал. Две в верхнем слое, включая ту, что съел Эмери, были отравлены. В обеих вместе содержалось чуть меньше смертельной дозы стрихнина. Одна была немного помята, будто отравитель был человеком не слишком умелым. И они находились так далеко друг от друга, что один человек мог съесть обе сразу лишь благодаря какому-то исключительному невезению. Другими словами, сэр, Уиллард, вероятно, оказался прав – это было предупреждение.

Кресло Г. М. скрипнуло. Он прикрыл глаза ладонью, и большие очки тускло блеснули из тени. Он долго молчал.

– Ага, понимаю. И что решили на военном совете?

– Морис Бохун должен был появиться в Лондоне после обеда, чтобы отвезти Марсию в Белый Монастырь и заодно посмотреть сценарий. Уилларду следовало сопровождать их на поезде. Джон поедет сегодня поздно вечером на своей машине, у него дела в городе. Хотели, чтобы я поехал вместе со всеми, но я тоже не скоро освобожусь – очередной прием.

– Поедете сегодня?

– Да, если прием не слишком затянется. Вещи соберу заранее. Вот какова ситуация, сэр. – С минуту Беннет разрывался между чувством, что выглядит полным идиотом, и ощущением, что это как раз не самое худшее. – Я отнял у вас столько времени, причем, возможно, совершенно зря.

– Или нет. – Г. М. задумчиво подался вперед. – А теперь послушайте меня.

Биг-Бен отбил половину шестого.

Глава третья

Смерть в зеркале

На следующее утро в полседьмого Беннет погрузился в изучение маленькой, но замысловатой карты при свете приборной доски, его била дрожь. Проехав тридцать миль по лабиринту Лондона, он уже успел заблудиться и бог весть сколько раз сворачивал не туда. Двумя часами ранее, когда шампанское еще не выветрилось, ему казалось прекрасной идеей отправиться в Белый Монастырь и прибыть туда снежным декабрьским утром. Прием был скучным и чопорным, и Беннет присоединился к компании молодых англичан, которым хотелось наконец расслабиться. Задолго до окончания они направились на частную вечеринку. Потом Беннет лихо выехал из Шепердс-маркета в сторону Суррея, но приятным был только первый час.

Теперь ему хотелось спать, он приуныл и замерз, в голове было пусто – такое странное ощущение возникает от постоянно мелькающих перед глазами фар в белом, словно нереальном, мире.

Близился рассвет. Небо на востоке посерело, и звезды погасли. Он чувствовал, как тяжелеют на холоде веки. Вышел и потоптался на месте, чтобы согреться. Узкая дорога, присыпанная снегом, бежала впереди между голых живых изгородей из боярышника. Справа поднимались призрачного вида леса, небо над которыми еще было черным. Слева в полумраке, поблескивая снегом, лежали бескрайние поля, переходящие в таинственные низины. Игрушечные шпили, игрушечные трубы виднелись вдали, но дыма еще не было. Беннету стало неспокойно без какой-либо видимой причины. Он снова сел за руль, и рев мотора казался слишком громким для этого мертвого мира.

Беспокоиться было не о чем. Как раз напротив. Он пытался вспомнить, что Г. М. говорил накануне, но обнаружил, что мозг не в состоянии работать. В бумажнике у него было два телефонных номера. Один – личный номер Г. М. в Уайтхолле, другой – добавочный сорок два к известному «Виктория, 7000», по которому можно было в любой момент дозвониться до старшего инспектора Хамфри Мастерса, недавно назначенного начальником отдела уголовного розыска за его (и Г. М.) расследование убийства в Чумном дворе. Бесполезные номера. Все в порядке.

Стремительно проезжая по змеившейся дороге, он вспомнил тяжелое, непроницаемое лицо Г. М. и его рокочущий голос. Г. М. сказал, что причин для тревоги нет. Узнав о покушении на Марсию Тэйт, он почему-то усмехнулся. По-видимому, Г. М. было что-то известно.

Марсия наверняка еще спала. Глупая затея – явиться в это время и всех перебудить. Он надеялся, что кто-нибудь уже встал. Только бы выбросить из головы эту проклятую коробку конфет – даже лента на манишке прошлым вечером напоминала ему о лентах на коробке и о толстой жеманной красотке на крышке. Впереди из серого полумрака возник белый указатель. Беннет притормозил, разбрасывая снег, и сдал назад. Это была нужная ему дорога, та, что вела налево, по сути, просто узкая тропа, мрачная, по обе стороны заросшая деревьями. Когда Беннет переключился на пониженную передачу, мотор загудел.

Белый Монастырь показался, когда уже совсем рассвело, на некотором расстоянии от дороги. Он был окружен каменной стеной, припорошенной снегом, с двумя железными воротами. Ближайшие ворота были не заперты. На фоне белых лужаек чернели ели, из-за которых дом, казалось, был погружен в сумерки. На фоне серых туч выделялись тяжелые шпили и трубы. Дом был длинный и низкий, в форме буквы «т» верхней перекладиной к дороге, со следами старой побелки. Арочные окна мрачно взирали на мир. Ни следа движения.

На негнущихся ногах Беннет выбрался из машины и широко распахнул ворота. Шум мотора вспугнул недовольную птицу. От ворот шла гравийная дорожка в сторону чего-то вроде современной подъездной арки у левого крыла. По обе стороны от дорожки дубы и клены разрослись так, что ветви их переплелись, и сквозь них с трудом проникал снег, поблескивая в темном тоннеле. Именно тогда, как он впоследствии вспоминал, ему стало по-настоящему не по себе. Он подъехал ближе и остановился. Рядом, накрытый брезентом, стоял седан «воксхолл», который, как он помнил, принадлежал Джону Бохуну.

И тут он услышал собачий вой.

В полнейшей тишине неожиданный звук так напугал Беннета, что его прошиб холодный пот. Лай был низкий и хриплый, но заканчивался на высокой дрожащей ноте. И было в нем что-то до отвращения человеческое. Беннет вышел из машины и оглянулся. Справа было крыльцо с навесом, с большой боковой дверью в мощной стене, и ступени поднимались к балкону. Впереди подъездная дорога, покрытая снегом, как и поля, делилась на три ветки. Одна шла за дом, вторая спускалась по покатому склону, где смутно виднелась вечнозеленая аллея, третья сворачивала влево, под низкие крыши конюшни. Именно оттуда…

Снова завыла собака, на этот раз в ее голосе слышалось нечто похожее на боль.

– Лежать! – донесся голос издалека. – Лежать! Буря! Хорошая собачка! Лежать!

Потом Беннет снова услышал, как ему показалось, собачий лай, он побежал вперед. Теперь были видны конюшни. На мощеном дворе стоял человек в коричневых подтяжках грума и вельветовом пиджаке и пытался успокоить двух бьющих копытами испуганных верховых лошадей, которых держал под уздцы. Голос грума перекрывал фырканье и топот:

– Сэр! Сэр! Где вы? Что-то…

Слабо отозвался другой голос – что-то вроде «я здесь!». Пытаясь понять, откуда исходит звук, Беннет огляделся и приметил узкую аллею вечнозеленых деревьев, переходящую в настоящую рощу, и павильон Зеркало Королевы, которые были памятны ему по описанию. И ему показалось также, что он узнал голос Джона Бохуна. Тогда он бросился бежать.

В любом случае у него уже промокли ботинки и замерзли ноги, а снега выпало всего на полдюйма. Одна-единственная цепочка следов вела вниз по склону к кустам. Это были свежие следы, совсем недавние, едва припорошенные. Беннет последовал за ними по тропе. Впереди можно было разглядеть тускло-белый павильон, стоявший посреди снежной глади площадью примерно в пол-акра. Павильон окружала низкая мраморная ограда. К открытой двери невысокого мраморного здания вела вымощенная камнем дорожка. Следы тянулись до самой двери – и других следов не было.

В дверях показалась какая-то фигура – так неожиданно, что Беннет обмер, у него бешено забилось сердце и пересохло в горле. Фигура выделялась темным пятном на сером фоне. Человек прикрыл рукой глаза и неуверенно, словно раненый ребенок, оперся о косяк. Беннет услышал всхлипывание.

Он двинулся вперед, под ногой хрустнул снег, и человек поднял глаза:

– Кто там? Кто…

С усилием выпрямившись, он немного выдвинулся из тени дверного проема. Даже на таком расстоянии и при плохом освещении Беннет разглядел бриджи для верховой езды, но лицо под низко надвинутой шляпой казалось сплошным пятном и как будто дрожало. Вопрос и ответ слабо прозвучали над пустошью. Вдалеке снова завыла собака.

– Я только что приехал, – сказал Беннет. – Я… что…

– Подойдите, – произнес Бохун.

Беннет бросился навстречу, но не стал подниматься по ступеням, которые вели от мощеной дорожки к дверям. Перед ним открылось шестьдесят футов гладкой поверхности, покрытой снегом, и Беннет решил, что это луг.

– Не ступайте туда! – крикнул Бохун. – Не ступайте, идиот. Это тонкий лед, озеро. Провалитесь…

Беннет отпрянул, сменил направление и стал карабкаться по тропке, тяжело дыша, потом поднялся по ступенькам к двери.

– Она мертва, – сказал Бохун.

В тишине они услышали, как недовольно зачирикали растревоженные воробьи, и один вылетел из-под крыши. Медленное дыхание Бохуна облачками висело в воздухе, губы его едва шевелились, глаза с тупой сосредоточенностью взирали на Беннета, щеки запали.

– Вы меня слышите? – закричал он, поднял хлыст и ударил им по дверному косяку. – Говорю же, Марсия мертва! Я ее только что обнаружил. Да что с вами такое? Скажите уже хоть что-нибудь. Мертва, и ее голова… ее голова…

Он смотрел на липкие пальцы, и плечи его тряслись.

– Вы мне не верите? Идите взгляните сами. Боже, прелестнейшая женщина, какая только была на свете, вся… вся… идите взгляните. Они убили ее, вот что они сделали! Кто-то убил ее. Она сопротивлялась. О да, бедная Марсия. Что толку… Она не выжила. Все, что принадлежит мне, – гибнет. Мы собирались покататься верхом с утра, пока никто не проснулся. Я пришел сюда, и…

Беннет пытался побороть тошноту.

– Но что она там делала? В этом месте?

Собеседник тупо уставился на него.

– О нет, – сказал он наконец, словно в его оцепеневшем мозгу всплыл позабытый факт. – Вы же не знаете, верно? Вы тут не были. Нет. В общем, она захотела переночевать здесь. Она все время была с нами. Марсия – она такая. Очень в ее духе. Но зачем ей было оставаться здесь? Я бы ей не позволил. Но меня тут не было, чтобы остановить…

– Сэр! – донесся через пустошь тихий, хрипловатый голос. Они увидели грума, вытягивающего шею и жестикулирующего. – Сэр, что случилось? Это вы кричали, сэр? Я видел, как вы вошли, а потом…

– Идите назад, – сказал Бохун. – Назад, я вам говорю! – рявкнул он, когда слуга замялся. – Вы мне не нужны. Мне никто не нужен.

Он медленно опустился на верхнюю ступеньку и обхватил голову руками.

Беннет прошел мимо него. Он не питал иллюзий и понимал, что боится туда входить, что его трясет при мысли о темноте, а ничего не поделаешь, придется. Он обругал себя, потому что правая рука его дрожала, и зачем-то схватил себя за запястье другой рукой.

– А там есть освещение?

– Освещение? – повторил Бохун. – Внутри? Ах да, да, разумеется. Электричество. Смешно – я забыл включить свет, забыл. Смешно, ха-ха! Я…

Голос его дрожал, и Беннет поспешил внутрь.

В полной темноте он сумел понять, что находится в небольшой комнате, где пахло старым деревом и отсыревшими шелками, но также присутствовал запах новых духов. Беннет слишком ясно представил себе лицо Марсии Тэйт. Разумеется, он не верил, что она и правда мертва. Эта живая прелесть, эта рука, которой ты касался, губы, которые ты (пусть лишь однажды) целовал, а потом проклинал ее за то, что она сделала из тебя идиота, – все это едва ли может легко обрести нечеткость наброска или восковую неподвижность манекена в гробу. Невозможно. Она была здесь, она была повсюду, ощутимая даже в ее отсутствии, – и она была пламенем. Тем не менее Беннета охватило растущее чувство пустоты. Торопливо ощупав стену слева от себя, он обнаружил открытую дверь. Внутри нашел выключатель и на миг замер, прежде чем нажать на него.

Ничего. И при включенном свете – ничего.

Он был в музее или в гостиной – настоящей гостиной – времен Стюартов. Ничто не изменилось, разве что атлас пообтрепался, а цвета поблекли. Тут были три арочных окна и резной камин с почерневшим каменным колпаком, пол был выложен белыми и черными мраморными плитками. И на стенах дрожали отблески свечей в бронзовых канделябрах. Иллюзия была создана столь искусно, что на миг Беннет усомнился в реальности происходящего и в том, что здесь и правда есть выключатель. И потрепанное кресло с тонкой резьбой по дубу, включавшей герб Стюартов, и зола погасшего камина – все отсылало к прошлому. В глубине комнаты была высокая дверь. Открыв ее, Беннет снова ненадолго замер, прежде чем включить свет.

В маленькой квадратной спальне горели лишь два канделябра. Он увидел тень высокой опоры красного балдахина, тусклый блеск многочисленных зеркал, а потом он увидел ее.

На нетвердых ногах Беннет подошел к ней. Действительно – она была мертва, причем уже много часов, потому что успела окоченеть. Это почему-то потрясло его больше всего.

Пятясь назад, на середину комнаты, он пытался сохранять спокойствие и здравомыслие. Это все еще было невозможно. Она лежала, скорченная, на полу между камином и изножьем кровати. В той же стене, у которой стояла кровать, было огромное окно, через которое ее лицо и тело заливал тусклый свет. Он пощадил ее лицо, несмотря на разбитый лоб и полуоткрытые глаза. На лбу и в длинных спутанных волосах запеклась кровь, но на лице Марсии Тэйт запечатлелась не боль, а страх и гнев в сочетании с уверенным осознанием собственной плотской привлекательности, что делало ее лицо почти карикатурным. Это, подумалось Беннету, и было ужаснее всего. Белый кружевной пеньюар на ней был разорван на левом плече.

Убийство. Голову размозжили – чем? Беннет снова попытался успокоиться, оглядываясь вокруг. Под колпаком камина была зола – ровно такая же по размеру кучка, как в соседнем помещении, и это производило впечатление пугающей опрятности. В золе лежала тяжелая кочерга из перевернутого набора каминных принадлежностей. Кочерга? Возможно.

В очаге и на краю серого ковра он увидел осколки тяжелого позолоченного стекла от старинного графина и темные пятна рядом. Портвейн – в воздухе еще витал несвежий сладковатый запах. Осколки одного или двух… нет, все же двух бокалов валялись в камине. Низкий японский лаковый табурет с позолотой был перевернут, как и дубовый стул с плетеной спинкой и алой обивкой. Все это было с другой стороны от камина, а рядом стоял похожий стул – напротив опрокинутого.

Беннет попытался представить, что же тут произошло. Это оказалось нетрудно. У Марсии Тэйт был посетитель, кто-то, кто сидел на стуле, оставшемся стоять. Посетитель напал на нее. Когда он ее ударил, стул, табурет, графин и бокалы разлетелись. Марсия Тэйт убегала от него. Он снова ударил и, видимо, долго бил ее по голове, прежде чем прикончил.

В душной комнате пахло разлитым вином, духами и дымом, и у Беннета закружилась голова. Воздух! Воздух, чтобы очистить голову от этих образов. Он обошел ее тело, приблизился к большому окну и обратил внимание на кое-что еще. На ковре рядом с камином лежало несколько обгорелых спичек. Он заметил их, потому что они были цветные – ярко-зеленые, красные и синие. Такие крашеные спички продаются на континенте. Но в тот момент это не произвело на него впечатления, хотя, подняв глаза, он увидел на каминной полке золотую шкатулку, открытую, а в ней – сигареты и коробок обыкновенных спичек. Шагнув к большому окну, он попытался его открыть и почти справился, когда вспомнил, что в таких случаях ничего нельзя трогать. Ну и ладно, он все еще был в одной перчатке, а холодный воздух бодрил. Беннет сделал глубокий вдох и снова закрыл окно. Венецианская штора была поднята и закреплена. Глядя перед собой, он увидел нетронутый снег в голубоватых тенях. А за озером, за рощицей вырисовывались конюшни, до которых было каких-то сорок ярдов, и домик с зелеными ставнями, где явно жили слуги. С первого взгляда и не подумаешь, что это озеро, покрытое снегом. Хорошо еще, Джон Бохун предупредил.

Тонкий лед и нетронутый снег.

Ему тут же пришла в голову ужасная и при этом бредовая идея. Снег вокруг павильона, везде, где хватало глаз, был нетронут, кроме единственной цепочки следов Джона Бохуна. Но убийце нужно было и войти, и выйти. Даже если бы павильон окружало шестьдесят футов крепкого льда, он не мог бы сделать этого, не оставив следов. Должны быть следы сзади, у другого входа.

Это была просто гипотеза. Разумеется, Марсия уже несколько часов как мертва. Убийца ушел, пока еще падал снег, и снег скрыл более ранние следы. К чему об этом думать? Однако у Беннета было смутное ощущение, что снег прекратился рано утром, судя по тому, что было в Лондоне. А, ладно…

Из прихожей донесся голос, кто-то звал его. Он поспешил туда и увидел Бохуна; тот стоял в призрачном свете свечей с еще одним позолоченным графином, который явно достал из буфета в гостиной. Бохун поднял его и выпил.

– Ну? – Он был теперь очень тихий и собранный. – Снег перестал, Беннет. Совсем. Думаю, нам стоит послать за врачом или как там его.

– Это убийство.

– Да. – Бохун кивнул. – Это убийство. – Он окинул тусклым взглядом комнату. – Когда я найду того, кто это сделал, – тихо сказал он, – я убью его. Серьезно.

– Но что случилось вчера вечером?

– Не знаю. Но мы же собираемся разбудить всех в доме и обрушить на них правду. Я был в городе и приехал сюда не раньше трех часов утра, примерно так. Было совсем темно. Я даже не знал, в какой комнате поселили Марсию. Она поклялась, что заночует тут, но я не понял, что она говорит серьезно. – Он снова огляделся и медленно добавил: – Полагаю, это дело рук Мориса. Однако она обещала покататься со мной верхом пораньше с утра. И я немного… немного задремал, – сказал он, глядя на Беннета измученным взглядом, – потом проснулся и разбудил Томпсона. Дворецкого. Он все равно толком не спал из-за зубной боли. Он сказал, что она здесь. Сказал, она договорилась с Локером, что в семь он приведет лошадей. И вот я явился сюда, и Локер поздоровался со мной, как раз когда эта собака… Выпьете? Или лучше кофе?

После долгой паузы, устав изображать какую-то нечеловеческую непринужденность, Бохун словно надломился и крепко закрыл глаза.

– На нее жалко смотреть, да?

– Мы его найдем, – сказал Беннет. – По крайней мере, я знаю, кто сумеет это сделать. Простите, старина. Вы были очень… очень?..

– Да. Продолжайте.

Беннет замялся. Он чувствовал себя идиотом, и к тому же его охватила тревога.

– Я просто подумал, прежде чем мы выйдем и еще наследим… Кроме ваших следов, ведущих сюда, других не было.

Бохун резко обернулся:

– О чем вы, черт побери?

– Подождите… Я имел в виду… – Беннет сообразил, как можно было истолковать его слова, но было уже поздно. – Боже правый, ох уж эта дипломатия… Поверьте, я ничего подобного не хотел сказать. Есть лишь одна возможность – убийца по-прежнему здесь.

– Что?

– А есть тут другой выход, кроме этой двери?

– Нет.

– И вы уверены, что лед тонкий со всех сторон?

Бохун не уловил суть вопроса, но смутно почувствовал, что это важно.

– Полагаю, да. По крайней мере, старый Томпсон предупреждал меня перед выходом. Сказал, какие-то мальчишки…

Он вдруг умолк, глаза его расширились.

– Вы несете чушь. Какого черта все усложнять, когда нам и так забот хватает по горло? Следы? Вы говорите, как тупой сыщик в пьесе. Это – реальность. Это – правда. Я только начинаю осознавать, что это правда, и тут вы намекаете, что это я ее убил.

– И тем не менее вы не считаете, что хорошо бы убедиться, что тут никто не прячется?

Снова воцарилась долгая пауза. Бохун шел впереди, пока они обыскивали павильон, бормоча что-то под нос и крепко прижимая к себе графин. Поиски продлились недолго. В павильоне было всего четыре комнаты, за исключением крохотного помещения, где позади спальни находилась позолоченная ванна. В дальней части здания был узкий коридор, по одну сторону – гостиная и спальня, по другую – музыкальная гостиная и пугающая копия частного салона семнадцатого века с карточными столиками из розового дерева. Все это поблекло от времени, но было аккуратно расставлено, будто для призраков. В тусклом свете свечей казалось, что кто-то устроил тут святилище.

Никого не было. И, насколько они могли судить, посмотрев из окон, на снегу не было следов.

– С меня довольно, – сказал Бохун, выглянул из окна карточной комнаты и тут же резко отвернулся. – Идемте в дом, и хватит уже валять дурака. Просто еще раз выпал снег и скрыл следы, вот и все. Хватит уже нервничать, предоставьте это мне. Когда я найду того, кто…

Но было ясно, что он нервничает сам – дергающийся рот, наигранный сарказм. Бохун обернулся. Беннету показалось, что тот едва не закричал, когда снаружи донесся слабый, но настойчивый голос, который звал Джона Бохуна по имени.

Глава четвертая

Лестница короля Карла

– Эй, вы, там! – послышалось уже ближе.

Они подошли к входной двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как крупная фигура отделяется от кустов в девяноста футах от них и неторопливо направляется к павильону. Джервис Уиллард. Он тростью стряхивал с ветвей сухие хлопья снега. Уже настало утро, но неподвижные тускло-серые облака приглушали свет, так что был виден только темный силуэт с трубкой, торчавшей из-под разбойничьего вида черной шляпы.

Заметив их, он остановился и вынул трубку изо рта.

– Остановитесь! – крикнул Бохун. Он ощупал внутреннюю сторону двери, нашел ключ и запер павильон снаружи. Беннет увидел, что к тому возвращается обычное хладнокровие – маска водворилась на лицо, и по тропе уже зашагал Джон Бохун, известный широкой публике. На его лице при встрече с Уиллардом даже читалась холодная злоба.

– Туда нельзя, старина, – продолжал он. – Смею заметить, никому нельзя до прибытия полиции.

Уиллард застыл на месте. На миг он словно забыл, как дышать. При таком освещении его лицо казалось более морщинистым, чем обычно, и оно выглядело бы жестким, если бы шляпа не скрыла выступающий лоб и копну седеющих волос. Полуоткрытый вялый рот медленно и плотно закрылся. Немигающие глаза необычного желтовато-карего оттенка смотрели на Бохуна.

– Да, Марсия мертва, – сказал Бохун, словно нанося удары, и ссутулился. – Мертва, словно Вавилон, словно Карл… Да, ей размозжили голову, понимаете? Кто-то ее убил, и туда нельзя до приезда полиции.

– Ясно, – сказал наконец Уиллард.

Он какое-то время смотрел на землю перед собой, словно был связан и беспомощен, и все же руки двигались, будто от невыносимой боли. Затем он снова сунул трубку в рот, потом быстро заговорил:

– Я встретил вашего конюха, или грума, как его там. Он сказал, что-то случилось, но вы не позволили ему выйти. Сказал, вы собираетесь на прогулку верхом.

Бохун поднял глаза. Лицо его было мертвенно-бледным.

– Надеюсь, ее смерть была не слишком мучительной, Джон. Она всегда этого боялась. Может, вернемся в дом? Это я виноват. После той истории с ядом я не должен был позволять ей спать там. Не думал, что она в опасности. Но я не должен был…

– Вы, – тихо сказал Бохун, – кто вы такой, чтобы давать разрешения? – Он прошел немного вперед и резко обернулся. – Знаете, что я собираюсь сделать? Поиграть в детектива. Я выясню, кто это сделал. А потом?

– Слушайте, Джон. – Уиллард споткнулся о куст, когда они повернули к дому, и ухватился за руку Бохуна. – Я хочу кое-что узнать. Как оно там? В смысле, как оно там все выглядит? Как она умерла… Никак не могу объяснить, но мне…

– Кажется, я знаю. Она принимала гостя.

Они двинулись дальше.

– Очевидный вопрос, – продолжал Уиллард, тяжело дыша, – таков, что я не могу его задать даже другу. Но я боюсь, его задаст полиция. Вы меня понимаете, Джон?

– Скандал? – К удивлению Беннета, Бохун вовсе не разозлился. Он словно что-то взвешивал в уме, и на его худом лице появилось и тут же исчезло сардоническое выражение. – Возможно. Бога ради, смерть Марсии Тэйт стала бы скандалом, даже если произошла бы в монастыре. Неизбежно. Странно, но это меня как раз вообще не волнует. Она никогда не переживала из-за своей репутации, и я тоже.

Джервис Уиллард кивнул. Он словно говорил сам с собой.

– Да, – сказал он. – И я догадываюсь почему. Вы знали, что она в вас влюблена, и знали это лучше, чем кто бы то ни было. – Обернувшись к Бохуну, он словно только сейчас заметил Беннета и выпрямился. – Прошу нас извинить, мистер Беннет. У нас у всех утро не задалось.

Они молча подошли к дому. Бохун первым поднялся по лестнице к боковому входу. Машина Беннета так и стояла на подъездной дорожке. Наверху обнаружился Томпсон, дворецкий. Это был низенький, лысый, морщинистый человек с терпеливым взглядом, говорившим о том, что тот слишком давно знает семью, такой респектабельный, что можно было даже не заметить его красных глаз и отекшей челюсти.

– Библиотека, – сказал Бохун и остановился поговорить с ним, а Уиллард повел Беннета дальше.

Беннет оказался в лабиринте узких коридоров, темных, пахнущих старым деревом, устланных кокосовыми коврами. То и дело вдруг возникали ступеньки и окна с ромбовидными панелями в глубоких нишах. Беннет и забыл, что страшно замерз, пока Уиллард не привел его в большую комнату, где одна стена буквально состояла из окон времен Тюдоров, а три остальных – из книг. Интерьер был суровый: каменный пол, железная галерея по периметру, но в люстре из кованого железа были электрические лампочки, а перед камином – мебель с мягкой обивкой. В камине пылал огонь, который слепил глаза; тепло, что исходило от него, напомнило Беннету, как сильно он устал. Он развалился в пухлом кресле и уставился на сводчатый потолок, на котором плясали отблески огня. Ему хотелось закрыть глаза, он чуть повернул голову и увидел за окнами неподвижные серые облака и бурые склоны, присыпанные снегом. В доме было совсем тихо.

– Вы ее видели? – раздался голос Джервиса Уилларда.

Беннет поднялся:

– Да.

Уиллард стоял спиной к огню, заложив руки за спину. Огонь бросал на его волосы сероватые блики.

– Это было, думаю, очень кстати. – Он заговорил чуть быстрее: – Могу я поинтересоваться, как вы там оказались?

– Случайно. Я просто приехал из города. Услышал, как кричит Бохун – вроде того, и еще собака выла…

– Знаю, – сказал Уиллард и тяжело провел рукой по глазам. – Видимо, вы были хладнокровнее Джона. Вы что-нибудь заметили? Что-то, что могло бы нам помочь?

– Не особенно. Она…

Беннет кратко обрисовал картину. Пока он говорил, Уиллард, облокотившись о камин, смотрел на огонь. Беннет оценил красивый, пусть и несколько вялый профиль и подумал: вот он, светский лев довоенной поры, которому хватило ума меняться вместе со временем. В нем было что-то величественное, даже шекспировское. Разумный, логически мыслящий, не лишенный юмора Друг Семьи – если у Бохуна была племянница (и он вроде бы действительно упоминал таковую), она наверняка называла Уилларда дядей.

– По всей вероятности, – рассеянно продолжал Беннет, – она пила с кем-то портвейн, и случилась короткая драка.

– Неразумно, – сказал Уиллард, улыбаясь и глядя куда-то в сторону, – настолько полагаться на умозаключения. Вообще-то, я сам пил за ее здоровье. – Он выпрямился и быстро зашагал туда-сюда. – Шутки в сторону. Это куда хуже. Что скажете про обгорелые спички?

Он замолк, когда тихо открылась дверь. Джон Бохун подошел к камину и вытянул руки. У него на запястье все еще висел тяжелый хлыст. Он отбросил хлыст, ослабил шерстяной шарф и расстегнул твидовую куртку.

– Томпсон, – сказал он, глядя в огонь, – сейчас приготовит кофе. Джеймс, мой мальчик, ваши вещи отнесли наверх, а ваша машина в гараже. Можете принять ванну и одеться поприличнее. Кстати, а что там с обгорелыми спичками?

– Я надеялся, – тихо сказал Уиллард, – что мы все еще можем объяснить это попыткой кражи со взломом.

– Ну? – требовательно произнес Бохун.

– Когда вы осмотрели Марсию, вы не видели, что там разбросаны горелые спички?

– Меня они не интересовали. Нет. Я не зажигал света. Да что с вами такое, черт возьми? Говорите же!

Уиллард подошел и сел по другую сторону камина.

– Это были, кажется, цветные спички. Такие, если не ошибаюсь, есть в каждой комнате этого дома, с тех пор как они приглянулись Морису. Стойте! – Он поднял руку. – Полиция задаст этот вопрос, Джон, и подумать о нем более чем разумно. В павильоне таких спичек не было. Увы, я могу в этом поклясться. Думаю, за исключением собственно убийцы, я последний, кто видел Марсию живой. Когда вечером для нее разожгли камин, в доме спичек не оставили…

– Ясно, – сказал Бохун. – Служанка! Ее горничная. Карлотта! И где все это время была Карлотта?

Уиллард жестко посмотрел на него:

– Странно, Джон. Думал, вы знаете. Она оставила Карлотту в Лондоне. Отпуск, что-то в этом духе. Не суть. В павильоне не было цветных спичек – вообще не было. Я дал ей коробок простых, перед тем как уйти. Итак, давайте посмотрим правде в лицо. Обычные грабители не рассыпают по полу цветные спички. В этом доме творились очень странные вещи. Прошлым вечером что-то напугало дочь старого Канифеста, напугало почти до безумия. Я услышал, как она закричала, и увидел, что она лежит в коридоре рядом с ванной. От нее слова путного было не добиться: вроде кто-то ходил туда-сюда по коридору и схватил ее за руку. Но ночь она провела с Катариной.

В камине потрескивали горящие дрова. Джон Бохун открыл серебряный портсигар, но тут вдруг захлопнул его и обернулся:

– Луиза… Луиза Кэрью здесь?

– Почему нет? Она подруга Катарины, была в Америке несколько месяцев, они давно не виделись. Что вас так удивило? Бога ради, старина, не надо так дергаться, – ядовито добавил Уиллард. – Хорошо, что вы так и не стали актером. Аудитория через пять минут начала бы испытывать неловкость.

– Вот уж не знаю. – Бохун длинными пальцами поднес спичку к сигарете. Пламя высветило лихорадочное веселье в его взгляде. – Не знаю. Я мог бы стать лучшим актером, чем вы думаете. Нет, это меня не удивило. Разве что я вчера вечером говорил с Канифестом у него в кабинете, и он ничего подобного не упоминал. Ладно, ладно, может, она потревожила призрак этого дома. А другие гости есть?

– Да. Ваш дружок Райнгер.

Беннет выпрямился.

– Успокойтесь, – продолжал Уиллард, когда Бохун вынул сигарету изо рта. – Угомонитесь и послушайте меня. Вы ничего не сможете сделать. Он здесь – и Морис ему рад. Не хотелось бы об этом говорить, но, прежде чем вы соберетесь свернуть ему шею, напомню – вы младший брат. Морис рассеян, но не дай бог встать у него на пути. Они хотели держаться поближе к Марсии – и у них это получилось.

– И как этой свинье удалось этого добиться?

Уиллард весело прищурился. Он словно постепенно оправлялся от потрясения. Порылся в кармане в поисках трубки.

– Легко. Райнгер хитер, умен, и он культурный – да, не фыркайте, – он культурный человек. Он приехал сюда вчера раньше, чем мы. Когда мы прибыли, навстречу нам вышел Морис, отечески похлопывая Райнгера по плечу…

– Значит, Морис не уехал в Лондон?

– Нет. Райнгер, судя по всему, сделал ему весьма интересное предложение. Он решил, что ученые труды Мориса можно использовать в фильме, совершенно особенном, если взять Мориса консультантом. Возможно, это розыгрыш, но Морис – живой человек…

– Начинаю понимать. Танцовщицы, песни, что-то типа «Королевской вечеринки». – Бохун повысил голос. – Уиллард, хотите сказать, мой братец совсем слетел с катушек?

– Вот тут вы ошибаетесь. Смотрите, Джон, Райнгер кое-что да может. «Борджиа» и «Королеву Екатерину» он поставил чертовски хорошо. Он исторически точен настолько, насколько это вообще возможно, если не говорить при этом правду.

Бохун шагнул вперед.

– Очень этому рад. Возможно, вы еще больше им восхититесь, если я скажу, к чему привела ушлость этой свиньи. – Беннету показалось, что Бохун говорит то, в чем не следовало бы признаваться и о чем он потом пожалеет, и он сам все понимает, просто не может остановиться. – Вам рассказать, как он перешел нам дорогу? В любом случае, если бы Марсия была жива, никакой пьесы не было бы. Канифест отказался нас поддержать.

Уиллард дернулся и поймал выпавшую трубку, затем приподнялся с кресла.

– Но он…

– Он сказал мне вчера – ни единого пенни. Я видел его в офисе «Глоуб джорнал». Сидел в углу, важный, как изваяние. По зрелом размышлении (кхм-кхм) он решил, что из соображений приличия нельзя, чтобы фамилия Канифеста фигурировала на театральных афишах. Груз имени! Как вам это, а, Уиллард? Так что если вы не получите этого контракта…

Он умолк.

– Я никогда не строил из себя великого актера, Джон, – тихо сказал Уиллард. – Но не думаю, что я заслужил подобное.

Бохун помолчал и провел ладонью по глазам, потом негромко произнес:

– Прошу прощения, старина. Боже, не надо мне было этого говорить… Думаю, вы уже поняли, что я эгоистичный дурак, который обычно рта боится раскрыть, а когда все же раскрывает, то все портит. Я правда не хотел. Но произошло все это, и… хотя теперь уже не важно. Райнгер наверняка поговорил с Канифестом, вот и все. Не думаю, что Райнгер знал. Если бы только Марсия так не сглупила.

– Знал? – повторил Уиллард. – На что вы намекаете?

– Ни на что.

– На то, что наш выдающийся издатель собирался сделать Марсию леди Канифест?

Бохун закашлялся:

– Это чушь, и вам самому это наверняка известно. Думаете, она бы согласилась? С чего вы вообще это взяли?

Уиллард посмотрел на него и насмешливо отвесил поклон.

– Полагаю, это расплата за то, что я стар и дряхл. Не горю желанием играть роль отца-исповедника, но молодые дамы думают иначе. О, это не то чтобы секрет. Дочь Канифеста сказала вашей милой племяннице Катарине, а Катарина (надеюсь, с ее разрешения) сказала мне. Девушка явно беспокоится. Что я мог сделать – разве что пощелкать языком и помолчать. Бога ради, если Канифест женится на Марсии, сделанного уже не воротишь. – Он вдруг замолчал. – Она мертва. Она мертва – и я забыл об этом. Никак не могу свыкнуться, Джон. Все кажется, она может войти в любую минуту.

В комнате, казалось, стало еще более тихо и мрачно. Бохун подался к графину бренди, но остановился, распрямил плечи и обернулся.

– Итак, что же случилось вчера вечером?

Уиллард задумался:

– Факты назвать трудно. Марсия играла. Это была сила, проклятая сила, тот самый гипноз или что-там еще, то, чему невозможно противостоять, но я никогда не видел, чтобы она – в обычной жизни – играла столь вдохновенно. Она говорила, что «настраивается», и прочие глупости.

– Думаете, это были глупости?

– Да, знаю, что вы оба думаете о воздействии этого места. Она могла в это поверить, но кто-то должен был предложить ей реплики и получше. Думаю, теперь я понимаю, в чем талант Райнгера – он дрессировщик. Если бы он ставил этот спектакль, то направил бы ее силы куда надо.

Уиллард на мгновение поднял глаза и продолжил набивать трубку.

– Продолжайте, – сказал Бохун.

– За обедом, охотно признаю, она была ослепительна. Это впечатление усиливала ваша столовая – полированный дуб, свечи и большие окна, за которыми светила луна. Марсия была в серебряном платье, а волосы ее были убраны, как на портрете герцогини Кливлендской[16] над камином. Иллюзия была превосходная. Райнгер сидел с каменным лицом, но Морис буквально трепетал от восторга. Ради такого случая он надел очки с самыми толстыми линзами. А что до Катарины и дочки Канифеста, не думаю, что они были ею очарованы. Крошка Луиза, похоже, ее ненавидела. Катарина же даже сцепилась с ее светлостью, когда Марсия сказала что-то совсем уж бредовое.

– Крошка Кейт, – сказал Бохун. – Боже, никогда бы не подумал! Да я вообще сейчас не в состоянии думать. Я был в Лондоне. Отсутствовал несколько месяцев и даже не приехал сюда, не видел крошку Кейт…

Уиллард фыркнул:

– Треклятая крошка Кейт. Слушайте, Джон, вы вообще что-нибудь о ней знаете? Вы хоть о чем-то, кроме своих фантазий, думаете? Ей двадцать один, она управляет вашим домом, она весьма красива и в жизни не бывала нигде дальше Лондона. А у вас с Морисом дом держится на грезах и тенях.

– С чего вы начали? – вежливо подсказал Бохун.

Уиллард словно мысленно спорил сам с собой:

– С этого. Вы даже не знаете, какой была Марсия и почему кому-то пришло в голову ее убить. И вы, полагаю, не чувствуете дьявольщины в своем же доме. Она всюду пробуждала дьявольщину. Если бы вы ее не любили, она позволила бы вам или кому угодно себя ненавидеть. – Он ударил по подлокотнику, и его странные желто-карие глаза вспыхнули. – О да, понимаю, она бы лишь потворствовала – подгоняла бы и щелкала бичом. А что до нас, то мы, как звери в цирке, лишь прыгали в бумажные кольца, забирались на тумбы, и ей обычно достаточно было холостого выстрела, чтобы угомонить нас. Я сказал – обычно.

А теперь я расскажу вам, что случилось после ужина и почему убийство меня не удивило.

Марсия захотела осмотреть дом при свете луны, чтобы Морис нес свечу и рассказывал о тайнах Белого Монастыря. Разумеется, Морис был в восторге. Мы все тоже пошли. Райнгер слишком много шутил, был излишне внимателен к их сиятельству Луизе, Катарина была со мной. А Марсия находила что сказать нам всем. О да, иногда она забирала у Мориса свечу, дабы показать свои глаза и улыбку, и она очаровала Мориса, да что там – даже из Райнгера выбила искру, а уж он-то неподатлив, но вот подхватил же ее серебряный плащ, едва не упавший на пол. С девушками она обращалась не без покровительственного сарказма. Полагаю, я был не в духе – уж не знаю почему. Она все дразнила меня, мол, из меня вышел бы никудышный Карл II. Заметьте, именно тогда, когда я вдруг начал понимать, как нужно играть эту роль. В этих темных комнатах, которые рождали сверхъестественное ощущение, будто хозяева буквально только что их покинули, я понял, я прочувствовал роль, и такого не бывало со мной со времен, когда я играл Питера Иббетсона![17] Мне даже мнилось, что меня ждет оглушительный успех. Потом мы пришли в комнату Карла Второго…

Уиллард повернулся к Беннету:

– Боюсь, вам это покажется чушью. Комнату Карла Второго сейчас занимает наш друг Бохун. Интерьер там остался почти такой же, как был. Кроме того, там есть лестница, между внутренней и внешней стеной, и она ведет к двери на нынешнем боковом крыльце, с которого мы зашли в дом. Дверь (конечно, не секретная) находится в задней части крыльца. Ее сделали, чтобы Карл мог выходить через луг к павильону, минуя главный вход.

– Да, разумеется, – нетерпеливо сказал Бохун. – Продолжайте.

– Морис показал нам эту лестницу. Я уже ее видел, конечно, но Марсия вытащила меня на каменную площадку, когда там столпились остальные. Сквозило, да и света было лишь от свечи, что держал Морис. Там очень узкий, крутой и длинный лестничный пролет. Помню, он казался опасно похожим на обрыв. Потом… я не знаю, никто не знает, задул ли свечу сквозняк, или кто-то толкнул Мориса под локоть, или еще что случилось, но свеча погасла. Я услышал, как в темноте кто-то хихикнул. Не засмеялся, а именно хихикнул, и это было куда хуже. Потом я почувствовал толчок – и поймал Марсию, когда она полетела вниз по лестнице.

– Ее… – хрипло выговорил Бохун, – ее…

– Толкнули? Да. Точнее, попытались сбросить с лестницы.

Уиллард встал, раскурил трубку, вдохнул густой дым и ткнул мундштуком.

– Более того, она это знала. Но когда свет снова зажгли, она обернулась с такой медленной сияющей улыбкой и сказала – я, конечно, не могу изобразить ее, но помню ее слова в точности: «Надо же, какой ужас, я едва не убилась!» И она не шутила, Джон, она наслаждалась – да, самой возможностью погибнуть.

Бохун принялся расхаживать по коврику у камина. Сигарета догорела почти до самых губ, он обжегся и бросил окурок в огонь.

– Вы не знаете… не знаете… Кто?

– Понятия не имею. После этого мы завершили экскурсию, было четверть двенадцатого.

– А потом?

Уиллард замялся:

– И вот тогда она, похоже, начала беспокоиться. Ну, не то чтобы нервничать из-за случившегося, просто стала нетерпелива и рассеянна, будто ждала кого-то. – Глаза его словно подернулись дымкой, и он тихо добавил: – Возможно, вас?

– Возможно. Мне не хотелось возвращаться. Вы понимаете, что я услышал от Канифеста? Все наши планы рухнули. Я пил, если хотите знать правду. И потом поехал домой, думая, что, черт возьми, я скажу, когда приеду. – Он шумно свел ладони.

– Ну и что было дальше?

– Я должен был понять, – задумчиво отметил Уиллард, – как она отнесется… Хотя не суть. В полночь она настояла на том, что пойдет спать – рановато по меркам Марсии. Я не хотел, чтобы она шла туда – Морис предложил отправить с ней одну из горничных, но она отказалась. Мы направились в павильон. Ночь была облачная, и как раз пошел снег и подул сильный ветер. Мы ее проводили, – сказал он с нажимом, – вернулись, и Морис потащил Райнгера в библиотеку обсуждать фильмы. Морис совсем позабыл о пьесе. Райнгер как-то странно, почти издевательски пожелал мне доброй ночи, когда я сказал, что пойду к себе. – Он сдул пепел с края пепельницы. – Вообще-то, я вернулся в павильон.

– Ох…

– Я был там, – очень тихо сказал Уиллард, – ровно десять минут. Ровно столько она мне позволила. Она, кажется, удивилась, когда я постучал, и не то чтобы была недовольна, но будто ждала кого-то другого. Пока мы разговаривали в спальне, она дважды успела выйти и посмотреть в окна гостиной. Она выглядела еще более неспокойной и расстроенной. Мы выпили портвейна и закурили. Но чем больше я настаивал, что кто-то совершил уже два покушения на нее, тем больше это ее веселило. Она сказала: «Вы не поняли про конфеты, а что до другого, я, разумеется, не боюсь…»

– Кого?

– Не знаю. Она лишь закинула руки за голову (помните этот ее жест?). Словно вдыхала жизнь, вдыхала с каким-то пресыщенным удовлетворением. И нет, она не играла. Через десять минут она вышла со мной через входную дверь. Она все еще была в серебряном платье, а снаружи валил снег. Больше я ее не видел.

Снег. Беннет подался к огню. В его затуманенном мозгу снова всплыл вопрос про снег.

– А вы помните, когда именно пошел снег, мистер Уиллард?

– Ну… да, если это имеет значение. Когда мы отвели Марсию в павильон, в десять минут первого.

– И вы не знаете, когда он прекратился?

Актер быстро обернулся. Он явно намеревался сказать что-то резкое, но затем будто передумал и бросил задумчивый взгляд на Бохуна.

– В принципе, да. По причинам, которые сейчас объясню, мне всю ночь не спалось. Сначала лаяла собака. Я много раз подходил к окну, хотя моя комната не в задней части дома и павильон я видеть не мог. Но я заметил, какой был сильный снег и как недолго он шел. Часа два, примерно с начала первого до начала третьего. Сколько раз я смотрел на часы этой ночью… А что?

По комнате глухо разнесся стук в дверь. Над низинами усиливался ветер и выл в трубах. Краем глаза Беннет увидел, что вошел Томпсон.

– Простите, сэр, приехал доктор Уинн и инспектор полиции, за которым вы посылали. Там… там с ними еще кое-кто…

Значит, Марсию Тэйт убили до двух часов ночи, возможно около двух, поэтому снег стер следы убийцы. Но почему это его обеспокоило? Беннет даже вздрогнул, когда снова услышал голос Томпсона:

– Другой че… другой джентльмен просил передать его карточку мистеру Беннету. Вы мистер Беннет, сэр? Благодарю вас.

Беннет взял карточку, на которой было нацарапано: «Друг сэра Генри Мерривейла хочет поговорить с вами наедине». Аккуратная гравировка гласила:

ХАМФРИ МАСТЕРС

СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР

ОТДЕЛ КРИМИНАЛИСТИКИ

НОВЫЙ СКОТЛЕНД-ЯРД

Глава пятая

Тени в галерее

– Сообщите доктору Уинну и инспектору, – сказал тут же оживившийся Бохун, – что я сразу отведу их в павильон. Пойдете с нами, Уиллард? – Он бросил взгляд на Беннета, все еще созерцающего карточку. – Вы очень популярны, сынок, – добавил он каким-то странным тоном. – Приехали ни свет ни заря, а в четверть девятого вас уже спрашивает восемь человек. Могу я спросить, кто это?

Беннет решил быть честным, хоть и испытывал некоторую неловкость оттого, какой механизм он привел в действие. Он вложил карточку в руку Бохуна.

– Я не знаю этого человека, и мне неизвестно, как он тут оказался в восемь утра. Мой дядя…

– Я знаю, кто это, – сказал Бохун. Говорил он тихо, но веко его подергивалось.

– Простите. Да, с моей стороны это было дерзостью, но я рассказал ему про отравленные конфеты – конфиденциально. И с учетом того, что сейчас творится, вам не кажется, что это было лучшее?..

– Боже, ну разумеется, – отозвался Бохун чуть слишком торопливо. – Теперь-то мы в этом разберемся. Надо заметить, он чертовски быстр – уже здесь. Гм… частным образом, сам так сказал. Да, конечно. Томпсон, приведите сюда старшего инспектора Мастерса. Мистер Уиллард и я – мы пойдем в павильон с доктором Уинном. Нет, с инспектором мы пока говорить не будем – он просил, чтобы его не беспокоили.

Беннет почувствовал огромное облегчение, когда Бохун и Уиллард ушли. После этого напряженная атмосфера, которая всем действовала на нервы, – единственное наследство, оставленное Марсией Тэйт, – наконец разрядилась. И еще больше Беннета порадовал уютный, жизнерадостный облик старшего инспектора Мастерса.

Мастерс, грузный человек с умным лицом, был в простом сером пальто и прижимал к груди шляпу-котелок, словно наблюдал процессию с флагами. У него были живые глаза, тяжелая челюсть и седые волосы, тщательно зачесанные, чтобы прикрыть лысину. Он вошел в библиотеку, всем своим видом выражая, что должным образом восхищен обстановкой.

– Ах, сэр, – сказал Мастерс вместо приветствия.

Он пожал протянутую руку и улыбнулся в ответ. Его низкий голос действовал успокаивающе.

– Простите меня за столь ранний визит. Я обещал вашему дяде, что присмотрю за вами.

– За мной?

– Ну да. – Мастерс отмахнулся. – Просто выражение такое, понимаете? Так говорят – вот и все. Вообще-то, он позвонил мне вечером. Но я не совсем по службе. Нет. Жена местного инспектора полиции, как оказалось, моя родственница. Я был в гостях. Только между нами, – он понизил голос и осмотрелся, – я обещал сыграть роль Санта-Клауса на рождественском празднике в детской лиге методистов. А? Когда утром пришло сообщение от мистера Бохуна, я взял на себя дерзость приехать вместе с инспектором Поттером. И я хотел поговорить с вами.

Беннет с удивлением заметил, что Томпсон прикатил сервировочный столик с дымящимся кофейником, горячим молоком и чашками. Он почувствовал урчание в животе.

– Прошу, садитесь. Кофе?

– Угу, – сказал Мастерс.

– Э-э… сигару?

– Да! – с вожделением произнес Мастерс.

Старший инспектор осторожно опустился на край дивана и взял чашку.

– Ну, так вот, – доверительным тоном продолжал Мастерс, – не стану задерживать вас надолго, потому что мне тоже надо заглянуть в этот павильон. Но сначала нужно, так сказать, установить отношения. А? Ну да. Не скрою, это дело вызовет много шума. Его с некоторой вероятностью поручат Скотленд-Ярду. И я хотел бы наладить отношения кое с кем, кому, по словам сэра Генри, я могу доверять. Очень полезно. Я весьма подозрителен, мистер Беннет.

Он просиял и закивал, но собеседник почувствовал, как умные глаза оценивают его, не пропуская ни одной детали.

– Вы уже работали с сэром Генри?

– И немало! – ответил инспектор и уставился на свою чашку. – В общем, да, да. Хочу сказать, что я работал, а он обдумывал. – Инспектор едва заметно подмигнул. – Поймите его, мистер Беннет. Сэр Генри все ворчит и ворчит, пока не забывает о том, что должен ворчать, и тогда он приступает к работе, словно ребенок, строящий карточный домик. И прежде чем вы успеете опомниться, дело раскрыто, а он опять ворчит. Я ему весьма обязан – что есть, то есть. Но дела, которыми он занимается, для меня стали тяжеловаты. Не люблю такие истории, когда происходит что-то невозможное. Типа убийства Дарворта в каменном доме…

Собеседник едва ли мог догадаться, о чем он думает, но Беннет, почувствовав на себе пристальный взгляд маленьких глазок, вновь испытал неловкость.

– Остается надеяться, что это не будет еще один такой случай. Черт возьми, нет! – произнес Беннет. – Все зависит от того, когда умерла эта женщина.

Мастерс подался вперед:

– Именно. Так вот, инспектору Поттеру позвонили и кое-что рассказали… Значит, вы только что приехали на машине из Лондона, – он бросил взгляд на мятый воротничок и галстук Беннета, – когда вместе с мистером Бохуном обнаружили тело. Верно?

– Да, все верно… Ну, по большей части. Он туда вошел на минуту-другую раньше, чем я.

– По большей части… А теперь, надеюсь, вы объясните мне, что произошло. Расскажите, что случилось, – без особой на то нужды повторил он. – В деталях. – Он неторопливо раскурил сигару и стал слушать с непроницаемым лицом. Лишь к концу инспектор забеспокоился. – Ну же, ну же! Будьте точны. Только одна цепочка следов (мистера Бохуна), ведущая внутрь, – и ни одной наружу?

– Да.

– Следы были свежие?

– Да, готов поклясться, что свежие. Снег там пушистый – их протоптали незадолго до моего прихода.

Мастерс уставился на него:

– Свежие следы, а вы говорите, что тело уже успело остыть. Гм. То есть следы не могли быть протоптаны за несколько часов до того, как вы… Тише, молодой человек, тише-тише-тише, я никого не подозреваю, ха-ха-ха! И мистера Бохуна тоже, конечно. – Его улыбка казалась почти искренней. – Значит, никто не видел, как он вошел в павильон в то время, которое он указывает? Да?

– Верно… Вообще говоря, видел грум – забыл, как его зовут.

– Ну да, ну да, – кивнул Мастерс. Он поставил чашку и с непринужденным видом поднялся. – Теперь мне нужно побольше узнать о людях, которые находятся в этом доме. Понимаете? Смерть Марсии Тэйт! Вот это да – впервые случилось такое у меня под носом, с тех пор как… ну, понимаете. Простите мне мой интерес. Мы с миссис М. часто ходим в кино, мистер Беннет. – Он, похоже, был искренне удивлен, что ему повезло (или не повезло) оказаться совсем рядом с Марсией Тэйт. – Сэр Генри говорит, вы всех их знаете, вы с ними путешествовали и понимаете, что они собой представляют… А?

– Да, я с ними путешествовал, но что они собой представляют – в этом я вовсе не уверен.

Мастерс заметил, что так даже лучше, сердечно пожал ему руку и объявил, что пойдет посмотреть, как там дела у инспектора Поттера. Когда он удалился, Беннет обдумал его предположение касательно Джона Бохуна и счел его абсурдным. Но это его беспокоило и угнетало. Он нашел рядом с камином звонок, вызвал переполошившегося Томпсона и сообщил, что хотел бы пойти в свою комнату.

Побродив по кривым коридорам и поднявшись по великолепной низкой лестнице, он наконец уселся на кровать в очень большой и очень холодной комнате, дверь которой вела на широкую галерею второго этажа. Все выглядело как-то по-утреннему растрепанно. Более того, когда они шли по темной галерее, он мог поклясться, что слышал, как в одной из комнат кто-то плачет. Томпсон тоже явно это слышал, но виду не подал. Он сказал, что через полчаса подадут завтрак. Его распухшая челюсть (Бохун ничего не говорил про зубную боль?) явно причиняла ему страдания, и новость об убийстве, очевидно, отняла у бедняги остатки самообладания. Услышав всхлипы, он заговорил громко, будто хотел их заглушить, тыкал пальцем в дверь в конце галереи и, словно истеричный экскурсовод, повторял: «Комната короля Карла, сэр. Комната короля Карла. Теперь там живет мистер Джон!» Галерея шла через весь дом, и комната короля Карла находилась ровно напротив той, куда проводили Беннета.

Сидя на кровати под шатким балдахином, Беннет нахмурился и посмотрел на кувшин с горячей водой и тазик. Будь прокляты эти кувшины, чахлый огонь и открытые окна! Американец-сибарит? Ну и что… По крайней мере, его вещи были аккуратно распакованы. Он нашел бритву, а над тазиком обнаружилось висящее под немыслимым углом зеркало из неровного стекла, с которого ему ухмыльнулось кошмарное отражение. Это еще хуже, чем проснуться с похмелья. Где его прежнее чувство юмора? Голод, недосып, все эти ужасы, а напротив комната, в которой кто-то пытался сбросить Марсию Тэйт с мраморной лестницы.

И тогда он услышал этот звук. Плач – или что бы то ни было – разнесся по всей галерее. Бритва выскользнула у него из рук. На миг Беннета объял ужас.

Чьи-то торопливые шаги – и тишина.

Ему нужно было как-то выплеснуть гнев, или страх, или то и другое. Беннет нашарил халат, хотел надеть его – но проймы складывались, словно зонтик, когда он пытался просунуть туда руки. В конце концов он кое-как накинул халат на плечи, открыл дверь и выглянул наружу.

Ничего – по крайней мере ничего очевидно пугающего или опасного. Он был в конце галереи, где большое, сложной формы окно выходило на крышу навеса. В неверном свете Беннет разглядел тускло-красный ковер, который тянулся футов на пятьдесят к подножию лестницы, ряд дверей в обшитых дубовыми панелями стенах, позолоченные рамы и кресла с ножками в виде когтистых лап. Взгляд Беннета остановился на двери напротив. Не было никакой причины полагать, что шум исходил из комнаты короля Карла, разве что он ассоциировал с ней все странности, которые творились в доме. Эта комната принадлежала Бохуну, но его там точно не было. Беннет подошел и постучал, потом большая дверь скрипнула под рукой.

Занавески почти закрывали глубокие оконные проемы, и было довольно темно. Поблескивали серебряные вазы, возвышалась кровать с балдахином, его собственное лицо отражалось в зеркале. Кровать была заправлена, но одежда Бохуна валялась на стульях, а ящики комодов были криво выдвинуты, словно пьяные. Беннет инстинктивно огляделся в поисках потайной двери на лестницу. Комната выходила на подъездную дорогу и на газоны за домом. Значит, лестница была в стене по левую руку от него, возможно, между двумя окнами. Именно там…

Снова послышался шум – за спиной, в галерее, за одной из тех дверей, что скрывали тайны Белого Монастыря. Беннет немного прошел по галерее, и дверь распахнулась, едва его не ударив. Вышла девушка, она тяжело дышала и ощупывала горло. Его она не видела. Из комнаты послышались странные звуки, словно там метался больной, потом девушка закрыла дверь. Она наклонила голову, скользнула вдоль стены и выпрямилась.

Когда она убрала руки, он увидел у нее на шее синяки. Потом они посмотрели друг на друга – перед ним было лицо Марсии Тэйт.

Глава шестая

«Кто прошел, не оставив следов»

Он чуть отодвинулся, чтобы серый свет мог падать ей на лицо. Странно, но, когда прошло первое потрясение, он не подумал о призраках или галлюцинациях, что заставляли его повсюду видеть лицо Марсии. Разве что с некоторым облегчением Беннет решил, что весь этот фарс с убийством, возможно, лишь чудовищный розыгрыш, ночной кошмар, и ему захотелось рассмеяться.

Потом он понял, что это не Марсия, и это было еще худшим потрясением. В следующую минуту он сам удивился, что заметил какое-то сходство в бледном лице, на которое падала тень оконного переплета. Девушка оказалась ниже и стройнее, ее темные волосы были небрежно заправлены за уши, и она была в простом сером свитере и черной юбке. Но на миг линия скул, мимика, тяжелые веки над темными глазами напомнили ему о другой.

Он тут же забыл об этом, когда осознал, что она пострадала. Беннет услышал ее голос – и это тоже не был голос Марсии Тэйт.

– Джон… – Она тяжело сглотнула и подняла на него беспокойный взгляд. – Джон? Вы не… Да что я говорю? Луиза. Все хорошо, правда. Это был просто шок, я ее успокоила. Она меня не узнала. Она была в истерике после вчерашнего. Пыталась… – Ей было больно говорить. Руки снова коснулись горла, она поборола тошноту и попыталась улыбнуться. – Хорошо, если бы приехал доктор Уинн, и…

Пауза.

– Кто вы?

– Успокойтесь. – Беннет отчего-то почувствовал себя виноватым. – Все хорошо. Клянусь, все хорошо! Я друг вашего дяди. Меня зовут Беннет. Ох, вы ранены. Позвольте…

– Нет, со мной все в порядке. Это Луиза. А, Беннет, да, я знаю, кто вы. – Она быстро метнулась к двери. – Послушайте. Вам туда нельзя! Точно нельзя. Она в ночной сорочке.

– И что с того? – Беннет был ошарашен. – Если кто-то впал в безумие и пытается задушить… Ведь именно это она и делала?

Невообразимо. Он вспомнил веснушчатую, скромную девушку с механической улыбкой, следующую, словно тень, за лордом Канифестом, тихую, деловитую, ту самую, что занималась перепиской отца и которой не дали выпить второй коктейль.

– В безумие? – повторила Катарина Бохун, пересиливая боль, и слабо хохотнула. – Луиза? С этим ничего не поделаешь – она истеричка. После того, что случилось вчера… Прошу, не делайте глупостей! Я сама не слишком хорошо себя чувствую.

– Знаю, – мрачно отозвался Беннет и подался вперед, когда она, пошатнувшись, прислонилась к стене.

– Бога ради, что вы делаете? Отпустите меня! Слышите, отпустите!

Он отнес ошарашенную и несколько напуганную барышню к себе в комнату, открыв дверь ногой. Там, желая рассмотреть ее получше, опустил на удобные подушки на широком подоконнике глубокого оконного проема. Порылся в чемодане в поисках бутылки бренди, которую счел разумным привезти в Англию, где, увы, все закрывается так рано. Когда он вернулся, она слегка приподнялась, облокотившись о подоконник; в ее глазах читалась усталость.

– Нет, – быстро сказала она, – я в порядке. Не надо бренди, спасибо.

– Выпейте! Почему нет?

Именно усталость, как показалось ему, заставила ее сказать правду. Она говорила словно помимо собственной воли:

– Потому что дядя Морис скажет, что я пила. Добрый старый дядя Морис! Вот… – Она с трудом болезненно сглотнула, а он тем временем намочил полотенце, отжал его и попытался приложить к багровым синякам у нее на шее.

– Так хорошо. Вам лучше?

– Разумеется.

– Может, сделать еще один компресс? Нет? Тогда подождите, я пристрою эту штуку у вас на шее, а потом вы мне расскажете, что заставляет ваших друзей типа… типа ее светлости Луизы Кэрью, – (звучание этого имени показалось ему самому странным, особенно если вспомнить смиренную девицу, которая ему всегда представлялась сидящей ниже других), – ваших друзей типа ее светлости Луизы Кэрью впадать в истерику и пытаться вас убить. Сидите тихо!

– Ну вот что вы делаете? Дайте мне это полотенце.

Она пошевелилась и слабо улыбнулась. Он рассмотрел ее более внимательно. Сходство? Если бы не игра света, он мог бы вообще его не усмотреть.

Ее отличала собственная неброская красота. Лицо бледное, без макияжа, тонкие брови с приподнятыми внешними кончиками, над словно светящимися изнутри темно-карими глазами. Она, в отличие от Марсии, смотрела прямо и пугающе пристально, но у нее были такие же тяжелые веки, маленький пухлый рот и изящная шея.

Что же тогда? Очередная жертва снов в этом странном доме? Фон для тщеславных выходок братьев Бохун, как Луиза – для лорда Канифеста? Все было предельно ясно по тону, которым Джон Бохун рассеянно говорил о «крошке Кейт». Он вспомнил, что по этому поводу сказал Уиллард.

– Прошу меня простить, – произнесла она с беспокойством, – я была расстроена и говорила глупости, впрочем, как всегда. Но я очень люблю Луизу. У нее никогда не было шанса… Ее отец… ну, вы же его видели?

– Я слышал, как он говорит.

– Да, я именно об этом. – Она кивнула. – Луизе вы понравились. В дружеском кругу она совсем другой человек. Думаю, это можно сказать про всех нас. – Она выглянула в окно, потом снова повернулась к нему. – Можно у вас кое-что спросить? Стелла сказала… Стелла – это горничная, которая утром принесла мне чай. Так вот, Стелла сказала, что они все обсуждали это внизу… Это правда? Ну, касательно Марсии… Это так? Да? – произнесла она, не переводя дыхания.

Он кивнул.

– Стелла сказала, что ее ударили… убили там, в павильоне, и у нее вся голова разбита, а Джон нашел ее там. Это тоже правда?

– Боюсь, что да.

Она снова отвернулась к окну, плечи ее были напряжены, глаза закрыты. Через некоторое время он тихо произнес:

– Она вам нравилась?

– Нравилась? Нет. Я ее презирала. Впрочем, и это неправда. Но боже, как я ей завидовала…

Сказать было нечего. Беннет чувствовал неловкость. Он порылся в вещах, разыскивая сигареты.

Она снова заговорила:

– Они знают, кто это сделал?

– Нет. Но считают, что это тот, кто был в доме.

– Ну да, разумеется. Тот же человек, что шел по галерее вчера ночью.

Он снова присел на подоконник, но озвучивать громкие и пустые обещания помочь не хотелось – зачем? Ощущения были сложные и запутанные, но необъяснимо сильные. Наверняка она это заметила, потому что вдруг сказала:

– Спасибо. Вы даже не представляете, как я вам благодарна. – (Спокойная улыбка.) – Многие думают, что я могу позаботиться о себе сама, и это так. Но это напугало меня почти так же сильно, как… Да, вчера ночью в галерее кто-то был, он там расхаживал и что-то искал – не знаю, что именно. Это едва не свело бедную Луизу с ума, и ей, скорее всего, понадобится врач. Кто бы там ни был, он взял ее за руку в темноте, а потом оттолкнул ее.

– Не думаете, что ей могло это показаться?..

– На ней была кровь.

– Когда это все случилось?

Она помотала головой:

– Не помню точно. Думаю, было около четырех, я потом смотрела на часы. Комната, из которой я выходила, когда мы с вами столкнулись, – моя. Что-то разбудило меня, сама не знаю что. Я услышала, как кто-то возится у моей двери и трогает ручку. Ну, как большая собака. Наверно, я думаю про собак, потому что Буря так много лаяла вечером, а утром она завыла.

В общем, кто-то был у моей двери. Потом будто что-то упало и кто-то побежал. Я не смела пошевелиться, пока не раздался голос Джервиса Уилларда. Он услышал какой-то шум, выбежал в коридор и включил свет, чтобы посмотреть. Когда я открыла дверь, у него на руках была бесчувственная Луиза.

– И куда ее понесло в четыре часа ночи? – спросил Беннет.

– Не знаю. С тех пор она несколько не в себе. Думаю, она шла ко мне, она всю ночь не спала и была уже в истерике. Видимо, выйдя из своей комнаты, она не нашла выключателя, заблудилась и перепугалась еще больше, потому что не могла понять, где находится. И все твердила: «Свет, свет!» – Катарина Бохун смотрела прямо перед собой, стиснув лежавшие на коленях руки. – Вы когда-нибудь испытывали сильный страх, думая, что заблудились в темноте? У меня такое случалось – во сне, и не раз.

Он вдруг подался вперед, взял ее за плечи и сказал:

– Очень люблю истории с привидениями и всякие ужасы. Вот поэтому-то в жизни ни с чем по-настоящему жутким и не сталкивался. Но вам не нужно бояться чертовых теней и прочей ерунды, слышите? Вам и так хватило с лихвой.

– Бога ради…

– Вам надо покинуть этот треклятый дом с кувшинами горячей воды, кривыми зеркалами и молью траченными призраками. Отправляйтесь в Лондон или Париж, лучше в Париж, вдохните полной грудью и расслабьтесь. Пройдитесь по лавкам портных, поживите в шикарных отелях, послушайте джаз, закрутите головокружительный роман, напейтесь в каждом баре на площади Клиши, посмотрите на китайские фонарики на озере Буа, потанцуйте в Шато-де-Мадрид в модном платье, вдохните аромат роскошных блюд и полюбуйтесь на цвет бургундского вина в каком-нибудь безумно дорогом ресторане. Погуляйте среди каштановых деревьев, зацветающих весной на Елисейских Полях, попробуйте луковый суп на рынке у реки, когда едва рассвело, вам нужно…

Беннет забыл о дипломатии. Он встал, размахивая рукой. Но вот воздушный шар его фантазий лопнул, и он понял, что выглядит полным идиотом. Он снова вернулся в мрачную комнату с окнами, выходящими на снег. Его удивило выражение лица Катарины Бохун. Она подняла глаза.

– Вы… вы чертов янки! – произнесла она со злостью и облегчением, от которых дрожал голос. Потом невесело засмеялась, – казалось, ей трудно остановиться.

– Э-э… да. Именно так.

– В жизни не видела такого психа.

– Напротив, проклятая англичанка, меня считают…

– И не вздумайте говорить так, по крайней мере… там, где вас могут услышать.

– А?

Она остановилась.

– Ничего. Ведите себя разумно. И я постараюсь. То есть… Марсия. Не могу думать больше ни о чем. Марсия могла делать все, о чем вы говорили. Марсия была собой, она была одна, она была чудесная на свой лад. – Катарина снова стиснула руки. – И думается мне, она была довольна. Она лежит там мертвая. Но она умерла, когда у нее было все, чего можно пожелать, все, чего может пожелать женщина. Она была одна, она была великолепна – и не узнала, что такое старость. Разве ради этого не стоит умереть? И пусть кто-то размозжил ей голову залитой свинцом рукоятью хлыста, все равно оно того стоило…

Она вдруг умолкла, но значение непроизнесенных слов было так же осязаемо, как звук захлопнувшейся двери в холодную комнату.

Беннет внимательно посмотрел на нее:

– Хлыста?

Едва открыв рот, он понял, что сделал это напрасно. Захлопнувшаяся дверь разделила их.

Она поднялась с подоконника.

– Разве нет? Я, должно быть, услышала это от Стеллы, – сказала она, будто запыхавшись, быстро и громко, и в этот момент тихая и нервная Катарина Бохун казалась опасной. – Теперь мне пора вернуться к пациентке. Спасибо за все. Идите завтракать.

Прежде чем он смог пошевелиться или открыть рот, она вышла из комнаты, будто ее тут и не было никогда. Беннет так и остался смотреть на закрытую дверь, ощупывая небритый подбородок. Потом подошел к чемодану и пнул его – тот пролетел через всю комнату; Беннет хотел снова его пнуть, но вместо этого сел на кровать, зажег сигарету и с силой затянулся.

Все запуталось еще больше. Рука его дрожала, в комнате витал призрак Марсии Тэйт. Если Уиллард охарактеризовал ее верно, она в жизни не смеялась так, как после смерти. Хлыст! На месте преступления или даже рядом не было никакого хлыста, кроме того, что висел на запястье у Джона Бохуна. Бред какой-то.

Полиция уже должна была вернуться из павильона. Заставляя себя не думать о Катарине Бохун, Беннет умылся холодной водой, почувствовал себя лучше (хотя голова немного кружилась), оделся и направился вниз.

Он хотел пройти в столовую, но из библиотеки донеслись громкие голоса. Дверь была открыта. В полутемной комнате была зажжена люстра, и несколько человек собралось перед камином. За столом у дивана, между двух бронзовых ламп с желтыми абажурами, сидел спиной к двери высокий мужчина в форме инспектора полиции. Он постукивал себя по виску карандашом. За ним стоял очень нервозный Томпсон, а еще дальше – старший инспектор Мастерс, невозмутимо изучавший тома на полках. Тот, кто говорил, быстро и уверенно жестикулируя, был низеньким человечком с острым лицом, в потрепанном черном пальто и сдвинутом на затылок котелке. Он стоял спиной к огню, на носу у него криво сидели очки на черной ленте.

– Не думайте, что можете учить меня моему ремеслу, Поттер, – сказал он. – Я считаю это прямым оскорблением! – Он злобно взглянул на Поттера поверх очков. – Я вам сообщаю точные медицинские факты. Если хотите, пусть их проверит ваш полицейский хирург. Соберите всех проклятых шарлатанов с Харли-стрит и тогда узнаете…

Он заметил Беннета в дверях и умолк.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Мастерс подошел к столу.

– А! – быстро сказал он. – Заходите, мистер Беннет. Заходите, пожалуйста. Я как раз собирался послать за вами. Это доктор Уинн, а это инспектор Поттер. Итак, за последние полчаса мы услышали кое-что необычное.

Доктор Уинн фыркнул. Мастерс частично подрастерял свою жизнерадостность, вокруг его рта пролегли морщины, он выглядел обеспокоенным.

– И это нужно объяснить. Вот так. Сэр, я уже рассказал этим джентльменам то, что услышал от вас некоторое время назад. Возможно, вам лучше будет это повторить для инспектора, чистая формальность…

Инспектор Поттер поднял глаза от блокнота. Это был лысый великан с нелепыми усами, красноватым лицом и глазами, как у задумчивой коровы. Он казался деловито настроенным, пусть и озадаченным, и смотрел на Беннета с подозрением.

– Имя-адрес, – пробурчал инспектор. – Если вы иностранец, – (подозрения ощутимо усилились), – нужны подтверждения. Ради вашего же блага советую быть откровенным. Ну же!

– Ну же – что, Поттер? – жестко перебил Мастерс. – Вам нужна моя помощь? А?

– Верно, сэр.

– Хорошо! – Мастерс махнул рукой. – Я немного поучаствую, если не возражаете. А теперь, мистер Беннет, я хочу подчеркнуть важность ситуации. Нужно, чтобы вы все прояснили. Томпсон!

Томпсон вышел вперед. Его воспаленные глаза выражали отчетливую враждебность, но голос звучал вполне миролюбиво, и, на взгляд Беннета, он выглядел самым почтенным человеком в комнате.

– Вы сказали инспектору Поттеру, – резко начал Мастерс, – что снегопад прекратился ночью сразу после двух – именно в это время, – вы можете поклясться?

– Да, сэр. Боюсь, что могу.

– Боитесь? В каком смысле – боитесь?

– Сэр, я просто не хочу создавать для полиции лишние проблемы, – невозмутимо ответил Томпсон. – Да, я могу поклясться, я глаз всю ночь не сомкнул.

Мастерс отвернулся:

– А доктор Уинн говорит нам…

– Я вам это говорю, – отрезал доктор и похлопал Мастерса по плечу. – С учетом всего, включая температуру, я склонен считать, что смерть этой женщины наступила между тремя часами и полчетвертого утра. Это точно. Вы уверяете, что снег прекратился в два. Ладно, дело ваше. Я утверждаю, что, если снег прекратился в два, эта женщина умерла по крайней мере часом позже. – Он оглядел всех с ухмылкой. – Не завидую вашей работе, парни.

Инспектор Поттер оживился.

– Сэр, – вскричал он, – это невозможно! Нонсенс! Слушайте, к павильону ведут две дорожки следов, – с нажимом продолжил он и выставил вверх два пальца. – Мистер Бохун говорит нам, что их протоптал он и вот этот джентльмен. Прекрасно. Две дорожки ведут и оттуда, и это следы тех же людей. Вот и все. Все четыре дорожки примерно одинаково свежие. Я, с вашего позволения, в молодости охотился. В общем, их протоптали утром примерно в то время, о котором говорит мистер Бохун. Вот и все. – Он взмахнул мощной рукой, в которой был зажат карандашик, и грохнул кулаком по столу. – Сто футов нетронутого снега по обе стороны от дома. Ни дерева, ни кустика. И шестьдесят футов тонкого льда по обе стороны. Бред, чушь! Если это так, не ходить мне больше в церковь!

Инспектор шумно дышал носом, но и Мастерс тоже – он безуспешно пытался остановить этот паровой каток. Мастерс не просто грозно взирал – родственные отношения с инспектором Поттером, увы, заставили его позабыть о приличиях.

– Так вот, – воскликнул он, – так вот, я скажу тебе, что это такое, Чарли Поттер! Держи свой рот на замке, когда велят, а то сообщу старшему констеблю графства о твоих методах ведения расследования. Подсказываешь свидетелю, что сказать, – это вообще как? Даже если мы знаем, что это правда, какая разница? Боже, ты работаешь в отделе уголовного розыска? Просто не верится.

Инспектор Поттер с мрачным видом прикрыл один глаз.

– И? – с достоинством произнес он. – Кто занимается этим делом, хотел бы я знать? Ты, кажется, собирался изображать Санта-Клауса! О-о… Ну да, Санта-Клауса. Здесь. Сейчас. Я только сообщил общеизвестные факты. Я тебе больше скажу – у нас есть свидетель, Билл Локер, которого я, почитай, с детства знаю, человек честный и надежный. Так вот, Билл Локер видел, как мистер Бохун вошел в павильон. И там никто не прятался, мы это доказали! – Он швырнул карандаш через стол, словно перчатку. – Пока вы тут не изобразите Санта-Клауса и не объясните все это, сэр, со всем уважением…

– Тише, парни, – сказал доктор. – Думаю, пора прекращать. Да. Ничто не украшает криминальное расследование так, как публичная драка полицейских в самом начале. Вам от меня еще что-нибудь нужно?

Мастерс не без усилий взял себя в руки.

– Да, я забылся, инспектор. Что ж, вы в данный момент ответственное лицо и в своем праве. – Он сложил руки. – Но, прежде чем доктор уйдет, вам все же следует задать ему кое-какие вопросы относительно оружия.

Доктор Уинн нахмурился:

– Оружия? Гм, не знаю. Это ваше дело. Я могу разве что утверждать – это был какой-то тупой предмет. Сильные удары. Судя по положению ран, выглядит так, будто на нее напали спереди, а потом ударили раз пять-шесть, пока она лежала на боку или на животе. Тяжелые удары, да. Ваш полицейский хирург подтвердит это со всей уверенностью.

– Скажите, сэр, – заметил Поттер с таким видом, будто раньше эта мысль не приходила ему в голову, – это могла бы сделать женщина?

– Почему нет? Если орудие достаточно тяжелое, то могла бы.

– Кочерга, которая лежала в камине?

– Я бы сказал, что-то потолще, изогнутое. Но, опять-таки, вам самим решать.

Пока шли расспросы, Беннет отметил, что на лице Мастерса проступила терпеливая грусть, как у учителя в школе для идиотов, и теперь ее сменила насмешливая мрачность. Он шумно дышал носом, когда инспектор Поттер спросил:

– А это мог быть графин, тяжелый, тот, что разбился?

– Да боже мой, это могло быть что угодно! Поищите отпечатки пальцев, пятна крови, что там еще… – Доктор Уинн небрежно поправил шляпу и подхватил черную сумку. Сощурился и посмотрел на инспектора. – Гм. А вы что думаете по поводу графина? Она, похоже, напилась портвейна, и в любом случае осколки бутылки были довольно далеко от ее тела. Будто графин просто упал со стола и разбился… Бог свидетель, дружище, я бы хотел хоть чем-то помочь, если бы знал как. А то эта вопиющая, невозможная ситуация буквально взывает…

– Именно, – сказал новый голос из тени в другом конце комнаты так неожиданно, что все едва не подпрыгнули. – Не хотите ли, чтобы я объяснил вам, как было совершено это убийство?

Глава седьмая

Замысел повешения

Инспектор Поттер яростно выругался и едва не опрокинул тяжеленный стол, вскочив на ноги. Даже Мастерс был ошеломлен. Они все стояли в круге света, который падал от камина и двух светильников с желтыми абажурами. Электрические лампочки, расположенные по кругу, горели высоко под потолком, но в большой библиотеке все равно было довольно темно, и даже книги, казалось, отбрасывали тени.

Беннет посмотрел на окна с ромбовидным переплетом в глубине комнаты – стеклянную стену, у которой стояло спинкой к центру единственное кресло с гобеленовой обивкой. Над креслом показалась голова, и вскоре приземистый силуэт показался на фоне окон и серого неба; послышался звон стекла, и потянуло сигарным дымом. Шаги, не совсем твердые, прошаркали по каменному полу. В этой кругленькой фигуре, размахивающей сигарой, было что-то издевательское, гоблинское, особенно когда она приблизилась и стали видны короткие кудрявые черные волосы, застывшая улыбка на неподвижном лице и пристальные, налитые кровью глазки.

Беннет понял, что это Карл Райнгер в цветастом шелковом халате, который был ему явно велик, а также что он сильно пьян.

– Должен попросить вас извинить меня. Точнее, я должен потребовать, чтобы вы меня простили – ввиду той помощи, которую я готов оказать, – произнес Райнгер. – Я слушал, джентльмены. Я честно слушал. Когда вы вошли, вы застали меня врасплох в кресле с Бетси, – он похлопал по горлышку бутылки, торчащему из кармана халата, – со второй Бетси, в обществе коей я созерцал природу. «Все новые красоты взгляд повсеместно веселят»[18]. Прекрасная местность, ха-ха-ха.

Его приземистая фигура нарисовалась в круге света. В застывшей, словно у маски, улыбке и в смехе сквозь сомкнутые зубы было что-то нечеловеческое. Он кивнул и подмигнул обоими глазами, потом театрально-вежливо взмахнул сигарой. Но красные остекленевшие глазки были очень внимательны.

– Меня зовут Райнгер – полагаю, вы слышали обо мне. Дайте-ка вон то кресло, мистер Мастерс. То, перед которым вы стоите, если не возражаете. Спасибо. А, доброе утро, джентльмены.

– Доброе утро, сэр, – невозмутимо отозвался Мастерс после небольшой паузы и ткнул локтем Поттера, который пялился на Райнгера едва ли не с открытым ртом.

– Вы хотите что-то сказать, да?

Райнгер задумался. Он совершенно по-детски морщил лоб, уставившись в огонь.

– Да, полагаю, хочу. В каком-то смысле. Я могу объяснить эту невозможную ситуацию, которая вас беспокоит. Хо-хо-хо.

– Разумеется, сэр, мы готовы вас выслушать. Вроде того. Но вот что я скажу, если вы не возражаете. Вы уверены, что находитесь в таком состоянии, в каком можно говорить важные вещи?

– Состоянии…

– Ну, не перебрали малость, как бы это сказать.

Райнгер медленно повернулся, поправляя цветастый халат. На лице его появилось такое выражение, будто он подглядывал из-за угла, потом его озарила почти пугающая улыбка.

– Да благословит Бог вашу невинность, инспектор, – с какой-то нежностью произнес он. – Перебрал, говорите? – Он то ли засмеялся, то ли закашлялся. – Ну-ну, давайте определимся. Разумеется, я перебрал. Как деликатно сказано. Строго говоря, я мертвецки пьян, инспектор, и мы оба это знаем. И что с того? В былые дни, до того как меня убедили стать респектабельным и бросить это дело, я только в таком состоянии и находился. Но я жил, двигался, и мой мозг, – он постучал себя костяшками по черепу, – мой мозг работал очень даже неплохо. Я бросил пить только потому, что видел все даже слишком ясно, и мне говорили, что это отвратительно. Вот! Хотите, докажу это, инспектор? – произнес он, тыча сигарой в собеседника. – Сказать вам, о чем вы думаете? Вы думаете: «Возможно, это признание. Возможно, мне стоит подбодрить эту мерзкую макаку и заставить ее признаться в том, в чем признаваться не следует», а? Ох уж эта ваша невинность. Да, я куда разговорчивее обычного, но я ее не убивал. Странно, но у меня есть алиби.

Он хихикнул. Мастерс лишь важно кивнул:

– Отчего же, сэр, раз вы так говорите, я правда мог подумать что-то подобное.

– А что до вас, – Райнгер вдруг показал на Беннета, – вы думали: опять этот сукин сын. Ну ведь правда же? – На миг его странный взгляд стал таким же жутким, как и улыбка, потом замутился, в нем проступили озадаченность и даже обреченность. – А почему вы так думаете? Почему все так думают? Я вот всю жизнь пытался это понять. Я – Карл Райнгер. Я начинал рабочим на железной дороге. По рукам до сих пор заметно, хотите взглянуть? Я могу получать не меньше любой кинозвезды, с которой когда-либо работал, потому что, когда закончу с этой картиной, каждый, кто в ней снимется, станет звездой. Да, я такой. И вот на что я способен. Тогда почему, – он почесал лоб и продолжил лишенным интонации голосом, – почему… Да ну их к черту… Больше мне сказать нечего. – Он казался удивленным. – Это жалкие крысы, все до единого. Уж будьте уверены. Да. А теперь о чем вы думаете, инспектор? А! Сейчас я вам покажу, на что вы не обратили внимания, и представлю вам доказательства.

– Да, сэр?

– Доказательства, что некий мистер Джон Бохун убил Марсию Тэйт.

– Боже правый! – охнул доктор Уинн.

Мастерс гневно сверкал глазами.

– Большое спасибо, доктор, – бросил старший инспектор бесстрастным голосом. – Вы очень помогли. Не смеем больше вас задерживать… Э… Томпсон, вы еще здесь? Кажется, я вам говорил – ну, значит, ошибся. Подождите снаружи.

– Я понимаю, что этот тип пьян, – резко сказал доктор, – но он хоть самую малость соображает, что говорит? Джон Бохун, значит? Хозяин дома. Ну-ну. Да, я пошел. Джон завтракает. Как раз и сообщу, что он здесь нужен.

Вспомнив, что случилось наверху, Беннет быстро предложил заглянуть тому к Луизе Кэрью, и, когда он кратко пояснил, что случилось, до Мастерса это дошло быстрее, чем до доктора.

– Вот как? – вскинул брови Мастерс и велел Беннету: – Оставайтесь тут!

Отослал Томпсона и вытолкал вон доктора Уинна. Когда отзвуки его голоса стихли в коридоре, Мастерс вернулся к Райнгеру, который достал из кармана бутылку джина и уже поднес ее к губам, сардонически окидывая взглядом старшего инспектора.

– Вы хотите обвинить Джона Бохуна в убийстве, – сказал Мастерс, жестом остановив Поттера. – Смею заметить, это весьма серьезное обвинение, даже если есть доказательства.

– Разумеется, у меня есть доказательства, друг мой, – произнес режиссер, неожиданно спокойный и сосредоточенный. – Да, вы выслушали и Бохуна, и актера по фамилии Уиллард. А теперь, друг мой, не надо смотреть на меня, как ростовщик, не желающий давать в долг. Я слышал, как вы это обсуждали, и знаю, что они сказали. Они озвучили свои версии того, что случилось ночью. А теперь – моя версия. Надеюсь, вы помните, что на снегу была лишь одна дорожка следов?

– Осторожнее, сэр. Не забывайте, это были свежие следы.

– Разумеется, это были свежие следы. – Он сдерживал учащенное дыхание. – Бохун был в Лондоне вчера вечером, на встрече с его милостью. С великим лордом Канифестом. Он вам об этом сказал?

– А?.. – Мастерс покосился на Беннета. Беннет помнил, что Мастерс беседовал с Г. М. и должен был знать большую часть этой истории. – Мистер Бохун сказал, что у него деловая встреча, вот и все. Вы имеете в виду газетного магната?

– Вам все же лучше узнать, зачем Бохун с ним встречался, если вы пока что не в курсе. – Райнгер как-то странно на него посмотрел. – Канифест собирался вложить деньги в спектакль, в котором должна была сыграть Марсия. Но вчера вечером он отказался. Бохун и Марсия этого как раз и боялись. Вот почему Бохун разнервничался и помчался к нему вчера.

– Ну, – сказал Мастерс после недолгой паузы, – а почему этот… как его… лорд Канифест должен был отказаться?

– Потому что ему кое-что рассказали. Лорд Канифест намеревался вступить в брак. Он уже предложил руку и сердце, – Райнгер сделал соответствующий жест, – нашей прелестной нимфе. Его милость, как вам, должно быть, известно, человек строгих правил и в браке рисковать уж точно не будет. И тут его милости кое-что рассказали. Бохун боялся, что от Канифеста будут дурные вести, – и Марсия тоже.

Мастерс прокашлялся:

– Вот оно что. То есть вы хотите сказать, ему сообщили что-то дурное про мисс Тэйт?

– Что? Бога ради, инспектор, – махнул рукой Райнгер, – уж эта ваша наивность! Нет! Думаете, Канифест был не в курсе всех этих слухов? Она была из приличной семьи, достаточно приличной, чтобы подобное поведение казалось простой шалостью. Ха-ха, нет. Боюсь, ему сказали другое – что Марсия слишком добродетельна.

– Слишком добродетельна?

– Что у нее уже есть муж, – хмыкнул Райнгер.

– Муж! Кто…

Райнгер позволил себе пожать плечами на французский манер. Он закрыл один глаз – пухлый, маленький Мефистофель в цветастом халате, – а другой глаз, налитый кровью, виднелся за клубами сигарного дыма. Он улыбался.

– А мне откуда знать? Признаю, это лишь предположение, но это мое предположение, причем неплохое. Ну и кто же этот муж, а?

Прежде чем Мастерс ответил, он продолжил:

– Далее. Мой добрый друг Джервис Уиллард рассказал вам, что Марсия была расстроена, обескуражена и отчаянно ждала кого-то вчера вечером – ждала возвращения Бохуна. Тут, конечно, должно быть все понятно даже вам. Если Канифест отказался бы финансировать спектакль, его вообще не поставили бы.

– Ну как же, – перебил Мастерс, – мисс Тэйт – очень популярная актриса. Несомненно, любой продюсер…

– Вы ошибаетесь. – Райнгер несколько раз кивнул. – После того, что она говорила о каждом из них по отдельности газетчикам – и им в лицо… – Механическая улыбка стала шире. – А то, что она не говорила, сказал я – и приписал ей. Ясно?

– И это те самые новости, – медленно произнес Мастерс, – которые вчера вечером ей вез Бохун?

– Естественно. Она была женщина темпераментная, скажу я вам. И к чему должен был готовиться Бохун, возвращаясь, чтобы все это объяснять? Можно было бы найти другого ангела-хранителя, но Марсия была не слишком популярна, в этом доме – так точно. Меня вчера позабавило, когда мисс Катарина Бохун попыталась столкнуть ее с лестницы…

– Что за чертовщина?

У Беннета бешено забилось сердце, в груди стало пусто. Он шагнул вперед, и Райнгер перехватил его взгляд.

– В чем дело? – резко спросил Райнгер. – Это ваша подружка? Впрочем, какая разница, она это сделала. Ну же, глупец, дайте мне наконец перейти к делу. Уиллард ведь уже изложил вам этот маленький эпизод, верно? Забудьте. Я хочу рассказать вам начало истории, которая приведет Джона Бохуна на виселицу. Он сказал вам (ведь так?), что приехал из Лондона около трех утра. Так вот, он солгал. Он прибыл в полвторого, когда все еще шел снег.

– Это правда? – с любопытством переспросил Мастерс. – Ладно. Запишите, Поттер. Откуда вам известно? Вы его видели?

– Нет.

– Тогда прошу меня простить. Я надеялся услышать нечто большее, чем ваши сбивчивые обвинения, и, признаться, я немного устал от этого. А теперь я попрошу вас замолчать и отправиться уже наконец в постель.

У Райнгера дернулась рука.

– Нет, вы, черт возьми, дослушаете меня. – Голос его на миг дрогнул и едва не перешел на крик. – Что, не можете сыграть по-честному? Дайте мне минуту-две – всего две минуты! Бога ради, дайте уже сказать то, что я должен сказать! – Желание отправить человека на виселицу на миг заставило Райнгера сбросить лощеную оболочку, но он все же взял себя в руки, и на его небритом лице осталось лишь холодное презрение. – А теперь я объясню. В полночь, когда мы оставили Марсию в павильоне (то, что вам рассказал об этом Уиллард, правда), мистер Бохун и я – мистер Морис Бохун, хозяин дома, – пошли в библиотеку. В эту комнату. Мы говорили о книгах и на другие темы, которые вам не понять. Мы пробыли здесь часа два. Естественно, никто из нас не мог видеть, как приехал Джон Бохун, – подъездная дорога находится с другой стороны дома. И по той же причине мы его не слышали. Но мы услышали собаку.

– Собаку?

– Большую полицейскую собаку, эльзасскую овчарку. Ее не выпускают на ночь, потому что она бросается на всех подряд. Ее держат на тросе, так что она может отходить от будки футов на двадцать-тридцать, но не дальше. Она лает на всех, знакомых и незнакомых, сказал мистер Бохун. Вы вообще слушаете? Мы сидели тут вчера вечером, и она залаяла, и лаяла долго.

Я его спросил: у нас что, воры, или кто-то просто вышел на улицу? Он сказал: «Нет, наверняка Джон вернулся, уже полвторого». Мы как раз обсуждали детективные истории (он их любит), в одной такой истории собака не стала лаять, потому что узнала того, кто пришел. И это дало ключ к разгадке. Чушь – на самом деле собаки лают на всех, пока не услышат знакомый голос.

Райнгер прокашлялся. У него вспотел лоб от напряжения – а голова, должно быть, кружилась с похмелья. Он провел рукой по лицу, и речь его странным образом стала сбивчивой.

– В полвторого, значит. Старина Бохун достает часы и говорит: слушайте, полвторого, мол. Вечно дергается, а пуще всего задергался из-за шума, когда книжки мне показывал. Час был поздний, но он вызвал дворецкого и велел звонить в конюшню, чтобы заперли пса. Сказал, это его с ума сведет.

Инспектор Поттер с готовностью прокомментировал:

– Вот это правда, сэр. Дворецкий говорит, в полвторого он звонил и сказал тем, на конюшне, чтобы угомонили собаку…

Мастерс отмахнулся:

– И это все, мистер Райнгер, что у вас есть, чтобы обвинить человека в убийстве?

– Нет. Я скажу вам, что дальше сделал Джон Бохун. Он прибыл сюда в полвторого и оставил машину на подъездной дороге. Был одет по-вечернему и в вечерних туфлях из светлой кожи.

– Откуда вам это известно?

– Головой, знаете ли, думаю. – Райнгер кивнул и подался вперед. – Узнал от горничной, которая утром пришла в его комнату разжечь камин. Она увидела разбросанную одежду. Еще она сказала мне, что кровать была заправлена и он явно не спал на ней.

Мастерс помолчал и сказал:

– Записывайте, Поттер.

– Он отправился прямо в павильон, как они с Марсией и договорились. Этот дурак солгал вам, будто не знал, что Марсия была там, и все же он признал, что она сказала ему – мол, иду туда. Он знал, что Марсия именно так и сделает, – и вы поймете, почему он солгал. Так вот, собака лаяла дольше обычного. Почему? Потому что ему пришлось далеко идти. Если бы он просто вошел в дом, она бы заткнулась.

Инспектор Поттер издал какой-то звук.

– Вы намекаете… – быстро сказал Мастерс.

– О, он был ее любовником. Я это знаю. – Райнгер сплюнул в камин. – А теперь слушайте. У него для нее были плохие новости. Марсия вообще плохо воспринимала дурные вести, тем более если речь шла о крушении ее планов. Но вы не знаете Бохуна, если думаете, что он вот так прямо ей и выложил все это. Для этого он слишком слаб. Он отложил разговор и сначала сказал ей, будто все уладил. Они предались любви – идиот возомнил, будто таким образом приведет Марсию в нужное расположение духа. Ха! А потом он во всем сознался – и Марсия впервые сказала ему, что она о нем думает. – Райнгер повысил голос. – Он размозжил ей голову часа через полтора после того, как явился туда. Затем этот идиот обнаружил, что снег давно прекратился. Его следы, ведущие в павильон, замело. На снегу не было ничего, и если бы он вышел, то натопал бы и тем погубил бы себя. Ну и что он сделал? Что сделал этот идиот на нервах?

Райнгер, похоже, понял, что захватил внимание аудитории. На миг Беннету показалось, что он протрезвел, точнее, заставил себя протрезветь усилием воли.

– Ну, подумайте теперь, – сказал Райнгер со странной дьявольской усмешкой, – что могло его спасти?

Мастерс внимательно к нему присмотрелся:

– Если бы я оказался на его месте (если предположить, что все это правда!), то нашел бы легкий способ.

– Вы так считаете? И что бы вы сделали?

– Что за странные игры… Ну, значит, я бы вышел из павильона, запутал собственные следы, пиная снег, чтобы никто не понял, чьи они. Я бы так прошел по газону и до самой дороги, да куда хотите. Даже в дом. Время? А, ну да, признаю, это отняло бы некоторое время, да еще и в темноте… Но до рассвета успел бы.

Райнгер выпустил облако дыма.

– Даже идиот вспомнил бы про собаку.

Мастерс умолк.

– Про собаку, мой бестолковый друг, которая лаяла так истошно и так долго, пока Бохун шел к павильону, что старик ее запер. Обдумайте это, прошу. Мистер Джон помнил про собаку, она его едва не выдала. Как он себе представлял те пятнадцать-двадцать минут, пока он будет запутывать следы? Он не мог знать, что ее заперли. Что бывает в доме, когда в четыре утра начинает лаять пес? Все просыпаются и идут смотреть. Ну и Бохуна поймали бы посреди газона.

Беннет сел на диван. У него мозг вскипел, но он знал, что Райнгер прав. Он сказал:

– А что он мог сделать? Он не мог не спеша запутать следы и не мог поторопиться, оставив следы как есть… Итак, он в павильоне, следов снаружи нет, но он говорит, что в седьмом часу был в костюме для верховой езды и беседовал с дворецким. А я готов поклясться на Библии, что, когда утром добрался до павильона, внутрь вела лишь одна дорожка следов.

– Именно. Не торопитесь, сэр, – сказал Мастерс. – Он действительно разбудил дворецкого в четверть седьмого. Дворецкий говорит, что так оно и было.

Райнгер торжествовал. Он смотрел то на одного, то на другого.

– Вот-вот. Это было его алиби. Он помнил, что они договаривались с Марсией покататься верхом, но вам не кажется смешным, что он сказал, будто встал рано утром, оделся для верховой прогулки и отправился будить дворецкого, не будучи уверенным, что прогулка вообще состоится? Он пытался сумничать. То есть считал себя умником. Сапоги для верховой езды – штука полезная. Они больше, куда больше обычных туфель для танцев.

Мастерс присвистнул и развел руками. Райнгер сказал:

– Он почти дождался рассвета, чтобы ни во что не врезаться в темноте. Могу представить, как он там вспотел наедине с трупом. Потом он вышел из этого вашего павильона и пошел назад. Переоделся, обеспечил себе алиби, и оставалось лишь вернуться по собственным следам, чтобы «обнаружить» тело. Это было бы невозможно, если бы он надел обувь того же размера. Если бы он пытался ступать след в след, даже по очень тонкому слою снега, он только размазал бы отпечатки. Если бы там был глубокий снег вместо корочки наста, он бы сделал следы менее четкими. Но он протоптал свежие следы сапогами поверх старых следов и замаскировал их. Отпечатки носков и каблуков могли смазаться, но все зависит от того, как именно идти по снегу. Неудивительно, что следы были свежие. Неудивительно, что конюх видел издалека, как Бохун подходит к двери. Он буквально замел свои следы и добыл себе лучшее алиби из возможных. Но когда вы туда пришли, молодой человек, – сказал Райнгер, с усилием заставляя себя говорить четко, – разве он не казался вам несколько… взволнованным?

Райнгер снова осмотрелся, удерживая их взгляды.

Потом он нетвердо поднялся. Недолгое усилие – и он обмяк, словно сырое тесто. Страдая от головокружения и тяжко дыша, Райнгер достал из кармана бутылку.

– Я вам сказал, как все было, а теперь можете его повесить.

Он нетвердой рукой попытался поднести бутылку к губам – и рухнул, Мастерс едва успел его подхватить.

Глава восьмая

Доктор Сухарь завтракает

– Помогите мне, Поттер, – бросил Мастерс. Его тяжелое лицо по-прежнему было непроницаемым. – Давайте его уложим. Лучше бы позвонить дворецкому. Погодите, вот, подержите его ноги.

Они подняли обмякшее тело – черты лица словно смазались, с губ стекала слюна, сырое тесто там, где был мозг. Из носа вырывалось свистящее дыхание. Когда они положили Райнгера на диван, халат распахнулся, и оказалось, что на нем брюки от вечернего костюма и рубашка с жестким воротничком, а на ногах, маленьких, как у женщины, красные кожаные шлепанцы. Мастерс аккуратно вынул сигару из его пальцев и бросил ее в камин. Поднял с пола уцелевшую бутылку, посмотрел на нее, потом на своего спутника.

– Странный тип. А теперь… Погодите, мистер Беннет, куда это вы собрались?

– Завтракать, – сказал тот совершенно измученным голосом. – Все это едва не свело меня с ума.

– Ну-ну, успокойтесь, дорогой мой. Погодите немного, и я пойду с вами. Есть что обсудить. На данный момент…

Беннет с любопытством на него посмотрел. Он никак не мог понять, зачем старшему инспектору по уголовным делам так нужно его общество, что он едва ли не подружиться пытается. Вскоре все прояснилось.

– …Стоит вопрос, – продолжил Мастерс, потирая подбородок, – прав ли этот человек? Все так и было, как он сказал? Ну, что скажете, Поттер?

Инспектор заерзал, пожевал губами, воззрился на записную книжку в поисках вдохновения и наконец выругался.

– Похоже на правду, сэр, – проворчал Поттер. – В каком-то смысле. И все же… – Он ткнул карандашом. – Вот. Я тут и половины не понял – какие-то спектакли и прочее. Но то, как это делается… Э-э, а как еще это может делаться? Вот это хуже всего.

Сияющие голубые глаза Мастерса перекинулись на Беннета.

– Мы с Поттером всегда рады выслушать предположения – что есть, то есть. И каково ваше мнение?

Беннет с нажимом сказал, что это полный бред.

– Ну почему же бред?

– Ну…

– Потому что мистер Бохун ваш друг? Тсс, забудьте об этом. Но это делает вам честь, разумеется. Однако придется признать, что это все объясняет. А?

Мастерс широко раскрыл глаза.

– Знаю. Но вы всерьез считаете, что он мог затеять всю эту возню со следами? Если бы первая часть не была столь правдоподобной и если бы она не объясняла некоторые странности, вы бы и минуты не думали об этом. Не верю, что он мог это сделать. Кроме того, этот человек, – Беннет услышал свой голос, звучавший громко и глупо, – слишком пьян, чтобы хоть что-то понимать. Что он вообще нес?

– Ну да… А что вы, собственно, имеете в виду?

– Ну, например, что племянница Бохуна пыталась убить Марсию Тэйт, сбросив ее с лестницы…

Вдруг он понял, что попал в совсем очевидную ловушку.

Мастерс вежливо согласился:

– Да, разумеется. Я хочу узнать об этом все. Я говорил как с мистером Уиллардом, так и с мистером Бохуном, и все же ни один из них не упомянул о покушении на мисс Тэйт. Очень странно. Кто-то пытался столкнуть ее с лестницы, так?

– Слушайте, пойдемте уже завтракать. Я об этом ничего не знаю, вам придется снова их опросить. И потом, вам не нужна информация из вторых рук, а я не подсадная утка.

– Подсадная… – Мастерс созерцал вялое тело на кушетке; было слышно свистящее дыхание, тяжко двигались челюсти. Потом он громко расхохотался. – Подсадная утка, верно. Засланный казачок? Нет, разумеется. Но мне нужна любая информация, поймите же. Любая. Да, Поттер? Племянница мистера Бохуна молода и хороша собой, верно? А мистер Райнгер сказал еще кое-что интересное: мисс Тэйт замужем. Это надо проверить. И как мистер Райнгер ухитрился так запачкаться? На этот раз – в буквальном смысле. Вы только взгляните.

Он отвернул полу халата. На белой рубашке виднелись следы мертвенно-черного оттенка, словно ее присыпали грязью, плечи были в еще худшем состоянии. Когда Мастерс чуть приподнял его, рукав оказался в таком же виде. Он перевернул его, словно тряпичную куклу, – и на спине тоже были пятна.

– Руки только что вымыты, до блеска. Взгляните. Ну ладно, еще мне интересно, что он имел в виду, когда сказал, что у него есть алиби. Полагаю, его надо было унести наверх – и все же давайте оставим его тут. А, Поттер? Вы сказали, что поработали следопытом и все выяснили про следы на снегу? Думаете, мистер Бохун мог провернуть такой трюк?

Поттер задумался.

– Вот! – произнес он будто в пустоту, но решительным тоном и посмотрел вверх. – Я вам скажу, что это такое. Не хочу лезть в это дело. Вы сказали, что старший по званию, и это так. В общем, я позвоню в Ярд, официально, угу, пусть присылают подмогу. Не желаю больше с этим возиться, так-то.

– Значит, вы не думаете, что он мог это сделать, верно?

– Понятия не имею. Вот это меня и гложет. Но… – Инспектор захлопнул блокнот и поднялся. – Я пойду и посмотрю на эти следы. Должно же там что-то быть.

Мастерс выразил желание его проинструктировать, проводил до дверей и что-то вполголоса сказал, Поттер довольно фыркнул. У него на лице читалось тяжеловатое лукавство. Затем Мастерс подозвал Беннета и напомнил о завтраке.

Большой обеденный зал под стропилами располагался в глубине здания, окна его выходили на газон, еловую аллею и павильон. К люстре были подвешены веточки остролиста, они же обрамляли потемневший портрет над камином. Было странно видеть это веселое оформление, яркий огонь и сияющие подносы для подачи блюд на полке. За столом, откинувшись на стуле и тупо уставившись в потолок, сидел Джон Бохун. С его губ свисала сигарета, он был бледен, словно после долгой болезни. Напротив усердно трудился над яичницей с беконом чопорный человечек, который торопливо встал, когда они вошли.

– Прошу прощения, – сказал он, беспокойно семеня им навстречу. – Вы… – Глаза его немного затуманились, и он промокнул рот салфеткой. На худом лице выделялся огромный нос крючком, на выпуклом черепе – прилизанные седые волосы. Все его лицо – морщины, беспокойный рот, бледно-серые глаза с мертвыми точками зрачков – выражало какую-то неопределенность, сопряженную с мгновенной сменой настроения – от добродушия к раздражению. Он был строго одет, весь в черном, и чем-то напоминал профессора, да и вообще держался так, будто шел вдоль книжных полок в библиотеке. – Вы… боже, как я мог, вечно все забываю. Вы, надо полагать, мой гость, а вы – инспектор полиции. – После вялого рукопожатия он проводил их к столу. – Я вам уже представился? Меня зовут Морис Бохун, а это мой брат Джон. Вы же с ним уже знакомы, верно? Разумеется. Боже, какая ужасная история! Я узнал о ней всего полчаса назад, понимаете. Но я сказал Джону, что лучший способ поддержать силы для помощи правосудию – это поесть. Позавтракаете с нами? Великолепно. Томпсон! Принесите приборы!

Когда тот исчез, Морис Бохун сел. Беннет заметил, что он немного хромает и что у его стула стоит трость с большим золотым набалдашником. Этот суетливый человечек – автор жизнерадостной комедии на грани неприличия? Мастерс присмотрелся к обоим братьям, особенно к Джону, который продолжал сидеть неподвижно, сунув руки в карманы.

– Должен предупредить вас, сэр, – заявил Мастерс голосом, который, казалось, всегда мог развеять напряженную атмосферу, – что вы принимаете меня на свой страх и риск. Я официально не занимаюсь этим делом, хотя инспектор Поттер – мой родственник. Так что я всего лишь гость – вы не против оказаться за одним столом с копом, а? Ну и ладно. Да, передайте сардины, пожалуйста.

Джон Бохун опустил голову:

– Слушайте, инспектор, бросьте эти церемонии. Вы что-нибудь обнаружили после разговора со мной и Уиллардом?

– Боюсь, что нет, сэр. Собственно, я лишь поговорил с джентльменом по фамилии Райнгер, – ответил Мастерс с набитым ртом.

– Твой знаменитый друг, Морис, – Джон повернул голову, – тот, который хочет привлечь тебя в качестве консультанта на съемках…

Морис аккуратно положил нож и вилку.

– Почему бы и нет? – сказал он таким будничным тоном, что Беннет невольно устремил на него взгляд.

Морис улыбнулся и снова принялся за еду.

– Боюсь… – сказал Мастерс и замялся. – Мистер Райнгер – весьма интересный джентльмен, и я восхищаюсь его работой, но, увы, он напился с утра. И еще эти безумные обвинения, которые он, вероятно, не сможет подтвердить… Не сумеет.

– Обвинения? – резко спросил Джон Бохун.

– Да. В убийстве. – Мастерс пожал плечами. – Он обвинял вас. Бред, полный бред. О, настоящие сливки!

Джон поднялся:

– Значит, он обвинял меня, так? И что говорила эта свинья?

– Тише, тише, сэр, пусть это вас не беспокоит. Все ведь легко опровергнуть, верно? Но я хотел поговорить с вами, сэр, – добавил он, поворачиваясь к Морису, словно решил сменить тему, – об этом мистере Райнгере. Он сказал, что вы провели вместе большую часть прошлого вечера, и, поскольку он явно перебрал, я хотел бы понять, что ему еще померещилось.

Морис отодвинул тарелку и аккуратно сложил салфетку, потом скрестил руки. В блеклом свете серого дня его выпуклый лоб, не сочетающийся с хилым телом, затенил странные бледно-серые глаза с крошечными черными зрачками. Он, казалось, был исполнен озадаченности и легкого презрения.

– Ах да, где же я был? Дайте подумать. Вы хотите, чтобы я убедил вас, что не совершал этого убийства.

– Сэр?

– Я, разумеется, ответил не на прямой вопрос… – Он будто извинялся, словно ничего странного не происходило, и принимал все как должное. – Значит, мистер Райнгер пил? Я не одобряю пьянства, потому что алкоголь порой используют как лекарство от скуки. Не то чтобы я не одобрял лекарства от скуки, но лучше пусть это лекарство будет интеллектуального свойства. Вы следите за моими рассуждениями, сэр? У меня есть ощущение, что нет. Я имею в виду изучение прошлого.

Мастерс кивнул, изображая глубокий интерес.

– Да, – согласился он, – чтение исторических трудов, сэр, бывает весьма поучительным. Мне и самому это нравится.

– Речь не об этом, – сказал Морис Бохун и слегка наморщил лоб. – Смею предположить, что однажды вы прочли главу из Маколея или Фроуде и остались довольны не только чтением, но и собой, когда обнаружили, что это чуть менее скучно, чем вы представляли. Вы не были склонны читать дальше, но по крайней мере почувствовали, что в вас пробудился устойчивый интерес к истории… Но я имел в виду нечто совсем другое. В наши дни это неточно определяют формулой «жить в прошлом». Именно так я и живу. И это единственный способ существования, который помогает мне избавиться от скуки.

Его ровный приятный голос практически не менял тона. Он уперся локтем в стол, затеняя глаза кистью хрупкой руки, и при этом весь его облик выражал легкое презрение. Беннет оторвался от еды и поднял на него глаза. Он почувствовал силу, таившуюся в этом вроде бы невыразительном человечке, на самом деле управлявшем этим домом. Беннету он не понравился – под взглядом этих глаз-булавок он чувствовал себя школьником, явившимся в класс неготовым, на которого учитель смотрит с мягкой усмешкой, а потом вызывает к доске за пять минут до звонка.

– Что ж, сэр, – по-прежнему невозмутимо сказал Мастерс, – это, похоже, неплохой… образ жизни. Смею предположить, смерть молодой леди не слишком вас обеспокоила.

– Нет. – Морис Бохун улыбнулся. – Будут и другие, как она. Гм… мы обсуждали…

– Мистера Райнгера.

– Ах да. Именно. Я забыл – ужасная, ужасная привычка. Значит, мистер Райнгер пьян? Да, я… я должен был предположить, что несчастный случай подействует на него именно таким образом. Я счел его очень интересным и забавным, со странными претензиями на ученость. По различным причинам я… как бы это выразиться, поощрял его. Джон, будь так добр, не стучи пальцами по столу. Спасибо.

– Мастерс, – жестко произнес Джон Бохун, – я хочу знать, что сказала эта свинья. У меня есть право это знать!

Он обошел стол.

– Тише, тише, Джон, – встревожился Морис. – Перестань. Видимо, я не ошибусь, если скажу, что… – он нахмурился, – что мистер Мастерс хочет, чтобы ты разнервничался. В таком случае, – объяснил он с кротким, озадаченным выражением лица, – ты не должен ожидать, что он ответит на твой вопрос. Будь благоразумен, мой мальчик. Он исполняет свой долг.

Неприязнь Беннета к Морису Бохуну росла буквально с каждым словом. Возможно, дело было в его невыносимой привычке считать себя всегда правым, особенно когда он действительно был прав, и в чопорной манере это выражать. Беннет больше прежнего сочувствовал Катарине. Еще он заметил, что Мастерс испытывает дискомфорт и явно сдерживает гнев. Сложив салфетку, тот вдруг сказал:

– А вы, сэр, не устаете изображать из себя бога?

Спокойный, практичный Мастерс.

На минуту выражение лица Мориса было невозможно понять, казалось, он вот-вот скажет что-то резкое. Но затем на его лице появилось выражение спокойного эпикурейского довольства:

– Никогда. Вы умнее, чем я думал, мистер Мастерс… Могу я кое-что предложить? Теперь, когда вы сняли позолоту с вашей дубинки, или, скорее, не позолоту, а фольгу, не будет ли лучше задать мне вопросы в вашем фирменном стиле, на манер Скотленд-Ярда. А я уж постараюсь ответить наилучшим образом. Знаете, я весьма интересуюсь криминалистикой. Вполне возможно, что я смогу вам помочь.

Мастерс, казалось, был обрадован.

– Недурно, сэр. Неплохая идея, может статься. Вы знаете, каково положение дел?

– Гм… да. Брат как раз рассказывал.

– Полдюйма чистого снега вокруг дома и никаких следов, нигде никаких отметин, кроме следов вашего брата – разумеется, невиновного.

– Конечно. Я правда не хотел бы, чтобы ты совершил подобную прогулку, Джон. – Морис холодно улыбнулся.

– Не сомневаюсь, – мрачно отозвался Мастерс. – Но тогда как вы объясните это преступление?

Морис коснулся переносицы, будто там были очки, с какой-то виноватой улыбкой.

– Да-да, инспектор, вполне возможно, что я смогу это сделать.

– Господи боже! – вскричал Мастерс, вдруг решив выпустить пар. Он поднялся, разглядывая самую странную рыбу, которая когда-либо попадала в его сети, а Морис покашливал. Мастерс замялся, сглотнул и снова сел. – Очень хорошо, сэр. Похоже, у всех есть объяснения, кроме полиции. Очень мило. Скажу вам честно, мне было бы жаль беднягу Чарли Поттера, если бы он попал сюда в одиночку. И я не желаю слышать всякий бред про то, что кто-то отсюда улетел, или ушел на ходулях, или выпрыгнул, или лазал по деревьям. Тут футов сто до ближайшего куста, а на снегу ни следа. И мы не нашли никого, кто бы там прятался… Это очень странное место, мистер Бохун. Зачем оно вам?

– Мой каприз. Говорю же вам, я живу в прошлом. Я и сам там часто ночую. – Морис оживился. – Боюсь, вам не понять. С вами говорить – все равно что с глухим, мистер Мастерс. Я сделал кое-что необычайное – создал своих собственных призраков. – Он тихо засмеялся и умолк. – Будете еще сардины, сэр? Томпсон, еще сардин инспектору.

Мастерс перебил:

– Вас очень интересовала мисс Тэйт?

Морис озадачился:

– Что до вашего вопроса о том, был ли я влюблен в мисс Тэйт… Нет, сэр, я так не думаю. Я восхищался ею как своего рода случайным перевоплощением.

– И все же, так понимаю, вы написали для нее пьесу?

– А, так вы слышали о моей скромной попытке. – Он наморщил лоб. – Нет, я писал ради собственного развлечения. Устал, что меня называют Доктором Сухарем. – Он вытянул перед собой ладони в странном жесте, словно собираясь нырнуть. – Я страдал от иллюзий, когда был моложе. Они состояли в убежденности, что настоящее значение исторических исследований – экономическое и политическое. Но сейчас я достаточно стар, чтобы понять: единственное, что есть у историка, – это знание человеческой натуры. Боюсь, за мной теперь закрепится амплуа старого сатира. Вам сообщат – или уже сообщили – о моих старческих восторгах по поводу мисс Тэйт? Ваше выражение лица вас выдает. В мисс Тэйт меня привлекала прелесть всех куртизанок прошлого, с которыми я хотел бы иметь любовные отношения.

Мастерс провел ладонью по лбу:

– Прошу, не запутывайте меня! Вы предложили мисс Тэйт спать в том павильоне?

– Да.

– Который, – задумчиво продолжал Мастерс, – был отреставрирован по вашему распоряжению и в котором в былые дни король навещал прекрасных дам…

– Конечно-конечно-конечно, – перебил Морис торопливо, словно злясь на себя за то, что что-то пропустил. – Я должен был понять. Вы подумали о тайном подземном ходе, который мог бы объяснить отсутствие следов на снегу? Уверяю вас, ничего подобного там нет.

Мастерс пожал плечами:

– Возможно, нам придется его разобрать, сэр. Снять обивку, например, и это вам, вероятно, не понравится…

– Вы не посмеете, – повысив голос, произнес Морис.

– Или снять полы. Если там настоящий мрамор, вам будет неприятно, сэр, но чтобы…

Морис поднялся, сжав в хрупком кулачке трость, и ударил тяжелым золотым набалдашником об пол. Грохот эхом прокатился по комнате.

– А теперь, сэр, давайте прекратим заниматься ерундой и увиливать. Поговорим по-мужски и ответим на вопросы – вы меня слышите? – Мастерс хлопнул ладонью по краю стола. – Мне вовсе не составит затруднения получить ордер и разобрать ваш драгоценный домишко на части. Клянусь, я это сделаю! Итак, вы будете оказывать нам содействие или нет?

– Конечно, о, конечно, я ведь уже обещал, верно?

Повисла долгая пауза. Беннет понял, что старший инспектор поймал Мориса на крючок, а Джон Бохун тем временем отошел от окна, в которое смотрел. Лицом Джон (когда оба брата были напуганы) странно напоминал Мориса – в другое время это не было заметно.

– Ваш… ваш подчиненный, – сказал Джон, указывая рукой. – Он там, на газоне, изучает… Что он делает?

– Всего лишь измеряет следы на снегу, сэр. Это ведь вас не беспокоит, правда? Прошу, сядьте, джентльмены, вы оба… Ну вот, так-то лучше.

Джон побледнел.

– Вчера вечером на мисс Тэйт было совершено покушение, до того как ей размозжили голову. Кто-то пытался, – продолжил Мастерс, поворачиваясь к Морису, – столкнуть ее с лестницы. Кто это был?

– Я не знаю.

– Это была ваша племянница мисс Бохун?

Морис тихо сел. Он снова улыбался:

– Не думаю, друг мой. Если кто-то и был виновен, то это ее светлость Луиза Кэрью, дочь моего старого друга лорда Канифеста. Впрочем, если вы оглянетесь, то увидите мою племянницу. Пожалуйста, можете ее допросить.

Глава девятая

Случайные алиби

Беннет отодвинул стул и обернулся. Она вошла тихо и стояла недалеко от стола. Беннет хотел предложить ей стул, прежде чем невозмутимый Томпсон пошевелится, но она помотала головой.

– Меня обвиняют в том, что я убила Марсию? И это замечание относительно Луизы… – Она с любопытством покосилась на Мориса, будто видела его впервые в жизни. – А вам не кажется, что заявлять такое мерзко?

Она надела, по всей видимости, свое лучшее платье, словно бросая вызов. Оно было довольно мрачного серого оттенка. От ее беспокойства почти не осталось следа, хоть она и вертела в руках носовой платок. Катарина Бохун стояла так, что свет камина падал ей на щеку, и впервые Беннет смог как следует ее разглядеть. Она была старше, чем он думал, и на ее мягком, сияющем лице читалась решимость.

На шее у нее был небрежно намотан газовый шарф, прикрывавший синяки.

– А… ты что-то сказала, Кейт? – спросил Морис. Он не смотрел на нее и, казалось, был слегка удивлен. – Ты наверняка знаешь, что я не имею обыкновения обсуждать свои заявления с кем бы то ни было.

Она дрожала, кусала нижнюю губу, но в глазах полыхал огонь. Катарина решительно подалась вперед, но в тот же миг поняла, что потерпела поражение.

Морис продолжил:

– Вот! Как же глупо с моей стороны, о боже. Похоже, у нас тут очередной мятеж. Ты хотела сказать… чтобы я шел к черту, разве нет?

Удовольствие от осознания собственной правоты, как от решения легкой задачи, заставило Мориса смотреть на нее покровительственно и вместе с тем удовлетворенно. У нее в глазах стояли слезы.

– Я не стану выставлять себя дурой, – выдохнула Катарина, – и не позволю вам делать из меня дуру снова и снова, и… Джон! Джон, в чем дело?

Все обернулись. Джон Бохун сказал:

– Все в порядке, Кейт. Просто неважно себя чувствую, вот и все. – Он поднял опущенную голову и оперся одной рукой о стол. Твидовый пиджак висел на его большом костлявом теле, словно был ему великоват. – Иди сюда, Кейт. Я тебя не видел с тех пор, как… вернулся. – Он протянул руку и попытался улыбнуться. – Как ты, девочка? Выглядишь хорошо. Но ты, кажется, изменилась. У меня для тебя подарок, только вот вещи пока не распаковал.

– А что случилось?

Она подбежала к нему. Он коснулся ее подбородка и заставил поднять голову, чтобы лучше ее рассмотреть. У него дрожали ноздри, но он улыбался и думал, похоже, только о ней. У Беннета было странное чувство, что он наконец увидел настоящего Джона Бохуна.

– Все хорошо, глупышка. Не дай им себя напугать, поняла? Меня вовлекли в довольно скверную историю, но, понимаешь, как бы я ни пытался доказать… я только запутываюсь. Меня точно за что-нибудь да повесят.

Мастерс подался вперед. И Джон поднял руку:

– Успокойтесь, инспектор, я пока еще ни в чем не сознался. Возможно, позже… Я пойду к себе и прилягу. Не пытайтесь меня остановить. Вы сами сказали, что законной власти у вас здесь нет.

В нем было что-то такое, что никто не решился заговорить. Он словно понял, что, пусть и на миг, ему удалось подчинить себе этих людей. Он довольно быстро прошел к двери, но тут шаг его замедлился, он обернулся и мотнул головой.

– Ну, я пошел.

Дверь закрылась.

Было тихо. Беннет посмотрел на лицо Мориса, спокойное, чуть насмешливое, и ему пришлось побороть несколько недипломатичный позыв схватить этого самого Мориса и порвать в клочья. У него уже давно было такое желание. Нет, так не пойдет. Он посмотрел на Катарину и попытался зажечь сигарету, но пальцы дрожали.

– Что с ним такое? – воскликнула девушка. – Что-то случилось…

Беннет тихо подошел, взял ее за плечи и заставил сесть. Ему показалось, что она пожала его руку. Мастерс снова обернулся – и, если он верно понял выражение лица инспектора, тот испытывал те же чувства, что и сам Беннет.

– Есть несколько вопросов, которые я хотел бы задать относительно того, чем занимался мистер Бохун вчера вечером и сегодня утром, – произнес Мастерс. – Но, думаю, необходимо сначала все упорядочить. Простите, вы мисс Бохун? Значит… ну что ж, начнем.

Она как раз наливала кофе, руки ее едва заметно дрожали, но на Мориса, сидевшего по другую сторону стола, она не смотрела.

– Начнем. Ох, ну право же, дайте мне сказать! Этот бред о покушении Луизы… Как это глупо – и глуп был бы тот, кто решился бы на такое… – Морис издал звук, отдаленно напоминавший смешок; она замялась, будто и так сказала больше, чем хотела. Потом Катарина посмотрела на Беннета и вспыхнула. – Хотите кофе?

Взгляд Мастерса говорил: «Хорошая девочка!» Вслух же он произнес:

– Вынужден сообщить вам, мисс Бохун, что то же обвинение было выдвинуто и против вас. Вы не слышали, когда я об этом говорил?

– Что? О, это тоже глупость. Я ничего подобного не делала – да и зачем?

– Тогда кто это сделал? Не…

Морис издавал тихие щелкающие звуки, выражавшие протест. Он снова потрогал переносицу, словно задумавшись, потом мягко коснулся руки Катарины, будто успокаивая ее.

– Разумеется, нет, дорогая, как такая мысль могла прийти в твою бедную головку? Дорогая, будь осторожна, а то выльешь кофе мне на руку. И прошу, не надо так греметь чашками. Спасибо. – (Благожелательная улыбка.) – Я настаиваю: мои слова исказили, мистер Мастерс. Насколько помню, я не выдвигал подобного обвинения. Что же я говорил? Ах да, поскольку маловероятно, чтобы кто-либо из присутствующих сделал то, на что вы намекаете, я подумал, что, с учетом довольно бурных и не то чтобы необоснованных возражений мисс Кэрью против возможного брака ее отца и мисс Тэйт, у этой девушки есть более серьезные причины для неприязни, чем у остальных. Разумеется, я могу и ошибаться.

– Предположим, именно так все и было, – быстро сказал Мастерс. – Мисс Бохун, могу я попросить вас рассказать, что вам известно?

– Конечно. Если вы сообщите, кто заявил, что я… что я толкнула ее.

– Это был мистер Райнгер. А? Вас это удивило, мисс Бохун?

Ее рука с кофейной чашкой застыла в воздухе. Подавленный гнев перешел в истерический смех.

– Этот мелкий… Он что, правда такое сказал? Да, он точно может! Это ведь он собирался сделать меня кинозвездой. Да, теперь я понимаю.

– Что?

– У нашей крошки Кейт, – заметил Морис, – здравые представления о морали. Иногда.

Она пристально посмотрела на Мастерса, и во взгляде ее смешались отчаянное веселье и гнев.

– Здравые представления о морали, – с силой выдохнула Катарина Бохун, – да к черту их! Этот человек… Я больше не могла выносить, как он прикасается ко мне, все равно что… Даже не знаю. Слушайте, я вам расскажу, потому что это часть истории, которую вы хотели услышать. Вчера за ужином прозвучало предложение, чтобы мой дядя провел… ну, Марсию и всех нас по дому при свете луны, а сам нес бы свечу, и свет был бы выключен.

Так вот, понимаете, за ужином этот Райнгер все смотрел на меня. Он ничего не говорил. Но сначала он взглянул на Марсию, потом долго смотрел на меня и не отвечал, когда к нему обращались. Но когда Марсия предложила прогуляться по дому при лунном свете, он сказал, что это замечательная идея, что-то в этом роде. Он сидел… – Она медленно перевела глаза на Беннета, и в них появилось испуганное выражение, словно в голове у нее появилась мысль, которую она не хотела выдавать. – Ну вот. Я не помню. Так о чем это я? Да. Когда мы уходили, Марсия не дала мужчинам остаться за столом, а когда мы шли по коридору в сторону библиотеки, он отстал от других и взял меня за руку. – Она снова рассмеялась, у нее даже слезы выступили на глазах, и она приложила к ним платок. – Говорю же, это было ужасно смешно, потому что в первый момент я не могла понять, кто это, а он все бормотал что-то себе под нос, вроде: «Ну, что скажешь, детка?» Потом я поняла, что он имеет в виду, – потому что в фильмах говорят именно так, но вслух произнесла: «О чем вы?» И он сказал: «Да ладно, в Штатах это понимают». А я ответила: «Да, там в этом разбираются, но вам нужно подойти к делу совсем иначе, если хотите добиться успеха в Англии».

– Боже правый! – вырвалось у Мориса Бохуна.

А Беннет так же непроизвольно воскликнул:

– Отлично!

Морис немного подался вперед.

– Полагаю, – тихо сказал он, – это блестящее заявление, которое сформулировано столь же блестящим языком. Придется мне принять меры, чтобы твоя манера выражаться при мне и при гостях…

– Ой, да идите вы к черту! – сказала она, резко разворачиваясь и пригвождая его взглядом. – Что хочу, то и буду говорить!

– Нет, – сказал он с мягкой улыбкой после небольшой паузы. – Думаю, ты пойдешь к себе в комнату.

– А я вам скажу, как это называется, мистер Бохун, – перебил Мастерс, холодно и спокойно. – Я не желаю вмешиваться… э-э… в семейные дела. Но я уже малость подустал от этого. Тем более что это касается не только семьи. Это дело об убийстве. И когда мы тут допрашиваем свидетелей… Сидите, мисс Бохун. Продолжайте, пожалуйста, – что вы только что говорили?

Морис поднялся.

– Тогда, полагаю, вы не будете возражать, – сказал он, едва не срываясь на крик, – если моя племянница позволит мне удалиться к себе.

– Я хотел бы поговорить с вами сейчас, сэр, – вежливо произнес Мастерс. – Но если ваша племянница не усматривает причин… Спасибо.

Морис подал знак Томпсону, и тот быстро подобрал с пола трость с золотым набалдашником. Морис был белым как мел, чуть вспотел и улыбался, пряча бешеную ярость. Глаза у него были словно неживые, как у восковой фигуры.

– Признаюсь, я был не в курсе, что полицейские, эти порой полезные слуги высших классов, имеют привычку поощрять детей говорить в манере… блудниц. Я неизменно добивался в этом доме послушания, во имя моего собственного удобства, и я был бы глупцом, если бы оставил незамеченным малейшее сомнение в моем авторитете. Разве нет? – Он чуть улыбнулся. – Ты жестоко пожалеешь о том, что пренебрегла моим удобством, Кейт.

Он поклонился и вышел.

Беннет подался вперед и, сияя, пожал Катарине руку.

– Ну-ну! – запротестовал Мастерс и погладил подбородок, напоминающий лемех плуга. – Вот этого, пожалуйста, не надо. Я офицер полиции, и я здесь на работе. – Он старался казаться бесстрастным, но на лице у него показалась улыбка. Оглядываясь через плечо, Мастерс тихо добавил: – Ух, как вы этого старика, мисс! Гм… Гм… Вот так.

– Отличная работа, инспектор, – сказал Беннет. – Старый добрый уголовный розыск. Будь вы майским древом, мы бы вокруг вас сплясали вдвоем.

Мастерс дал понять, что он все же не майское древо, и настоял, чтобы Катарина продолжила рассказ.

– Да там больше не о чем рассказывать. – Она все еще выглядела немного испуганной, ее щеки пылали. – Ну, я имею в виду про Райнгера. Он предложил снять меня в кино и, похоже, думал, что все только об этом и мечтают. Потом опустил руку вниз и… ничего. – Она заерзала на стуле. – Было довольно темно, но остальные находились рядом с нами, и единственное, что я могла сделать и при этом не привлечь внимания, – это с силой наступить ему на ногу. После этого я поспешила вперед и взяла Джервиса Уилларда под руку. Больше он со мной не разговаривал, беседовал с Луизой. Я не думала, что он решиться обвинить меня…

Далее она быстро описала происшествие на потайной лестнице в комнате короля Карла, и тут все сходилось с тем, что Беннет ранее слышал от Уилларда.

– …Я не думаю, что ее толкнули намеренно. И Марсия об этом говорила, а уж она-то знала, верно?

– Гм. Возможно. Значит, на лестничной площадке вас было шестеро: вы, мисс Тэйт, мисс Кэрью и трое мужчин, так? Ну да. Как вы стояли? Кто был за ней, к примеру?

– Я. Но насчет остальных не знаю, там было мало места. И все буквально теснили друг друга. И потом, из освещения была одна свечка.

– Ах да. Свечка. Как случилось, что она погасла?

– Сквозняк. В самом деле! Там сильно сквозит снизу, если открыть дверь спальни.

– Так. А потом?

– Ну… ничего. Экскурсанты разбрелись. Все притихли и выглядели как-то странно, но да, все молчали. Было начало двенадцатого. Лишь Марсия оставалась веселой, как обычно. Нас с Луизой дядя отправил спать. Остальные спустились вниз – я знаю, что потом они пошли в павильон, потому что окно моей спальни было открыто – я их слышала.

– И никто из вас… – Мастерс ударил кулаком в ладонь, – никто не усмотрел в этом ничего странного?

– Нет! С чего бы? Марсия сказала… И она… даже не знаю, как выразиться точнее… царила над нами. Она была так привлекательна, без трепета не взглянешь, – смуглая кожа, ясные глаза, и то, как она одевалась, и вообще… На ней было платье – дядя убил бы меня, если бы я надела такое… И она как-то очень по-матерински относилась ко мне. – Катарина задумчиво опустила длинные ресницы. – Думаю, она слышала, что сказал мне этот Райнгер.

– Да?

– Потому что она обернулась. Потом уронила шитый серебром плащ, который был на ней, прекрасная вещь, и он бросился поднимать. А она посмотрела на него так странно и что-то сказала.

– Мисс Тэйт… гм… возражала?

– Возражала? Думаю, да, – ответила Катарина. – Это было в ее духе, понимаете. Он сказал: «Вы серьезно?»

– Сдается мне… – сказал Мастерс и нахмурился. – Об этом происшествии на лестнице вы больше ничего не помните, совсем ничего? Прошу, подумайте. Любая мелочь!

Она провела по лбу тыльной стороной ладони:

– Н-нет. Ничего. Разве что я спустилась отпереть дверь у подножья лестницы для дяди Джона, чтобы он мог войти, когда вернется домой. Но это было уже после происшествия… Когда он возвращается поздно, то всегда пользуется этой дверью, потому что, понимаете, она выходит на боковое крыльцо и не приходится идти через весь дом.

Она снова взяла чашку и заставила себя выпить обжигающий кофе.

– Все было не так. Вчера вечером я собиралась встретить Джона, как бы поздно он ни приехал, все же он возвращался из Америки. И в итоге я его не встретила. В полвторого я услышала, как лает Буря, и подумала, что это Джон. Но нет. Я встала, прошла в его комнату, потом вниз по лестнице, чтобы его встретить… Но никто не приехал.

Мастерс старался сохранять невозмутимое выражение лица, но руки его стиснули край стола. Тени летящих облаков скользили по комнате. В тишине было слышно, как потрескивают дрова в камине.

– Вот-вот. Вы уверены, так? – вдруг сказал Мастерс и прокашлялся. – Вы уверены, что он в это время не приехал? Будьте внимательны, мисс, это может быть очень важно.

– Конечно же, я уверена. Я спустилась, посмотрела на дорогу… А что? Что такое? Почему вы так странно смотрите?

– А? Ничего, мисс, ничего, просто кое-кто сказал нам, что он вернулся в полвторого. А он не мог заехать сразу в гараж, поэтому вы его не увидели?

– Нет, конечно нет. Я бы его увидела. И потом, утром его машина оказалась на подъездной дороге, и я подумала, что это странно, потому что в его комнате горел свет, но его там не было. Это же… что-то против него, да? Я же не сказала ничего такого, что не должна была говорить?

– Напротив, мисс. Не беспокойтесь об этом. Но вы все же не знаете, когда он приехал, так?

– Нет. Я уснула. И потом…

– Продолжайте!

– В общем, когда я возвращалась из его комнаты, обнаружив, что его там нет, я шла по галерее и увидела, как этот тип Райнгер поднимается по лестнице.

– И? – Мастерс ущипнул себя за губу. – Этот джентльмен весьма странный. Думаю, я могу сообщить вам, мисс, о чем он нам рассказал: после того как они проводили мисс Тэйт в павильон, то есть в самом начале первого, он с мистером Морисом Бохуном вернулся в библиотеку. Они сидели там и обсуждали книжки или что-то в этом духе не меньше двух часов. Когда в полвторого залаяла собака, они оба решили, что вернулся мистер Джон Бохун. По словам Райнгера, из библиотеки они вышли после двух. Очень хорошо. А теперь вы, мисс, говорите нам, что спустились в комнату дяди в полвторого, и, когда вы возвращались… сколько времени прошло?

– Несколько минут. Недолго. Но это правда!

– Несколько минут спустя вы встретились с мистером Райнгером, он поднимался по лестнице. Куда он направлялся?

– В свою комнату. Я видела, как он туда зашел. После этого я быстро направилась к себе, потому что была… не совсем одета, и подумала…

– Так. Ну?

– Он крикнул мне: «Можете забыть, что я сказал вам сегодня», как-то неприятно, торжествующе, и добавил, что у него есть дела получше. И хлопнул дверью. – Она с неприязнью пожала плечами, заправила тяжелые каштановые волосы за уши и подалась вперед, стиснув руки. – Это уже другая тема. Что вы думаете про Джона?

Мастерс глубоко вздохнул:

– Вы не должны удивляться, мисс, что, помимо прочего, мистер Райнгер предъявил обвинение в убийстве. Тише-тише! Спокойно, мисс. Свидетели прямо как на подбор. Показания Райнгера основаны на том, что мистер Бохун вернулся за полчаса до того, как окончился снегопад. Но если бы мы только знали, когда именно он вернулся…

Звякнула крышка от блюда. Кто-то прокашлялся.

– Прошу прощения, сэр, – послышался голос Томпсона, – можно мне сказать?

Он казался обеспокоенным и одновременно решительным.

– Знаю, мне не следовало быть здесь, – произнес он, – я слышал ваш разговор. Я давно служу в этом доме, и мне это позволяется. Я могу назвать вам точное время, когда мистер Джон вернулся вчера вечером. И моя жена не спала. Она тоже это подтвердит.

– Ну?

– Он вернулся в начале четвертого, сэр. Именно в то время, которое назвал сам. Буря лаяла по какой-то другой причине.

Глава десятая

Как мертвец говорил по телефону

– Жаль, вы меня раньше об этом не спросили, – продолжал Томпсон, растирая распухшую челюсть. – Я могу поклясться, что говорю правду. Моя комната и комната моей жены – в другом крыле дома, но, – он кивнул, – расположены выше. Под крышей. Я слышал, как то ли в пять, то ли в десять минут четвертого подъехала машина. Собирался спуститься помочь с вещами, узнать, не надо ли ему чего, сэр. Но… моя жена решила… что я только холода напущу. – Он тронул челюсть. – Я подумал, если понадоблюсь ему, он позвонит. Когда мистер Морис сказал, что я могу идти спать, я уже включил свет в комнате мистера Джона и оставил бутерброды и виски. Но потом, в полвторого, мистер Морис снова поднял меня с постели, велел позвонить на конюшню, чтобы заперли Бурю…

– Выходит, – коротко сказал Мастерс, – он не стал звонить сам?

– Нет, сэр. – Веки Томпсона едва заметно дрогнули. – Мистер Морис не имеет привычки заниматься подобными вещами и поручает их мне.

– Но если вы готовы поклясться, что другой брат не приехал в полвторого, вы готовы поклясться… ну… – Мастерс подался вперед. – Почему же тогда лаяла собака? Гм…

В лице Томпсона появилось что-то неприятное.

– Это не мое дело, сэр. Но раз уж дошло до обвинений в адрес мистера Джона, это другое дело. Буря лаяла, потому что кто-то вышел из дома и пошел в сторону павильона. Жена это подтвердит. Она видела.

Беннет заметил, что, когда Мастерс чувствовал растерянность, он оглядывался и говорил всем остальным: «Тише, успокойтесь», хотя никто не проявлял признаков волнения. Старший инспектор поднялся со стула, мрачно воззрился на Катарину и посмотрел на дворецкого сверху вниз.

– Вы раньше нам этого не рассказывали.

– Простите, сэр. Я никогда не причинял, не причиняю и не хочу причинять никому неприятностей. И потом, я теперь знаю, что он…

Томпсон, которого явно подвели нервы, утратил обычную профессиональную невозмутимость. Он в упор смотрел на Мастерса красными глазами и все время перескакивал с одной темы на другую, поэтому за ходом его мыслей невозможно было уследить.

– Я знаю, он не мог. Не хотите ли выслушать мой рассказ, сэр?

– Не мог – кто?

– Мистер Джон.

– Вы уверены? – тихо произнес Мастерс.

– Да, сэр. Не хотите ли выслушать меня? Когда Буря залаяла, мы с женой подумали, что это вернулся мистер Джон. Потом в библиотеке зазвонил колокольчик. Я поспешил одеться, ведь, согласно правилам, мне нужно быть одетым не позже чем через две минуты… – На миг перед ними предстал старый и очень усталый человек, потом Томпсон снова обрел привычный облик. – Моя жена (она кухарка, сэр) выглянула из бокового окна, но там навес и толком ничего не разглядеть. Однако кое-что она заметила. Разумеется, было темно и шел снег, но в задней части дома в нескольких окнах горел свет, и она увидела, что кто-то бежит в сторону павильона. Это все.

– Вот как. Да, я понимаю. Кто это был?

– Откуда ей знать, сэр?

– Ну, хотя бы это был мужчина или женщина? – сухо подсказал Мастерс. – И все. Идите к жене и велите ей спуститься сюда.

Томпсон резко развернулся:

– Клянусь, так будет лучше, мисс Кейт! Они бы все равно это выяснили! А я не мог допустить, чтобы они подумали, что мистер Джон или…

Он сжал кулаки.

– Да, понимаю, – сказал Мастерс. – Вполне.

Когда дверь закрылась, Мастерс обернулся к Катарине:

– Ну а сейчас, полагаю, мы выясним, что миссис Т. уверена, будто видела женщину. Он много чего слышал, старый лис, но заговорил лишь тогда, когда убедился, что это не могли быть вы. Потому что вы перекинулись парой слов с мистером Райнгером наверху в коридоре у спален в то же время, когда этот… гм… человек бежал к павильону, и он не думает, что вы настолько глупы, чтобы сочинить нечто подобное. А?

Она откинулась на дубовом стуле; ее серое платье казалось в тени особенно мрачным, шею обвивал газовый шарф. Полная грудь поднималась и опускалась. Бледное лицо, блестящие карие глаза, чуть поднимающиеся дуги бровей – Беннет вдруг сообразил, что ее образ напоминает старинные портреты в золоченых рамах, висевшие в столовой, и это придает ей сходство с Марсией Тэйт. Он понял также, что влюбился не в призрак – он влюбился в Катарину Бохун.

– Откуда вы знаете, – вдруг спросила она, – что я это не выдумала? Если Райнгер сказал, что я пыталась вчера убить Марсию, он едва ли подтвердил бы мои слова, верно? Мы не знаем, когда именно миссис Томпсон видела кого-то на газоне, если она вообще кого-то видела. Собака лаяла долго. Этот человек мог покинуть дом вскоре после того, как я переговорила с Райнгером… О, я догадываюсь, о чем вы думаете, и это абсурд! Разве вы не понимаете? Человек, о котором вы подумали, и мухи не обидит.

– Хороший друг – это бесценно, – сдержанно произнес Мастерс. – Простите, мисс, как вы получили эти синяки на шее?

Руки ее метнулись вверх. Она помолчала, потом сказала:

– У Луизы от страха случилась истерика.

– Ясно. Судя по тому, что я слышал об этой истории, рассказанной доктору Уинну, а также по тому, о чем обмолвился мистер Уиллард, мы можем быть уверены лишь в одном: она лежала у дверей вашей комнаты с кровавым пятном на запястье… В котором часу вы ее обнаружили?

– Я… я не знаю, что вам сказать. – Катарина замялась, глядя на него из-под тяжелых век, и вдруг добавила с присущей ей порой пугающей прямотой: – Я бы соврала вам, если бы знала, когда убили Марсию. Но я не стану и скажу правду. Это было между полчетвертого и четырьмя… Вы мне верите?

Мастерс хмыкнул:

– Ну-ну, я не стану обвинять молодую леди в убийстве, даже не успев на нее взглянуть. Я солгал бы вам не моргнув и глазом, но мне нужны и другие свидетельства. Странно, странно. Вот ведь! – Он ударил кулаком в ладонь. – Против вашего дяди выдвинуто обвинение, яснее которого я еще не слышал в Олд-Бейли[19]. Я имею в виду вашего дядю Джона. Да как ловко, а? И похоже, это было единственное возможное объяснение невозможной ситуации. А что потом? Потом появляются один за другим свидетели и разносят эту версию в пух и прах. Это не значит, что он невиновен, потому что вернулся сюда только в три часа, но это значит, что он так же невиновен, как и все остальные. Может, даже в большей степени. Особенно если со следами все чисто. Но тогда перед нами снова невозможная ситуация, а это, сдается, даже хуже, чем… Да?

Мастерс развернулся. В столовую, тяжело дыша, вбежал инспектор Поттер. Увидев остальных, он осекся, но Мастерс раздраженно дал ему понять, чтобы тот говорил.

– Это не должно было занять столько времени, – выдохнул Поттер, – но тут уже и полицейский хирург, и машина, чтобы увезти тело… и двое моих людей, которые изучают отпечатки пальцев и фотографии. Я позвонил старшему констеблю, чтобы тот связался со Скотленд-Ярдом, – и можете делать что хотите… Но эти следы…

Мастерс шумно выдохнул:

– С ними что-то прояснилось?

– Не могло быть так, как сказал тот джентльмен, вот и все. Прошу прощения, мисс. – Инспектор Поттер снял фуражку и вытер лысину большим платком. – Не могло. Парень с оборудованием для изучения отпечатков, он в этом разбирается, сказал, что, если бы он пытался перекрыть старые следы новыми, то вдавил бы снег, и получилось бы вроде как ребро внутри, такое, что за милю видно. Он и еще кое-что сказал, я не помню точно… Следы большие – сапоги десятого размера, и очень четкие. Четче просто некуда, разве что немного смазаны, где снег прилипает к подошве, – так бывает. В любом случае ничего необычного в этих следах нет. Ну вот и все. Мистер Бохун может успокоиться. Он… Боже, что это?

Негнущимися руками Беннет оперся о стул и привстал, его бросило в жар, сердце тяжело забилось. По большой столовой прокатился непонятный шум. Хрусталь на столе едва слышно зазвенел. Казалось, звук пробежал по портретам на стенах и заставил вздрогнуть рождественский венок из остролиста. Все интуитивно поняли, что этот звук означает смерть. Его слегка заглушили древние деревянные перекрытия Белого Монастыря. Казалось, будто из тяжелого пистолета стреляют в толстую обивку.

В воцарившейся тишине раздался голос Мастерса.

– Теперь он может успокоиться. – Мастерс говорил так, будто слова из него тянут щипцами. – О боже!

Катарина Бохун пронзительно закричала. Беннет попытался схватит ее за руку, когда она вслед за Мастерсом кинулась к двери, но наткнулся на отдувающегося здоровяка Поттера. Она обогнала Мастерса, который что-то кричал в ответ на крики сверху, пока они неслись по темным коридорам.

Широкая галерея наверху, застеленная красным ковром, переходила в темный проход, освещавшийся лишь окном в самом конце. Там они увидели маленькую серую фигурку, которая на миг замерла, потом протянула руку и резко открыла дверь в комнату короля Карла тычком трости с золотым набалдашником – таким жестом можно разве мертвую змею потыкать. Из-за открытой двери запахло дымом. Фигурка заглянула внутрь.

– Глупец! – крикнул Морис Бохун высоким, пронзительным голосом, как у саранчи. Затем скользнул назад и отвернулся.

Катарина снова бросилась вперед, но Беннет перехватил ее. В коридоре показались Уиллард и доктор Уинн, они бежали в сторону комнаты, Мастерс – за ними.

Девушка не могла говорить, ее трясло, и Беннет боялся, что не сможет ее успокоить. Она отвернулась и попыталась высвободиться.

– Послушайте! – хрипло сказал он. – Послушайте! Посмотрите на меня! Я бы не стал вам лгать. Клянусь, я бы не солгал. Если я пойду туда, посмотрю, а потом вернусь и скажу вам все как есть, вы обещаете оставаться здесь? Да?

– Он это сделал, – произнесла она, задыхаясь. – Иногда он говорил, что сделает это, – и сделал.

– Так вы дождетесь меня здесь? Ответьте!

– Да! Да. Конечно. Если вы поспешите, потом вернетесь и действительно скажете правду… Идите!

Он направился в комнату, инспектор Поттер – за ним. Проходя, он краем глаза увидел, что Морис Бохун сидит в проеме окна – неподвижный, одна половина его сухого, словно пергамент, лица и серый глаз с черным зрачком были на свету, плечи приподняты, рука лежала на трости.

Свет хлынул в комнату короля Карла, когда Уиллард отодвинул шторы. Стала видна рослая фигура в коричневых кожаных сапогах, скорчившаяся на полу, но Мастерс и доктор Уинн расправили ее, словно куклу. Пахло дымом и паленой тканью; рот Джона Бохуна был открыт, и металл с тяжелым стуком упал на ковер из его разомкнувшихся пальцев.

На втором окне захлопали занавески, и раздался тихий голос доктора Уинна:

– Еще жив. Есть шанс. Хорошо, что в голову не стал стрелять, тогда точно не спасти. Вечно считают, что сердце ниже, чем на самом деле. Ха. Хватит мельтешить, оставьте мне… Назад. Чтоб вас!

– Думаете, – сказал, запинаясь, Уиллард, – вы можете…

– С чего бы мне это знать? Заткнитесь. В чем-то его отвезти… чтобы не трясло. А? Катафалк? Почему нет? Если есть, лучше и не придумаешь.

– Быстро, Поттер, – сказал Мастерс, – фургон – и носилки. Скажите, я приказал. Да не катафалк! Что стоите и пялитесь, бегом!

В комнате было четыре окна: два в стене слева рядом с дверью, ведущей на лестницу, и два в глубине, с видом на газон. От оконного переплета падали решетчатые тени на большой стол и стул, рядом с которым лежал Джон Бохун; на полу были разбросаны бумаги, которые сквозняком сдуло со стола. Один лист, словно обретя какое-то странное подобие жизни, долетел до самой двери. Беннет, созерцавший накрахмаленную рубашку, брошенную на стул, машинально придавил бумагу ногой.

Он вспомнил выражение лица Джона Бохуна и последние слова, которые тот произнес, прежде чем покинуть гостиную. Можно было уже тогда догадаться… Буквально в воздухе носилось. Но почему он это сказал: «…как бы я ни пытался доказать… я только запутываюсь. Меня точно за что-нибудь да повесят». Почему такое подозрительное поведение, которое кого угодно привело бы под суд, почему такой ужас по отношению к Марсии, когда можно было доказать, что он неповинен… Человек с пулей в груди вдруг застонал и дернулся. Беннет посмотрел вниз. Взгляд упал на лист бумаги под ногой, скользнул в сторону… Корявый почерк, размашистый и неровный, как у пьяного.

Простите, что переполошил весь дом. Прошу, простите, но я был вынужден это сделать. Вы, вероятно, теперь знаете, что я убил Канифеста.

Сначала мозг Беннета был просто не в состоянии это воспринять, в голове у него постоянно прокручивалась мысль, что, вероятно, произошел несчастный случай. Потом, словно поток слишком яркого света, пришло осознание прочитанного, и секунду-другую он пытался собрать все воедино. Затем Беннет нагнулся и нетвердой рукой поднял листок.

…что я убил Канифеста. Я не собирался этого делать. Всю жизнь я пытался объяснить другим и себе, что я не хотел делать то, что в итоге сделал, и мне это ужасно надоело, но я не ударил бы его, если бы знал про сердце. Я лишь проводил его до дома, и по дороге мы спорили.

Он ясно представил себе Джона Бохуна, его жесты, манеры, веселье, его уверения, что он видел Канифеста в начале вечера, расходившиеся с очень поздним прибытием в поместье…

Но клянусь – я не убивал Марсию и не имел к этому никакого отношения, подозрение пало на меня по какой-то нелепой случайности. Я не знаю, кто убил ее. Но какая сейчас разница? Ее нет, и мне больше незачем жить. Да хранит тебя Господь Бог, Кейт. Прощай, девочка.

Подпись «Джон Эшли Бохун» была выведена твердой рукой.

В комнате резко запахло лекарством. Мастерс светил фонариком, и Беннет слышал, как щелкнули ножницы и замок саквояжа доктора Уинна. Сквозняк унес пороховой дым. Беннет настойчиво подозвал Мастерса, протягивая листок. Старший инспектор кивнул. Он показал на Уилларда, тот быстро подошел, удостоив Беннета быстрым любопытным взглядом, и взял фонарик.

– Воды, – сказал доктор Уинн. – Чуть теплой. Кто-нибудь, да принесите уже. И где эти чертовы носилки? Я не могу извлечь пулю здесь. Приподнимите ему голову, буквально на ладонь. Подержите…

Подошел Мастерс, несколько ошарашенный. Беннет сунул ему записку и помчался за водой. Дверь его собственной комнаты была распахнута в коридор. Он вошел, взял таз и перевернул коробок цветных спичек. Кэтрин Бохун ждала его там, где он ее и оставил. Она притихла, хоть и крепко стиснула руки.

– Он… не совсем… – начал Беннет, запинаясь. – Возможно, он выкарабкается. Мне нужна теплая вода – где ванная?

Она лишь кивнула и открыла дверь у себя за спиной. Это была тесная комнатушка с клеенчатой занавеской и видавшей виды ванной с водогреем. Катарина уверенными пальцами чиркнула спичкой, газ загорелся с глухим хлопком, и желтовато-голубые огоньки отбросили блики на ее лицо. Она взяла таз.

– Полотенца. Там они тоже понадобятся. Простите, что вела себя как дурочка. Я пойду с вами. Но…

– Оставайтесь здесь. Его сейчас вынесут. Лучше на это не смотреть.

Они переглянулись, и вдруг она сказала нечто странное и неуместное:

– Вы же знаете, что я могу оказаться убийцей.

Когда он вернулся в комнату Бохуна, Мастерс стоял неподвижно, смяв записку в руке. Он принял таз с водой и протянул доктору Уинну.

– Они его вытащат.

Он на это и правда надеялся? Будет лучше, если Бохун умрет. Лучше, если издерганный, измученный человек, скрючившийся на полу, тихо покинет этот мир, чем пойдет под суд за убийство лорда Канифеста. И будет проклят, прежде чем закон достанет свою засаленную веревку и обольет его имя грязью. Беннет попытался представить, что же случилось вчера вечером. «Я проводил его до дома, и по дороге мы спорили». Это произошло после того, как Бохун встретил Канифеста в редакции газеты. Перед глазами у Беннета медленно краснела вода в тазу.

Когда ему наконец велели поставить таз, он услышал голос Мастерса.

– Вот, значит, как, – изрек инспектор. – Вот почему… Но можно ли было этого ожидать? Итак, что мы знаем? Он пришел сюда, взял револьвер из того ящика, – Мастерс показал, – и сел. Записку он писал долго. Посмотрите на длинные и короткие промежутки между предложениями. Полагаю, это его почерк? – Мастерс потер лоб. – Ладно. Значит, он держал это в руке, двумя руками целился себе в грудь, и оружие выпало, когда мы его поднимали.

Он протянул на ладони маленький треугольный серебристый предмет, с трещиной на одной боковине, быстро показал и сжал кулак.

– Могу я спросить, – раздался тонкий голос за спиной у Мастерса, – есть ли надежда?

– Не знаю, сэр.

– Стоит сострадать или нет, – сказал Морис Бохун, явив глас не подлежащего сомнению здравого смысла, который, если придется некстати, может чрезвычайно раздражать, – стоит сострадать или нет, полагаю, зависит от того, что он написал в записке, которую, насколько я мог видеть, вы читали. Нельзя ли узнать ее содержание?

– Я вас попрошу, сэр, – весомо, но тихо сказал Мастерс, – взглянуть на эту записку – это почерк вашего брата? Также я хотел бы спросить: неужели это все, что имеет для вас значение?

– Презираю глупость, – сказал Морис, делая ударение на каждом слоге, и на лбу у него выступила тонкая сетка жилок. – И боюсь, что он всегда был глупцом. Да, это его почерк. Теперь, когда… Значит, он убил Канифеста? Тогда стоит надеяться, что он не выживет. В противном случае его повесят. – И Морис сунул записку обратно Мастерсу.

Словно в ответ внизу загомонили голоса и затопали ноги. Доктор Уинн вскочил, Беннет поспешил в галерею. Он осмотрелся в поисках Катарины, но она исчезла – он отметил это с необъяснимой тревогой. Внизу, словно отражая его мысленные призывы, пронзительно звонил телефон. В коридоре было полно незнакомцев, несли носилки, а телефон все звонил и звонил.

– Не знаю, – донесся голос Мориса, – что задержало Томпсона. Ему известно, и это весьма четкое указание, что телефон в этом доме для того, чтобы на него немедленно отвечали. Вы что-то сказали, инспектор?

– Я хотел бы узнать, если вы не против, где были вы и все остальные, когда раздался выстрел?

Морис вышел в коридор, пропуская двоих мужчин в форме. Потом обернулся.

– Вы ведь не считаете, инспектор, что это еще одно убийство? И это действительно не так. Я сам первый оказался на месте несчастного случая. Боялся чего-то подобного, хотел поговорить с братом и понять, что еще взбрело ему в голову.

В комнате послышалось шарканье.

– Тише, парни, – прикрикнул доктор Уинн, – несите аккуратнее!

В мозгу Беннета возникли слова, нацарапанные на бумаге: «Да благословит тебя Господь Бог, Кейт. Прощай, девочка». За спиной человека в синей форме показался коричневый сапог.

– Боюсь, что это очередное убийство, – сказал Морис, глядя на тело, – которым вам придется заняться. Лорд Канифест… Да. Томпсон? Что такое?..

Томпсон, только что прибежавший, не мог оторвать взгляда от фигуры на носилках. Его лицо сморщилось, он судорожно сжимал и разжимал кулаки. Потом, когда Морис мягким насмешливым голосом принялся повторять вопрос раз за разом, тот взял себя в руки.

– Да. Сэр. Это просто… да, сэр. Я вот сказать хотел – там внизу джентльмен спрашивает мистера Беннета. Это сэр Генри Мерривейл, мистер Морис, и…

Беннет и Мастерс резко обернулись. Беннет едва не издал торжествующий вопль.

– …И вот еще, сэр.

– Да?

Дыхание Томпсона выровнялось, и он внятно произнес:

– Лорд Канифест хотел бы поговорить с вами по телефону.

Глава одиннадцатая

Охотничий хлыст

Беннет мог поверить уже чему угодно и все же подумал: это слишком. Лица казались нереальными, похожими на маски. И помимо всего, приехал Г. М. Однако его присутствие немного облегчало положение и заставляло думать, что теперь все наладится. Другим тоже было знакомо это чувство. Пусть вся эта ситуация казалась невозможной, это уже не имело значения. Немного помолчав, Морис Бохун выдвинулся вперед, и Мастерс положил тяжелую руку ему на предплечье.

– О нет, лучше останьтесь, где стоите, я сам отвечу на этот звонок.

Морис напрягся и пробормотал:

– Если лорд Канифест, инспектор, выразит хоть малейшее желание говорить с вами…

– Я сказал, – продолжил Мастерс, не меняя интонацию, – что сам отвечу на звонок. – Он легко отодвинул Мориса, и через мгновение Беннет почувствовал, что его схватили за руку – Мастерс поволок его по коридору, словно арестованного. – Я вот что хотел сказать вам… идемте, Томпсон, встретим сэра Генри. Я вот что хотел сказать вам о Г. М., – продолжил Мастерс тихо и очень серьезно. – Вы отослали ему телеграмму…

– Телеграмму?

– Ну-ну, некогда спорить. Сегодня он отправился на рождественские каникулы. Если бы я попытался с ним связаться, он бы наорал – по-настоящему, а не так, как обычно, без особой цели, – и отказался бы во все это влезать. Но он сентиментален, хоть и убил бы вас, если бы вы его в этом уличили; один из поводов для сантиментов – это Семья. Вы его племянник. Если вы попадете в беду, он примчится. В общем, вот что произошло. Вчера вечером он звонил относительно вас. Когда утром случилось то, что случилось, я понял, что со мной еще ничего столь масштабного не происходило и что это первое дело, которым я занялся лично после повышения. Придется разбираться, но это дело не из тех, к каким я привык. Так что я приехал сюда посмотреть, что вы за парень. – Мастерс тяжело дышал, пытаясь сохранять достоинство, но без особого успеха. – Было похоже, что вы сможете меня поддержать, гм! Если я немного расширю понятие о правде в интересах справедливости. Вот. Справедливости. И когда вы поднялись наверх после нашей первой встречи… А?..

Мастерс театрально усмехнулся.

Беннет присвистнул:

– Начинаю понимать. Вы отправили ему телеграмму от моего имени и сообщили, что я в беде? И в какой же я, по-вашему, беде? Боже правый, надеюсь, вы не додумались написать ему, что меня подозревают в убийстве?

– Что? Нет, этого я не писал, ну правда… Он бы все узнал, едва приехав сюда. Я не стал конкретизировать – в тот момент толком не мог ничего придумать. Но потом, уж простите, – Мастерс огляделся, – я увидел, как вы смотрите на мисс Бохун… Ну же! А? И вот у меня появилось что-то вроде объяснения на случай… На случай, да… Если вы скажете, что хотите ей помочь, что она беспокоится из-за всего этого и нуждается в помощи. А? Вы подтвердите мои слова?

Они подошли к верхней площадке низкой широкой лестницы с балюстрадой. Томпсон уже спустился вниз и держал в руке телефонную трубку. Снизу доносился рокот Г. М.

– Так вы не знаете? – гремел Г. М. – И почему же вы не знаете? Тогда отойдите и дайте мне на него взглянуть. А-а… Гм. Да.

– И могу я спросить, сэр, – пискнул доктор Уинн, – кто вы вообще такой и что имеете в виду? Вы что, врач?

– Гм. Мне нравится цвет крови. Никакой пены и… гм… Края ровные. Дайте-ка гляну. – Пауза. – Хорошо, сынок, можете его унести. Пуля не задела жизненно важных органов – это я вам прямо скажу. Выше голову, он поправится. Хорошо, что не полуоболочная… Да что это вообще за дом, а? Захожу в дверь, и тут с лестницы спускают эти чертовы носилки…

Послышался спор, который Г. М. ту же заглушил:

– Тьфу на вас!

Мастерс вопросительным жестом схватил Беннета за руку:

– Ну?

– Конечно, я вас поддержу. Но вам придется спуститься и угомонить его. Я подойду, когда вы все объясните. Он орет так, будто вышел на тропу войны. Слушайте, Мастерс, а что, старик правда…

– Смыслит в полицейской работе? Смотрите сами!

Мастерс поспешил вниз, чтобы поднять трубку. Беннет перегнулся через балюстраду и попытался послушать разговор Мастерса с лордом Канифестом. По всей вероятности, вполне живым лордом Канифестом. Но Мастерс умел, как это делают газетчики, почти невнятно бормотать по телефону, и то же можно было сказать о его собеседнике. Услышав шаги в галерее у себя за спиной, Беннет отпрянул и обернулся с виновато-растерянным видом. На него смотрели Джервис Уиллард и Морис Бохун.

– Можно подумать, – заметил Морис, – что мои гости такие же странные, как мои разговоры по телефону. Столь неожиданный визит сэра Генри Мерривейла – большая честь для нас. А еще большая честь – звонок от мертвеца… Могу я спросить, что тут еще успело произойти?

Худое лицо Мориса было бесстрастно, но голос его дрожал:

– Хорошие новости, сэр. Думаю, можно с уверенностью утверждать, что ваш брат поправится.

– Слава богу, – сказал Уиллард. – Но зачем он это сделал, Морис? Зачем?

На миг ярость исказила лицо Мориса, глаза его пылали – и выглядело это весьма уродливо.

– У моего брата очень любопытные представления о совести. Я… полагаю, мне могут позволить встретить посетителей в моем доме? Большое спасибо. Пойду вниз.

На ходу он дергал плечом, трость билась о балюстраду.

– Что случилось? – тихо спросил Беннет актера. – Я про Бохуна. Он что, просто явился сюда, прошел к себе и…

– Насколько я понимаю, да. – Уиллард потер глаза. – Точно не знаю, что произошло. Последний раз, когда я его видел, он собирался позавтракать. Я поднялся по лестнице и встретился с Катариной Бохун. Она спросила, не посижу ли я с мисс Кэрью в ее комнате, пока она сходит вниз выпить кофе. Она ушла переодеться, и я ее не видел до тех пор, пока… в общем, пока вы все не пришли наверх. Идите-ка сюда.

Он огляделся и повел Беннета по боковому коридору, ведущему к большому эркеру с окном. Уиллард больше не походил на уверенного, спокойного, чуть ироничного человека, он словно постарел. Рука его касалась носа, словно он нащупывал несуществующие очки.

– Скажите, вы не обращались за помощью в высшие инстанции?

– Нет! Клянусь, нет. Я, похоже, просто марионетка, которую они используют в своих целях…

– Так понимаю, этот Мерривейл ваш дядя? Вы с ним хорошо знакомы?

– Я только вчера с ним познакомился. А что?

– Думаете, – тихо спросил Уиллард, – ему можно солгать без последствий? Я вам скажу, зачем спрашиваю. Я сидел у постели Луизы Кэрью. Она что-то бормотала про то, будто это она и убила Марсию Тэйт.

Беннет резко обернулся. Что-то странное в лице Уилларда буквально гипнотизировало его. Он пытался сообразить, о чем ему напоминало выражение лица актера. И тут наконец всплыло смутное воспоминание о словах, полных цинизма, которые Уиллард произнес утром: «…Мы, как звери в цирке, лишь прыгали в бумажные кольца, забирались на тумбы, и ей обычно достаточно было холостого выстрела, чтобы угомонить нас». И тогда он понял, о чем ему напомнили странные желто-карие глаза Уилларда. О том, каково это – войти в клетку.

– Вы же не хотите сказать, – Беннет услышал свой голос словно со стороны, – что она созналась…

– Не знаю. Это было похоже на бред. Я подумал, а потом это подтвердилось, что она приняла слишком большую дозу снотворного, но об этом чуть позже. Я сидел там в задумчивости, когда пришел доктор Уинн. Он сказал, будто вы обмолвились, что она нездорова. Пока он ее осматривал, я подошел к кровати, и нога моя на что-то наткнулась – это был охотничий стек с тяжелой серебряной рукоятью, залитой свинцом, в форме собачьей головы…

– Чушь! Это была не ее комната, а…

– Кейт? Да, я знаю. – Уиллард вдруг с любопытством посмотрел на него. – У Луизы с ней что-то произошло, когда она закричала в галерее вчера вечером и я подобрал ее, упавшую в обморок… Об этом я не стал говорить детективу. Я, если честно…

Он запутался в словах и сделал жест, будто отмахиваясь от них.

– Откровенно говоря, я совсем не хочу подставляться. Но Луиза – она такая безобидная, понимаете? Вот и все. Я не хочу об этом упоминать. Когда я ее поднял, она была в таком длинном пальто поверх ночной сорочки и халата, и хлыст торчал из кармана.

– И Кейт это знала? – требовательно спросил Беннет. Он вспомнил, как Катарина сама проговорилась и тут же пошла на попятную относительно того, что Марсию Тэйт убили охотничьим хлыстом. – Она это знала?

– Да. Когда утром я зашел в эту комнату, пальто там больше не было и Кейт смотрела на меня как на товарища-заговорщика. Итак, я ногой задел хлыст под кроватью. Я не хотел рисковать и привлекать внимание Уинна, поэтому затолкал его дальше под кровать. Но пока Уинн там был, Луиза рассказала, что пыталась столкнуть Марсию с лестницы накануне… Да, знаю, выглядит скверно. Уинн и слова не обронил, просто дал ей рвотное. Потом, когда ей полегчало, объявил, что хочет мне кое-что сказать, – и выглядел при этом как-то странно. Он вывел меня в коридор. И вот, когда мы вышли… – Уиллард нахмурился и щелкнул пальцами. – Кто-то громко говорил по телефону внизу у лестницы. Теперь я вспомнил – «в павильоне, в павильоне, говорю же вам». Этот человек так шумел, что мне захотелось спуститься и попросить его замолчать. Но Уинн сказал: «Это Райнгер, я оставил его поговорить с инспектором в библиотеке, а теперь его, похоже, опять понесло, пьян до бесчувствия».

– Когда это было? – спросил Беннет. – Мы оставили его на кушетке в библиотеке, когда отправились в столовую. Готов поклясться, он просто вырубился.

– Не знаю. Возможно, минут через пятнадцать после того, как Уинн пришел осмотреть Луизу. В любом случае Уинн сказал, что хочет сообщить мне нечто важное. – Уиллард наморщил лоб и посмотрел в окно. – На меня тут, похоже, смотрят как на всеобщего опекуна и отца-исповедника. Голос по телефону остановил его. Уинн отвел меня туда, где сейчас стоим мы с вами. Он только начал говорить, когда мы услышали выстрел…

Боже, какое это было ужасное чувство! Думаю, мы оба думали о Луизе. Мы переглянулись и побежали к ней в комнату. Она была в порядке, сидела в кровати, как будто ей стало лучше, разве что немного дрожала и выглядела очень тихой, словно виноватой, но она всегда такая. Лихорадка, по всей видимости, прошла. Она спросила: «Что там за шум? Что я делаю в этой комнате?» Потом мы услышали, как вы все побежали вверх по лестнице. Остальное вам известно.

Уиллард присел на подоконник. Он выглядел потрясенным, будто заново пережил историю, которую только что изложил. Потом сделал сценический жест – упер кулак в бедро и опустил голову. Беннету было слышно, как он дышит.

– Если, – добавил Уиллард после короткой паузы, – полиция ее заподозрит, будьте к этому готовы.

Он резко повернулся. По коридору шла Катарина Бохун.

– Я их видела, – сказала она, – они выносили Джона на этой, ну, такой штуке, на которой носят трупы. И я слышала их разговор. Насколько я поняла, кто-то заявил, что он точно не умрет. Это правда?

Беннет взял ее за руки и увидел, как ее взгляд становится мягче, страх исчезает, пока он говорил медленно и четко. Она чуть дрожала, будто привыкая к теплу после холода.

– Странно, конечно, – задумчиво произнесла Катарина, – но я скорее рада… Рада, что он это сделал…

– Вы рады? – переспросил Уиллард.

– Потому что больше он не будет пытаться этого делать. Разве вы не понимаете? Когда он придет в себя, он все поймет. Он сделал это… для нее. И он вдруг поймет, что оно того не стоило. Не думаю, что у меня получится объяснить, но просто… – Она прижала ладони к груди. – Просто, понимаете, с этим будет навсегда покончено.

Уиллард смотрел в окно на суровую белизну снега. Он заговорил рассеянно, тихо, его голос понемногу становился громче:

– Или то, что лежало на сердце тяжким грузом, канет в прошлое.

На миг в его голосе прозвучала пугающая сила. Он уронил руку на подоконник и улыбнулся:

– Лечение суровое, Кейт. А как Луиза? Ей лучше?

– Она сейчас спустится. Вот о чем я хочу спросить вас обоих. – (Пауза.) – Полагаю, мне лучше рассказать ей, что думает полиция?

– Да, в любом случае. Она вам что-то сообщила?

– Нет!

– Но вы не считаете, что… – Катарина посмотрела на Беннета. – Давайте снова спустимся и поговорим с мистером Мастерсом. Я… хотела бы, чтобы вы присутствовали. Вы были там, когда Томпсон рассказал про женщину, вышедшую прошлой ночью из дома, и миссис Томпсон, возможно, пришла это подтвердить. Глупо с моей стороны только сейчас об этом говорить. Я могу доказать, что это была не Луиза. Идем?

Она развернулась, не дожидаясь ответа. Беннета охватил испуг, он замер на несколько мгновений, но у лестницы нагнал ее. В полутемной галерее слабо пахло порохом, отчего дубовые панели и красный ковер производили еще более зловещее впечатление. Беннет ухватился за перила и загородил ей путь вниз, потом тихо спросил:

– Но ведь это были не вы, правда?

Он смотрел на нее, не в силах оторвать глаз от синяков у нее на шее, лишь отчасти прикрытых шарфом. Она едва не плакала.

– А если бы и так? Что бы это изменило?

– Ничего, разве что пришлось бы прибегнуть к искусной лжи.

– Лгать полиции?

– Если необходимо солгать Дже… – Он понял, что говорит слишком громко, ему вообще хотелось закричать.

Катарина попыталась пройти мимо, потянула его за руку, державшуюся за перила. Когда он наклонился, чтобы ухватиться крепче, мягкая щека коснулась его лица, так что они оба отпрянули друг от друга, словно ужаленные. И, увидев, как чуть приоткрылись ее полные губы, он почувствовал, что сердце его забилось еще сильнее.

– Да боже мой, какая разница, что вы сделали? Я пытаюсь донести до вас лишь то, что нужно придумать хорошую историю и придерживаться ее.

– Я не говорю, что убила ее. Но я могла! – Она вздрогнула. – Я завидовала ей достаточно сильно, чтобы желать ей смерти. Мило, правда? Это почти так же скверно, как если бы я сделала то, о чем думала. Дайте мне уже пофантазировать. Какая разница, что…

– Сначала я должен вам кое-что рассказать. Внизу Мастерс говорит с одним человеком, моим дядей. У него сверхъестественная репутация человека, который может видеть сквозь кирпичные стены. Мастерс вызвал его сюда с моей помощью. Он использовал мое имя и сказал, что это из-за моего интереса к вам…

– О чем вы говорите?

– Интерес. Это ведь так называется? Ну ладно, пусть так. Скажем, я… интересуюсь вами. Говорите что хотите. Как сильно интересуюсь, сказать пока не могу, потому что произошло убийство и весь дом отравлен, а внизу есть комната, где кто-то, кого вы знаете с рождения, пытался покончить с собой менее часа назад. Я чувствую запах пороха, и никто из нас не посмеет тут говорить об «интересе». Но дом будет не вечно отравлен, и тогда, возможно, божьей милостью вы узнаете, почему я считаю вас самым прелестным созданием, которое когда-либо встречал! Так что, если вы вдруг окажетесь в скверном положении, все, что вы делали и не делали, не будет иметь значения. Не совершайте глупостей, прошу вас, ни в чем не сознавайтесь.

– Знаю, – отозвалась она после долгой паузы. – Я рада тому, что вы это сказали. – Глаза ее были полны слез. – Вы… вы…

– Именно, – произнес он. – А теперь возьмите себя в руки и пойдем вниз.

Глава двенадцатая

Г. М. оспаривает дело

Когда они подошли к библиотеке, часы в коридоре пробили половину двенадцатого.

– …Полный отчет, – вещал инспектор Поттер. – Показания полицейского хирурга, свидетельство о смерти вам на подпись. Вот слепки двух следов, мистера Бохуна и мистера Беннета, – единственные следы, которые были там, когда мы приехали. План, на котором показаны следы, в масштабе. Думаю, пригодится, а то опять снег пошел. Вот отчет об отпечатках пальцев. Фотографии проявят и пришлют вечером. Тело все еще там, но его переложили на кровать.

Поттер аккуратно раскладывал все на столе под лампами с желтыми абажурами. Снаружи смеркалось, голые ветки бились в окно на ветру. В трубе гудел сквозняк, огонь в камине трещал и стрелял оранжевыми искрами. Мастерс, тяжелое лицо которого при свете ламп казалось более морщинистым, чем обычно, сидел за столом с открытым блокнотом. Морис Бохун, исполненный самодовольства, тоже сидел за столом, глядя немигающими глазами в камин. По другую сторону сбоку, выделяясь темным силуэтом, как две голландские куклы, стояли Томпсон и плотного телосложения седая женщина в черном. Беннет не видел Г. М., но в дальнем углу у камина вырисовывалась его огромная тень, и он мог различить блеск очков и пару белых носков.

– Спасибо, Поттер, – сказал Мастерс. – Вот ваш блокнот, возьмите. Я прочел сэру Генри все, что мы смогли на данный момент выяснить. А теперь… будут указания, сэр?

– А?

Мастерс чуть сдвинулся вбок, и в темный угол, где стоял Г. М., упало немного света. Беннет увидел, как Г. М. чуть пошевелился и открыл глаза. Уголки его широкого рта были опущены, словно ему на завтрак подали несвежее яйцо, и он ерошил остатки волос вокруг лысой макушки.

– Будут ли указания, сэр?

– Да не спал я, черт вас подери, – сказал Г. М., сунул в рот погасшую трубку и запыхтел. – Я думал. И не торопите меня! Не торопите, ясно? Вываливаете на меня весь этот хлам и ждете, что я немедленно во всем разберусь. И потом, мне, похоже, придется идти в павильон, пока опять не пошел снег, – а это тоже работа. Мне это немного не нравится, Мастерс. Дело скверное, чертовски скверное. Что вы там спрашивали? А, да. Отчеты. Нет, отложите их до той минуты, когда я что-то пойму. Отойдите-ка, сынок, – он указал на Поттера, – и дайте мне переговорить с мистером и миссис Томпсон.

В самом присутствии Г. М., несмотря на его попытки выказать недовольство, было что-то такое, что действовало на Томпсонов успокаивающе.

– Значит, так, – сказал Г. М., поднимая трубку, – я слышал, что вы сказали старшему инспектору, и я хочу использовать ваши показания, чтобы проверить всех остальных. Если кто-то из них солгал, скажите старику. Итак, – он подмигнул Томпсону, – вы были среди тех, кто пошел вчера гулять по дому при свете свечи?

– Нет, сэр. Мы с женой готовили павильон для мисс Тэйт. Постелили постельное белье, проверили дымоходы, разожгли камин, убедились, что краны с водой в порядке, и прочее. Жена занималась одеждой мисс Тэйт…

– И какая это прекрасная одежда! – сказала миссис Томпсон, поднимая руки и глядя в потолок. – Она не доверила бы ее никому из горничных, только мне.

– Ага. А в котором часу вы ушли из павильона?

– Сразу после полуночи, сэр, когда мистер Морис и два других джентльмена проводили туда мисс Тэйт.

– И вы, конечно, не оставили там спички, а?

Беннет, стоя с Катариной там, где их не могли увидеть, – в тени у дверей, видел лишь спину Томпсона. Но он сразу заметил, что дворецкий нервничает. Томпсон покосился на Мориса, который сидел бесстрастный и уверенный в себе, с хозяйским видом.

– Простите, сэр, мы допустили оплошность.

– А что вы делали, когда вернулись в дом?

– Я легла в постель, – сказала миссис Томпсон с нотками волнения.

– Сэр, когда моя жена, как она сказала, легла в постель, я еще почистил серебро по распоряжению мистера Мориса и подождал, пока остальные вернутся из павильона. Они пришли примерно в четверть первого, и тогда я запер дом.

– И они больше не выходили?

– Мистер Уиллард выходил, сэр, после того как мистер Морис со спутником ушли в библиотеку. Мистер Уиллард отсутствовал минут десять-пятнадцать; перед этим он спросил меня, буду ли я бодрствовать, чтобы впустить его. Сказал, что выйдет с черного хода, это рядом с моей кладовкой, и постучит в окно, когда вернется. Так он и сделал, сэр.

Г. М. посмотрел на кончик своего носа, словно его потревожила невидимая муха, и что-то пробормотал.

– Ага. Странно, похоже, никто не удосужился задать один вопрос. Да еще какой важный! Слушайте. От полуночи до полпервого все бродили туда-сюда, от дома и до павильона и обратно, и эта псина, Буря, ни разу не залаяла. Но в полвторого из дома вышел один человек, и она подняла такой шум, что пришлось ее запереть. И как такое могло быть, я вас спрашиваю?

Мастерс вполголоса выругался. Он посмотрел в блокнот, на Г. М. и потом снова в блокнот.

– Отчего же, сэр, – произнес Томпсон, – это легко объяснить. Я знаю, потому что говорил с Локером по телефону. Простите, сэр, чуть не забыл сказать вам. Мисс Тэйт просила меня проследить, чтобы к семи утра приготовили лошадей для нее и для мистера Джона. Но это вылетело у меня из головы. Когда мистер Уиллард вернулся из павильона, я подумал, отчего это Буря не лаяла? И решил, что она в доме вместе с Локером – Локер ее любит и часто оставляет в доме допоздна. Вот тогда я и вспомнил, что не позвонил Локеру касательно лошадей. И я позвонил, минут в двадцать первого, а он сказал, что только что отвел Бурю в будку.

Старик явно растерялся и то и дело бросал взгляды на Мориса. И даже чуть обернулся, чтобы лучше видеть хозяина.

– Боюсь, вы многое могли забыть, – сказал Морис со сдержанным раздражением и взглянул на Г. М., который на свой лад казался почти что взволнованным.

– А теперь успокойтесь, дорогой мой, – произнес Г. М., – и не торопитесь, будьте точны. Вы говорите, что собаку не выпускали весь вечер, возможно, до половины первого?

– Да, сэр.

– А, чтоб меня! – пробормотал Г. М. Он снова вложил трубку в рот и блаженно затянулся. – Хо-хо, это лучшая новость, которую я услышал на протяжении всего этого кошмара. У меня была такая смутная идея, ничего серьезного, понимаете ли, но я подумал, что могу дать кому-то ее высказать. Но никто об этом и словом не обмолвился. И вот – я торжествую.

Мастерс грохнул кулаком по столу.

– Признаю, мы выпустили это из вида, сэр! Но почему это важно? Я не понимаю, почему это важно лишь оттого, что мы не заметили. Важно – это то, что пес был заперт до полвторого.

– Ага. Мы собираемся это обдумать. Ну, давайте поторопимся, любезный Томпсон. Значит, вы легли спать – в котором часу?

– Когда почистил серебро, сэр. Примерно в час. Мистер Морис мне разрешил. Я оставил бутерброды для мистера Джона, как и сказал инспектору, и больше не спускался до полвторого, когда залаяла Буря и позвонил мистер Морис.

Он вдруг сглотнул, будто о чем-то проговорился, и снова посмотрел на хозяина.

– Скорее всего, Томпсон что-то путает, – заметил Морис. – И это тогда ваша добрая супруга увидела таинственную фигуру, выходящую из дома? Или мою племянницу Катарину, или ее светлость Луизу Кэрью?

Томпсон быстро тронул жену за руку. Но ее было не удержать. Она задергалась, словно курица, и полетел словесный гравий:

– Сэр, и вы тоже, сэр, и вы, я не могу, как и говорю вам, головой ручаюсь за эти слова! Сэр, я не знаю, была ли это дама. Так вот показалось, сэр, и я не желаю быть повешенной за то, что только показалось, может статься. А что до заверения, будто это мисс Кейт, я скорее умру – и больше мне нечего сказать.

– Понятно, мэм, понятно, – пророкотал Г. М. с таким солидным видом, что чем-то напомнил Уэллера-старшего[20]. – Гм, да. Это все, что вы хотели сказать нам, так? Ну, я думаю, это все. Можете идти.

Когда они ушли, тихонько ступая, Г. М. посидел какое-то время, ероша волосы на голове.

– А теперь, сэр… – начал Мастерс.

– Вы, – Г. М. показал на Мориса, вытягивая палец с весьма злобным видом, – теперь вроде ваш черед, а?

– Я весь к вашим услугам, сэр Генри. И я совершенно уверен, что у вас не будет причин сомневаться в моей искренности.

Г. М. моргнул:

– Ага. Я этого и боялся. Дорогой мой, искренность является добродетелью, лишь когда вы говорите о себе, во всех прочих случаях это помеха. Да и вряд ли это невозможно. Есть лишь один род людей, которые действительно хотят говорить о себе правду, и таких, вообще-то, сажают в сумасшедший дом. А если кто-то заявляет, что хочет честно рассказать о других, это значит – он хочет им напакостить… Дайте посмотрю. После того как вы, Уиллард и Райнгер вернулись из павильона вчера ночью, вы с Райнгером засели тут, в библиотеке. И долго вы тут были?

– До того времени, как я вызвал Томпсона и велел ему распорядиться, чтобы заперли собаку.

– Ясно. В полвторого. И почему вы потом разошлись?

Морис посмотрел на него с опаской, как противник на дуэли, но у Г. М. был явно незаинтересованный вид. Морис продолжал:

– Так пожелал мистер Райнгер. Я подумал, что, должно быть, мой брат Джон вернулся, и сказал об этом. Признаюсь, мне было любопытно взглянуть на встречу мистера Райнгера и Джона, который не знал (вам ведь уже сообщили?), что мистер Райнгер здесь. У них были некоторые проблемы, вам рассказать об этом?

– Да, расскажите. То есть вам было любопытно, даст ли Джон Райнгеру по морде? Вроде как психологический эксперимент? Но Райнгер не хотел участвовать и нашел предлог, чтобы уйти. Тогда почему вы его отпустили?

Морис медленно потер ладони одну о другую:

– Было бы в высшей степени неразумно с моей стороны, сэр, заподозрить мистера Райнгера в дурных намерениях. Поэтому я счел возможным принять на веру его довольно шаткие объяснения и отпустить его наверх.

– Но сами вы не пошли спать?

Морис улыбнулся:

– Боюсь, вы делаете поспешные выводы. Я пошел спать. Однако моя комната на нижнем этаже.

– И вот что еще меня интересует. У вас, похоже, весьма странная семейка, ведь так? Вы решили, что это ваш брат возвращается в полвторого после длительной поездки в Америку, и все же вы даже не вышли сказать что-то вроде здрасте-добро-пожаловать?

Собеседник его выглядел озадаченным.

– Любезный сэр, я не нахожу в этом ничего странного. Я, как все знают, глава семьи. Если бы моему брату было что мне сказать, я, безусловно, его выслушал бы, но я не готов лишний раз тратить на него умственные усилия и нервы. Сэр Генри, – он поднял глаза, – я всегда позволяю людям приезжать ко мне. Потому меня и уважают. О чем это я?.. Ах да. Ему было известно, где я. Поэтому…

– Вот все, что я хотел услышать. – Г. М. закрыл глаза.

– Прошу прощения?

– Идите уже, – раздраженно бросил Г. М.

Морис заговорил быстро и монотонно.

– Я уйду с превеликим удовольствием, если мне гарантируют полную неприкосновенность Зеркала Королевы. Я был очень терпелив, сэр. Я позволил причинить мне массу неудобств, физических и даже душевных. Но когда ваш невоспитанный подчиненный предложил совершить такое святотатство – разобрать на куски практически священное здание в поисках несуществующего потайного хода, – я… я…

– Вы струхнули, – спокойно согласился Г. М. – Ладно. Будьте уверены, обещаю: обыска не будет.

Морис выскочил вон, не обратив внимания на двух человек у двери. Беннет заметил, что на лбу у него выступили капли пота и он что-то бормотал себе под нос.

Мастерс словно озвучил его, Беннета, собственные мысли.

– Простите, сэр, – пророкотал старший инспектор, – но какого черта вы дали это обещание? Не будем искать тайный ход?

– Потому что его нет, – сказал Г. М. – Заткнитесь уже, а? Этот чопорный старикан боится до тошноты, что вы хоть пальцем тронете его прекрасный дом с привидениями. Если бы там был тайный ход, он бы сам мигом вам сказал о нем, чтобы вы не тронули там ни одной панели, понятно?

– Я не очень-то уверен в этом, сэр, – отозвался Мастерс. – А если тайный ход ведет к его собственной комнате?

– Гм… Я тоже об этом думал. Ну если так, мы все равно загнали его в угол. Полагаю, тема тайного хода за-кры-та. – Г. М. поскреб затылок. Впервые что-то похожее на улыбку тронуло его лицо, и он посмотрел на Мастерса. – Эта история с закрытой комнатой хорошо вас встряхнула, да? Ваш личный персональный кошмар. Такое ощущение, что убийцам доставляет особое удовольствие устраивать старшему инспектору Хамфри Мастерсу встряску, отказываясь играть по правилам. Только на этот раз все немного хуже. Если бы дело было лишь в закрытой комнате, можно было бы продолжать с чистой совестью. Все знают несколько хитрых способов закрыть дверь снаружи. Можно задвинуть засов с помощью булавок и нитки. Ключи можно повернуть кусачками. Можно снять дверные петли и заменить их, не касаясь замка. Но если ваша закрытая комната состоит из нетронутого снега на сотню футов вокруг… А, ладно. Бывает и похуже, Мастерс.

– Похуже?

– Я вспомнил об этой неудавшейся попытке Джона Бохуна убить лорда Канифеста – впрочем, он считал, что она удалась…

Беннет почувствовал, что девушка рядом с ним, в полумраке, напряглась. Катарина посмотрела на него непонимающе, и он яростным жестом велел ей молчать. Беннет жалел, что пришел сюда, а беспокойная натура Катарины побуждала ее заговорить. Беннет сжал ее руку.

– Ладно, пока забудем об этом, – сонно продолжал Г. М., – и посмотрим на эту невозможную ситуацию. Сначала нужно определить мотив убийцы. Я имею в виду не мотив для убийства, а мотив для создания невозможной ситуации. Это очень важно, сынок, потому что это лучший ключ к мотиву для убийства. Зачем убийце все это делать? Только псих станет заниматься всякими фокусами лишь для того, чтобы посмеяться над полицией. А мотивов для убийства Тэйт и без того хватает, тут нет необходимости все объяснять лишь тем, что убийца ненормальный. Ну и какие тогда могут быть причины?

Во-первых, представить все как самоубийство. Это просто. Я иду к вам домой, стреляю вам в голову и сую пистолет вам в руку. Предположим, дом вроде этого, с ромбовидными окнами. Гм. Я запираю дверь комнаты изнутри. У меня с собой в мешке кусок стекла, вырезанный точно по размеру, инструменты и замазка. Я вынимаю одно стекло из окна рядом с защелкой. Потом я вылезаю из окна и закрываю его изнутри. Потом заменяю стекло тем, что у меня с собой, использую замазку. Присыпаю его пылью так, чтобы было незаметно, и ухожу. И вот комната заперта и все думают, что вы застрелились.

Мастерс неуверенно посмотрел на него:

– Похоже, сэр, вы знаете все уловки…

– Конечно я знаю все уловки, – кисло пробурчал Г. М. и уставился в камин. – Я видел столько всего, сынок, что не хотелось бы вспоминать об этом под Рождество. Я бы лучше сидел у себя дома, пил пунш и украшал рождественскую елку. Но если это новое слово в искусстве человекоубийства, то я хочу знать об этом все…

Ладно, мнимое самоубийство исключено. Никто не станет его имитировать, ударив женщину по голове. Это – во-первых. Во-вторых, можно выставить все так, будто убийство носило сверхъестественный характер. Такое бывает редко, это как минимум трудно и требует кропотливой работы над атмосферой и обстоятельствами. И очевидно, в нашем случае об этом тоже не может быть и речи, поскольку никто даже не пытался внести предложение такого рода, мол, в павильоне обитает кровожадный призрак.

И наконец, случайность. Убийца создает невозможную ситуацию непроизвольно, сам того не желая. Скажем, вы с инспектором Поттером спите в смежных комнатах, и единственная дверь наружу, в его комнате, заперта изнутри. Я хочу вас убить и навлечь на него подозрение. Я прихожу ночью, проделываю этот трюк с оконным стеклом, закалываю вас в темноте и исчезаю, подменив стекло. Да. Но я забываю или не замечаю, что дверь, соединяющая вашу и его комнату, тоже заперта с вашей стороны – и снова возникает невозможная ситуация. Вот! И это наше последнее объяснение. Но, черт возьми, – сказал Г. М., вдруг оборачиваясь и сверкая маленькими глазками, – как это последнее объяснение можно использовать в нашем деле? Случайность, да? Но как можно случайно не оставить следов на снегу?

Мастерс нахмурился:

– Ну, сэр, я бы назвал этот последний вариант единственным разумным объяснением. Например, некто Икс, убийца, заходит в павильон, пока все еще идет снег…

– Гм-гм. Все еще думаете о дочери Канифеста?

У старшего инспектора был мрачный сосредоточенный вид человека, который пытается сохранять остатки логики, как ведро с водой на голове. Он настойчиво продолжал:

– Погодите, сэр! Погодите. Значит, мы остановились на случайности. Ладно, Икс выходит, пока снег еще идет. Так? После того как Икс убивает мисс Тэйт, она обнаруживает…

– Девица? – хмыкнул Г. М. – Да, теперь вы чертовски точны.

– А почему нет? Если мисс Бохун говорит правду относительно того, что видела Райнгера наверху в галерее в полвторого, когда Райнгер выходил из библиотеки, это исключает ее. Но я думаю о той женщине, у которой был мотив. Мисс Кэрью идет туда, происходит ссора, она убивает другую женщину и потом обнаруживает, что снег прекратился, а она в ловушке! Вот вам и случайность, сэр. Она не собиралась создавать невозможную ситуацию, но так уж получилось.

Г. М. потер лоб:

– Гм-гм. А как она добралась обратно до дома, не оставив следов? Тоже случайно?

– Вы, – сказал Мастерс, мысленно добавив несколько эпитетов, – не очень-то помогаете разобраться в этом. Эта молодая леди, согласно показаниям, которые я вам зачитывал, лежала в галерее без сознания, с окровавленным запястьем почти в четыре утра.

Г. М. кивнул, нахмурился и запыхтел трубкой.

– Знаю. Я хотел спросить кое-что еще. Как она была одета?

Беннет почувствовал, что сеть начинает затягиваться. Он понял это сразу, как только Катарина высвободила руку из его хватки и быстро подошла к собравшимся у камина.

– Можно, я вам скажу, как она была одета? – Она старалась говорить ровным голосом. – Она была в ночной рубашке и халате, а поверх них – пальто.

Мастерс поднялся из-за стола. Он загородил свет от камина, так что Беннету стало не видно Г. М.

– Но босиком, – сказала Катарина, сжимая и разжимая кулаки. – На ней были не туфли, а просто домашние шлепанцы. Она не могла бы выйти без обуви, уличной обуви. И если бы она потом ее сняла, обувь была бы мокрая, причем до сих пор. Разве нет? Ну так вот, я пошла к ней в комнату сегодня утром…

– Подождите, мисс, – тихо сказал Мастерс, – вы нам раньше этого не рассказывали.

– Я об этом и не задумывалась! Но утром я пошла к ней в комнату за нюхательной солью. Она всегда носит ее с собой, это… Ну, такая она, Луиза. Я осмотрела всю обувь и вещи, которые она привезла с собой, я уверена в этом, потому что вчера она показала мне все, что накупила в Штатах, понимаете? И все это было совершенно сухое, потому что я искала для нее теплые тапочки… Вы мне верите, да?

Огонь потрескивал, все молчали, и Беннет видел, как за серыми окнами падают снежинки.

– Я вам верю, мисс, – тихо сказал Мастерс. – Было бы совсем нетрудно спрятать, например, калоши. И думаю, найти их было бы так же просто. Спасибо, мисс, что обратили внимание на это. Поттер?

– Сэр?

– У вас найдется пара человек? Отлично! Вы слышали все и знаете, что нужно искать. Любая мокрая обувь, калоши, в любой комнате. Не будете возражать, если посмотрят и в вашей комнате, мисс?

– Разумеется, нет. Только не беспокойте…

– Живо, Поттер, – сказал Мастерс.

Когда тяжелые шаги инспектора были уже не слышны, он показал на стул и снова посмотрел на девушку.

– Прошу, садитесь, мисс. Я много чего недоглядел в этом деле, я это признаю, но всему есть предел. Значит, мисс Кэрью не выходила всю прошлую ночь, верно? И вы тоже. Если мы найдем мокрые мужские сапоги, это ничего не будет значить. Но если мы найдем что-то еще…

За спиной у него кто-то заворчал.

– Выйдите уже на свет, а? – сказал Г. М. – И не мешайте опрашивать свидетеля, чтоб вас… Всякий раз, когда кто-то задает здесь разумный вопрос, появляетесь вы. Гм… Послушайте-ка, эй, вы, чудо в перьях, гореть мне синим пламенем, если это не так.

Он тяжело поднялся на ноги. Мастерс отодвинулся, и неподдельное восхищение отобразилось на его унылом лице. Беннет заметил, что теперь на Г. М. просторное пальто с траченным молью меховым воротником, а карманы набиты рождественскими пакетами с яркими лентами.

– О, и вы тоже здесь? – добавил он, и выражение его лица изменилось при виде Беннета. – Похоже, вы спугнули зайца, сынок. А теперь хотите, чтобы я его для вас поймал… Ну-ну, нет нужды расстраиваться, мисс Бохун. Просто подождите, пока старик возьмется за работу. Дело в том, что Мастерс начисто лишен такта. Садитесь все, устраивайтесь поудобнее.

– Сдается мне… – начал Мастерс. – Да что с вами такое, Поттер?

У старшего инспектора уже явно сдавали нервы. Хотя у него была на это причина. Поттер не собирался шуметь, когда вернулся в комнату. Но дверь с грохотом захлопнулась, и звук эхом разнесся по библиотеке.

– Простите, сэр, – выдохнул Поттер, – вы не подойдете ко мне на минутку?

– Ну? – спросил Мастерс. – Опять…

– Не знаю, сэр! Это репортеры. Десятки, и еще один, которого я тоже принял за репортера, псих какой-то. Говорит, он убил мисс Тэйт, что-то вроде того.

– Что?

– Да, сэр. Говорит, что послал ей коробку отравленных конфет. Его зовут Эмери, сэр, Тим Эмери.

Глава тринадцатая

Супруг Цирцеи

Из угла донеслось довольное бормотание.

– Ага! – сказал Г. М., торжествующе размахивая потухшей трубкой. – Вот, я так и знал, Мастерс. Да, я думал, что он это сделал. Он вполне мог. Пусть он войдет, Поттер. Но послушайте, сынок, идите-ка и не пускайте сюда прессу, пока я не взгляну на этот павильон.

– Вы хотите сказать, сэр, – начал Мастерс, – что этот человек – кто он такой, имя вроде знакомое? – что он убил мисс Тэйт, и…

Г. М. фыркнул:

– Я не это имел в виду, дуралей. Нет, как раз напротив. Он один из тех двоих или троих, кого я могу вспомнить, кто никогда не хотел ее убивать. Да, он послал ей отравленные конфеты. Но не предполагалось, что она их съест. Он знал, что она не ела шоколад. Знаете, сынок, я подумал, довольно смешно, что отравленные конфеты послали тому, кто, как знала вся компания, не любит сладости. Он вообще никого не хотел убивать. Только две были отравлены, и там не было смертельной дозы. Но все равно бедного дурачка замучила совесть, так что он раздавил одну пальцем, когда ему предложили коробку, чтобы ее никто не съел, а вторую проглотил сам. Хо-хо. Вы скоро поймете, Мастерс… Приведите его сюда.

Минуту спустя привели Эмери. Когда Беннет видел его два дня назад, он казался беспокойным и недовольным – рот дергался, узкое лицо с острыми чертами, красные глаза – теперь он выглядел больным, причем более серьезно, чем просто после приема полуграна стрихнина. Мертвенно-бледное лицо казалось восковым, явственно вырисовывались скулы; песочного цвета волосы с четким пробором напоминали парик. На Эмери было просторное пальто из верблюжьей шерсти, снег на нем уже растаял, в пальцах он крутил кепи. Было слышно свистящее, болезненное дыхание.

– Кто… кто тут главный? – прохрипел он.

Мастерс подвинул ему стул, и Г. М. подался вперед.

– Спокойно, – буркнул он. – Вот скажите, что это вообще такое – ворваться сюда и орать тут про эту злополучную коробку? В психушку захотели?

– Иначе эти молодчики меня не пустили бы, – пробормотал Эмери. – Думали, я репортер. Могли и арестовать, вообще-то. Хотя теперь-то какая разница? Не возражаете, если я выпью?

Он порылся во внутреннем кармане.

Г. М. изучал его взглядом.

– Ваша журналистская затея с коробкой конфет не задалась, верно?

– Эй, – сказал Эмери и дернул рукой, – я такого не говорил.

– Ну, теперь все равно что сказали. Хватит уже валять дурака. Тэйт запретила вам сообщать в прессу, где она, и вообще писать про нее любые скандальные вещи. Вот почему вы так недовольны. Ну и вы подумали, что создадите маленький новостной повод, не рискуя ее жизнью. Или чьей-либо еще – без особой необходимости. Вы собирались отследить эту отравленную коробку конфет, вот только Райнгер вас опередил. Передовицы в газетах – «Покушение на Марсию Тэйт» – это же слава, да? Отправили коробку в лабораторию, выяснили, что отравлена. Потом Джон Бохун настоял, чтобы все съели по конфете, и у вас случился припадок героической совестливости. Вот как. – Г. М. уныло смотрел на него сквозь большие очки, надувал щеки и издавал булькающие звуки, потом перевел взгляд на Беннета. – Теперь понимаете, почему я сказал вам вчера в кабинете, что бояться нечего и что Тэйт вне опасности, а? Так оно и было бы, если бы нам пришлось иметь дело только с этим Эмери. Но вышло иначе. Нашелся тот, кто в самом деле хотел ее убить… Хо-хо, – добавил Г. М., невесело пародируя жизнерадостное восклицание Санта-Клауса. – Отличная работа. Все, что наш прилежный журналист получил за свою изобретательность, – это хорошая доза стрихнина, и даже статью первым опубликовать не вышло. Потому что наш здравомыслящий друг Райнгер сразу указал на то, что Эмери и в голову не пришло: будет полицейское расследование, и может не получиться отвезти Тэйт в Америку вовремя, чтобы она выполнила условия контракта. Очень умный тип этот Райнгер.

Мастерс взял блокнот и мрачно кивнул.

– А кроме того, – сказал он, – мы от такой журналистики не в восторге. В конце концов, если кому-то посылают яд, это считается попыткой убийства. Смею спросить, вы это знали, мистер Эмери?

Эмери озадаченно посмотрел на Мастерса красными глазами. Затем неопределенно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

– Да, но… Да какого черта! Это была хорошая история. И какая сейчас разница? Случилось кое-что похуже…

– Вы об этом что-нибудь знаете? – непринужденно спросил Г. М.

– Мне звонил Карл. Был пьян до чертиков. Могу я… могу я увидеть ее?

Сказав это, он вздрогнул и медленно перевел пустой взгляд на Г. М.

– Пьян до синевы. Сказал, мол, она в павильоне и вообще лежит в мраморном гробу. Бедняга расчувствовался до слез. Карл Райнгер. Я уж не знаю, но мы ей добудем лучший в Лондоне гроб, если не сможем перевезти ее через океан. Он сказал, Бохуна собираются арестовать. Повесят, так ведь? Вот это да…

Слова сыпались одно за другим, но в голосе его не чувствовалось силы. Он стучал пальцами по подлокотникам кресла. Его что-то мучило, и уж так была устроена его совесть, что он не мог успокоиться и остановиться.

– А теперь начистоту. Вы узнали бы рано или поздно. Если ее, как считает Райнгер, убил Бохун, то это моя вина. Потому что я сказал Канифесту… Сказал ему вчера после обеда, сбежал из больницы, чтобы сказать. Карл узнал только два дня назад и решил, что это лучший способ все предотвратить. Да. Я имею в виду, он узнал, что Канифест – их ангел, и…

– Тише, сынок. Выпейте. – Г. М. сонно повел рукой. – И давайте по порядку. Что именно вы сказали Канифесту?

– Что она замужем.

Мастерс перебил:

– Будет правильно предупредить вас, мистер Эмери: думайте, что говорите. По собственной воле вы признались в таком, что на вас теперь можно завести дело, – в злонамеренной попытке убить ее.

– Убить ее? – Эмери едва не вскрикнул и подскочил в кресле. – Боже, я никогда бы не причинил ей вреда! У вас тут свои представления о справедливости, но зачем же твердить об этом без умолку? Слушайте, несчастный, она была моей женой.

Воцарилась мертвая тишина, потом кто-то присвистнул. Эмери медленно обвел всех взглядом, и на его лице появилось подобие безысходной тоски.

– Да. Я знаю, что вы думаете. Обезьяна. Я. Никто. Тот, кого не приглашают в роскошные дома. Ладно! А теперь я кое-что расскажу вам. Я сделал Марсию Тэйт звездой. – Он говорил тихо, с каким-то яростным торжеством. – Спросите любого, кто поднял ее на такую высоту? Спросите и послушайте, что вам скажут. Она ведь прежде была никто. Есть много хороших режиссеров, работающих с хорошими актрисами, но если вы думаете, что это хоть что-нибудь значит, то глубоко ошибаетесь. Это не делает их звездами. Для такого нужна Обезьяна, то есть я.

Я готов был сделать все, что она пожелает, – и всегда делал. Одним из ее условий было, чтобы никто не знал про наш брак – это могло повредить ее карьере. Ну, наверное, она была права. Приятно осознавать, что она была привязана ко мне, а? И это все, что у меня было, – да, теперь вы сочтете меня последним дураком, ну и пусть. Я мог разве что говорить о ней, упоминать ее имя… Это было утешительно. Я называл ее Маргарита, потому что мне всегда нравилось это имя.

Его сиплый голос стих. Это последнее признание вызвало у него больше неловкости и стыда, чем все остальное. Эмери с вызовом огляделся и извлек из кармана большую плоскую серебряную флягу, которую он автоматически протянул остальным, прежде чем отпить из нее. Сделав долгий глоток, Эмери судорожно выдохнул.

– Да какого черта? – сказал он неожиданно усталым голосом и откинулся на спинку кресла.

– Хотите сказать, – недоверчиво прогремел Мастерс, – что вы позволили… Ну же!

– Новомодный брак. Ага. Начинаю понимать, – произнес Г. М. и сонно заморгал. – Не обращайте внимания на то, что он говорит, сынок. Это старший инспектор Мастерс, которого вот-вот хватит удар, и он уже вас подозревает. Знаю, говорить нелегко, но если можете, продолжайте – я столько всякого навидался в этом безумном мире, что практически ничему не удивляюсь. И все же вы дали бы мне в глаз, если бы я назвал ее пиявкой, верно?

– Что до меня, – сказал Мастерс, – то я хочу лишь одного: выяснить, кто убил мисс Тэйт. И поэтому я позволю себе задать мистеру Эмери один вопрос: знал ли он, будучи ее мужем, что мисс Тэйт и мистер Джон…

Его слова потонули в фырканье Г. М.:

– Вы понимаете, что он хочет сказать, сынок. Вы достаточно умны, чтобы отвечать на незаданные вопросы. Если лопату не называть лопатой, всем почему-то становится от этого легче, будто никакой лопаты вовсе не существует. Ну?

– Ох, перестаньте, – произнес Эмери, не открывая глаза. Он весь дрожал. – Да, я знал это. Вы довольны? Я знал это с самого начала. Она давно сказала мне.

– Понимаю, – пробурчал Мастерс. – И вы не…

– Если это делало ее счастливее… – мрачно ответил Эмери. – Мне было все равно. А теперь, бога ради, оставьте меня в покое!

Он возвысил голос, и Г. М., все это время внимательно на него смотревший, поднял руку, давая Мастерсу знак замолчать. Г. М., казалось, знал, что Эмери будет продолжать без подсказки.

– Я хотел, чтобы она продолжала – и чтобы стала великой. Да, великой. Меня совершенно не волновало, вернется ли она в Штаты, или пьесу поставят здесь. Я бы ее в любом случае поддержал. Трудно смириться с тем, что она мертва, вот и все… Это ранит больнее яда. Я хочу убраться из этой страны. Я никогда не понимал, что люди должны думать обо мне. Вот и старик Канифест посмотрел на меня, когда я сообщил ему, что женат на ней, словно я вошь. Что со мной не так? Слушайте, я вам рассказал, что уже сделал, – оживленно продолжил он. – Я нанял лучший в Лондоне «роллс-ройс», закрытую машину с сиденьями, раскладывающимися в ложе, чтобы отвезти ее обратно в Лондон. Машина сейчас здесь, с шофером, одетым в черное. Мы заполним кузов цветами, и она поедет в Лондон в составе похоронной процессии, какую здесь не видали со времен… со времен…

Он говорил совершенно серьезно. Пытался, как мог, воздать ей последние почести.

– Ну, сначала придется пройти некоторые формальности, – перебил его Г. М. Медленно, отдуваясь, он поднялся на ноги. – Мы с инспектором Мастерсом идем в павильон. Можете тоже пойти чуть позже, если хотите. Говорите, вы рассказали это все Канифесту вчера после обеда? Это вы сами придумали так сделать?

– Да, отчасти. Погодите… Да. Думаю, да. Не помню. Просто все началось, когда мы с Карлом разговаривали. Карл навестил меня в больнице, перед тем как отправился сюда. – Эмери пытался говорить ясно, и ему снова пришлось прибегнуть к фляжке. – Он сказал, что так будет правильно. Сказал, поедет сюда умаслить братца Бохуна и наобещать ему бог весть что, чтобы проникнуть в дом. Боже, да это смешно! Он собирался предложить старику Бохуну пятьдесят тысяч в год за работу консультантом.

– Гм… серьезное предложение, да.

– Не несите чушь!

Г. М., вольно или невольно, повысил голос, и Эмери, сам того не замечая, подхватил его тон.

– Значит, Райнгер знал, что вы были женаты на Тэйт, да?

– Догадывался. В любом случае я признался, когда он сказал, что нужно действовать быстро.

– А Джон Бохун знал?

– Нет.

– Аккуратнее, сынок. Уверены, что вы вполне владеете собой? Успокойтесь. Джон Бохун знал?

– Она сама сказала мне, что нет! Клялась мне, что не рассказывала ему.

Г. М. выпрямился.

– Ну хорошо, – сказал он голосом, лишенным выражения. – Поищите вашего друга Райнгера; может, вам удастся помочь ему протрезветь. А мы идем в павильон. – Он огляделся, уголки его губ опустились. – Где мой племянник? Где Джеймс Б. Беннет? А! Гм. Идемте. Я хочу знать, как именно она лежала на полу, когда вы ее нашли. И еще кое-что. Пошли.

Беннет бросил взгляд на Катарину, которая не издала ни звука с момента приезда Эмери. Она не заговорила даже тогда, когда дала ему знак идти.

Г. М. тяжело шагал впереди, за ним – Мастерс, быстро писавший что-то в блокноте. Беннет последовал за ними по коридору к двери, где инспектор Поттер сражался с представителями прессы. Беннет второпях схватил чужое пальто.

– Задержитесь, – бросил Г. М. Мастерсу, – и пообщайтесь с ними. Потом приходите. Нечего сказать! Нечего сказать! – Он открыл дверь. – Заходите, ребята, и поговорите со старшим инспектором.

Он протолкнулся сквозь толпу, ревниво, с ядовитым шепотом обороняя древний порыжевший цилиндр на сгибе локтя. Потом дверь захлопнулась.

Они постояли на боковом крыльце, вдыхая обжигающий морозный воздух. Слева посыпанная гравием дорожка шла немного под откос и под сводом дубовых ветвей сворачивала в сторону шоссе, до которого было ярдов двести. Справа тянулись вниз луга, и в небе кружился вихрь снежинок. В этих бесшумно летящих хлопьях было что-то настоящее, что-то целительное, будто они могли стереть все следы на свете. Это был знак и предзнаменование – как и машина на подъездной дороге. Вообще машин тут было полно, но длинный «роллс-ройс» с задернутыми шторками черным пятном выделялся на снегу, словно сама Смерть ждала Марсию Тэйт. Его присутствие казалось абсурдным, но отнюдь не было таковым. Он выглядел еще мрачнее рядом с небольшой кричаще-желтой машиной Эмери с яркими буквами «СТУДИЯ СИНЕАРТС» на боку и бронзовым аистом на пробке дымящегося радиатора. Жизнь и Смерть ждали рядом. Беннет осознал, что думает о каких-то дурацких символах – жизнь, аист, черный катафалк, таинственные дороги, на которых черная машина всегда обгонит желтую. Но больше всего он думал о Марсии Тэйт.

Топая по дорожке рядом с Г. М., он пытался выбросить этот образ из головы, посмотрел на часы и увидел, что уже почти полвторого. Вчера в это время тоже падал снег.

– Да, верно, – донесся голос Г. М.

Беннет обернулся и увидел устремленные на него пугающие маленькие глазки. Темное пятно за пеленой снега, с нелепым цилиндром и траченным молью меховым воротником, Г. М. выглядел карикатурой на старого актера. – В это время вчера началась вся эта история. Что я там слышал про вас и девушку?

– Я только утром с ней познакомился.

– Гм. Она похожа на Марсию Тэйт. Это и есть причина?

– Нет.

– Ладно, я не возражаю. Главное – убедиться, что она не убийца, – Г. М. поскреб подбородок, – или не родня убийце. В первом случае очень неудобно, во втором – немного неловко. Можете взглянуть на это с такой точки зрения? Нет, не думаю. Вы бы ничего не стоили, если бы могли. В любом случае она приехала сюда в последнюю ночь не для того, чтобы брать интервью у Тэйт. Нет, нет, сынок. Она слишком сильно хотела доказать, что дочь Канифеста этого не делала. Но она думает, что делала.

– Вы так считаете?

– Да что ж вы так привязались к одной мысли-то? Миссис Томпсон не могла поклясться, что это женщина. Нет, нет. Немного расширьте свой горизонт. Представьте, что это не так. И потом, есть еще причина, по которой старику ой как не хочется верить, что эта Луиза Кэрью приехала и проломила голову Тэйт. Я не стану обсуждать замечательную изобретательность девушки, пролетевшей сто футов над снегом, я лишь спрошу вас: почему она делала это так долго?

– Не понимаю.

– Она приехала в полвторого. Судя по тому, что говорит Мастерс, Тэйт убили уже после трех. Она приехала спорить и возмущаться, как вы уверяете, и когда это не сработало, она начала действовать. Это отняло почти два часа. Я не могу представить себе никого, кто спорил бы с Тэйт два часа и не взбесился бы раньше. Но отбросим это и посмотрим на то, что действительно важно. Тэйт ожидала посетителя – Джона Бохуна. Если вы в этом сомневаетесь – прочь сомнения! Она ждала важных новостей о Канифесте. А вы можете себе представить Тэйт, которая кого-то ждет, например милого друга, и тут заявляется дочь человека, которого она держит на крючке мыслью о браке? Она быстро избавилась от Уилларда, но позволила этой девице Кэрью пробыть с ней два часа, пока ждала, что Бохун приедет с минуты на минуту? Вряд ли. Два часа порой тянутся ужасно долго, сынок.

– Послушайте, сэр! Вы что, возвращаетесь к мысли Райнгера, будто Бохун приехал сюда ночью? Мы ведь знаем – Джон вернулся не раньше трех.

Г. М. молчал. Они шли вдоль почти занесенных снегом следов к аллее. Г. М. сдвинул шляпу на лоб и осмотрелся. Затем оглянулся на дом, до которого было ярдов сто вверх по склону. И словно измерял взглядом расстояние.

– Пока я ничего не скажу, мой мальчик, разве что предположение Райнгера о затоптанных следах было еще глупее, чем вы могли вообразить. Джон Бохун пришел сюда именно в то время, о котором сказал, тут все сходится, а пока он не пришел, следов не было. Нет, нет. Меня беспокоит отнюдь не это. Меня чертовски беспокоит его поведение в Лондоне: нападение на Канифеста, когда он решил, что убил его…

Тут Беннет вспомнил то, о чем в суматохе уже успел позабыть. Он спросил, что случилось и что именно Канифест сказал Мастерсу по телефону. Г. М., который внимательно осматривал аллею, нахмурился:

– Не знаю, сынок. Кроме того, что сообщил мне Мастерс. Кажется, Мастерс пытался подражать голосу Мориса и произнес: «Слушаю». Тогда Канифест сказал: «Я хотел поговорить с вами, Бохун, но я надеюсь, что мне не придется объяснять, почему я попросил немедленно отослать домой мою дочь». Вроде того. Мастерс говорил, что голос был слабый и дрожал. Потом Мастерс сказал: «Почему? Потому что Джон дал вам в челюсть и думал, что вам пришел конец, а вы отделались сердечным приступом?» Разумеется, тот понял, что это не Морис, и все твердил: «Кто это? Кто это?» Ну, Мастерс ответил, что он офицер полиции и что Канифесту лучше бы приехать сюда и помочь нам, если он не хочет впутаться в нехорошую историю. Он пережал, понимаю. Сказал, дочь Канифеста обвиняют в убийстве и все такое. Мастерс смог понять лишь, что вчера вечером Бохун проводил старика до дома, зашел через черный ход и попытался вернуться к «одному важному делу», началась ссора, и Джон погорячился. Естественно, Канифест едва ли будет распространяться по этому поводу. Мастерс сказал, мол, езжайте сюда, сердечный там приступ или нет, и повесил трубку, оставив Канифеста переваривать возможные последствия обнародования, если он не будет сотрудничать с полицией.

– Это довольно-таки прямолинейно…

Г. М. хмыкнул.

– Разве? Теперь в павильон. – И он пошел вперед, переваливаясь и раздраженно хлопая по деревьям рукой в перчатке. – Слушайте, разве они не говорили, что оставили тело там, а на катафалке увезли Бохуна к врачу? Гм, да. Я на это надеялся. Платок есть? У меня очки снегом залепило. Да что вам покоя-то не дает?

– Сэр, черт возьми, если не было следов, а женщина убита…

– А, вы об этом? Вы прямо как Мастерс. Забавно, но как раз это самое простое. Я не говорю, что знаю, как это все было сделано, еще не взглянув на павильон. Но у меня есть сильная зацепка, очень сильная. А если я найду там то, что рассчитываю найти…

– То узнаете, кто убийца?

– Нет! Не забегайте вперед. Пока я могу вам сказать лишь то, что два-три человека точно невиновны. И это тоже не по правилам. Обычно эти ловкие трюки сразу выдают убийцу, едва вы поняли, как именно создана иллюзия. Особенное преступление – особенные обстоятельства, а обстоятельства эти, как правило, подходят одному человеку, будто шапка палача, когда вы понимаете, в чем они состоят. Ну, у нас тут исключение. Даже если я прав, это может не приблизить нас к решению, потому что…

– Потому что?..

Они вышли на открытое пространство перед замерзшим озером, теперь испещренное следами. В павильоне не горел свет, и он выделялся темной массой на фоне призрачной белизны снега. В этом окутанном снегом мире было так тихо, что они слышали, как снежинки шуршат, опускаясь на ветви.

– Когда я ругал Мастерса, – сказал Г. М., – я думал, что сумею ловко сработать и загнать его в тупик. Я спросил, не случайно ли убийца дошел до места преступления и вернулся, не оставив следов, и глупо так засмеялся. Но, сынок, в этом-то вся трудность. Именно так и было.

Беннет огляделся. Он начинал испытывать то самое смутное ощущение, что и тогда, когда появился на этом лугу на заре: чувство, что его заперли в каком-то сумеречном месте, где настоящего не существует и мертвая Марсия Тэйт в роскошном интерьере времен Стюартов такая же живая, что и дамы в лентах, накрашенные, завитые, улыбающиеся поверх страусовых вееров за карточными столами веселого монарха…

Он резко поднял глаза.

В павильоне зажегся свет.

Глава четырнадцатая

Пепел в павильоне

Тонкие полоски света желтели сквозь венецианские шторы в комнате слева от двери: одинокое сияние посреди озера. Г. М. сунул погасшую трубку в рот.

– Возможно, там кто-то из людей Поттера, – сказал он. – Или нет. Зажгите спичку и посмотрите, есть ли свежие следы…

– Снег их уже присыпал, – отозвался Беннет, истратив несколько спичек, – но, похоже, свежие. Большого размера. Нам нужно…

Г. М. двинулся вперед, настолько тихо, насколько позволял скрип его туфель. Дорожку снова припорошило снегом, и нужды в секретности не было. Когда они подошли, оказалось, что входная дверь открыта.

– Я предполагал, – донесся из темного проема голос Джервиса Уилларда, – что застану там кого-то. Приношу глубочайшие извинения, что вошел без разрешения. Но полиция уехала, и дверь была открыта.

Он стоял, чуть наклонив голову, и свет из гостиной сбоку освещал его красивое лицо, на котором теперь не было заметно морщин. На нем был строгий черный костюм, и из-за игры теней казалось, что он в темном парике.

– Вы сэр Генри Мерривейл? – сказал он. – Я, пожалуй, пойду. Надеюсь, не помешал. Она все еще в спальне.

Если Г. М. и уловил странный оттенок в его голосе, то не обратил внимания. Он лишь бросил на Уилларда быстрый взгляд и затопал по ступеням.

– Вообще-то, я хотел поговорить именно с вами, – объявил он, словно досадуя на собственную рассеянность. – Идите-ка сюда. Гм. Да. Вот оно что, значит… – Отодвинув парчовую штору на проходе в гостиную, он окинул комнату взглядом и вошел. – А-а!

Электрические свечи затрепетали над черно-белым мраморным полом, отбрасывая блики на вазы из кованой бронзы на японских лаковых шкафчиках тускло-красного цвета. Уиллард проследовал за Беннетом и теперь тихо стоял спиной к камину.

Г. М. сказал:

– Я видел вас в «Колоколах». Вы, конечно, не Ирвинг, но были чертовски хороши. А Отелло – вообще ваша лучшая роль. Так зачем вы играете в салонной комедии?

– Спасибо. – Уиллард медленно огляделся. – Возможно, потому, что это такой салон, и у него была такая хозяйка.

– Я имею в виду – просто интересно, – вы тоже были вхожи в ее гостиную?

– Только в гостиную.

– Гм. Я так и подумал. Хочу задать вопрос относительно прошедшей ночи, потому что вы, возможно, последний, кто ее видел, перед тем как сюда проник убийца. Итак, когда вы с Бохуном и Райнгером проводили ее сюда, где вы устроились? Здесь?

– Нет. В спальне. Но мы не устроились… даже не присели. Ушли через несколько минут.

– А когда вернулись, где вы находились?

– В спальне. Я выпил с ней по бокалу портвейна.

– Так, – с отсутствующим видом буркнул Г. М. – Спичка есть?

В глазах Уилларда мелькнули искорки.

– Простите, вчера я отдал последний коробок Марсии, а цветные, какие используют в доме, я не ношу с собой. Зажигалка подойдет?

– Вполне, – кивнул Г. М. Уголки его рта снова опустились. – И бога ради, не думайте, что я пытаюсь умничать. Демонстрировать подозрительность – плохая тактика, как с моей стороны, так и с вашей. Если бы у меня были сомнения, я бы начал с того, что попросил зажигалку. Я просто хотел осмотреть камин…

Щелкнув зажигалкой Уилларда, он внимательно посмотрел на пушистый серый пепел и обуглившиеся дрова. Затем сунул руку под широкий дымоход и вытянул шею, чтобы заглянуть туда.

– Тяга хорошая. Заметили? Труба большая. Гм, да. И железная лестница для трубочиста. Но все же я не думаю…

Его тусклый взгляд блуждал по камину и краю ковра.

– Теперь другая комната. Зажигалка мне еще понадобится.

Уиллард пошел вперед, встал слева от двери в спальню и зажег свет. Беннет напрягся, пытаясь сохранить спокойствие, но зрелище оказалось менее жутким, чем он опасался. Маленькая комната выглядела как-то по-деловому, много зеркал, кровать с красным балдахином. Повсюду, где можно было найти отпечатки пальцев, были следы дактилоскопического порошка. Тело лежало на кровати и было накрыто простыней, но все остальные предметы люди Поттера оставили именно в таком виде, как их впервые увидел Беннет. Осколки графина валялись на краю ковра перед камином, разбитые бокалы – в камине, кочергу опять сунули в золу, один стул стоял, другой был перевернут справа от камина; опрокинутый табурет, разбросанные обгорелые спички – все это снова стало декорацией убийства.

– Гм, – сказал Г. М.

Он близоруко подошел к камину и внимательно осмотрел золу. Заглядывая в трубу с зажженной зажигалкой в руке, он едва не испортил цилиндр и вполголоса выругался. Затем поднял кочергу, фыркнул и снова ее положил. С трудом опустился на колени осмотреть разбитое стекло, и это немного приободрило его. Затем его внимание привлекли почти сгоревшие спички. Он подошел осмотреть занавешенную нишу с вешалкой и перебрал ее содержимое, пока не нашел серебряное платье. Взглянув на допотопную ванную, Г. М. вернулся в середину комнаты, поднял палец и сурово ткнул в своих спутников, стоявших в проходе.

– Идиоты! – взревел Г. М.

Идиоты переглянулись.

– Да, я имею в виду именно вас. – Г. М. все еще тыкал в них пальцем. – Вы, Мастерс и все прочие, кто здесь был. Что, в наши дни ни у кого мозгов не осталось? Упомянуть только одну из целого вороха подсказок, оставленных специально для вас… Вы что, смотрите на камин и ничего не замечаете?

– Ну, сэр, – сказал Беннет, – если вы имеете в виду, что убийца пришел и ушел по дымоходу, это вполне возможно. Но я не думаю, что ему это сильно помогло бы. Проблема в том, как он дошел до павильона и ушел обратно. То есть даже если он вылез на крышу, ему все равно нужно было преодолеть сто футов снега. Он ведь не Санта-Клаус.

Г. М. надулся:

– Значит, старика водить за нос вздумали, да? Водить за нос меня? И это ваша благодарность! Ладно, ладно! И вот что я сделаю, молодой человек: я не скажу вам, что я имел в виду. Ха-ха, вот вам и наказание! На самом деле я, в общем-то, и не думал о дымоходе.

– Что значит «в общем-то», сэр Генри? – спросил Уиллард.

Г. М. злобно кивнул:

– Я скажу вам, что это значит. Это значит именно то, что сказал мой старый друг Рихтер, когда дирижировал Лондонским оркестром и вторая флейта два раза подряд сыграла не ту ноту на репетиции. Рихтер тогда ударил палочкой об пол и сказал: «Вы, вторая флейта! Я, конечно, потерплю то, что вы творите, раз, ну два, пусть иногда, но терпеть это всегда – ни за что!» Вот что я чувствую, и я скажу это Мастерсу, когда он объявится. Я сюда пришел не для того, чтобы меня оскорбляли. А теперь я задам несколько вопросов…

Он проковылял к кровати, поднял угол простыни и бегло осмотрел тело. В этот момент сама атмосфера в холодной комнате изменилась. Свет из большого окна падал на лицо, вымытое губкой, черные волосы были аккуратно разложены по подушке.

Беннет отвернулся, потом снова посмотрел – и встретился взглядом с Г. М., который склонился, словно колдун, над неподвижной красавицей.

– Она умерла, – сказал Г. М., – в четверть четвертого… Когда вы пришли утром, штора была поднята или опущена? Вспомните.

– Поднята. Я это точно помню, потому что пытался открыть окно, чтобы немного проветрить, и вспомнил, что в таких случаях ничего нельзя трогать.

Г. М. вернул простыню на место и посмотрел в окно.

– Окна чьих-то жилых комнат над конюшней на одной линии с этим. Вы же это заметили? Ладно. Теперь идите сюда и покажите мне, как она лежала на полу, когда вы ее увидели. Я знаю, что вы будете чувствовать себя глупо, но лягте и покажите. Ага. Хорошо, можете встать. Это значит, что многие из тех обгорелых спичек были разбросаны рядом с ней, словно их хотели бросить в камин… Так, а когда вы вошли, не было ощущения, что она уже ложилась? Кровать была разобрана?

– Не думаю.

– Простите, что вмешиваюсь, – беспокойно сказал Уиллард, – но мне кажется, что этим спичкам уделяют много внимания, а они могут вообще ничего не значить.

– Да ладно… – Г. М. напрягся. – Вы что, думаете, кто-то сидел тут, зажигал сигареты одну за другой и бросал обгоревшие спички на пол? Одна спичка сгорела почти полностью, или даже две, а всего их пятнадцать или шестнадцать, то есть кто-то зажигал их в темноте.

– Ну хорошо, – не сдавался Уиллард. – Предположим, Бохун обнаружил тело в полумраке и зажег спичку, чтобы убедиться…

Г. М. надул щеки:

– Тем не менее он не говорил об этом, да и невозможно представить причину, которая заставила бы его это скрывать, а вообще-то, не нужна дюжина спичек, чтобы убедиться, что кто-то мертв. И потом, сдается мне, в это время и так было довольно светло, верно?

Г. М. резко обернулся. Беннету показалось, что у этого вопроса есть какая-то скрытая цель.

– Да, – сказал он, – я помню, что свет из окна падал прямо на нее.

– Но черт возьми, – взвился Уиллард, – ее убили не в темноте!

Г. М. отчего-то вдруг очень развеселился. Он сдвинул шляпу набок и выглядел почти благодушным.

– О, это странное дело, сынок. Очень, очень странное. Почему посетитель жжет спички в темноте? Почему две спички совершенно одинаковые? С чего вдруг посетитель обозлился и швырнул два бокала, а потом растоптал их? Кстати, это сделали не вы, правда?

– Что?

– Гм. Я лучше покажу. Идите сюда и взгляните. Видите графин? Заметили, какой он тяжелый? Обратили внимание, что он не на каминной полке, а на ковре. Попробуйте разбить его, просто перевернув небольшой табурет. Посетитель же расколошматил его вдребезги. Теперь посмотрите на битое стекло. Вы когда-нибудь видели осколки, образовавшиеся при падении на пол? Ставлю пятерку, что нет. Они на камне, куда посетитель их специально положил.

– Но в драке…

– Хо-хо, – сказал Г. М., поправляя пальто. – Как-нибудь проведите эксперимент. Поставьте на пол такой бокал, имитируйте, что кто-то прошел по комнате и при этом боролся, и посмотрите, сможете ли вы на него наступить. Они покатятся, сынок. Скользкие, как угри. И когда вы прикинете вероятность разбить так не один бокал, а целых два, вы, я думаю, поймете, что старик прав. Что, кто-то сказал, будто мы и с места не сдвинулись? А теперь о трубах…

Они не слышали, как открылась дверь гостиной, не слышали и шагов. Но почувствовали поток холодного воздуха, который тронул золу в камине и (как краем глаза увидел Беннет) простыню, закрывавшую тело Марсии Тэйт. В этом было что-то настолько странное, что все на мгновение замерли. По комнате разнесся высокой голос:

– Итак, кто-то наконец подумал о трубе? Поздравляю.

Морис Бохун, закутанный в шерстяной шарф, в щегольском твидовом кепи, надвинутом на один глаз, стоял в дверях, опираясь на трость. Его стеклянный взгляд блуждал по фигуре на кровати. Потом он чуть насмешливым жестом снял кепи и превратился в живое воплощение осуждения. За его спиной возвышался разъяренный Мастерс, отчаянно жестикулировавший.

– Но даже если вы и подумали об этом, что удивительно, – сказал Морис, странно щелкнув челюстью, – полагаю, я могу сообщить больше деталей, чем кто-либо. Не возражаете, если мы пройдем в другую комнату? Я… не выношу вида смерти!

Он быстро попятился.

– Имейте в виду, сэр, – сказал Мастерс из-за плеча Мориса, впившись взглядом в Г. М., – я не говорю, что поверил ему. Я не говорю, что это правда. Но если вы выслушаете то, что хочет сказать мистер Бохун…

– Покорно благодарю, инспектор.

– По крайней мере, это многое объясняет из того, что нас озадачивало. И в каком-то смысле…

– Хватит мямлить, Мастерс, – сурово произнес Г. М. – Не выношу, когда мямлят. И вообще, что это за чертовщина? Можно уже мне немного покоя, чтобы никто не врывался, неся всякую чушь?

Морис чуть подался вперед.

– Вы должны простить старшего инспектора, – запротестовал он. – Он, пусть и несколько неумело, хотел сказать о том, что называют справедливым воздаянием… Мистер Карл Райнгер, по злобе своей, утром пытался повесить убийство Марсии Тэйт на моего брата Джона, но придумал для этой невозможной ситуации нескладное объяснение, которое не выдерживает ни малейшей критики.

Он помолчал и снова попятился, глядя стеклянными глазами на неподвижное тело. Потом резко заговорил:

– Если удосужитесь перейти в другую комнату, сэр Генри, я вам покажу, каким образом мистер Карл Райнгер сам убил мисс Тэйт и попытался при помощи неумелой уловки ускользнуть от моего внимания. Я не хотел говорить с вами в доме, дабы это не повлекло за собой неловкую ситуацию. Вы последуете за мной? Благодарю вас. Я… не переношу вида смерти.

И снова он попятился из комнаты, да так поспешно, что споткнулся и устоял на ногах, лишь схватившись за косяк.

Глава пятнадцатая

Второй замысел повешения

Вечером, в полседьмого, Беннет сидел в большом кресле у огня у себя в комнате, и у него не было сил даже переодеться к ужину. Мозг словно налился свинцом, сквозняки гуляли по комнате, и Катарина еще не вернулась от доктора Уинна, хотя она позвонила и сообщила, что Джон точно поправится.

Телефонные сообщения: «Говорит секретарь лорда Канифеста. Его милость в данный момент едва ли сможет приехать на машине по причине случившегося вчера вечером сердечного приступа, он прикован к постели. Если это вызывает сомнения у полицейского, звонившего нам, предлагается связаться с личным врачом его милости». Бла-бла-бла.

Беннет поднял глаза на потемневшую картину над камином, посмотрел на рубашку без запонок, лежавшую у него на коленях. Убийство, самоубийство, да хоть апокалипсис – вопрос о калориях и черных галстуках не отменяется. Морис был сегодня на подъеме, он даже распорядился, чтобы подали какой-то особенный шерри вместо коктейля, чтобы порадовать сэра Генри Мерривейла. Сэр Генри Мерривейл согласился переночевать в Белом Монастыре. Иными словами, подумал Беннет, какого дьявола задумал Г. М.?

А был ли Морис прав относительно убийства? Пока Беннет, Мастерс и Г. М. возвращались из павильона, а Бохун и Уиллард шли за ними на некотором отдалении. И Г. М. нашел облегчение, шепотом сделав несколько замечаний касательно Мориса, его характера и привычек, и замечания эти жгли ухо того, кто их слышал. Но и все. Когда Морис изложил свою теорию убийства, Г. М. лишь что-то проворчал себе под нос. Сидел с непроницаемым лицом при свете свечей в гостиной павильона, пока Морис ловко плел сети для Карла Райнгера. Мастерс был впечатлен, и Уиллард, по всей видимости, тоже. Беннет также готов был признать, что и он весьма впечатлен. Но про Г. М. сказать этого было нельзя.

– Говорите, – пророкотал он, – Райнгер все еще мертв для мира и по-прежнему у себя в комнате? Что ж, пускай. Полагаю, вы не побоитесь повторить ему это в лицо?

И тогда?.. Беннет сомневался, что Г. М. поверил этому объяснению. Однако все звучало так складно и правдоподобно, да еще и выглядело как попытка восстановить справедливость. Когда Райнгер выдвинул обвинение, указывая на следы Джона Бохуна, он коснулся змеи, которая могла ужалить в ответ. Снова раздался голос Мориса, он говорил тихо, размеренно, с ноткой предостережения:

– Утром я понял, что этот тип Райнгер, по всей вероятности, виновен, и я могу сказать вам, как он это сделал. – Его маленькая голова на змеиный манер повернулась к Мастерсу. – Вы, вероятно, помните, инспектор, что я намекнул на возможность разрешения загадки, которая вас беспокоит? Ну конечно помните. Полагаю, вам также очевидно, почему я не мог говорить об этом?

Мастерс взорвался:

– Я не понимаю, чего вы добиваетесь, сэр, и это факт. Да, я знаю почему. Вы задумались, потому что впереди маячило деловое предложение этого Райнгера. И если он и правда собирался предложить вам фантастическую работу за фантастические деньги, вы, как я догадываюсь, были готовы прикрыть совершенное им убийство.

Морис выглядел лишь немного озадаченным и обеспокоенным.

– Конечно, это было вполне логично, разве нет?

– И вы верите в сомнительное предложение Райнгера?

– Признаюсь, – резко произнес Морис, – на миг я увлекся! А что тут можно было подумать? Эти американцы, как известно, ничего не смыслят в деньгах, особенно те, что из мира киношников. И потом, да будет мне позволено сказать, я знаю себе цену. Но когда мне посчастливилось услышать разговор между вами, сэр Генри, и этим отвратительным типом Эмери, последние сомнения развеялись. Он сознательно меня дурачил. – Морис овладел собой и заговорил спокойнее, чтобы хоть самому себя дураком не выставить. – Я вот подумал, не специально ли сэр Генри говорил с Эмери так громко?

Г. М. сонно заморгал:

– О, возможно. Возможно. У меня не идеальное зрение, но я заметил, что за дверью витает что-то серое, призрачное, и я подумал, что вы тоже заметили. А?..

Пытаясь отогнать эти образы, Беннет встал и прошелся по комнате. Он отложит эту проблему до тех пор, пока не найдет, с кем ее обсудить, – лучше, конечно, с Катариной, поскольку в этой истории замешана Луиза Кэрью. Г. М. настоял, чтобы Луизу до вечера не допрашивали, и Морис (вдохновленный своей теорией) был этим доволен.

Проблема же никуда не делась. Беннет поправил галстук и стал надевать пиджак, когда в дверь постучали.

– Можно войти? – раздался голос Катарины. – Знаю, время неподходящее, но мне нужно было вас увидеть. Все хорошо, я только что от Джона – он еще без сознания, но уже вне опасности.

Она была без шляпы, в тяжелом твидовом пальто, припорошенном снегом. От холода щеки ее разрумянились.

– Вообще-то, у меня еще есть хорошие новости. Удивительные. Я заглянула к Луизе – она встала и спустится к ужину. Смешно, я давно так хорошо себя не чувствовала. – Она подошла к огню и протянула руки, откинула назад волосы и посмотрела через плечо. – Кстати, что там с дядей Морисом?

– В смысле?

– Он воодушевлен – и это мне не нравится. Томпсон рассказал, что была какая-то ссора по поводу этого Райнгера, и тот, другой, хороший, Эмери, весь день пытался его протрезвить. Только все не получалось, по словам Томпсона, он бредит и поет на весь дом, а дядя Морис этого не выносит. Но когда я пришла, мистер Эмери спускался по лестнице, дядя Морис вышел и похлопал его по плечу. Трудно поверить в такое, если знать Мориса. И он сказал, мол, куда направляетесь? У Эмери был нездоровый вид, и он выглядел очень расстроенным. Я хотела остановить его и спросить, не могу ли чем помочь, но я с ним не знакома. Он сообщил, что снял номер в отеле в Эпсоме, неподалеку, где будут держать ее…

– Успокойтесь, никаких дешевых ужастиков!

– Ну, просто дядя Морис сказал: «Вы друг мистера Райнгера?» Эмери ответил: «Вообще-то, да, а что?» И дядя Морис ему: «Значит, вы должны остаться на ужин. Вы услышите кое-что интересное». Эмери так странно на него посмотрел, и, надо полагать, что-то его беспокоило, потому что он произнес: «Вы приглашаете меня отужинать? А вы знаете, что делает Канифест?» Говорю же, он был расстроен! Ну, потому что люди думают, будто он… он сам употребил это слово – «ничтожество». А дядя Морис сказал: «Если вы друг мистера Райнгера, я буду рад вам, как никому другому». Понимаете, на него совсем это не похоже.

– Похоже даже больше, чем вы думаете.

Она опустила руки и повернулась к нему:

– Я не понимаю.

Он рассказал ей – но только про обвинение, и добавил:

– Садитесь, дайте мне объяснить, потому что… это касается вас. И это касается Луизы. Вы будете откровенны со мной?

– Да, кроме одного момента… Это не имеет отношения к убийствам.

Она смотрела на него, дерзко запрокинув голову, но он видел, как у нее дрожат плечи, поднимается и опускается грудь.

– Нет! – сказал она вдруг почти истерическим тоном, когда он сделал шаг вперед. – Вот что я имела в виду, когда сказала, что не могу быть откровенна с вами во всем. Не сейчас! Не сейчас. Понимаете? Я мерзкая, маленькая… не знаю! Расскажите мне про Мориса. Это будет честно.

– Морис, – произнес Беннет, получая удовольствие от того, как резко прозвучало презираемое им имя, – обвинил Райнгера в убийстве Марсии. Я вам уже рассказывал. И я собирался спросить, действительно ли вы считаете, что Луиза ходила в павильон. Потому что, по словам Мориса, это было именно так. Присядьте. Вас это беспокоит.

– Вы действительно полагаете, что Райнгер… А что об этом думает этот ваш сыщик, умеющий видеть сквозь стены?

– Вот этого я не понимаю. Единственное, о чем он сказал мне, причем совершенно серьезно, – что Райнгер мог такое сделать. Но я сомневаюсь, что он верит…

– В том-то и дело. Райнгер стал подбивать к вам клинья вчера вечером, и Марсия это заметила. Ей это не понравилось. Она любила, чтобы мужчины плясали вокруг нее, словно марионетки, и бывала не в духе, едва только кто-то из них начинал смотреть в сторону, вы сами это признали. Вы помните, как сказали нам, что Марсия с ним заговорила, и он ответил: «Вы серьезно?» По словам Мориса, это было приглашением в павильон вчера ночью.

Глаза Катарины расширились и тут же сузились. Она вспыхнула:

– Когда я увидела Райнгера на лестнице в полвторого и он сказал: «Можете забыть, о чем я вас просил сегодня, у меня есть дела поинтереснее», на самом деле он имел в виду, что позже пойдет в павильон. Так?

– Да. Но Морис считает, что она приглашала Райнгера не на любовное свидание, хоть Райнгер и не знал этого. Она приглашала его туда, чтобы вместе с вашим дядей Джоном – успокойтесь, я ничего против него не имею – они могли загнать Райнгера в угол и, если понадобится, свернуть ему шею…

– Но зачем?

– Потому что это Райнгер подбил Эмери рассказать лорду Канифесту о браке. Марсия знала, что справится с Эмери, но Райнгер все усложнил, он играл на нервах у Эмери, и это он отправил его к лорду Канифесту. Да, за всем этим стоит Райнгер, и не важно, обвиняем мы его в убийстве или нет. До Марсии дошли слухи, что кое-кто проболтался. Вот почему Джон отправился к Канифесту… – Беннет замялся, и Катарина жестом дала ему понять, чтобы он продолжал. – Джон мог знать, а мог и не знать, что Марсия замужем за Эмери. Эмери считает, что он не знал, но, как бы то ни было, хватило и того, что Канифест уничтожил его заветную мечту о спектакле. И Джону также было известно, кто надоумил Эмери отправиться к Канифесту. Сегодня утром в разговоре с Уиллардом и со мной он упомянул, что за этим стоит Райнгер. Понимаете? Слухи дошли и до него, и до Марсии. И Марсия пригласила Райнгера в павильон ночью, потому что ждала Джона с дурными вестями, они с Джоном собирались вместе предъявить это Райнгеру.

– Но они этого не сделали! И не могли, потому что…

– Нет, не сделали. Вот и все. – Он задумался, знала ли она о проблемах Джона с Канифестом, и решил, что лучше пока не поднимать этого вопроса. – Потому что Джон задержался в городе, а когда она попыталась задержать Райнгера в надежде, что Джон вернется, ей пришлось иметь с ним дело один на один.

– Ах, черт, все сходится даже слишком хорошо!

– Вплоть до того, какую роль в этом играла Луиза. Луиза оказалась замешана в этой истории помимо собственной воли. Загадочная женщина, которую миссис Томпсон видела на лугу в полвторого, та, что растревожила собаку, была Луиза. Она шла в павильон, чтобы в последний раз попробовать достучаться до Марсии. Если бы Марсия не послушала доводы рассудка, она не стала бы ее убивать, но эта ваша подружка-тихоня собиралась хлестнуть Марсию по лицу и изуродовать ее охотничьим хлыстом.

Катарина побледнела. Ему стало нехорошо при мысли о том, что он, похоже, прав. Кусая губы, Катарина молча смотрела на него.

– Как, – наконец сказала она, – об этом узнал дядя Морис? Никто не говорил про этот хлыст! Я никому не говорила. Пыталась скрыть.

– Да, знаю. Это все привычка Мориса подслушивать за дверью. Он слышал все, что говорилось в этом доме. И я вовсе не удивлюсь, если он слышит нас прямо сейчас.

Беннету повсюду мерещилось это чуть усмехающееся холодное бледное лицо с большим лбом и глазами-булавками. Картинка была настолько отчетливой, что он подошел к двери, открыл и выглянул. Немного успокоившись оттого, что в галерее пусто, Беннет вернулся.

– И он указал на то, что мы не приняли во внимание: что ни одна женщина не станет пользоваться тяжелым концом хлыста как орудием убийства. Тут дело в другом. Ясно как божий день, что она собиралась использовать этот хлыст в качестве кнута – того, чем можно изуродовать. И вот она пошла в павильон в полвторого. Райнгер же подумал, что собака залаяла, потому что вернулся Джон. Он вернулся к себе в комнату и подождал, чтобы Джон тоже ушел к себе и не мешал. Понимаете?

– Да, но…

– Не торопитесь. Примерно без двадцати два Райнгер спустился вниз (все еще одетый по-вечернему). Вышел через черный ход и направился к павильону, предвкушая ночь любви. А когда он там оказался, причем снег еще вовсю падал, то услышал шум. Была яростная ссора. У Луизы сдали нервы, и она пошла на Тэйт с хлыстом. Кто-то кого-то ударил, но Тэйт была сильнее и телом, и духом, и она выдворила Луизу, прежде чем Райнгер смог вмешаться. В тот момент Тэйт еще не знала, что отец Луизы отказался финансировать спектакль, и хотела максимально избежать лишних проблем. Луиза, все еще с хлыстом в руке, вышла оттуда в слезах, она совсем скисла, а Тэйт лишь смеялась. Ей это нравилось.

Вспоминая слова Мориса, Беннет понял, почему этот человек смог написать блестящую пьесу. Поражала ясность, с которой сухой, точный ум Мориса мог внедриться в чужие мозги и воссоздать душевную боль уязвленной женщины. У Беннета перед глазами снова встал Морис – вот он подается вперед, опираясь обеими ладонями на трость и чуть улыбаясь.

– Вы сами можете догадаться, что случилось с Луизой. Ее взвинченные нервы сдали, она вернулась в дом в истерике не позднее чем без четверти два. Она не сняла пальто, только мокрую обувь. Лежала в темноте и размышляла, пока едва не повредилась умом. И тогда она решила пойти к вам и все рассказать. И было это глубокой ночью. Можете себе представить более вескую причину, чтобы кого-то разбудить в такой час? По дороге к вашей комнате она заблудилась в темноте, и что-то, возможно просто тень, отняло у нее остатки рассудка – она закричала, а когда открыла глаза, вы с Уиллардом склонились над ней. Она рассказала бы вам все, но не могла этого сделать в присутствии Уилларда. И Луиза снова стала чопорной и нервной мисс Кэрью. Но когда она увидела кровь на себе, то тут же стала говорить о том, что в первую очередь приходит в голову девушкам такого плана, – о «таинственном мужчине», столь любимом старыми девами, который напал на нее.

Катарина тихо произнесла:

– Не может быть. Но это уже не важно. Это никак не связано с тем, что Райнгер был в павильоне. Я теперь знаю о «невозможной ситуации». Доктор Уинн мне все подробно объяснил. Если Райнгер убил ее, то как он это сделал?

– Ну, это самый простой трюк, какой когда-либо срабатывал, если это правда. Доктор Уинн рассказывал вам, как там все выглядело?

– Да. Продолжайте. Я хочу знать!

– Хорошо. Райнгер, когда снег повалил особенно сильно, с ликованием отправился на свидание. Наконец оценили павиана… Тэйт не хотела злить его, пока Джон не вернется с чем-то определенным; возможно, она считала, что с Райнгером все еще выгодно дружить, или немного опасалась его ума и злобы. Она была с ним очень мила и соблазнительна, ожидая, когда приедет Джон, чтобы сыграть свою роль. Но время шло, напряжение нарастало, два часа, полтретьего, а Джона все не было.

Взрыв, должно быть, пришелся на три часа, когда Райнгер стал что-то подозревать, а Марсия наконец поняла, что, если бы новости были хорошие, Джон уже вернулся бы. В общем, все рухнуло, и Джон боялся рассказывать ей. А Райнгер был в этом виновен. Толстый коротышка, который приставал к ней…

– Не надо!

Катарина вздрогнула.

– Боюсь, – сказал Беннет, – Морис был прав. И можете себе представить, что она ему сказала? Забавно, но, когда Райнгер утром передавал нам воображаемый разговор Марсии с Джоном, перед тем как заявить, что Джон ее убил, он выразился так: «Она впервые сказала ему, что на самом деле о нем думает». Это было для него как удар молнии, верно? Все, что он говорил про Джона, на самом деле относилось именно к нему. Он был в ярости (по уверению Мориса), но не утратил способности думать. Он понял, что, если убьет Марсию, проломив ей голову, обвинят, вероятнее всего, Луизу, которая, как он знал, совершила нападение на Марсию. Но как бы то ни было, он не вполне контролировал себя. Он убил ее тяжелой вазой из посеребренной стали или бронзы, каких полно в доме. Потом помыл эту вазу и поставил обратно на японский шкафчик, чтобы орудием убийства сочли хлыст Луизы. И с этим, девочка моя, – добавил Беннет, – не поспоришь, тут Морис прав. Поэтому он и говорит, что рассказ Луизы, как она столкнулась в темноте с убийцей, руки которого были в крови, – чистая выдумка. Каким глупцом должен быть убийца, чтобы идти от самого павильона, не отмыв руки? Там же есть вода. Даже если он не был знаком с павильоном, то воду стал бы искать там в первую очередь.

Девушка задумчиво потерла лоб ладонью.

– И это маленькое пятно крови, – пробормотала она, – появилось после попытки Луизы… А Райнгер? Ему же нужно было вернуться из павильона, верно? Но снег прекратился! Кроме того, если он знал, что заподозрят Луизу, почему пытался свалить вину на Джона?

– Разве вы не понимаете? Потому что он вынужден был поменять планы. Снег прекратился, а он на это не рассчитывал. Должно быть, это его потрясло – когда все, казалось бы, сложилось наилучшим образом, он вдруг понял, что снегопад окончился час назад и если увидят, что от павильона ведут только его следы, шанса свалить вину на кого-то еще не будет. Вот почему человеку не столь умному, как Райнгер, не хватило бы пороху вывернуться. Однако он смог – и блестяще. Понимаете?

– Подождите! Доктор Уинн говорил про обвинение, которое тот выдвинул против Джона. Но если он хотел обвинить Луизу, почему до сих пор не сделал этого? Кроме того, если он оказался в павильоне, как в ловушке, он мог бы наследить, а потом просто испортить следы, чтобы невозможно было узнать, кто их оставил. Райнгер сказал, что это заняло бы слишком много времени, потому что собака залаяла бы и перебудила бы весь дом. Но Райнгер-то знал, что Бурю заперли, поскольку слышал, как дядя Морис отдал распоряжение. Смазанные отпечатки на снегу сочли бы за следы, которые оставила Луиза, и он мог не спешить, правда?

Беннет достал сигарету и торопливо закурил.

– Умница! Именно об этом Мастерс и говорил вашему дяде. Но по дьявольскому стечению обстоятельств Райнгер оказался в еще худшем положении. Он не мог позволить себе рисковать временем. Он знал, что собаки не стоит бояться, однако…

– Что?

– Он ожидал возвращения Джона из города в любой момент! Естественно, Марсия, когда налетела на него, сказала, что ждет Джона. Она сказала ему, что Джон сразу явится в павильон. Но пока Джон не вернулся… Райнгер прекрасно знал об этом, иначе он услышал бы машину. В общем, если бы он стал возиться со следами и столкнулся бы с Джоном… Понимаете?

– Говорю же, это… бред какой-то… Но что он сделал? Что он мог сделать?

Беннет глубоко вдохнул.

– Так вот. Джон не приехал, и, если верить Морису, это подкинуло Райнгеру идею. Он знал, что ночью или рано утром Джон явится в павильон. Он либо придет туда сразу после возвращения из Лондона, либо придет рано утром покататься верхом. Райнгеру пришлось бы ждать, возможно весьма долго, но была велика вероятность, что Джон первым окажется рядом с Тэйт. А если не Джон, придет кто-то другой.

– Он слышал, как в три пятнадцать подъехала машина Джона.

Джон сразу не пришел, но это могло лишь означать, что он ненадолго задержался в доме. Райнгеру было рискованно пытаться выйти из павильона, не зная, каковы намерения Джона. И вот наконец он разработал для себя совершенное алиби. Вы видели Райнгера с утра?

Катарина как-то странно на него посмотрела.

– Да. Примерно в полдевятого. Он стоял в дверях своей комнаты и надевал этот кошмарный халат. Кажется, он гладил горничную по голове – да, это была Берил – и говорил, мол, хорошая девочка, умница. Я не знаю, был ли он уже пьян.

– Возвращаемся к теории Мориса. Берил была та девушка, которая сказала ему, что ночью Джон не спал в своей постели. Он всю ночь расхаживал по комнате с включенным светом, думая, хватит ли ему духу явиться к Тэйт с дурными вестями. Понимаете? И все же Райнгер, как я вам и говорил, не рискнул выйти из павильона… потому что видел свет в комнате Джона.

Морис задал очень важный вопрос: «Почему Райнгер с самого начала, пока мы еще не знали обстоятельств дела, спрашивал, спал ли Джон у себя? Что его заставило об этом думать?» И Морис ответил: «Потому что Райнгер видел свет в комнате всю ночь, и он вырабатывал схему, чтобы свалить вину на Джона». Ну вот, а утром вы видели Райнгера, он был все еще в вечернем костюме, так? По крайней мере, в рубашке и брюках?

– Д-да, думаю, да. Я не помню.

– Точно был, когда говорил с нами в библиотеке. Вы не заметили черные грязные пятна у него на плечах?

– Да, заметила, потому что подумала, что он еще более мерзкий, чем я полагала, и позволил…

Беннет встал, медленно сунул руку в проем камина, вынул и показал, что она испачкана сажей.

– Видите? Трубы огромные, там еще есть железные ступеньки для трубочистов изнутри. Райнгер снял пиджак, чтобы было легче двигаться, забрался внутрь и понял, что справится. После чего стал терпеливо ждать, пока Джон не придет. Нужно было выключить свет задолго до рассвета, чтобы никто в конюшне ничего не увидел и ничего не заподозрил. Но ему пришлось жечь в темноте спички, чтобы смотреть на часы. Он оставил входную дверь павильона открытой. Когда он услышал шаги Джона, то понял, что пора действовать. Вы все еще не понимаете? В то время как Джон обнаружил тело, Райнгер сидел в трубе. Он знал, что находится в безопасности, когда начался неизбежный обыск дома. Мы с Джоном провели этот обыск. Пока мы были в задней части дома…

– Но ему все равно нужно было выйти из павильона.

И тут Беннет вспомнил ужасный молчаливый триумф на лице Мориса, когда тот вдруг ткнул тростью в Г. М. и произнес последний пункт обвинения.

– Вы знаете, – сказал Беннет, слыша эхо собственных слов, – что у Райнгера нога маленькая, как у женщины? Мы заметили это утром в библиотеке. А у вашего дяди Джона самый большой размер обуви, какой только продается. Не думаете, что, к примеру, могли бы вернуться домой по его следам, не касаясь внешних краев, пока два идиота обыскивают другие помещения павильона? И когда вы пересекли бы озеро, изгиб аллеи мог скрыть вас из вида. Шагая в обуви шестого размера по следам десятого размера, вы могли бы передвигаться совершенно свободно и вернуться домой через дверь, которую Джон, уходя, оставил открытой. И поскольку могли возникнуть вопросы относительно размазанных следов, вы могли бы объяснить это так, как сделал Райнгер, – свалив вину на Джона Бохуна.

Воцарилась долгая пауза. Сигарета Беннета догорела, и он бросил ее в камин. Потом задумчиво добавил:

– Я бы не назвал это заговором судьбы или поразительным примером людской злонамеренности. Я хочу сказать лишь, что в будущем буду очень осторожен, когда пойду работать в суд. Вот две отличные убедительные версии, построенные на одном и том же материале, но они указывают на разных людей, и каждая выглядит единственным объяснением необъяснимой ситуации. Но если этот кошмар можно будет объяснить еще как-нибудь, я точно уеду в сумасшедший дом. Дело против Джона провалено. Если дело против Райнгера тоже будет провалено… Что думаете?

– Вот это я и хотела вам сказать! – взволнованно произнесла она. – Я так во всем этом запуталась… Помните, я говорила, что у меня хорошие новости? Это не касается виновности или невиновности Райнгера, это вообще не касается Райнгера, но…

Она развернулась, и было очень заметно ее взвинченное состояние. На улице, на подъездной дороге у крыльца, взревели холодные моторы, когда последних возмущенных газетчиков выдворили на шоссе под рев инспектора Поттера. Но их изумило не то, что они услышали.

– Это звучало… – произнесла Катарина и не смогла закончить.

Глава шестнадцатая

Серебряный треугольник

Звук был какой-то трудноопределимый, ужасный, булькающий, то ли задушенный крик, то ли подавляемое веселье. Было непонятно, доносится он издалека или раздается где-то поблизости, но потом послышался глухой стук. Беннету вдруг стало жарко в холодной комнате.

Ревели моторы у крыльца, но это не имело к этому звуку никакого отношения. Беннет подошел к двери и распахнул ее.

– Это… – сказала Катарина. – Не выходите!

В галерее было темно. Он почувствовал, что может случиться что-то ужасное.

– Странно, – сказал он. – Только что горел свет. Я подумал, что кто-то, вы знаете кто, мог стоять снаружи и подслушивать нас. Вот я и выглянул… Почему же «не выходите»? Это ваш собственный дом, верно? Чего можно бояться у себя дома?

Ни движения, ни скрипа в густой темноте, галерея словно затаила дыхание. Оконная рама дребезжала на ветру. Кто-то выключил свет совсем недавно. У Беннета было ощущение, которое иногда возникает в старых домах, когда за дверью темно, – будто темнота отрезала его от всего человечества и не стоит рисковать и выходить туда, куда не достигает свет очага, дабы не увидеть того, что ему точно не понравится. И ум его необъяснимым образом раз за разом возвращался к двери комнаты короля Карла, находившейся напротив. Он стоял здесь, на этом самом месте, когда услышал утром звук, который привел к первой встрече с Катариной Бохун. Этим утром, когда Луиза Кэрью в бреду пыталась задушить…

Это было похоже на тот звук, но не совсем. Беннет вспомнил, как кто-то пытался описать вчерашнюю сцену, когда Марсию Тэйт пытались столкнуть с крутой опасной лестницы в комнате короля Карла – и «будто кто-то хихикнул», когда свеча погасла. Было достаточно подумать о холодной ярости, с которой убийца размозжил голову Марсии Тэйт, чтобы передвигаться в темноте с величайшей осторожностью. У Беннета невесть откуда появилась убежденность, что убийца ходит где-то рядом. Кто это? Кто…

Он пересек галерею, коснулся двери в комнату короля и едва не подскочил, когда в дальнем конце галереи послышались тяжелые шаги.

– Да кто же свет-то выключил? – донеслось успокаивающее ворчание Г. М. – Ни черта не видно. Эй! Поищите выключатель, Мастерс.

Что-то щелкнуло, и зажегся приглушенный свет. Г. М. и старший инспектор остановились, заметив Беннета.

– Здрасте! – Г. М. подошел и заморгал, недовольно созерцая племянника. – Да что с вами такое? Какое странное лицо у вас! – Он покрутил головой и заметил в дверях Катарину. – Вы и эта девчонка – в игры играете? Вечер добрый, мисс.

– Вы что-нибудь слышали?

– Слышал? Да вы не на шутку издерганы, сынок. Я весь день слышу странные звуки, и по большей части они у меня в голове. Я устал, хочу добрую порцию бренди, и никто под небом Всевышнего не смог сегодня загнать меня в угол, как бы ни старался. Но у меня еще есть дела.

– Поглядим, – сказал Беннет.

Он открыл дверь комнаты, быстро включил свет и, собравшись с духом, вошел.

Ничего. Комната короля Карла, комната Джона Бохуна, была чисто прибрана – одежду убрали, серый ковер рядом с большим столом посередине как следует вычистили. Тяжелые черные бархатные занавески были отдернуты и чуть колебались на сквозняке.

– Спасибо. Призраков нет? Итак, о чем это я? Нужно кое на что взглянуть, и я хотел бы отдать пару распоряжений, если увижу то, что рассчитываю увидеть. Мастерс помогает мне. Почему бы вам не рассказать мне про все улики? Вы обнаруживаете Джона Бохуна с пулей в груди, и в руке у него зажата странная серебряная штучка, но никто не удосужился мне об этой штучке рассказать. Куда вы ее дели, Мастерс?

Мастерс переминался с ноги на ногу. Он был в пальто и шляпе и явно собирался вернуться к Поттеру выпить чаю, пусть и с опозданием.

– Мы не знали, что это важно, сэр! – запротестовал он. – Возможно, это просто какой-то сувенир. Он не имел отношения к убийству, и едва ли то, что было в руке у Бохуна, могло пролить свет на то, чего он не совершал, – в предсмертной записке Бохун ясно об этом говорит. Может, этот предмет связан с какими-то сентиментальными воспоминаниями. Я сунул его в ящик стола.

– Сентиментальные воспоминания, говорите? Ну поглядим. Прошу, мисс Бохун, подойдите. Джимми, мальчик мой, закройте дверь.

Г. М. пододвинул большой дубовый стул и опустился на него. Затем выдвинул ящик стола.

Теперь, как мог бы сказать ему любой игрок в покер из клуба Диогена[21], Беннет понял, что всякая попытка прочесть мысли Г. М. будет в высшей степени неблагодарным занятием. Его лицо сохраняло все то же невозмутимое выражение. Из ящика стола он выудил тот самый треугольный кусочек серебра, который Беннет в последний раз видел, когда Мастерс осматривал его утром. Г. М. не нахмурился и не вздрогнул, вообще ничего не изменилось. Но перед тем, как он заговорил, была заметная пауза, словно он что-то услышал, а не увидел.

Он взвесил серебро в руке.

– Гм. Нет. Выглядит так, будто отломано. Это вам ни о чем не говорит, мисс Бохун? Что-то дорогое ему, что он захотел бы держать в руке, делая последний шаг? Ну-ну, не переживайте, я знаю, что он поправится.

Она помотала головой:

– Н-нет, я это прежде не видела.

Звякнул металл – Г. М. уронил кусочек серебра обратно в ящик.

– Вот что я вам скажу, Мастерс. Завтра утром я поеду в Лондон. Я знаю одного ювелира, которому как-то помог, он живет в такой смешной лавчонке на Линкольнз-Инн-Филдс. Он мигом расскажет мне, что это за штука. Я возьму ее с собой и покажу ему. Ну, если понадобится. Может, да, а может, и нет. Посмотрим. Надо подумать. – Он достал часы, взглянул на них и заморгал. – Семь часов. Ужинать будем в половине… Мисс Бохун, в котором часу вы вчера отправились на вашу экскурсию при луне, пришли в эту комнату и кто-то попытался столкнуть Ла Тэйт с лестницы?

– Часов в одиннадцать, насколько я помню.

– А может, пораньше? – сокрушенно сказал Г. М. – Черт, мне нужно поспать! Я бы хотел придерживаться строгих правил, но и о бренном теле приходится думать. Ладно. Пусть будет одиннадцать. Я дам Мастерсу время поесть и поспать, потом он вернется, и вскоре после одиннадцати, не исключено, я познакомлю вас с убийцей… Мы устроим еще одну экскурсию при луне по этой комнате. Воспроизведем сцену покушения. Я очень рассчитываю на свою маленькую пьеску.

Мастерс, который задумчиво переминался с ноги на ногу, напрягся. Г. М. говорил так буднично, что они лишь секунду спустя сообразили, что именно он сказал.

– Это что, очередная шутка, сэр? – пожал плечами старший инспектор. – Или вы и правда думаете…

– Конечно я думаю.

– И человек, который в конечном счете убил Марсию Тэйт, – это один из пятерых, кто ходил с ней вчера осматривать лестницу?

– Гм, да, это я и имел в виду.

Беннет, вспоминавший состав группы с беспокойством, более сильным, чем когда-либо прежде, посмотрел на Катарину. Она сделала протестующий жест. Они все едва не подпрыгнули, когда последние машины газетчиков сорвались с места под визг покрышек и снизу донесся прощальный рев инспектора Поттера. Г. М., который, нахмурившись, постукивал себя по переносице, неожиданно встал и грузно подошел к дальнему окну, которое выходило на подъездную дорогу. Дуновение морозного воздуха разметало бумаги по столу, когда он распахнул окно.

– Эй! – сказал Г. М.

Внизу на дороге показался инспектор Поттер.

– Мы тут наверху, в музейной комнате. Давайте скорее в дом, мой мальчик, и приведите этого Томпсона. Пусть приходит побыстрее. Я тут кое о чем подумал. Спасибо.

Окно с грохотом захлопнулось. Мастерс сказал:

– Послушайте, давайте еще раз все проясним! Я вообще ничего не понимаю. Вы вдруг спокойно говорите, что ожидаете появления убийцы в одиннадцать и что вы воспроизведете тут попытку столкнуть мисс Тэйт с лестницы…

– Верно.

– Я не собираюсь ставить под сомнение ваши задумки. И первым готов признать, сэр, что в прошлом они были хороши. Но что творится сейчас у вас в голове и какая из этого польза? Вы же не можете ожидать, что убийца послушно явится и попробует столкнуть еще кого-нибудь, верно? И что толку пытаться поймать кого бы то ни было на лжи относительно того, где он там стоял, – я опросил всех, и они так растерялись, ведь горела только одна свеча, никто не мог вспомнить, где стояли остальные. Ну ладно. Что еще…

Мастерс умолк. Его полный сомнений взгляд упал на большую узкую дверь, ведущую на лестницу. Она была окована железом, над большой, давно не использовавшейся скважиной – длинный железный засов. Г. М., смотревший на него умными непроницаемыми глазками, преисполнился какого-то театрального веселья.

– Хо-хо. Я знаю, что вы там думаете! Мастерс, ваш мозг по природе своей тяготеет к мелодраме. Я читал, кажется, с десяток таких историй, и это смешнее, чем смотреть, как кто-то сел на цилиндр. Знаю, знаю… Нарядим кого-нибудь под Тэйт, скажем мисс Бохун. Поставим ее у подножья лестницы. Свет выключен, группа людей собирается на площадке; поднимают свечу, таинственная призрачная фигура словно возвращается из могилы. Призрак поднимает руку и указывает наверх, а потом замогильным голосом произносит: «Вы это сделали!» Убийца, движимый совестью, вскрикивает и лишается чувств. Черт, Мастерс, не была бы работа полиции ложем из роз, если бы все делалось так просто?

Он задумался, ероша волосы на голове.

– Смешно, Мастерс. В девяти случаях из десяти убийца только примет скучающий вид и велит нам снять накладные усы… Но я не могу не чувствовать, что у нас как раз тот самый десятый случай и что действительно некто Икс получит хорошую встряску, если мы разыграем этот доморощенный трюк. Воображение нужно принимать в расчет – оно срабатывает с людьми такого типа. Мозги не считаются. И потом, у Икс мозгов более чем достаточно, но не то чтобы они особенно помогли совершить убийство. Я уже говорил и еще раз скажу, что прелесть этой истории в счастливейшем совпадении, о котором убийца мог лишь мечтать.

Но мы не пользуемся подобными старомодными трюками, потому что не стоит его пугать, если мы не можем ничего доказать. У меня есть другие мысли. Сидел вот, размышлял и вдруг придумал штуку, которая поможет вздернуть Икс повыше, чем Иуду, если сработает. Если, если, если! Тут уж не знаю. Черт, Мастерс, это не дает мне покоя…

– Полагаю, сэр, не стоит вас спрашивать…

– Именно. Разве что выполнять мои указания. Мне здесь нужны Поттер и еще два человека, пусть встанут, где я скажу, и если при них будет оружие, так даже лучше. Далее, я жду ответа на телеграмму, и он мне нужен, иначе я могу попасть в дурацкое положение. А главное, мне нужно задать этому Томпсону вопрос. Собрать пятерых персонажей на лестнице, плюс я в роли Марсии Тэйт, итого шесть, и все будет напрасно, если я получу не тот ответ.

– От Томпсона? Вопрос-то какой?

– Про его зуб.

– Ладно! – после короткой паузы мрачно согласился Мастерс. – И все же кое-что я хочу прояснить. Этот рассказ Мориса Бохуна про то, как Райнгер совершил убийство, – вы в него верите или нет? Вы не перебивали его, когда он говорил. Так он прав? Меня это натурально сводит с ума, сэр, и, клянусь, правды я не знаю.

– А я знаю, – сказала Катарина.

Ее голос прозвучал в холодной комнате со спокойной уверенностью. Она стояла перед столом, едва касаясь его пальцами. Свет электрических свечей бросал блики на ее темные волосы, грудь часто вздымалась под старым твидовым пальто, но только это и выдавало, что она нервничает.

– Вы собираетесь, – спросила она, – осуществить ваш замысел сегодня?

Г. М. заерзал и заслонил ладонью глаза:

– Ну, думаю, так будет лучше. Вы же не возражаете?

– Нет. Но прежде чем мы начнем, можно вычеркнуть из списка одного человека, а может, и двух.

– Интересно почему, мисс Бохун?

– Прямо перед тем, как вы приехали, я услышала версию дяди Мориса. Каждое его слово. Придумано хитро и очень в его духе. Не знаю, убивал ли этот Райнгер Марсию Тэйт, но мне предельно ясно, что обвинение против него держится на одном человеке, и без этого человека все может рухнуть.

– Вы имеете в виду…

– Луизу. – Катарина резко опустила руки на стол и заговорила быстрее: – Речь шла о том, что Луиза ходила в павильон. И после этого в галерее она никого не встретила и никто не пачкал ее запястье кровью, все это она придумала… Теперь послушайте меня. Это известно мне со слов доктора Уинна, и он сможет это подтвердить. Утром, осмотрев Луизу, он вывел Джервиса Уилларда из галереи и собирался что-то ему рассказать. И тогда раздался выстрел. – Ее взгляд метнулся на отмытую часть ковра, и она запнулась. – Тогда они его и услышали. Но доктор Уинн был так занят Джоном, что больше об этом не упоминал.

Немного позже, вечером, по его словам, Луиза, должно быть, приняла огромную дозу снотворного типа веронала. И он оказал прямо противоположное действие: вызвал сильное беспокойство, но наполовину парализовал тело. У нее могла возникнуть мысль отправиться в павильон, у нее могли быть галлюцинации, и, возможно, она даже пыталась туда пойти. Вот тогда она и упала у дверей моей комнаты. Доктор Уинн готов поклясться, что, по результатам осмотра, она приняла лекарство не позже часа ночи и на протяжении последующих четырех-пяти часов физически не смогла бы отойти от своей комнаты дальше, чем на двадцать или тридцать футов. Так и случилось. В темноте, в галерее, она наткнулась на какого-то человека, и человек этот там действительно был, ей не померещилось… Это доказывает, что она не совершала убийства, она была не в состоянии его совершить.

Мастерс, который достал блокнот, положил его на стол и выругался. Затем уставился на Г. М.:

– Это возможно, сэр?

– Гм. Вполне возможно. Зависит от дозы, а еще больше от человека. Немного легкомысленно рассуждать об этом, не зная, какие у пациента нервы, но давайте доверимся Уинну. Он может быть прав или не прав, скорее не прав, но все же… – Г. М. усмехнулся. – Ну же, Мастерс?

– Вы хотите сказать, сэр, что верите в объяснение мисс Бохун?

Г. М. заерзал, словно ему было неудобно.

– Смотрите, Мастерс, я не хочу запутывать вас сверх необходимого по очень определенной причине. Это темное дело, непростое. Но в одном мисс Бохун права. Если принять на веру, что Райнгер виновен, то нельзя принять лишь те части этой гипотезы, которые нам нравятся, мы можем принять либо все, либо ничего. И ключевой элемент – это девушка, которая говорит, что кто-то испачкал ее запястье кровью. Если допустить, что тип, бродивший в галерее, – выдумка, то ладно. Почему? Потому что нельзя представить, что тут бродили сразу двое с окровавленными руками. А в то время, когда эта девушка якобы на кого-то наткнулась, согласно версии Мориса Бохуна, Райнгер должен был находиться в павильоне. И находился там до тех пор, пока не смог пройти по следам Джона. И значит, либо по галерее никто не бродил, либо Райнгер все же был в галерее. Но если это так, тогда гипотеза Мориса рушится, и это косвенно подтверждает невиновность Райнгера.

Мастер сделал несколько тяжелых шагов, словно измерял ковер. Потом он обернулся, сердитый и растерянный:

– Все так. Все так, сэр. Вот это меня и смущает. Вы не дали мне допросить мисс Кэрью и не допросили ее сами.

– Хо-хо! Вы совершенно правы, дорогой мой.

– И вы, похоже, не собираетесь допрашивать Райнгера. Да? При этом вы переговорили с Эмери и велели ему как можно быстрее протрезвить Райнгера.

Г. М. моргнул.

– Не думаю, что вы правильно меня поняли, Мастерс. Я велел Эмери держать Райнгера мертвецки пьяным как можно дольше. Гм-гм. Сидеть настороже у его постели и совать ему выпивку под нос, едва он начнет проявлять признаки жизни. Эмери решил, что я не в себе. Как и вы. Но я обещал познакомить его с убийцей его жены, и он меня послушал. Как и вы.

На лице Мастерса медленно проявилось какое-то странное выражение, и Г. М. кивнул с неким подобием злорадства.

– Наконец-то! Я знал, что вы рано или поздно поймете. Ух. И вы совершенно правы! Так и есть. Я не хочу допрашивать ни эту Кэрью, ни Райнгера, особенно Райнгера. Скажу вам откровенно, сынок: как только Райнгер получит возможность ответить на обвинение, мне придется худо… Все, что мне нужно, – это пара свободных часов, они мне правда очень нужны. И вот о чем я попрошу вас, мисс Бохун: что бы вы ни делали на протяжении следующих трех часов, бога ради, не упоминайте отчет доктора Уинна относительно вашей подруги. Ясно?

Он говорил очень тихо, тише, чем ветер, который завыл в трубе, но сам Г. М. словно стал еще больше на фоне тяжелой серо-черной мебели. За окном кружили снежинки. Беннет снова почувствовал, что проваливается в какой-то кошмар. Ветер сменился, и ему казалось, что в его завываниях можно различить отголоски тех звуков, что он слышал утром.

– Слышите? – вдруг сказала Катарина. – Собака воет.

Это услышали все, но никто не произнес ни слова.

– Прошу меня простить, – произнесла Катарина голосом, лишенным выражения, – уже поздно. Мне нужно переодеться.

Глава семнадцатая

Касательно убийства на абажуре

– Странные у вас идеи, сэр. – Мастерс с непритворным замешательством пожал плечами, потом щелкнул языком и попытался улыбнуться. – Я, как вы знаете, допросил слуг. Все они утверждали, что эльзасская овчарка выла с утра как раз перед… Я очень люблю собак. И что теперь?

Г. М. ущипнул себя за подбородок. Его тусклый взгляд блуждал по комнате, массивное тело выдавало беспокойство.

– Эй? О!.. Ну же! Вот что я вам скажу. Вы с парнишкой идите гляньте, что там с Райнгером. Мне нужно, чтобы он спал сном праведника. Черт, как думаете, чего Поттер добился от этого дворецкого? Я хочу поговорить с ним, а потом осмотреть эту комнату.

В дверь постучали, и он почти дружелюбно кивнул. Инспектор Поттер возвышался над перепуганным Томпсоном.

– Вот, наконец! Вас-то я и хотел видеть. Тише, я вам ничего дурного не сделаю! Вы можете остаться, Поттер. Остальные – расходимся. Вернетесь, когда закончите. Живо! Итак, я хочу знать, что у вас прошлой ночью было с челюстью, Томпсон. Зубная боль – то еще наказание, верно? Так-так. Интересно, удалось ли вам хоть немного поспать? Ну, вы могли вздремнуть, скажем, часа в четыре, в пять…

Это все, что услышали Мастерс и Беннет, потому что Мастерс закрыл дверь. Потом могучий старший инспектор поднял кулак и яростно потряс им в тускло освещенной галерее. Беннет сказал:

– Что у него на уме? Вы хотя бы примерно понимаете, что у него на уме?

– Да, – ответил Мастерс и опустил руку. – Да. Но я скажу вам прямо: я не хочу думать о том, что это значит. Или… нет. Не то чтобы меня тревожило, что он держит на примете человека, о котором я подумал. Но я не понимаю, как он собирается это доказывать. Есть тут джентльмены, которые слишком хитроумны даже по его меркам. И потом, не понимаю, чего он надеется добиться, воспроизведя вчерашнее покушение на лестнице. Черт, это кажется неважным!

– Да. В том-то и дело. Слышите, как воет собака?

– Все собаки воют, – отрезал Мастерс. – Похоже, нам предстоит та еще работенка. Пойдемте к этому типу и проверим его пульс. Ну и задачка для следователя по уголовным делам, а?.. Если он недостаточно пьян, достанется нам от сэра Генри. Сюда.

Комната Райнгера была у выхода на лестницу, там, где галерея сворачивает в современную часть дома. Свет горел над фрамугой, и дверь была приоткрыта. Услышав голоса, Мастерс почти инстинктивно отпрянул. Один голос был женский, и он прерывался от рыданий. Другой принадлежал Эмери, пронзительный, словно у человека, теряющего терпение.

– Да послушайте! – говорил Эмери. – Я уже пять минут пытаюсь до вас достучаться: хватит плакать, а? Вы меня уже извели так, что стоять на месте не могу. Хватит! Если вам есть что сказать мне, говорите. Я слушаю. Вот, бога ради, выпейте, выпейте джина, а? А теперь послушайте, мисс… как, вы сказали, вас зовут?

– Берил, сэр. Берил Симондс.

– Хорошо! Итак, успокойтесь. Что вы хотели сказать?

Рыдания прекратились.

– Я пыталась, сэр, честно, я пыталась объяснить этому джентльмену вечером, правда! Но он был вусмерть пьян и смог только… ухватить меня. Я собиралась сказать ему, что не смогу сообщить хозяину, потому что хозяин, конечно, не поймет и меня попросту уволят.

– Слушайте, – произнес Эмери, – вы хотите сказать, что Карл приставал к вам? Так?

– Мне сказали, что вы его друг, сэр, и вы станете заставлять меня рассказывать! Вы не должны этого делать. Утром, когда я чаю принесла, он сказал: «Все правильно сделала». В смысле, что заперла дверь вчера. И я сообщила ему, что они говорили про убийство, так у него лицо стало такого странного цвета… Совсем пьяный, побежал за мной, халат надел и говорит: «Умница, хорошая девочка, если меня в это впутают, ты же знаешь, где я был вчера, правда?» И я сказала, что да. Но…

Мастерс постучал в дверь и тут же открыл ее.

Вероятно, ужас не дал девушке закричать. Она отпрянула и прошептала:

– Боже, полиция!

Эмери, бледный и растрепанный, вскочил со стула, уронил с коленей журнал с какой-то вульгарной обложкой и подавил испуганный вскрик.

Он стоял у разворошенной постели, а рядом с ним на столе горела лампа с газетой, обвязанной вокруг абажура. На столе было несколько бутылок, две из них пустые, стол казался липким от лимонных корок, содовой и сахара, и даже полные пепельницы были мокрыми. На фоне тусклого света лампы в затхлом воздухе висел дым.

– В общем, верно, – сказал Мастерс. – Это полиция. И я тот, кто хочет услышать ваш рассказ, мисс.

– Слушайте, – произнес Эмери и снова сел. Затем вынул из пепельницы окурок и дрожащей рукой поднес к губам. – Что тут вообще происходит? Кто-то стучит в дверь, вы открываете, а там никого. И свет выключен. И кто-то прячется в углу в коридоре.

– Вы о чем?

– Я серьезно! Спросите у нее. Это было некоторое время назад, не знаю, когда именно. И едва ли это Карл так пошутил, потому что он никогда так не напивался. Никогда, говорю я вам. С тех пор, как я с ним познакомился. И это меня до смерти напугало. Будто кто-то хотел привлечь мое внимание… Не знаю. Бред какой-то.

Взгляд Мастерса метнулся к кровати.

– Где мистер Райнгер?

– О, с ним все хорошо. Его тут нет… – Эмери покосился на девушку. – Он пошел в ванную. Будет лучше, если его оставить в покое. Говорю вам, кэп, в этого человека выпивка больше не лезет. Он…

– Да, юная леди, – сказал Мастерс.

Берил Симондс подалась назад. Это была миниатюрная брюнетка, с очень хорошеньким, пусть и немного тяжеловатым лицом, пухленькая, с честными заплаканными карими глазами. Она была в чепчике горничной и в переднике, который все пыталась расправить.

У нее вдруг вырвалось:

– Я видела все его картины! И его имя там такими же большими буквами, как и ее. Я подумала, не будет ничего дурного, если я скажу, только не увольняйте меня. Прошу, не увольняйте!

– Я разговаривал с вами, – пугающе медленно произнес Мастерс, – сегодня после обеда, и вы утверждали, что ничего не знаете о случившемся прошлой ночью. Это вам не на пользу, сами понимаете. Вы когда-нибудь уже представали перед судом?..

Понемногу им удалось собрать всю историю. Беннет, невольно вспомнив о Райнгере, извращенном, отчаявшемся, смехотворном, подумал: странно, что тот этого не предугадал. Психологически это было неизбежно. Он даже мог предугадать бредовое и смехотворное продолжение. Берил Симондс велели разжечь камин и подготовить комнату Райнгера, когда он приехал накануне вечером. Тогда он ее и увидел, но ничего не сделал, лишь шутливо ущипнул («некоторые джентльмены так делают, а некоторые – нет») и пробормотал что-то невнятное, когда она вышла из комнаты. Конечно, она вся трепетала. И была польщена. Она не видела его до позднего вечера, до одиннадцати, когда собралась лечь спать. Хозяин с гостями возвращался из комнаты короля Карла. Райнгер немного отстал от остальных и был «вроде как расстроен и зол, странный такой». Вдруг он остановился и посмотрел на нее, дожидаясь, пока остальные не скроются из вида.

Что дальше? Ну, предполагалось, что она придет к нему в комнату в два часа, когда все уснут, и он расскажет ей все про Голливуд. Он сказал, что у него есть бутылка джина. Сказал, что пошло все к черту. И она предвкушала романтическое приключение, «типа как фильмы, которые он делает, и представьте в них меня», поэтому она ответила – может быть. Берил поднялась к себе, вся трепеща, и по секрету рассказала об этом Стелле, с которой жила в одной комнате, а Стелле чуть дурно не стало: «Боже мой, не будь дурочкой, вдруг хозяин узнает?»

– Итак, – перебил Мастерс, – вы спустились в два часа?

Он и Беннет уже начинали понимать смысл последнего насмешливого комментария Райнгера в адрес Кейт Бохун, когда тот поднимался наверх в полвторого.

Берил охнула и начала повторять одно и то же: что она хотела только посмотреть на него. Она словно находила утешение в том, что вот только спустится, посмотрит, увидит его – и примет решение.

– Но когда я и правда спустилась, я поняла, что не надо там оставаться. Потому что мистер Райнгер уже пил да ходил по комнате и все себе под нос что-то бормотал. Потом он обернулся и увидел меня. И стал смеяться. Я как глянула на его лицо, так мне страшно стало, аж пошевелиться не могла, вот тогда я и поняла, что ой как зря спустилась…

– Да-да, ничего. Что же вы сделали?

– Он двинулся на меня, сэр, и тут я заметила, что ключ торчит снаружи, выскочила, захлопнула дверь и повернула ключ.

Мастерс посмотрел на Беннета и медленно потер лоб ладонью.

– Но вы, смею заметить, потом снова открыли дверь?

– Нет, сэр! Я даже навалилась снаружи, так напугалась, что и пошевелиться не могла. А потом он позвал меня, не очень громко, но я его слышала. Он сказал, мол, что вообще такое? Вот что он сказал. А потом обозлился и говорит: «Лучше открой, а не то я разнесу дверь и разбужу весь дом, и что тогда с тобой станется?» А я ему: «Не надо, потому что сами же выставите себя дураком, сэр, разве нет?»

Берил тяжело сглотнула и посмотрела сначала на одного, потом на другого.

– Больше мне в голову ничего не пришло! – пробормотала она, словно оправдываясь. – Это обычно останавливает джентльменов…

– В общем, да, – сказал Мастерс. – И?..

– Я не знала, что делать, сэр, потому что боялась отпереть и не хотела оставаться в галерее – вдруг хозяин придет, он может. И я попятилась в дальний конец галереи, а мистер Райнгер ничего больше не сказал и не шумел, а потом попытался выбраться через фрамугу.

– Через фрамугу, – повторил Мастерс. – А в чем он был тогда?

– В чем?.. Да не могу я так больше! – заплакала Берил. – Эти намеки… Лучше бы меня уволили, правда! Он был одет! В рубашке, вот. Но я знала, что так он не выберется, она открывается в другую сторону, и он разве что весь перепачкается, пытаясь протиснуться. А потом я слышу, значит, как он говорит: «Ты точно еще тут. Ничего, тогда я напьюсь». И засмеялся. А я так испугалась, когда он это сказал, сэр. Побежала наверх, это чистая правда, и до утра его не выпускала.

Мастерс опустил голову.

– Ну вот – вторая версия разлетелась в пух и прах. И сэр Генри каким-то образом догадался, что так оно и будет. Так вот что этот тип имел в виду, когда говорил, что у него есть алиби! – Он резко развернулся к Берил. – Ну? А сегодня утром что было?

– Я открыла дверь. А тем временем уже было известно про убийство. И я подумала: о-хо-хо, вот начнет кричать на меня, разозлится, а я тогда расскажу ему, что бедная мисс Тэйт мертва. – Берил снова едва не залилась слезами. – И это… сработало. Он схватил меня за руку и сказал: «Это же Бохун сделал, верно? Где сейчас Бохун?» А я говорю: «Хозяин?» И он такое слово произнес, что я и повторить не смею, а потом: нет, мол, другой. Я ему: не знаю, что там с мистером Джоном, он у себя не ночевал, а вещи разбросаны, и рассказала ему, что слышала внизу. Потом он велел рассказать всем, что я его заперла, чтобы ему самому в беду не угодить. И я ответила, мол, да – только чтобы отвязаться от него. А теперь вот от Стеллы узнала: хозяин утверждает, что мистер Райнгер и есть убийца, и я пыталась рассказать этому джентльмену…

– Вон! – остановил ее Мастерс.

– Сэр?

– Идите, мисс. Идите! Вот и все. Ну же, не хватайтесь за мою руку, мисс, я подумаю, как вам можно помочь. Я коп, черт побери. Это все, что я могу сказать.

Когда ее удалось выпроводить, Мастерс потряс кулаком.

– Прекрасно, все яснее ясного, – с горечью произнес он. – Я начинаю понимать, что за тип этот Райнгер, и теперь мне действительно понятно то, о чем он говорил сегодня утром. Неудивительно, почему он не горел желанием рассказывать о своем алиби. Но что с того толку?

– Он что-то не торопится возвращаться, – заметил Беннет.

Бегло осмотрев разворошенную постель, ряды бутылок на столе, Беннет задержал взгляд на лампе с газетой вместо абажура. Свет пробивался сквозь размазанную типографскую краску, и была видна часть заголовка. Он смог разобрать лишь одно слово на мятой бумаге, но, по мере того как он вглядывался, оно становилось все отчетливее.

– Не торопится, – повторил он. – Не стоит ли нам…

– Чушь! – сказал Мастерс. – Кто-то идет.

Это был не Райнгер. Это был Г. М., один. Он почти заполнил собой дверной проем и выглядел рассерженным. Вошел, закрыл дверь, предварительно оглядевшись, и встал к ней спиной.

Мастерс устало вытащил блокнот:

– У нас есть новые улики, сэр. Не знаю, известно вам это или нет, но у Райнгера есть алиби. Тут одна девушка… Я могу прочесть. Райнгер еще не вернулся… но он абсолютно чист.

– Не надо, сынок, – медленно ответил Г. М. – Он не вернется.

На улице практически стих ветер, в доме тоже было тихо. Беннет посмотрел на Г. М., который стоял с раскинутыми руками на фоне высокой двери, потом снова на газету. Слово, которое бросалось в глаза, было «убийство».

Г. М. помолчал, потом прошел к столу и бросил взгляд на Мастерса, потом на Беннета, затем на Эмери.

– Мы вчетвером, – сказал он, – проведем военный совет относительно сегодняшнего вечера. Мой план все еще в действии, как видите, и самое удивительное, что он хорош как никогда, если нам хватит хладнокровия осуществить его до конца. Вы верите в дьявола, Мастерс? Вы верите в дьявола, который, подобно человеческому существу, подслушивает через замочные скважины, стучит в двери, обращается с людскими жизнями, как с костяшками домино?.. Так, спокойно. Райнгер мертв. Его задушили и сбросили с той лестницы в комнате короля Карла. Бедный ублюдок! Он был слишком пьян, чтобы обороняться, но недостаточно пьян, чтобы не соображать. Это его и сгубило. Что это у вас там в бутылке? Джин? Ненавижу джин, но все же выпью. Он и при жизни был не то чтобы душка, а сейчас еще в меньшей степени. Могу разве что посочувствовать ему.

– Но он вышел… – возопил Эмери.

– Гм-гм. Это вы так подумали. Было же ясно, что едва ли его мозг хоть отчасти работал. Он вышел и встретился с кем-то в той комнате в дальнем конце галереи. Этот кто-то придушил его и сбросил с лестницы… Высокомерный осел, вот кто я, верно? – Г. М. смыкал и размыкал ладони. Затем пристально посмотрел на Беннета. – Я все смеялся над вашими призраками и голосами, и вот пока я сидел в той комнате, бедный ублюдок Райнгер лежал у подножья лестницы с синим лицом и следами пальцев на горле. Но откуда мне было знать? Я подозревал кое-что, но отнюдь не убийство. Мы с Поттером увидели его, когда вышли на лестницу. Тише, Мастерс, куда это вы собрались?

Голос старшего инспектора чуть дрожал.

– А куда еще мне идти, сэр? Теперь все более или менее ясно, и я пойду узнаю, где все обитатели этого дома…

– Нет, сынок. Я вам не позволю. Никто в этом доме не должен знать, что он мертв.

– Что?

– Что слышали. Поттер его караулит, и Поттер никого туда не впустит. А что еще мы можем для него сделать сейчас? Разве что благочестиво снять шляпы. Он мертв. Мы оставим его там, где он лежит, Мастерс, возможно, на несколько часов. Да, это грубый трюк, и нехорошо превращать бренное тело в марионетку для нашего представления, но представление пройдет согласно программе. Когда наш маленький отряд отправится на лестницу в темноте со свечой, они увидят его там, куда он и упал. Хорошо. А теперь мне надо выпить.

Он вынул бутылку и стакан из дрожащих рук Эмери, который сидел на кровати.

– У меня для вас указания, сынок. Я хочу, чтобы вы слушали внимательно и, боже упасти, ни в чем не уклонились от того, что я скажу вам. Вы единственный, кто сможет сделать это так, чтобы они поверили, потому что вы друг Райнгера. Вам не нужно спускаться на ужин. Останетесь здесь, а дверь запрете изнутри. Если кто-то подойдет к двери, не важно, кто и под каким предлогом, не смейте открывать. Скажите через дверь, что Райнгер приходит в себя после попойки, но выглядит прескверно, и вы не дадите ему показаться на людях, пока он не примет божеский вид. Ясно?

– Да, но…

– Хорошо. После ужина мы как можно скорее приведем всех сюда для маленького эксперимента в комнате короля Карла. Не важно, что это будет. Если кто-то попытается найти Райнгера, чтобы тот тоже участвовал, используйте все ту же отговорку. Джим Беннет сыграет роль Райнгера в эксперименте, а я буду Марсией Тэйт. Я не рискую привести Мастерса прямо туда, и он, по более чем веской причине, будет находиться внизу. Когда мы войдем в комнату короля Карла, а они будут все еще думать, что вы здесь, осторожно выйдите, встаньте в дверях и смотрите. Они, вероятно, вас не заметят. Они будут на площадке, а из освещения будет одна свеча. Что бы вы ни увидели и ни услышали, ничего не говорите, пока я не дам вам знак. Понятно?

Мастерс ударил кулаком по столу:

– Послушайте, сэр! Разве вы не можете нам хоть намекнуть, чего вы ожидаете? Я готов участвовать в этом безумии, раз вам так хочется, но вы что, готовы вообразить, будто убийца выдаст себя, когда увидит внизу тело Райнгера, серьезно? Убийца знает, что оно там.

Г. М. с любопытством посмотрел на него и без особых усилий проглотил порцию джина в три пальца, потом уставился на стакан.

– Вы что, все еще не поняли? Ну, не страшно. Для вас у меня тоже есть указания. Лучше пойдемте со мной взглянуть на Райнгера. Боюсь, дьявол не оставил свою подпись, но мы приглядимся повнимательнее. Эй! – Он взял Эмери за плечо. – Соберитесь, сынок. Да, и вы тоже. Славный у меня племянничек, чуть что – бледнеет! Когда спуститесь к ужину, ведите себя как ни в чем не бывало. Понятно?

– Я в порядке, – сказал Беннет. – Но я вот подумал, сколько, по-вашему, они смогут вытерпеть. Слушайте, сэр, это нечестно! Это чертовы грязные игры! С нами играйте, сколько вам заблагорассудится, но женщины – что они почувствуют, когда посмотрят вниз? Луиза и так пережила потрясение, и вы знаете, что она невиновна. И вы знаете, что Кейт тоже невиновна. Тогда зачем трясти перед ними мертвецом, будто вы школьник с резиновым пауком на веревочке?

Г. М. поставил стакан. Доковылял до двери и остановился, чтобы подождать Мастерса.

– Это трюк, который я пока не могу вам объяснить. Но я должен его провернуть. И мой резиновый паук никого не укусит, сынок, если только я не совершил очень серьезную ошибку. Разве что вы меня подведете и сделаете то, о чем вам будет неприятно вспоминать, когда станут понятны последствия. Если вы хоть кому-то намекнете на то, что тут происходит… Понятно? Идемте, Мастерс.

Он открыл дверь, и по дому разнесся гонг, приглашающий к обеду.

Глава восемнадцатая

Гамбит разыгран повторно

– Думаю, – сказал Морис Бохун, медленно потирая руками, – мы почти готовы к любопытному эксперименту, который предложил сэр Генри. – Он оторвал взгляд от своих рук и поднял глаза. – Смею заверить, он, разумеется, не приведет ни к чему, что помогло бы найти настоящего убийцу мисс Тэйт. Хотя по просьбе сэра Генри я воздержался от того, чтобы сообщить вам кое-что прежде, нежели некий джентльмен будет в должном состоянии, чтобы защитить себя… И все же мы практически не сомневаемся, но…

Как Беннет пережил этот ужни, он и сам потом не мог вспомнить. Вопреки желанию и против его же воли что-то влекло его в комнату короля до того, как он спустился вниз. Он не мог успокоиться, в голове витали картины того, как это все может выглядеть. Позже он жалел об этом. Но такова цена. Инспектор Поттер стоял на страже у входа в галерею – в комнате было темно, лишь бледный свет луны сочился в окна. Но дверь на потайную лестницу открыл сильный сквозняк, и внизу мелькали фонарики – там Г. М. тихо переговаривался с Мастерсом. Беннет подошел к этой двери. Прежде он не замечал, какая это высокая, крутая, опасная лестница, какие там неровные каменные ступени между узких стен и запах как в подвале. Фонарик Мастерса посветил ему в лицо так внезапно, что Беннет едва не потерял равновесие. Потом луч скользнул на лицо другого человека, который лежал на ступенях и не моргнул от света.

Ужин, на котором помимо Беннета присутствовали еще пятеро – Г. М., Морис, Уиллард, Катарина и Луиза, – Морис превратил в отвратительную формальность. Позже Беннету хотелось это забыть. Все, кроме хозяина, были напряжены, словно без подсказки почувствовали, что смерть снова пришла в дом. Когда Беннет спустился в библиотеку, то увидел Луизу впервые после возвращения в Англию. Она сидела у огня и была в темно-синем платье, с расчесанными на прямой пробор волосами мышиного цвета. Он помнил ее довольно смутно, но почему-то всегда представлял себе невысокой и коренастой, веснушчатой, лет двадцати восьми. Теперь его удивило, какая она худенькая, а глаза, с темными кругами под ними, были удивительно красивые. Казалось, от нее осталась лишь тень, но эта тень была вовсе не уродливой. Ей было около сорока.

Беннет пробормотал какую-то дежурную любезность. Сказать было нечего, и он решил ничего не говорить, дабы не совершить ошибку. Она протянула руку, механически улыбаясь, потом сжала платок и уставилась в огонь, словно позабыв обо всех присутствующих. Морис блистал чопорной элегантностью, был весьма любезен и предложил им шерри «вместо этих отвратительных коктейлей». Его жидкий смех разносился под потолком. Джервис Уиллард был тих и вежлив, но начал расхаживать по библиотеке, как по клетке, и было видно, что он небрит. Когда ввалился Г. М., моргая и что-то дружелюбно бормоча в знак приветствия, Беннету показалось, что все чуть напряглись. Наконец пришла и Катарина. Она была в простом черном платье, без украшений, но плечи ее блестели на фоне темных стенных панелей.

Для Беннета ее присутствие лишь усилило ужас, который витал над собравшимися. Катарина казалась настоящей, теплой и прекрасной, а остальные выглядели гоблинами под маской – точнее, один из них был им несомненно. Эта тягостная неопределенность превращала сам ужин в фарс.

– Я велел, – сказал Морис, кивая при свете свечей, – поставить дополнительный стул…

– Еще одно место? – уточнила Катарина.

– Разумеется, для мистера Райнгера, – мягко заметил Морис, – на случай, если он почувствует себя достаточно хорошо, чтобы спуститься. Ты все правильно поняла, Кейт. – Он кивнул Томпсону и улыбнулся, когда дворецкий чуть удивленно повернул голову. – Мистер Эмери сообщил мне, что он не сможет посидеть с нами сегодня. Вы что-то сказали, сэр Генри? – быстро добавил он.

– Да? Ну, раз так… Должно быть, о чем-то своем подумал. Крепкий малый этот Райнгер, просто на удивление.

Заскрежетали стулья.

– В самом деле, – согласился Морис. – Он будет бороться до конца. До конца веревки, надо полагать. – Его охватило какое-то неприятное воодушевление. Где-то за столом ложка звякнула о тарелку. – Давай же, Кейт, ты должна поесть. Очень рекомендую этот суп. Если уж ты решила прийти к столу легко одетой, поешь, чтобы согреться. Наш молодой американский друг, кажется, страдает схожим отсутствием аппетита, из чего я беру на себя смелость сделать выводы… Да. Но это едва ли лестно хозяину. Мальчик мой, не думаете же вы, что ужинаете с семейством Борджиа?

– С Борджиа, сэр, – сказал Беннет и почувствовал, что в виске у него пульсирует кровь, – хотя бы было понятно, чего ожидать.

– Вот как? Но где же хваленая американская напористость и изобретательность в делах кулинарных… и любовных? – с насмешкой произнес Морис. – Вы что же, и правда могли бы испугаться яда? Или просто не сумели бы сообразить, как дать яд самому Борджиа?

– Нет, сэр, не сумел бы, – ответил Беннет. – Лишь касторовое масло.

– Поешьте супа, дядя Морис, – сказала Катарина и вдруг истерически захохотала. Высокий звук разнесся по обширному помещению, и словно сквозняк прошел поверх горящих свечей. Джервис Уиллард обвел стол тяжелым сардоническим взглядом.

– Слушайте, Морис, – заметил он, – я не хочу прерывать эти приятные размышления про суп и яд, но давайте все-таки будем благоразумными. Это не слишком приятно слушать. – Он, казалось, смутился, словно сказал то, чего говорить не собирался.

– Я не возражаю, – произнесла Луиза тихим, но твердым голосом. – Вы же знаете, я не пыталась отравиться. Я хотела просто уснуть. Странно, но сейчас мне почти все равно. Мне лишь хочется сесть на поезд и поехать в город посмотреть, в порядке ли отец и не расстроен ли он.

Ей еще не рассказали о том, что случилось с Джоном Бохуном, – это было ясно по ее тону. Беннет бросил быстрый взгляд на Мориса и подумал, что ему понятна по крайней мере половина мыслей, витающих в этих мертвенно-серых глазах.

Морис изучал столовые ножи, думая, который бы применить, и в итоге выбрал второй.

– Поезд до города? – произнес он. – Уверен, мы все можем лишь поаплодировать вашей заботливости, как это сделал бы и мой брат Джон, будь он здесь. Но боюсь, полиция не позволит этого сделать. Возможно, никто еще не слышал… А? Нам всем придется сыграть свои роли, воспроизвести покушение на бедную Марсию на лестнице в комнате короля Карла. Сэр Генри считает это полезным. Пока больше ничего не скажу – я буду глубоко сожалеть, если испорчу кому-нибудь ужин.

Все присутствовавшие за столом встрепенулись – ими как будто двигало удивление больше, чем какое-либо иное чувство. Вошел Томпсон, и, словно в ответ, в столовой надолго воцарилась тишина. Звон тарелок казался неестественно громким. Беннет, не поднимая глаз, стал наблюдать за руками на фоне темного полированного дуба – подвижными, неподвижными, перекладывающими приборы. Тонкие худые руки Мориса совершали движения словно при умывании. Розоватые ногти Луизы тихонько скребли по дереву. Широкие пальцы Уилларда; указательный медленно постукивал по выложенным в ряд ложкам. Руки Катарины, белые, как кружевные салфетки, стиснутые, неподвижные. Потом Беннет взглянул на пустой стул Райнгера и вспомнил сцену у лестницы.

– Что за бред? – наконец произнес Уиллард.

– Полагаю, – заметил Морис, – ни у кого нет возражений? Сами знаете, сэру Генри это показалось бы в высшей степени странным.

– Думаю, это ужасно, – сказала Катарина. – Но если нам нужно это сделать, значит сделаем. И все же не могу представить, чтобы вас так заинтересовала реконструкция покушения, дядя Морис, если бы там не мог присутствовать мистер Райнгер.

– У меня на то есть свои причины, – ответил Морис и задумчиво кивнул. – Это чрезвычайно интересно, даже если на месте мистера Райнгера будет кто-то другой. Смею утверждать, что наш молодой друг из Америки будет намного более успешен в этой роли, чем мистер Райнгер. Давайте не будем больше говорить об этом.

Ужин тянулся медленно. Беннет подумал, что это, должно быть, хороший ужин, но сам запах еды вызывал тошноту, а разговоры были и того хуже. Морис ел неторопливо и что-то вещал по поводу каждого блюда. Часы пробили полдевятого. Когда Катарина и Луиза попытались уйти, пока Томпсон расставлял графины, Морис высоким голосом остановил их. По комнате разносился треск орехов, которые он колол. Камин понемногу гас, и в окно была видна высоко поднявшаяся луна.

Треск. Тихий стук положенного на стол орехокола. Беннет вдруг отодвинул остывший кофе…

– Полагаю, – сказал Морис, – мы все готовы приступить к этому любопытному эксперименту, предложенному сэром Генри. Смею заявить, что он, разумеется, никоим образом не поможет выявить подлинного убийцу мисс Тэйт. Но эта реконструкция будет весьма интересна некоторым из нас, особенно – хрясь! – Луизе, моей дорогой подруге. Ха-ха-ха. И потом, я всегда рад поведать о красотах Белого Монастыря, как делал это и вчера. Сэр Генри, желаете, чтобы я провел всех по дому, как и тогда?

– Нет, – сказал Г. М. Все как будто едва не забыли о его присутствии. – Ничего столь основательного. Начнем отсюда и поднимемся в ту комнату. Гм. Я не возражаю, если вы будете рассказывать, если хотите. В темноте будет проще. Представьте, что она идет между вами и мной. Мы пойдем вперед, а остальные могут последовать в том же порядке, как и вчера.

Морис встал.

– Именно так. Луиза с моим другом Джервисом. Малютка Кейт с мистером Беннетом в роли нашего отсутствующего гостя. Я бы весьма рекомендовал, чтобы каждый действовал так же, как и вчера. Что до меня, то я так часто представлял себе в этом доме прогулки и беседы с мертвыми леди, что едва ли мне будет трудно вообразить, как последняя из них идет рука об руку со мной. Томпсон, задуйте все свечи, кроме одной.

Когда по одной стали задувать свечи, казалось, это забивают гвозди в дверь, отделяющую их от прошлого, пусть даже это прошлое – всего лишь минувшая ночь. Лунный свет пробивался в окна, касаясь фигур, придавая лицам молочный оттенок. Шаркали ноги. Желтый огонек свечи в поднятой руке Мориса колебался. Он коснулся портрета, потемневшего, потрескавшегося портрета молодой дамы в желтом платье, чей непроницаемый взгляд им сразу напомнил о другой женщине, прежде чем свечу снова опустили.

– Сюда, – сказал Морис.

Снова шаги зашуршали по камню. Крошечное пламя поплыло вперед. Беннет почувствовал, как дрожит рука Катарины. Когда они вышли в лабиринт коридоров, тонкий голос Мориса зазвучал ровно и приятно.

– Касательно этой полнотелой прелестницы… – Он улыбнулся пустому пространству под пламенем свечи. – Интересно, что, помимо интрижки с монархом, которую можно уподобить терпеливому Провидению, которое ее хранило, жизнь этой дамы главным образом определяла любовь четверых мужчин. Один был известный актер. Другой – драматург. Третий – красавчик-капитан по имени Джон. И еще один, разумеется, был ее многотерпеливый муж.

Я имею в виду Барбару Вильерс Палмер, первую леди Каслмейн, впоследствии герцогиню Кливлендскую. Актера звали Чарльз Харт, он был внучатый племянник Шекспира и великий трагик с Друри-Лейн; говорили, что он может самого короля поучить хорошим манерам. Драматург – Уильям Уичерли, остроумец, который сделал ее милости комплимент, мол, она умеет угодить целому миру наиболее подобающим образом. Капитана звали Джон Черчилль, и позже он прославился (за свою любовь к деньгам) как герцог Мальборо. Супруг же был ничтожный Роджер Палмер, персона ничем не примечательная.

Разумеется, были и другие. Был чумазый канатоходец, из самых низов, по имени Джейкоб Холл, иногда он устраивал представления с Панчем и Джуди[22] на ярмарке Святого Варфоломея. Позже был старый седовласый пройдоха по имени Красавчик Филдинг, он хотел жениться на ней и в итоге все же женился. Кстати, у этого Филдинга была взрослая дочь. И вот мне подумалось, что если течение капризного времени так сильно менялось…

Впереди Беннет смутно различил силуэты Луизы и Уилларда. Луиза была напряжена, и он догадался, что она смотрит вперед, будто пытаясь что-то разглядеть во мраке. Она дрожала, словно от холода, и Уиллард нежно коснулся ее руки. Беннет мог поклясться, что на лестнице скрипнула половица еще до того, как Морис и Г. М. прошли вперед. Беннет огляделся. Они с Катариной сильно отстали от прочих. В темноте он отчетливо увидел ее глаза, когда она подняла голову.

– Вот здесь… – сказала она.

– Да. А я Райнгер.

Руки его коснулись ее плеч и напряглись. Это было полное безумие, но сумасшедшая судьба все решила с неизбежностью, с которой направила всех в комнату короля Карла. Это длилось то ли секунду, то ли пару минут – горячая пустота, ее дрожащее тело, потом он почувствовал, как шевельнулись ее губы, и услышал откуда-то сверху тяжелые удары собственного сердца и ее шепот: «…идите с Уиллардом и Луизой». Она вырвалась прежде, чем он успел сказать: «Когда войдете туда, не смотрите вниз», и он подумал, что, кажется, все же озвучил свои мысли вслух. Но он не мог быть уверен ни в чем в этой вибрирующей темноте, разве что в голове у него была полная каша и на миг он забыл, где сейчас настоящий Райнгер.

Любовь и смерть, любовь и смерть, и губы Катарины. Пламя свечи двигалось вперед и вверх по лестнице, касаясь высоких портретов в позолоченных рамах, и из темноты вдруг явилось еще одно изображение этой проклятой женщины. Барбара Вильерс или Марсия Тэйт – портрет улыбался… Он опустил глаза и с удивлением обнаружил, что сейчас рядом с ним идет Луиза. Она не смотрела на него, руки ее были стиснуты вместе, а где-то впереди звучал высокий голос Мориса:

– …по этой галерее. Вы увидите стулья, являющиеся собственностью короля, с королевским гербом: корона, поддерживаемая вставшими на задние лапы львами, и монограмма C. R.[23] вырезана на спинках стульев.

Беннет пробормотал, обращаясь к Луизе, что-то невразумительное и с удивлением заметил ее яростный сосредоточенный взгляд. Свет коснулся двери комнаты короля Карла.

– А здесь, – сказал Морис и запнулся. – Эта дверь… она заперта!

– Ах да. Именно так, – сказал Г. М. – Ну ничего, у меня есть ключ. Подождите, сейчас открою.

Щелкнул замок. «Вот, началось», – подумал Беннет с таким ощущением, будто он прыгнул в пропасть с завязанными глазами.

– Пройдемте на лестницу, – загремел голос Г. М., – точно так, как вы это сделали вчера вечером. Без колебаний, просто идите – и все.

Свеча двинулась внутрь комнаты. В полумраке они увидели, что дверь на лестницу открыта, и почувствовали сквозняк. Беннету показалось, что там больше народу, чем он ожидал, и он услышал чье-то тяжелое дыхание. Сначала на площадку вышел Морис, прикрывая свечу ладонью. Катарина последовала за ним. Беннет, не зная, где должен был быть Райнгер и что ему делать, направился за ней, смутно надеясь не дать ей увидеть то, что внизу. Возможно, свет свечи туда не достигнет. Уиллард вошел следующим, и Г. М. пришлось подхватить Луизу под локоть и направить вперед. Быстро оглянувшись, Беннет ничего не увидел в темноте у подножья лестницы. Ему в голову пришла совершенно безумная фантазия, как его толкают в переполненный вагон метро, где нет света, и поезд с ревом несется по такому же темному тоннелю, и эту фантазию лишь укрепила большая грозная фигура Г. М. в дверях.

– А теперь, – сказал Г. М., – я на минутку закрою дверь. Я пройду с вами, будто я стоял там, где стояла она, а потом кто-нибудь задует свечу. И тогда я посвечу на вас, а вы будете двигаться, как двигались тогда, потом посвечу вниз, и вы сможете в точности представить, как она могла выглядеть, если бы ее кто-то толкнул. А если вы вдруг что-нибудь увидите внизу…

Он открыл дверь пошире. Сквозняк подул на свечу, огонек дрогнул и погас. Они услышали, как дверь закрылась, и оказались заперты в темноте.

Незримая высота была хуже той, что можно увидеть, – темнота словно побуждала их броситься вниз. Беннет подумал: «Стоит только кому-нибудь толкнуть…» Он почувствовал, как все вздрогнули, у них перехватило дыхание, и сам он стоял словно на краю бездны.

Далеко внизу что-то зашевелилось.

– Я так больше не могу, – быстро и тихо сказал кто-то рядом с Беннетом. – Выпустите меня.

Сначала голос Луизы Кэрью, дрогнув, перешел в истерический вскрик, потом в громкий стон, будто под анестетиком.

– Вы меня не заставите, – сказала она. – Вы не заставите меня спрыгнуть. Знаю, вы от меня именно этого хотите, но я не стану. Не стану, слышите? Выпустите меня. Включите свет. Мне не жаль. Я бы снова толкнула ее. Бога ради, включите свет и выпустите меня, выпустите меня, пока я не…

Что-то быстро промелькнуло. Беннет почувствовал, как нога соскальзывает в никуда, а рука хватается за пустоту. Желудок словно подскочил, и он понял, что падает, но даже в тот миг он знал, что нельзя ни за кого хвататься, а то шею сломают уже двое. Каблук уперся в шершавый камень, нога изогнулась, и он повалился назад, врезался в стену.

Но все же он не упал и попытался подняться, мышцы плеч и ног дрожали, словно натянутые струны. Все попятились назад в комнату короля.

– Свет! – услышал он крик Г. М. – Вы, там, у двери! Эмери! Включите свет!

Вспыхнул свет. Еще нетвердо стоя на ногах, Беннет выпрямился и поднялся на несколько ступенек вверх. Г. М. сделал отчаянный знак Эмери, который стоял у выключателя с несколько более ошарашенным лицом, чем можно было ожидать после признания Луизы Кэрью. В мозгу у Беннета мелькали указания, выданные Г. М. Эмери: «Что бы вы ни увидели и ни услышали, молчите, пока не…»

Что? Что это за проклятая игра и что там можно было увидеть?

Беннет смотрел во все глаза на Луизу, которая стояла посреди комнаты, окруженная остальными. Морис улыбался, Уиллард водил рукой по лицу в полной растерянности.

– Не смотрите на меня, – тихо сказала Луиза. Она тяжело дышала, волосы ее были в беспорядке. Она чуть опустила голову и быстро обвела всех взглядом. – Разве вы не знаете ничего, кроме этих дешевых трюков? Как это дешево… Да, я ее толкнула. И что? Я бы еще раз это сделала.

Морис поднял бронзовый подсвечник, словно произносил тост.

– Спасибо, милая моя девочка, – мягко сказал он. – Это все, что нужно было узнать нам с сэром Генри. Ты попыталась совершить убийство. Но мы знаем, что ты не убивала мисс Тэйт, ее убил Райнгер. Мы просто хотели получить более полную картину. И больше ничего нам с сэром Генри не нужно.

– Разве? – спросил Г. М.

Он лишь чуть-чуть возвысил голос, но эхо разнеслось по комнате.

– Вы, кажется, говорили мне именно об этом, – сказал Морис. – Что ж, можно вас поздравить. Она признала, что совершила покушение на Марсию. Так? Теперь вы будете намекать, что она не ходила в павильон и, соответственно, не могла вернуться до окончания снегопада?

– Верно, – сказал Г. М. – Она этого не делала. Я провел эксперимент, но вы, кажется, даже сейчас не поняли, в чем он состоял. Все получилось, но вы не понимаете. Я хочу, чтобы все сели. Ага, именно. Сядьте уже. Заприте дверь. Когда мы все устроимся поудобнее, я расскажу вам, что произошло на самом деле.

Думаю, мисс Кэрью сделала именно то, в чем она призналась. Но она не ходила в павильон, пусть и собиралась. Я не говорю, что она убила Марсию Тэйт, и не говорю, что она ее не убивала. Скажу лишь, что она потеряла сознание в галерее от передозировки веронала и не спускалась по лестнице.

Воцарилось молчание, которое наконец нарушил Уиллард:

– Слушайте, вы вообще в своем уме? Вы утверждаете, что она не ходила в павильон, и все же говорите, что Луиза может быть виновна. Боже, что вы несете? Если она туда не ходила, то очевидно, что она невиновна.

– Ох, не знаю. Я сказал то, что хотел сказать. Видите ли, глупцы, Марсию Тэйт убили в этой комнате.

Глава девятнадцатая

Отражение убийцы

– Хо-хо. – Г. М., ухмыляясь, окинул всех взглядом. – Вы думаете, старикашка бредит, верно? Впрочем, его безумие поможет поймать убийцу прежде, чем кто-либо из вас покинет эту комнату. Не двигайтесь. Говорю же, устраивайтесь поудобнее, чтобы чувствовать себя лучше, пока я буду рассказывать.

Близоруко моргая, он прошел к тяжелому стулу у стола и сел. Потом извлек черную трубку.

– Вот так, усадите дам, Джимми. Мисс Кэрью нужен стул. А теперь, мэм, успокойтесь. Остальные – заткнитесь!

Он резко обернулся, когда Морис подался вперед в холодной ярости.

– Что я делаю, – продолжал он почти легкомысленно, – так это расширяю поле деятельности после того, как вы его сузили. Я позволю вам гадать самим, прежде чем докажу, кто в доме пришел сюда и размозжил Тэйт голову… Гм. Нет, мы пока не станем упоминать орудие.

Итак, мы уже слышали две очень интересные гипотезы о том, как действовал убийца. Обе они оказались неверными. Но проблески логики и правды были в каждой из них и, увы, увели авторов по ложному пути. Я вот сидел и думал об этом… И черт побери, чем дольше я сижу и думаю, тем больше меня удивляет, что никому в голову не пришло очевидное объяснение, которое было лишено натяжек и переусложнения, которые присущи тем двум.

И вот что я собираюсь сделать. Я проведу небольшое занятие, так сказать, по воображению и здравому смыслу. Кроме меня, есть еще один свидетель того, что случилось несколько минут назад; так что мне нет нужды беспокоиться, удастся ли отправить убийцу на виселицу, и я могу заставить этого убийцу поерзать, пока буду задавать вопросы. Хо-хо. Потом я просто озвучу несколько очевидных фактов, которые все знают и все признают. Далее, если вы к тому времени не сообразите сами, я озвучу свою версию. И наконец, позаимствовав несколько здравых доводов из двух других версий, я дополню наш пирог некоторыми собственными выводами. Гм. Дайте-ка посмотрю. – С трубкой во рту он сонно поднял руку и взглянул на часы. – Вчера незадолго до полуночи Тэйт занервничала и стала просить, чтобы ее отвели в павильон. Это так, верно? Ее проводили туда вскоре после полуночи, и нетерпение ее лишь росло. Когда чуть позже к ней пришел поболтать Уиллард, она его выгнала. Вообще-то, как передал мне Мастерс, Уиллард сказал, что она несколько раз выходила в гостиную павильона и смотрела в окна. Так?

– Ну да, – сухо подтвердил Уиллард. – Но вам не кажется, что все уже устали выслушивать эти подробности?

– Гм-гм. Вот, черт возьми, то, что заставляет меня сомневаться в вашем уме. Кажется, в какой-то момент Джон Бохун сказал, что собирался встретиться с Канифестом в начале вечера, а потом сказал, что в десять. Ну, не будем об этом спорить. Допустим, что встреча в редакции газеты была скорее позже, в десять часов. Похоже, вам все еще не приходит в голову, что, даже если это было в десять часов, он должен был вернуться не позже полуночи! Мы смотрим на это с точки зрения Тэйт, которую никто никогда не заставлял ждать. Мы смотрим на это с точки зрения женщины, все интересы, вся жизнь которой зависят от новостей, которые Бохун привезет из города, и которая не склонна проявлять терпение. Если вы признаете, что она потеряла покой в полдвенадцатого – в полночь, как вы думаете, в каком состоянии она могла быть в полпервого? И вот проходит еще полчаса, уже час ночи, а его все нет. Каково ей в этот момент?

Но я не буду отвлекать вас от простых фактов. Мы ведь знаем, что из павильона можно увидеть окна этой комнаты – дальние окна? – Он показал трубкой. – Гм-гм. Нам также известно, что несколько раз, пока Уиллард был с ней, она выбегала в гостиную павильона посмотреть. Именно. И наконец, мы знаем, что в час ночи, когда она уже была в ярости от нетерпения, в этой комнате зажегся свет.

Морис, сидевший словно кол проглотил на узком стуле, ткнул тростью в сторону двери:

– В высшей степени необычайно. Вам, разумеется, известно, что это ничего не значит? Вы ведь знаете, что свет включил Томпсон, который к возвращению Джона принес бутерброды и подготовил комнату?

– Конечно я это знаю, – согласился Г. М. – Томпсон мне сообщил об этом. Но откуда это было знать Тэйт? Она ждет мужчину, он уже на час опаздывает. В его комнате зажигается свет. Но идет ли он на встречу с ней, как и должен был сразу после возвращения? Нет. Напротив, мальчик мой, этот свет продолжает ярко гореть, и еще полчаса женщине, которая уже и так вся как на иголках, приходится ждать, но никто не приходит.

Теперь я, наверно, не выйду за пределы вероятного, если представлю, что творилось в голове у Тэйт. Она знала, что Джон не мог просто приехать домой и начисто забыть о ней, когда будущее их обоих зависело от новостей, которые он должен был привезти из Лондона. Она решила, что, возможно, это дурные вести и Джону не хватает духа прийти и рассказать ей.

И, возвращаясь к известным фактам, мы вспоминаем: в полвторого залаяла собака и таинственная женщина побежала через луг.

Говорю же, я сидел и думал, и мне пришло в голову, что при таких обстоятельствах уж если кто и мог бежать через луг, так это сама Тэйт. Только бежала она не от дома к павильону, а прямо в противоположном направлении. Никто не допускал такой возможности, даже когда у всех подозреваемых женщин в доме нашлось алиби. Я не прошу вас поверить в это, пока не предоставлю вам доказательств; но эта мысль сразу пришла мне в голову. Потому что, понимаете ли, Тэйт проявила простительную наивность и решила посетить эту комнату незамеченной. Она могла пройти через луг. Она могла войти в дверь, ведущую на лестницу (она знала, что там не заперто, потому что видела, как мисс Бохун открыла дверь для Джона, пока все вечером осматривали лестницу), она могла подняться сюда и столкнуться с Джоном. Откуда она знала, – Г. М. чуть повысил голос, – что Джон здесь?

Никто не издал ни звука. Г. М. взъерошил себе волосы, нахмурился и поглубже уселся в кресло, окинув непроницаемым взглядом притихших собеседников.

– Это же просто, верно? Выбросьте из головы мусор, собранный теми, кто сочинял теории лишь для того, чтобы кого-то погубить, и подумайте, как могли развиваться события наиболее естественным образом. Я представил себе Тэйт, полубезумную от страха, или ожидания, или того и другого, надевающую шубу поверх сорочки, сующую ноги в калоши и тайком отправляющуюся за новостями. Я сказал себе: «Вот! Разве она не хотела бы затеять ссору и, возможно, привлечь всеобщее внимание? А что с той собакой?» И тогда я выяснил, что, когда она в первый раз пошла в павильон, собака была не в будке, ее вообще не выпускали весь вечер, и Тэйт не знала ни о какой собаке. Да и с чего бы? Когда она со всеми пошла туда, собака не лаяла. Остальные вернулись. Уиллард опять туда сходил и снова вернулся, и все еще никто не лаял. Так с чего бы ей вообразить, какой начнется тарарам, если она попробует тайком пробраться к Джону?

И вот я представил, как она выходит и насмерть пугается, когда на полпути видит прыгающую на нее большую и опасную эльзасскую овчарку? Дети, что бы вы подумали, если бы услышали что-то подобное и при этом не знали, что собака на тросе и не сможет освободиться, и только слышали, как она бежит за вами? Эта женщина наверняка застыла на месте, потому что не знала, куда идти. Она не знала, бежать ли вперед, или назад, или вообще не двигаться. Возможно, все сразу. И если это не совпадает с тем, что видела миссис Томпсон, я буду весьма удивлен. Итак, она еще колеблется. Ничего не происходит, но она не рискует бежать в павильон, потому что лай слышен сзади. Потом она видит, как мисс Бохун открывает дверь на крыльцо, выглядывает и скрывается в доме. Она не знает, что это может значить, но ей нужно убежище. И вот она рискует пробежать по лугу, пока снег еще идет, оказывается внутри и пробирается вверх по лестнице.

В мозгу Беннета зародилось ужасное подозрение, но он тотчас прогнал его. Кто-то из группы подскочил – внизу на лестнице послышались шаги.

– Кто там внизу? – тихо спросил Джервис Уиллард.

– Там мертвец, – сказал Г. М. – У меня нет необходимости вам говорить. Знаете, кто это? Это Райнгер, Карл Райнгер. Нет, не двигайтесь! Вам всем страшно, потому что невинные думают, будто я сочту их виновными, если они пошевелятся. Сидите тихо и помните, что Райнгер был задушен там сегодня ближе к вечеру.

Итак, вчера Тэйт тоже пробиралась вверх по лестнице – и были слышны ее шаги, как те, что вы слышите, только сейчас это полиция там кого-то караулит, как Джек Кетч в спектакле с Панчем и Джуди. Она пришла в эту комнату и никого здесь не застала. Она не знала, что и подумать, и начала осознавать, что Джон, возможно, не вернулся. Ну и что ей было делать? Она не хотела, чтобы кто-то знал, что она тут; Тейт была слишком хитра, чтобы выставлять напоказ интрижку с Джоном. А если ее застанут в комнате Джона в полуодетом виде в полвторого ночи… А?

Но вот что я хочу подчеркнуть – она не смела идти назад. А вы пошли бы назад, если бы на вас могла накинуться собака-людоед? Подвергли бы себя опасности вновь, когда только что едва спаслись и еще не пришли в себя от потрясения? Здесь было безопасно; Джон должен был вернуться сюда. Она приняла меры предосторожности. Я хочу, чтобы вы подумали, что именно она могла сделать, – сказал Г. М. и вдруг хлопнул крупной ладонью по столу. – Вы были в этом павильоне. И ваше внимание привлекли камины. Было два разожженных камина, один в гостиной и один в спальне, их приготовил Томпсон еще до полуночи. Все согласятся, и не будет споров и возмущенных взглядов, когда я это повторю: вчера вечером она вообще не пользовалась гостиной, посетителей принимали в другой комнате. Нет смысла поддерживать огонь в комнате, которая вам в данный момент не нужна. Ее убили примерно в четверть четвертого.

Итак, что мы имеем? У нас два тлеющих камина – можно доказать по количеству золы, да вы и сами видели: они горели одинаковое время и выглядели совершенно одинаково. Нам предлагают поверить, что на протяжении трех с половиной часов маленького костерка в спальне хватило бы для полного удобства балованной тепличной орхидеи Тэйт в буквально насквозь промерзшем павильоне в снежном декабре, при этом дров не подкладывали, как и в другой комнате. Нам предлагают поверить, что она уютно распивала портвейн с убийцей в четверть четвертого, сидя в неглиже перед пылающим камином, в котором за час до этого уже была лишь зола.

Не слишком сложно понять, что оба камина были в одинаковом состоянии и погасли одновременно, потому что ее вообще не было в павильоне.

Прежде чем дальше осматривать комнату, я мысленно вернулся к одному обстоятельству, о котором раньше уже слышал. Это очевидная вещь, и кое-кто обратил на нее внимание, но дал совершенно нелепое объяснение, в то время когда имелось другое, куда более простое и убедительное. Я имею в виду таинственную фигуру в галерее после трех часов ночи, которая испачкала руку мисс Кэрью кровью. Был задан закономерный вопрос: зачем убийца потащился в дом, не помыв руки, в то время как в павильоне была вода?

И тут известное нам лицо впадает в буйные фантазии и сочиняет какие-то замысловатые бредни про то, что фигура эта – выдумка, и что-то еще более странное и полностью необоснованное про нападение на Тэйт с хлыстом. Правильный ответ другой: убийца не возвращался из павильона. Он убил Тэйт здесь. Это просто – и соответствует действительности. Я сказал себе: несомненно, он пошел в ванную за водой (я так решил, поскольку Мастерс мне говорил, что в этой комнате воды нет), и когда утром Джон Бохун выстрелил себе в грудь, тоже посылали за тазом с водой.

Молчание. Беннет явственно все вспомнил. Морис подался вперед, ссутулился, и голос его звучал пронзительно, как писк летучей мыши:

– Благодарю вас за ваши любезные замечания. Но думаю, теперь я вижу, к чему вы клоните. Вы все еще обвиняете… мы ведь пошли по кругу, верно? Вы обвиняете моего брата Джона в этом убийстве?

Он с трудом поднялся на ноги и дрожал. Г. М. подался вперед.

– Нет, – пророкотал Г. М., – это не так. Не обязательно так. Но уже куда теплее, Бохун. Вы наконец приблизились к тому, что стоит за этой невозможной ситуацией. Говорите же! Бога ради, почти все прояснилось. Что же стряслось?

Морис облокотился на стол и сощурился.

– Джон вернулся с дурными вестями и застал ее в своей комнате. Он думал, что убил Канифеста, был в ярости и отчаянии; ему было уже все равно, и когда она налетела на него в свойственной ей манере, он совсем обезумел и убил ее. Потом он начал понимать, в каком положении оказался. Никто не видел, как он убил Канифеста, тут все могло обойтись. Но если бы тело Марсии нашли в его комнате, у него точно не было бы шанса уйти от петли. Единственный шанс на спасение состоял в том, чтобы дождаться рассвета, отнести ее тело в павильон, расставить там ложные улики, чтобы можно было подумать, будто она убита там, и «найти» ее тело самому… Вот так! Вот так! Он все-таки убил ее.

Г. М. медленно поднялся со стула.

– Я же сказал, дорогой мой, что уже теплее, и в последней части вы-таки попали в яблочко! Вот, о глупцы, объяснение части произошедшего – невозможной ситуации. Вы понимаете, почему у Джона с утра окончательно сдали нервы и он пришел сюда и застрелился? Что его сломало? Подумайте в обратном порядке, как сказал мне Мастерс. Джон был в гостиной, и с ним вы – два-три человека. И он подошел к окну. И что же он увидел? Говорите же!

На Беннета вновь нахлынули воспоминания.

– Он увидел, – сказал Беннет, сам не узнавая свой голос, – он увидел, как Поттер рассматривает и измеряет его следы на снегу, потому что Райнгер сказал…

– Из-за объяснения Райнгера. Гм-гм. И он спросил Мастерса, что это там делает Поттер. Тогда Мастерс, с мрачной иронией, силу которой сам не осознавал в тот момент, ответил: «Просто измеряет ваши следы на снегу». Почему это сломало Джона? Не из-за сложной гипотезы Райнгера, но потому, что утром он сам отнес в павильон мертвую женщину и думал, что за ним охотятся! Вот так. Никаких там фокусов с размытыми следами, столь долго вас занимавших. Просто рослый сильный человек нес тело к павильону по снегу, слишком неглубокому, чтобы по следам было заметно, что вес – двойной. Райнгер кое-что верно подметил. Он сказал, это невозможно было бы сделать незаметно, если бы снег был глубже. Верно, тогда и следы были бы слишком глубокие. Но снега было немного… Вы начинаете понимать. Почему те следы были такие четкие, по словам Поттера, и почему они были глубже со стороны пальцев ног?

Г. М. утратил деревянную невозмутимость, его голос громыхал:

– Разве я не говорил вам, что кто-то разбил о камин графин и два бокала, разбил намеренно, чтобы казалось, будто там была борьба? А вы не задумывались зачем? Да затем, чтобы доказать, будто ее убили в павильоне.

А теперь я медленно и мучительно подхожу к тому, чтобы сказать вам, что он сделал. Он не убивал женщину. Он нашел ее мертвой, когда явился туда. И в этой истории вы, вероятно, не видите просто вопиющей улики, которая скажет вам, кто ее убил. Давайте вернемся к самому началу.

Она покинула павильон, выключив предварительно свет, пришла сюда, как я вам говорил, и боялась идти обратно из-за собаки. А теперь я оставлю в самой середине этой истории темное облачко, которое скрывает убийцу, обнаружившего ее здесь и размозжившего ей голову. Убийца бросает ее здесь, возможно, вон на той кровати – или где угодно. Сдвинем облачко в самый конец истории, когда в ней появляется Джон Бохун.

Он вернулся из города. Он думает, что убил Канифеста, и единственное, что может его спасти, – это ложь. То есть если ему как-то удастся доказать, что он приехал домой в тот момент, когда на самом деле он убил Канифеста в Лондоне, если у него получится добыть себе алиби, заставив кого-нибудь поклясться, что Канифест умер, когда Джон Бохун был тут, а не в Лондоне. Это спасло бы его. Просто, правда? Ему очень нужно алиби. Это жжет ему мозг всю дорогу сюда. Запомните, запомните это! И вот этот издерганный, запутавшийся человек, который сам не знает, что творится у него в голове, возвращается домой, поднимается сюда и видит в своей комнате мертвую Марсию Тэйт!

Вас озадачивало его поведение этим утром? Он оказался между молотом и наковальней. Теперь, если он сфабрикует алиби и скажет, что не мог быть с Канифестом, потому что он был здесь, ему придется объяснить наличие в его комнате мертвой женщины. Если он скажет правду про то, когда приехал домой, его могут повесить за убийство Канифеста. Куда ни глянь, везде маячит пеньковый галстук. Он не знал, кто убил Тэйт. И он не имел ни малейшего представления, как она сюда попала. Но он точно знал, что попал в переплет и нужно что-то придумать, чтобы не оказаться повешенным за одно из двух убийств.

К примеру, он мог бы отнести Тэйт в ее комнату, и пусть все думают, что ее убили там. Что ж, в этом случае он должен будет под присягой назвать неправильное время возвращения домой, но, может, кто-то подтвердит его слова. Где она должна была спать? Он вспоминает: павильон. Она туда ходила? Нужно выяснить, но все спят и спросить не у кого. Он также вспоминает, что они собирались с утра покататься верхом.

А вот теперь смотрите, в чем состоит здравое зерно гипотезы Райнгера. Джон Бохун одевается для верховой прогулки, так что, если она должна была спать в павильоне (как он считает), у него будет хороший предлог «найти» ее с утра. Он будит дворецкого, который сообщает ему, что она там и что лошадей запросили на семь утра. Боже! Вот тут и начинается осторожное, рисковое хождение по тонкому льду. От конюшни виден павильон и даже дверь, ведущая в павильон! Если он отложит все до рассвета, тот, кто выведет лошадей, может увидеть его, несущего тело… С другой стороны, если он успеет отнести ее раньше, тогда он в безопасности. Он уложит ее в спальне и потом будет стоять у выхода из павильона, пока кто-нибудь не выглянет из конюшни, тогда он поприветствует этого человека, будто только что пришел и еще не «нашел» ее.

Г. М. ткнул пальцем.

– Теперь понятно про жженые спички? Он отнес ее туда и положил на пол за несколько минут до того, как неожиданно приехал Джим Беннет – буквально за несколько минут, следы его все еще были свежими. Светало, но еще не рассвело (я тщательно расспросил об этом своего племянника). Бохун должен был видеть достаточно ясно, чтобы воссоздать мнимое место преступления! Понятно? Он не решился зажечь свет в комнате. Большое окно выходило прямо на конюшню, где уже встали работники. Если бы в окне зажегся свет, вроде как ни с того ни с сего, за несколько минут до того, как Бохун, по его же заверению, вошел в павильон в первый раз, кто-то заметил бы и задался бы вопросом, что там происходит.

– Подождите, сэр, – сказал Беннет, – на том окне были шторы – венецианские шторы. Он не мог их попросту опустить?

Г. М. заморгал.

– Как вы считаете, мой милый глупец, – пророкотал он, – разве они не увидели бы свет? Разве мы с вами сами не видели свет сквозь щели венецианской шторы, когда Уиллард включил свет сегодня вечером в гостиной? Перестаньте уже перебивать, а? Черт, я только разошелся…

Итак, он зажигал спички, переворачивал вещи, бил стекло, снял с женщины шубу и спрятал ее калоши в шкафу, где я их и нашел. Оружие ему было не из чего изобразить – пришлось задействовать кочергу. Но и так все было понятно – ни крови, ни волос. Он положил ее на пол после пары минут отчаянной работы. Затем направился к двери, увидел по дороге Локера, поприветствовал его, пошел назад, без особой нужды крикнул, так что это вообще не было похоже на него и вызвало у меня первые подозрения. Бросается назад к двери – и видит, что через луг идет Джим Беннет…

Кстати, насколько я понимаю, руки у него были в крови. Вам это не показалось странным, мой мальчик, – липкая кровь, хотя женщину убили несколько часов назад? Это не значит, что ее убил он. Это лишь значит, что он ее резко поднял, чего не стал бы делать при простом осмотре тела, и кровь полилась, хотя и не то чтобы свежая – сердце уже не билось.

Кто-то вскрикнул. Г. М. посмотрел так, словно в руке у него был поднят хлыст.

– Тогда, – тяжело продолжал он, – все было готово. Умный парень – во всем, кроме одного. Он совсем забыл про снег. Вас не удивило, что он вздрогнул, когда Джим Беннет на это указал, и закричал, что это ничего не значит? Понимаете, почему он позволил себе засмеяться, когда Уиллард предположил, что убийство Тэйт в павильоне означает договоренность о встрече вчера вечером? О встрече, ребята, тем не менее штора на высоком окне даже не была опущена! Это вообще никого не насторожило? Ну ладно. Он подумал, что замел следы. Теперь он мог объявить всем, что прибыл домой намного раньше, чем на самом деле. Он мог сказать, что не убивал Канифеста, потому что был уже здесь, когда «Канифест откинулся».

Морис Бохун засмеялся: это был тоненький, злобный смех, от которого задрожали его плечи.

– Именно, сэр Генри. Но я должен предположить – и предполагаю, – что именно тут ваша теория с треском рушится. В высшей степени интересно! Вы заявляете, что мой брат абсолютно невиновен. Вы говорите, что он все это проделал с одной-единственной целью. Точнее, цель была двойная: во-первых (и тут я с вами легко соглашусь), перенести тело Марсии, чтобы его не обвинили на основании того, что тело найдено у него в комнате. Однако насчет того, чтобы солгать относительно времени приезда домой… Тут уж вы поторопились! Он не лгал о том, когда приехал. По сути, все, что вы сказали, – это блестящее и практически не поддающееся отрицанию обвинение моего несчастного брата в убийстве. Он прибыл вскоре после трех часов ночи. Всего несколько минут спустя, по заверению врача, Марсия и была убита. Ну?

– Именно, – сказал Г. М. – И это полностью меня убеждает, мой дорогой, что он не совершал убийства.

– Вот как? Не думаю, – сказал Морис, сдерживая ярость, – что сейчас подходящее время говорить всякую чушь.

– О, это не чушь. Вот человек, который хочет доказать, что он не убивал ни Канифеста, ни Тэйт. Так? Одно обвинение он хочет опровергнуть, сообщив, будто прибыл раньше, чем на самом деле, другое – перенеся тело в другое место. Гм. Ладно. Если он правда убил Тэйт, то он знал, что она мертва, – тут, полагаю, нет особой натяжки. Тогда какого черта он заявляет, что прибыл практически в то время, когда эту женщину убили? Точнее, чуть раньше, чем ее убили. Это было бы ужасной глупостью и навлекло бы на него подозрение, особенно с учетом того, что он ехал из Лондона и минут двадцать, ну, полчаса не сыграли бы никакой роли. Почему он сказал, что приехал в три часа ночи? Почему не назвал более раннее время и не обеспечил себе алиби сразу на оба случая? Вы скажете: потому что Томпсон слышал, как он вошел, и Томпсон не солжет. Нет, так не пойдет. Он рассказал все задолго до того, как узнал, что по какой-то невообразимой, непредвиденной случайности Томпсон не спал из-за зубной боли и мог его увидеть. Он рассказал эту историю намеренно, потому что… Вам прочесть телеграмму?

– Телеграмму? Какую телеграмму?

– От Канифеста. Я получил ее прямо перед ужином. Интересная. Вот что там сказано. – Г. М. достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. – Вообще говоря, я его спрашивал, когда Джон Бохун вчера приходил к нему домой.

ПРИШЕЛ СРАЗУ ПОСЛЕ СДАЧИ В ПЕЧАТЬ УТРЕННЕГО ВЫПУСКА «ГЛОУБ ДЖОРНАЛ», РОВНО В ДВА СОРОК ПЯТЬ НОЧИ. НАШЕЛ ТОГО САМОГО ПОСЕТИТЕЛЯ У БОКОВОЙ ДВЕРИ И ОТВЕЛ ЕГО В СВОЮ БЕРЛОГУ. НЕ ЗНАЮ, КОГДА ОН УШЕЛ, У МЕНЯ БЫЛ СЕРДЕЧНЫЙ ПРИСТУП, КАК ПОНИМАЕТЕ, НО ЯВНО НЕ РАНЬШЕ ЧЕМ ПОЛЧЕТВЕРТОГО.

Г. М. швырнул бумажку на стол.

– Он сказал – в три часа, потому что решил, что это надежный вариант, отводящий от него подозрения. На самом же деле он появился здесь лишь часом или двумя позже.

– Но кто-то же сюда приехал! – вскричал Уиллард. – Кто-то подъехал в десять минут четвертого! Кто это был?

– Убийца, – сказал Г. М. – Ему просто несказанно повезло – он был избавлен от любых превратностей судьбы, природы и безумия, он морочил нам голову прямо у нас на глазах… Но хватайте же его, Мастерс!

Голос Г. М. прогремел по комнате, и кто-то метнулся в открытую дверь в сторону галереи. В тот же миг открылась дверь на лестницу, и инспектор Поттер влетел в нее именно тогда, когда из другой показался Мастерс.

С какой-то мертвенной формальностью Мастерс произнес:

– Герберт Тиммонс Эмери, вы арестованы за убийство Марсии Тэйт и Карла Райнгера. Я должен вас предупредить, что все…

Тощий человечек с песочного цвета волосами вытаращился на него и тут же проскочил под рукой, опустившейся ему на плечо. Швырнул стул под ноги Поттеру, снова пригнулся, все еще что-то крича, и понесся к лестнице. Поттер ухватил его за пиджак, потом за ногу. Они услышали крик в темноте, затем раздался грохот. И воцарилась тишина. Дрожащий, бледный как смерть Поттер показался на площадке, и все увидели, что он вглядывается в темноту.

Глава двадцатая

Июнь в Уайтхолле

Над небольшой строгой табличкой на двери с надписью «Сэр Генри Мерривейл» красовались кривые буквы, намалеванные белой краской: «Занят! Не входить! Даже не вздумайте!» Ниже, еще более сердито: «Да, конкретно Вы!» В старом коридоре на верхнем этаже древней кроличьей норы Уайтхолла было душно и тепло, в окно сложной формы на лестнице виднелись качающиеся зеленые деревья.

Катарина посмотрела на дверь и замешкалась:

– Но тут же написано!

– Чушь, – сказал Беннет и распахнул дверь.

Оба окна были открыты в ленивый июньский полдень, в полутемной комнате пахло старым деревом и бумагой, внизу на набережной шумели машины. Г. М. водрузил огромные ноги на стол, и они запутались в телефонных проводах. Лысая голова упала на грудь, и очки сползли с переносицы, глаза были закрыты.

Беннет постучал по двери с внутренней стороны.

– Простите за вторжение, сэр, – сказал он, перекрывая храп с присвистом, – но мы подумали…

Г. М. открыл один глаз. Его словно током ударило.

– Идите отсюда! Вон! Меня нельзя беспокоить, черт побери! Я вам направил сообщение про этого аккордеониста вчера после обеда, и если вам нужно знать, как нота соль связана со смертью Роберта, посмотрите вот сюда и поймете. Я занят! Я… Да кто там такой? – Он чуть выпрямился и грозно нахмурился. – А, это вы… Я должен был догадаться. С вас станется влезть, когда я занят очень серьезным делом. Да что вы ухмыляетесь-то, чтоб вас?.. Это серьезно! Вопрос о Дарданеллах[24], правда, я забыл, про что там вообще. Типа про мир во всем мире. – Он фыркнул и недовольно покосился на них. – Гм. Выглядите счастливыми, это скверно.

– Счастливыми? – заорал Беннет. – Сэр, позвольте заметить…

– Тсс, – сказала Катарина. – Веди себя прилично.

Г. М. окинул их недовольным взглядом:

– Прямо глаза от вас слепит, вот как. Ну ладно, входите. Собираетесь пожениться, верно? Ха! Подождите, не надо торопиться. Вот увидите. Ха-ха!

– Вы разве не помните, – произнес Беннет, – что мы поженились ровно месяц назад? Еще, небось, забыли, что вели невесту к алтарю? И что Кейт жила у вашей дочери, когда старый добрый дядя Морис вышвырнул ее из дома?

– Старина Морис… – пробурчал Г. М. и заморгал. – А, вроде припоминаю. Хо-хо. Вот как.

– Мы через пару дней уплываем в Нью-Йорк, и нам там нужно будет все толком рассказать, понимаете? Мы так и не узнали в подробностях, что творилось после ареста Эмери. Знаем, что он умер в больнице через два дня после того, как упал… или бросился с той лестницы…

Г. М. разглядывал свои пальцы.

– Гм-гм. Я надеялся, что примерно так он и сделает. Он был не вполне дурной человек, этот Эмери. Я даже был склонен отпустить его, немного колебался, пока он не убил Райнгера, потому что Райнгер его вычислил. Вот это было уже скверно. Вообще, скверная история. Я не особо сердился на него за убийство Тэйт в состоянии аффекта. Не хотелось, чтобы его за это повесили. Но проблема была в другом…

– В любом случае, сэр, всем, похоже, известно, что он убил ее той тяжелой фигурой из нержавейки, которая была на крышке радиатора его модного авто – ну, то есть была, когда я в первый раз увидел эту машину. Когда он приехал в Белый Монастырь на следующий день, там был уже бронзовый аист. Помню, я заметил, но не придал этому особого значения. Но что не дает никому покоя, так это то, как вы обо всем узнали, как вы заподозрили именно его…

– И зачем, – сказала Катарина, – вы устроили это представление с покушением?

Г. М. заморгал. Его тусклые глаза созерцали счастливую чету, которой вроде не должны быть так уж интересны дела мертвецов.

Г. М., пыхтя, нагнулся и порылся в ящиках стола, что-то бормоча себе под нос. Потом извлек сшитую стопку бумаг в голубом переплете, стряхнул с нее табачный пепел и взвесил ее на ладони.

– Это человеческая трагедия. Я имею в виду, сынок, что это была человеческая трагедия. А теперь это лишь папка номер такой-то, все эти напечатанные строчки, «я жил и страдал», изложенные так сухо, что и не поверишь, будто кто-то и впрямь страдал. У меня в столе таких целые горы. Но этот Эмери, он и правда страдал. Чертовски сильно. Пару ночей мне снилось его лицо. Мне нравится распутывать хитрые истории, но я не люблю смотреть, как кто-то идет на виселицу, зная, что это мог быть и я. Сынок, это последний и единственный аргумент против смертной казни, который вы услышите от меня. Проблема Эмери была в том, что он любил эту красивую пиявку Тэйт слишком сильно.

Г. М. уставился на бумаги и потом оттолкнул их от себя.

– Что вы там спрашивали? Я в последнее время довольно рассеян, лето на дворе. Ах да… Я вам расскажу, как все было. Поначалу я его не подозревал, вообще. Оказавшись в доме, я считал его одним из тех немногих, кто точно не убивал. Я слышал про коробку отравленных конфет и понимал, что, посылая их, он не имел намерения ее убить. Это точно. Просто журналистские фокусы… Это меня и сбило с толку. Я подумал, что это такой беспокойный субъект, который если и совершит убийство, то не угомонится, пока не расскажет об этом, чтобы снять груз с души. И в этом я оказался прав. Я знал, что он так или иначе сломается – и он сломался. Он не собирался ее убивать (он так говорил, и так оно и было), даже когда ехал в поместье той ночью, пока… Но подождите, все по порядку.

Так или иначе, я сидел и обдумывал улики, и меня кое-что беспокоило.

Я вам уже рассказывал, как мне в голову пришла мысль, что Тэйт вернулась в дом, в комнату Джона? Гм-гм. Понятное дело, если уж она пришла и устроилась в комнате Джона, она приняла меры предосторожности. Ну да, я говорил вам об этом. И попросил вас подумать, что это могло быть? Видите ли, тут у меня вообще не было никаких зацепок, ни единого самого призрачного доказательства… Она одна в комнате, Джона еще нет, но она совсем не хочет, чтобы кто-то заявился и обнаружил ее. И что она, скорее всего, сделает?

– Запрет дверь изнутри. Я хочу сказать, закроет дверь в галерею, – сказала Катарина, немного помолчав. – Я бы поступила именно так.

– Да. И это меня озадачило. Она, возможно, не стала бы отвечать на стук, или громко петь, или впускать кого бы то ни было из галереи. Итак, если она и правда заперла дверь изнутри, то нужно исключить из круга подозреваемых всех, кто мог прийти со стороны галереи… Следовательно, это Джон. Вернулся и убил ее, больше некому. Все совпадало, но, черт побери, я был уверен, что Джон невиновен!

На то было несколько причин, кроме той, довольно шаткой, о которой я рассказал вам, когда только продумывал эту гипотезу. Начнем с того, что человек, который несется домой, уже замыслив убийство, и трясется от страха, что его поймают, – насколько вероятно, что этот человек на грани нервного срыва будет убивать так, как убили Тэйт?

Я в этом сомневался. И вот еще почему: убийство совершили слишком быстро после того, как Джон вернулся. Понимаете, о чем я? Он не испытывает ярости по отношению к Тэйт – напротив, он думает, что это она будет в ярости, и из-за этого нервничает. Итак, в три часа десять минут слышно, как подъезжает машина. Убийство происходит в три пятнадцать. Разумно ли предполагать, что он бросится наверх и убьет ее (особенно если учесть, что он не рассчитывал найти ее в своей комнате) – просто так, без причины, сразу после возвращения? Впрочем, у них обоих не было особой возможности высказаться по этому поводу. Да и вообще, похоже ли это на Джона Бохуна, который искренне считал, что только что убил Канифеста?

– Подождите, сэр, – вмешался Беннет, – предположим, он не знал, что Марсия замужем. А Канифест, которому сообщил об этом Эмери, в свою очередь рассказал ему. Бохун не мог прийти в ярость именно от этого?

Г. М. убрал руку, которой прикрывал очки.

– Вот! Вот теперь вы коснулись того, что меня очень серьезно заинтересовало. Он был любовником этой женщины. Между ними не велось разговоров о браке, никогда. Он не только принимал этот статус, но и помог ей завлечь Канифеста в надежде на брак. Если бы у него были хоть какие-то возражения и он не знал бы, что она уже замужем, разве в обоих случаях он не сказал бы: «Слушай, ты что, серьезно хочешь вести дела с Канифестом?» И если бы речь шла просто о ревности мужа, он бы точно ревновал к богатому и могущественному человеку вроде Канифеста, а не к какому-то невнятному типу, который склонен держаться в тени. Не стремясь стать ее мужем, довольствуясь ролью любовника, с чего бы он впал в ярость по поводу мужа? Я подумал: ярость, вот как? Это не похоже на ярость любовника, узнавшего, что его дама замужем, едва ли. Скорее уж муж внезапно выясняет, что у жены есть возлюбленный…

– Хотите сказать, Эмери не знал?

– Подождите, мой мальчик. Пока мы просто рассматриваем факты. Вот что меня поразило. Говорю же, сидел я, думал, и вдруг вылезло еще кое-что, что мне не понравилось. Помните ту таинственную фигуру с окровавленными руками, блуждавшую по галерее и наткнувшуюся на Луизу Кэрью? Как они исхитрились встретиться? На данный момент известно, что крошка Луиза, выпив огромную дозу снотворного, сунула хлыст в карман и собралась в павильон, чтобы попортить Тэйт физиономию (явно под действием лекарства – она намеревалась идти по снегу в легких шлепанцах). И как этот убийца наткнулся на нее? Конечно, он мог отскочить в сторону и сделал бы это, если бы… если бы понимал, куда он идет. Иными словами, он не бродил бы в темноте, пытаясь найти, где тут можно помыть руки, знай он планировку дома.

Но это не могло служить доказательством, и я вдруг вспомнил, что Эмери единственный из всех не верил, будто Тэйт убили в павильоне. Помните? Райнгеру пришлось орать на него по телефону и все повторять, мол, в павильоне, в павильоне, говорю же вам. Даже тогда он решил, что Райнгер попросту пьян. И когда он говорил с нами, он тоже уверял, что это чушь! Я вдруг осознал, что из всех самооговоров, которые я когда-либо слышал от преступников, это был самый вопиющий!

И я подумал: так-так, что у нас тут есть? Масса наводок и того, что можно принять за наводки.

Теоретически дверь, ведущая в галерею, была закрыта, следовательно, убийца пришел с другой стороны. Но мы не верим, что это был Бохун. Это какой-то гипотетический персонаж, который не знает дом, который прибыл со стороны и у которого есть машина. И человек, который соответствует этим требованиям, находится, да еще он заявляет, что женщину убили не в павильоне.

И какие против этого должны быть возражения? Ну во-первых, как мог Эмери, метавшийся среди ночи по незнакомому дому, безошибочно найти комнату, где находилась эта женщина, тем более что она не собиралась туда идти?

Во-вторых… ну чистая показуха же! Я подумал, что эта кажущаяся сложность могла – ну, именно что только могла – стать ответом на загадку убийства. Вот Тэйт ждет Бохуна в этой комнате, не смея вернуться в павильон. Но Джону было сказано идти в павильон сразу после возвращения – она полагала, что так он и сделает, и хотела его перехватить. Допустим, он направился туда, обнаружил, что она исчезла, и, может быть, поднял шум… И? Как бы вы поступили на ее месте?

После долгого молчания Катарина сказала:

– Думаю, я бы подождала у окна, пока не услышу, что подъехала его машина. Тогда я, наверное, спустилась бы к боковой двери и крикнула ему, что я в его комнате…

Она умолкла.

– Гм-гм, – сказал Г. М., важно кивая. – И думаю, вы заметили, что крыша навеса закрывает всю подъездную дорожку, кроме того конца, который ведет к конюшне. Я сам смотрел, чтобы убедиться. Из комнаты короля Карла видна только малая часть дорожки. А? Ну вот, вы слышите, как подъезжает машина. Вы и ждете машину, и вам в голову не приходит, что в таком уединенном месте в три часа ночи может появиться какая-то иная машина, кроме той, которую вы ждете. Верно? И вот в соблазнительном неглиже вы либо выглядываете из окна и шепчете, либо тихо спускаетесь к двери на лестницу и шепчете предполагаемому Джону Бохуну, что вы не в павильоне, а в его комнате. Слушайте!

Он разложил листы из пачки.

«Клянусь – и надеюсь повторить это однажды перед лицом Господа, – я не хотел убивать ее. Карлу я не поверил. Я просто решил поехать туда и посмотреть самому, мне казалось, иначе я сойду с ума. Дело было так. Когда я попал в больницу, после того как съел эту отравленную конфету, пришел Карл и сказал: мол, я говорил тебе, Канифест – их золотая жила, и теперь, если у тебя есть хоть толика храбрости, иди и сообщи ему, что ты ее муж. Он сказал: боже, ты что, хочешь быть всеобщим посмешищем? Будь мужчиной, а? И снова стал повторять мне все то, о чем я уже слышал много раз, но не верил. Она клялась, что это неправда, всегда клялась. Она сказала, если я оставлю ее в покое и дам ей делать карьеру, она в жизни ни на кого, кроме меня, не посмотрит.

А Карл настаивал: знаешь, мол, зачем Бохун повез ее туда? И если я ему не верю, тогда мне надо самому поехать туда и посмотреть. Сказал, что ехать нужно ночью, чтобы застать всех врасплох. Она-де будет в том мраморном домике, ну а мне останется лишь пройтись там да в окошко заглянуть. Они там оба будут…

И я не знал покоя, не мог ничего делать, пока не поехал. Но у меня были проблемы с машиной, потому что вентилятор сломался и мотор стал перегреваться, да еще радиатор потек или вроде того…

Ну вот, я подъехал и заметил, что моя машина не оставляет следов, потому что прямо над дорогой ветви деревьев, а снега совсем немного. И я остановился там, под навесом. Еще подумал, где там этот мраморный домик, о котором они говорили, и увидел, что двигатель снова перегрелся. Решил выйти и охладить его снегом. Вышел, значит. Снял большую серебристую штуковину, которая сверху на крышке радиатора была. Она оказалась чертовски горячей, но я был в перчатках. Было темно, и тут я вдруг услышал, как кто-то рядом шепчет, там, на крыльце».

– А теперь включите воображение, – коротко произнес Г. М.

«Даже тогда она не знала, кто это. Я не поднимал головы. И не знал, куда я иду, просто следовал за ней. Мы поднялись на несколько ступенек, она впереди, а вокруг было темно, и она говорила не переставая, пока мы не оказались в спальне, а там она обернулась и поняла, кто я.

Я сам не понимал, что делаю. Я ударил ее, потом еще и еще раз той штукой, что держал в руке. Не могу сказать, сколько раз я ее ударил. Не помню. Но когда она затихла и перестала двигаться, я сразу пожалел о содеянном. Пытался привести ее в чувство, но она не шевелилась. Пришлось снять перчатки и посмотреть, что с ней. Руки мои были в крови; я понял, что она мертва.

Не помню, что я делал потом, разве что у меня хватило ума посмотреть, нельзя ли где-то вымыть руки. Я боялся, что по дороге обратно в Лондон какой-нибудь бриташка-коп остановит меня, чтобы взглянуть на права, а у меня руки в крови. Я стал искать ванную, но не мог найти ее, так как было темно. Потом я столкнулся с кем-то впотьмах и испугался.

Думаю, прошло достаточно много времени, потому что после того как я нанес ей все эти удары, я долго сидел рядом с ней и шепотом разговаривал. А потом, значит, наткнулся на кого-то в темноте, испугался и вернулся. Мне хватило ума сунуть перчатки и ту штуку с радиатора в карман, и затем я снова спустился на крыльцо. Я понимал, что, если услышат шум мотора, то, возможно, выйдут, потому что наверняка та женщина, с которой я встретился, всех уже подняла. Дорожка, на которой стояла моя машина, чуть спускается в сторону шоссе, и мне оставалось снять ее с тормоза и толкать до выезда на шоссе».

– Вот почему, – сказал Г. М., – было слышно, как подъезжает машина, но не было слышно, как она отъезжает, что подтвердило предположение Томпсона, будто это Джон Бохун. Вообще-то, теперь мы знаем, что Джон вернулся только в пять утра, когда Томпсон все-таки уснул. Вы, вероятно, помните, что я спрашивал его об этом.

Однако продолжим. Вы уже поняли, что кусочек серебра, тот маленький треугольник – ключ ко всей истории, он отломался от фигурки с радиатора. Джон подобрал его рядом с телом Тэйт, не зная, что это, но других подсказок у него не было. Когда он понес тело Тэйт в павильон, то подумал, что ему ничего не грозит. Потом он взвился, увидев, как Поттер замеряет следы, и…

– Сейчас он чувствует себя хорошо, – тихо сказала Катарина.

– Гм-гм. Ну, он все еще не горит желанием признать, что он натворил, но на свой безумный лад он вложил ключ к разгадке в свою руку, прежде чем нажать на курок. Понимаете? Он услышал, что приехал великий Старший Инспектор Мастерс, всевидящее око Скотленд-Ярда, и понадеялся, что Мастерс пронзит взглядом кирпичную стену и поймет, что произошло.

Ну и вот! Когда Морис уже сплел для нас свою байку, я начал смутно подозревать Эмери. Но я не знал, каким оружием он пользовался. Мастерс же еще ничего не сказал про тот кусочек металла. Не имея против Эмери вообще никаких улик, я не мог его спугнуть. И я решил лишь понаблюдать за ним столько, сколько получится. На тот момент он был в доме – но как друга Райнера его тут же выдворил бы Морис, если бы Мориса не привели в благодушное настроение. А потом мы его потеряли. Он даже якобы отсутствовал на месте преступления, когда оно было совершено, и я не мог задержать его как свидетеля для допроса.

Оставалось лишь намекнуть Морису: «Попробуйте прикормить Райнера с его дружком. Держите их здесь, лейте им в уши отравленный мед – и посмотрите, как они себя поведут после взрыва». Это в высшей степени понравилось Морису. Мне пришлось притвориться, что я почти поверил в его рассказ. И я не мог допустить, чтобы Райнгер протрезвел. Потому что, если у него и правда было алиби, как он сказал, его и Эмери выставили бы, едва Морис сообразил бы, что не будет иметь удовольствия отправить Райнгера на виселицу. Тем временем, сынок, мне пришлось играть главную роль, работать нужно было быстро и либо подтвердить, либо опровергнуть подозрения, касающиеся Эмери. Я и правда был весь в мыле, когда появился Мастерс и сообщил про этот кусочек металла.

Г. М. глубоко вздохнул. Он снова потянулся к показаниям Эмери.

«Я сразу заметил, что от фигуры отломился большой кусок, и догадался, где он. Но когда услышал, что они считают, будто ее убили в павильоне, я подумал: это может либо погубить меня, либо спасти, в зависимости от того, хватит ли у них ума понять, где ее действительно убили.

И решил, что лучше попробовать его найти, вот только не знал, как это сделать, пока не появился тот странный старикан и не попросил меня присмотреть за Карлом, а также сообщил, что скажет мисс Бохун пригласить меня на ужин. Я понял: что-то тут не так, но не знал, что именно, а он добавил, что у него насчет меня нет никаких подозрений. Также он сообщил, что Карла надо подпаивать, а я думал, какого черта, но согласился, так как боялся, что Карл выведет меня на чистую воду. Я выдал себя, когда говорил с ним по телефону, потому что я не знал, что ее куда-то перетащили. Но надеялся, что Карл был пьяный и поэтому ничего не помнит.

Надеялся я напрасно. Когда стемнело, думая, что он лежит в отключке, я прокрался вниз в ту большую комнату и стал искать кусок фигурки с радиатора. Карл проследил за мной. Я обернулся, увидел его, и он говорит, мол, что ты тут делаешь. Ничего, отвечаю. Он сказал, что я лжец, и потом стал кричать, что это я убил ее. Тогда я схватил его за шею и…

Как только я сбросил его с лестницы, меня чуть не застукали. Они не могли ничего услышать, потому что из дома в тот момент валом валили репортеры и гудели машины. Этот толстяк, и другой коп, по фамилии Мастерс, и молодой Джим Беннет с той красивой девушкой, они вошли в одну дверь, а я стоял за другой, той, что вела на лестницу. Но я не мог выбежать и выйти внизу, потому что там были копы и репортеры, и я подумал, что попался…»

– Если бы у меня хватило мозгов, – пророкотал Г. М., бахнув кулаком по столу, – я бы схватил его тогда!

– Схватили? Но вы не знали.

– Нет, знал. И вот теперь мы подходим к концу – послушайте, что случилось. Я сел на тот стул и открыл ящик. И я понял, что это там за штучка. Сидел я, значит, и думал про перегретый двигатель. Я видел машину Эмери после обеда, и в мозгу начала примерно вырисовываться картина произошедшего. Тогда я его и заметил.

– Заметили?

– Его глаз в замочной скважине. Вы не обратили внимания, какая там большая скважина? Я побоялся выдать себя. Но откуда мне было знать, что он убил Райнгера и что его можно застукать у тела жертвы? Да, я видел, что за дверью кто-то прячется. Если бы я открыл дверь и сказал «эй!», я поставил бы его в неудобное положение. Его поведение выглядело бы подозрительно, если бы я просто застал его за дверью, но что бы это доказывало? Ни-че-го!

И тут у меня созрел план. Я подумал, что он, возможно, хотел найти в этой комнате кусочек металла, который был у меня в руке. Может, да, может, нет. Рискнуть стоило. В любом случае я поднял его так, чтобы он увидел, и подчеркнул, что кладу его в ящик стола. Он должен был услышать меня, потому что под дверью была щель и там гуляют сквозняки.

Я сказал, мол, не знаю, что это за штука. И добавил, что положу ее в ящик стола, а утром отвезу ее в Лондон и покажу ювелиру. Сынок, в стариковском мозгу мелькнуло, что этот треугольничек – единственная возможная улика против него, но лишь в том случае, если я заставлю его самого признаться в этом. Ведь как доказать, что он отломался от фигурки на радиаторе его машины, а не какой-то другой? Но если бы я смог вынудить его украсть эту штуку из ящика, чтобы она была при нем, когда я его обвиню… вот тогда ему будет не отвертеться.

Катарина выпрямилась на стуле.

– Но зачем нужно было устраивать это представление на лестнице?

Г. М. усмехнулся:

– Мне был нужен лишь предлог собрать всех в той комнате и отвлечь на какое-то дело, чтобы Эмери решил, будто понимает мой замысел, а также был бы уверен, что для него более удобного случая не представится. После первой неудачной попытки найти кусочек металла он не стал бы пробовать еще раз, если бы не был убежден в том, что сможет сделать это, ничем не рискуя. И я притворился, что играю ему на руку.

Я обрисовал часть своего замысла, пока он подслушивал за дверью, сделал вид, что не считаю кусочек металла важной уликой, и когда он получил представление о моей задумке, я намеренно открыл окно и крикнул Поттеру, чтобы тот поднялся – дабы Эмери мог улизнуть.

Он спустился, вышел через боковую дверь, потом снова поднялся по другой лестнице. Берил Симондс тут же на него наткнулась… Но боже, в каком он был состоянии, когда в ту комнату вошел Мастерс! Вы заметили выражение его лица, мой мальчик? На самом деле я отправил вас с Мастерсом вниз посмотреть, не там ли Эмери, а вовсе не Райнгер. Он разразился какой-то безумной историей о том, как к нему в дверь постучали, и это было шито белыми нитками, потому что он сказал, будто в галерее было темно, однако, когда мы поднимались, Мастерс включил свет. Он решил сам выключить свет, когда спустился в комнату короля Карла, вот это его и выдало. Он попросил девушку подтвердить его слова, прекрасно видя, что она в истерике и признает что угодно.

Когда обнаружил тело Райнгера… какой это был провал! Если бы мне хватило ума тогда бросить ему вызов… Но я подумал: богом клянусь, я доберусь до него! Так что я вернулся и намеренно сделал вид, будто он участвует в спектакле, что окончательно усыпило его подозрения. Он сам устремился в ловушку. Мастерс – я ему сказал, что Мастерс будет внизу, – так вот, Мастерс на самом деле был в галерее сзади и видел, как он прокрался и взял железку из ящика стола, пока было темно. Я знал, что могу в любой момент его схватить. Тогда я объявил, что эксперимент окончен, и…

Г. М. вяло махнул рукой. Он посмотрел на подшитые листы и убрал их в стол. Ящик захлопнулся со щелчком.

– Вот и все.

Какое-то время никто не произносил ни слова. Автомобильные гудки разносились в теплом послеполуденном воздухе. Тогда Г. М. поднялся на ноги, подошел к металлическому сейфу и достал бутылку, сифон и стаканы. Его тяжелая туша вырисовывалась на фоне окна, за которым виднелась зеленая набережная, мерцающая река и величественные очертания Лондона.

– А теперь можете забыть об этом. Вам выпало немало неприятностей с этой вашей семейкой, мэм, но теперь вы свободны и ваш муж весьма неплохой малый. Если вам понадобится, чтобы старик снял еще какое заклятье, скажите. А тем временем…

– Тем временем?

Г. М. посмотрел на стаканы. Затем окинул взглядом старую комнату, забитую какими-то невозможными книгами и кособокими картинами, пылью и трофеями своего смертоносного мозга. Его взгляд остановился на оловянных солдатиках, разбросанных на столе, где решались людские судьбы.

– Ой, не знаю. – Он отмахнулся. – Полагаю, я продолжу. Сидеть и думать…

Сноски

1

Хоум-офис – Министерство внутренних дел Великобритании. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Уайтхолл – бывшая королевская резиденция, по большей части не сохранилась; улица, на которой находится дворец, названа в честь него и в свою очередь дала иносказательное название британскому правительству.

3

Имеется в виду мавзолей президента Улисса Гранта в Нью-Йорке.

4

Жозеф Фуше (1759–1820) – французский государственный деятель, весьма противоречивая персона, одно время занимал пост министра полиции.

5

Гелиограф – прибор для автоматической регистрации солнечного сияния.

6

Имеется в виду Первая мировая война (1914–1918).

7

В 1660 г. на британский трон вернулась династия Стюартов в лице Карла II, сына казненного Карла I.

8

Имеется в виду королева Англии, дочь Генриха VIII, пытавшаяся вернуть католичество в страну; прозвище Кровавая Мэри получила за санкционированные ею многочисленные казни.

9

Претендентка на английский престол; в литературе часто изображалась романтической страдающей героиней – например, в пьесе Шиллера «Мария Стюарт».

10

Доктор Сухарь – вымышленный персонаж пародийного толка, созданный В. Скоттом, ученый зануда.

11

Проктор – надзиратель в Оксфорде или Кембридже, фактически исполнявший полицейские функции.

12

Монастырем или аббатством в Англии может называться поместье, расположенное на территории бывшего монастыря, расформированного по приказу Генриха VIII, порвавшего с католичеством.

13

Нелл Гвинн – актриса, фаворитка Карла II.

14

Ироническая отсылка к знаменитому роману М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818), герой которого пытался создать и оживить человекоподобное существо.

15

Уордор-стрит – улица в Лондоне, в описываемое время – центр британской киноиндустрии.

16

Имеется в виду Барбара Вильерс (1640–1709), фаворитка Карла II.

17

Питер Иббетсон – персонаж одноименного романа Джорджа дю Морье (1891); в 1917 г. роман инсценировали в США, с 1931 г. пьеса шла на Бродвее.

18

Из стихотворения Дж. Мильтона «L’Allegro» (1645).

19

Олд-Бейли – здание центрального уголовного суда в Лондоне.

20

Уэллер-старший – персонаж книги Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба».

21

Имеется в виду вымышленный джентльменский клуб, основанный братом Шерлока Холмса Майкрофтом.

22

Речь идет о персонажах английского народного кукольного театра: Панч – аналог Петрушки, Джуди – его жена.

23

C. R. – Carolus Rex (лат.), то есть король Карл.

24

Дарданеллы – стратегически важный пролив в Турции, разделяющий Европу и Азию; в частности, был местом масштабной военной операции во время Первой мировой войны.

Content

Джон Карр
Убийства в Белом Монастыре

Глава первая Отражения в зеркале

Глава вторая Слабый яд

Глава третья Смерть в зеркале

Глава четвертая Лестница короля Карла

Глава пятая Тени в галерее

Глава шестая «Кто прошел, не оставив следов»

Глава седьмая Замысел повешения

Глава восьмая Доктор Сухарь завтракает

Глава девятая Случайные алиби

Глава десятая Как мертвец говорил по телефону

Глава одиннадцатая Охотничий хлыст

Глава двенадцатая Г. М. оспаривает дело

Глава тринадцатая Супруг Цирцеи

Глава четырнадцатая Пепел в павильоне

Глава пятнадцатая Второй замысел повешения

Глава шестнадцатая Серебряный треугольник

Глава семнадцатая Касательно убийства на абажуре

Глава восемнадцатая Гамбит разыгран повторно

Глава девятнадцатая Отражение убийцы

Глава двадцатая Июнь в Уайтхолле

Сноски