Юрий Хилимов

МЕТОДОТДЕЛ

Посвящается методистам методического отдела «Артека»

ОТ АВТОРА

Так повелось, что со времен создания персонажей — от Шахерезады и Ходжи Насреддина до Печорина и доктора Ватсона — этот мир не перестает рассказывать истории. Причем вышедший из «Тысячи и одной ночи» Восток и рожденный «Сказками матушки Гусыни» Запад одинаково неутомимы в этой увлекательной работе. Перефразируя известного классика постмодернистской философии, можно сказать, что весь мир — это беспрестанно рассказываемые истории. А это больше, чем текст, ведь текст необязательно подразумевает сюжет и героев (без чего истории невозможны).

Наша современность с невиданным доселе жаром воспроизводит все новые и новые истории. Литература, кино, театр, телевидение и другие масс-медиа, реклама, различные шоу и фестивали, образование, наука и техника, спорт и туризм, религия, право, бизнес, политика — все это связано с кейсами, новеллами, легендами, имидж- и бренд-историями. Сегодня что только не подвергается сюжетированию — от смены детского лагеря до избирательной кампании. Благодаря социальным сетям частную жизнь человека можно наблюдать как некую историю в режиме реального времени.

Сегодня мы живем в ситуации непрекращающейся атаки на нас десятков, если не сотен историй ежедневно. И эти бесконечные «случаи из жизни» своими захватывающими перипетиями давно перещеголяли сам подлинник. Теперь уже жизнь пытается поспеть за ними. В этих обстоятельствах спрос на интересных нарраторов и их качественный продукт оказывается крайне велик.

Кто же они — эти сказочники и рассказчики наших дней?

В нынешний век, когда занятия людей стали столь пластичны, ими может быть кто угодно. Среди них есть и те, о ком, возможно, мы никогда и не подумали бы в свете настоящих размышлений.

В романе внимание фокусируется на методистах, чья довольно незаметная профессия, казалось бы, обрекает их на вечное забвение, чья участь — всегда оставаться в тени тех, кого они призваны сопровождать. Выбор «маленьких» людей от образования случаен и неслучаен одновременно. В первую очередь он связан с обстоятельствами моей жизни, подарившей мне возможность узнать о занятиях методиста в уникальном месте под названием «Артек», где и возник замысел этой книги. Конечно, в определенном смысле в романе представлены условные методисты, условный Дворец творчества и даже условная Ялта. Но по существу там все настоящее.

Почему методист? Почему именно его я предлагаю на роль героя нашего времени?

Но отчего нет? Для мира это уж точно было бы не самым худшим вариантом. В самом деле, если методист задает образец того, как следует правильно делать, то почему бы ему не подавать пример и самого главного — помогать придумывать человеку собственную счастливую историю?

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Трасса Симферополь — Ялта в районе «Артека» ведет вправо, в Краснокаменку. Там, на повороте, на каменном ограждении неизвестным умельцем написано: «В первую очередь я художник!». Мне очень часто доводилось проезжать в этом месте, и с каждым разом, читая эту надпись, я все больше убеждался в ее программном значении. Я сразу понял, что никакое это не хулиганство, но целая декларация, настоящий манифест.

Глава I, в которой рассказывается, как у Дворца появился новый начальник методического отдела

Сегодня мне приснилось, что я умер. В памяти сразу всплыло начало «Земляничной поляны» Бергмана, а точнее, послевкусие от сна главного героя. Это было действительно довольно странное переживание, поскольку я четко отличал свое сознание от того, чем более уже не являлся. Когда я понял, что умер, первое, что пронеслось в уме: «Ну вот и доигрался». Почему именно эти слова? Как будто я вел какой-то образ жизни, который подразумевал такой итог. Не знаю… Разочарованию нет предела. Все кончилось. Конечно, нет никакой истерики даже, скорее, напротив, но все же как-то печально. Ум еще полон забот, а тело лежит совсем близко, и я вижу его краем глаза, но рассматривать не решаюсь. Уже принесли инструменты для вскрытия. Нет, я категорически отказываюсь на это смотреть, просто откуда-то изнутри чувствую, что нельзя этого делать, и все. Потом кто-то из доброжелателей все-таки открыл дверь, чтобы показать мне мое тело, готовое для погребения. Но я все равно не стал пристально рассматривать, глянул издалека и закрыл дверь. А затем я видел, как проснулся и в коридоре встретил одну знакомую, очень мудрую женщину. Я принялся ей рассказывать о своем сне.

Такую запись в своем дневнике я сделал незадолго до событий, во многом изменивших мою жизнь.

Если люди умирают в одном месте, пусть даже это всего лишь сон, значит, они непременно рождаются где-то в другом. Я не стал исключением, и бог весть какими лабиринтами меня вывело к моему новому пристанищу. Вот так я и оказался перед выступающими из темноты стенами Дворца детского творчества на Черноморском побережье. Причем это появление было столь неожиданным для меня и в событийном, и в географическом отношении, что долгое время я искренне удивлялся тому, как это могло произойти. То, что мое самое первое появление в этом месте случилось поздним февральским вечером, почти ночью, когда об очертаниях улицы я мог догадываться только по слабому желтоватому отсвету уличных фонарей да тусклому свету луны на небе, безусловно, придало таинственность началу истории. И это ощущение больше никогда не покидало меня на протяжении всего моего пребывания здесь.

Во Дворец меня привез невысокого роста горбун — точь-в-точь персонаж средневекового романа. Он стоял с табличкой в аэропорту, и сначала, сбитый с толку его внешним видом, я прошел мимо. «Ну на фиг это все», — подумал я. Но водитель-горбун оказался добряком. Всю дорогу он рассказывал какие-то нелепые, но довольно милые истории про местную жизнь, а больше всего про свою молодость, когда он совершал безрассудные поступки и, например, мог на спор прыгнуть с Горы-кошки в Симеизе. Его звали Викентием Александровичем, но во Дворце все обращались к нему просто Викентий, а некоторые — Веня.

Мы доехали примерно за полтора часа. Я думал, что меня сразу отвезут в гостиницу, но Викентий сказал, что меня ждет во Дворце шеф.

— В такой час? — удивился я.

— А что? Мы тут все немного сумасшедшие, а он так вообще особенный. — Викентий засмеялся, а потом спросил: — Вы надолго к нам?

— Кто ж знает? — пожал я плечами.

— Ну, так-то да… Только вот скучно вам будет у нас, хотя летом море и девки… — он засмеялся.

Из полумрака как айсберг показался Дворец. Он был словно выточен из слоновой кости и напоминал то ли старинную табакерку, то ли восточную шкатулку. Когда-то, еще до революции, он, несомненно, потрясал красотой, но в пятидесятые годы прошлого столетия советские зодчие стесали «все лишнее», вписав здание в прокрустово ложе стандарта сталинских дворцов. Тем не менее в его облике все еще угадывались и мавританская ажурность, и прозрачность французского ренессанса. Задрав голову, я разглядывал все это и не знал тогда, что стою под окнами своего будущего кабинета на втором этаже и что на уютном балконе с колоннами мы будем часто пить чай, расположившись в плетеных креслах.

Викентий шустро поднялся по ступенькам крыльца и с легкостью отворил массивную дверь. Перед нами открылась мраморная лестница, змейкой уходившая куда-то влево. Мы поднялись наверх, прошли по коридору, еще повернули раза два и подошли к приемной директора.

Моя виртуальная встреча с Ильей Борисовичем Горовицем состоялась несколькими днями ранее по «Скайпу». В обществе своего заместителя он задавал мне множество провокационных вопросов, как будто я устраивался в секретную лабораторию с бешеной зарплатой. Илья Борисович блистал первоклассным юмором и вообще, как мне показалось, в своем характере заключал большую склонность к самолюбованию. Однако радовало, что наряду с этим он не был глупым человеком, а просто имел вот такую слабость. По итогам разговора он дал мне два дня, чтобы я приехал сюда, где обе стороны, то есть он и я, смогут принять окончательное решение.

В приемной со мной приветливо поздоровалась секретарша в белом свитере:

— Добрый вечер! А мы вас ждем! Будете чай? Проходите, пожалуйста.

Я зашел в кабинет. Директор сидел в кресле и что-то читал на мониторе.

— Как добрались? — не отрываясь от экрана, спросил он.

— Спасибо, прекрасно.

— Присаживайтесь.

Сев на кожаный диван, я огляделся по сторонам. Здесь было любопытно: книги, картины, приятные безделушки вроде бюстов писателей. В глаза бросилась коллекция губных гармошек на полке. Точнее, я уже потом понял, что это такое, а сначала взгляд зацепился за прямоугольники серебристого и золотого цвета, которые были красиво уложены в бархатную коробку. В центре кабинета стоял большой стол для переговоров. В окне виднелась макушка пальмы, лениво покачивающей под ветром своими патлами. Тикали напольные часы — такая редкость сейчас.

Вскоре секретарша принесла на подносе обещанный чай с овсяным печеньем. Горовиц наконец отлепился от компьютера, но только для того, чтобы потянуться за чашкой.

— Ну, рассказывайте, почему вы все же хотите стать начальником методического отдела?

Совершенно предсказуемый для собеседования вопрос почему-то застал меня врасплох, ведь я никогда не хотел быть начальником методотдела, и я не стал ничего сочинять.

— Да как вам сказать… Было очень много лекторской практики, но теперь устал, захотелось поменять направление деятельности. Скажу честно, никогда в жизни я и не стремился стать методистом — тот, кто преподает, вряд ли будет об этом мечтать. Всего лишь стечение обстоятельств моей жизни, и не более.

Директор повернул голову, внимательно на меня посмотрел и прищурился, видимо, оценивая ответ.

— Что ж, спасибо за прямоту.

— Еще меня привлекла возможность сменить место проживания, — продолжал я рубить правду-матку. — Я здесь никогда не бывал прежде, а так могу многое увидеть. Вообще, если уж совершенно начистоту, мыслями меня уносит совсем к другим берегам, но…

Тут я замолчал, подумав о том, что на самом деле никаких реальных «но» не существует. Эта мысль так поразила меня, что я пролил немного чая на блюдце.

— К каким это берегам? — спросил Горовиц, прикуривая сигару.

Я решил остановиться в своих откровениях.

— Пока не хотел бы об этом, с вашего позволения. Это долгая история…

На лице директора читалось неудовлетворение, и в то же время он явно был заинтригован, что, безусловно, мне польстило.

— Методический отдел — крайне важное звено в любом образовательном учреждении. И на вас будут возложены очень ответственные задачи. Мы умышленно искали человека, ранее не работавшего в этой сфере, так сказать, для свежести взгляда… Буду с вами откровенен: здесь уже давно все покрылось плесенью. Тут все, буквально все, нужно обновлять — от идей до людей. Дворец — морально мертв! Это кит, которого выкинуло на берег, и если его срочно не вернуть обратно в океан, он скоро сдохнет и засмердит. Но двум-трем, как говорит мой заместитель, хоронякам крайне сложно сдвинуть эту тушу, хотя придется… Мне нужна революция во Дворце! Вы понимаете меня?

— В самых общих чертах.

Может, от того, что в кабинете было зябко, а может, предвкушая, как я справлюсь с предстоящим испытанием, директор потер руки и улыбнулся.

— Хорошо, я уже составил мнение о вас и почти принял решение. Остался небольшой штришок — я приготовил одну маленькую, но решающую проверку. Готовы? За вашей спиной висят портреты неких людей. Назовите имена. Узнаете хотя бы пять из семи — место ваше.

Теперь уже невольно улыбнулся я: чудесное собеседование! Обернулся и увидел семь черно-белых фотографий под стеклом в рамках.

— Давайте попробуем.

Первый портрет был репродукцией рисунка эпохи Возрождения. Человек в капюшоне с лавровым венком на голове. Образ до боли знакомый, но, вероятно, от волнения я усложнил себе задачу, и в моей голове возникло сразу два имени: Данте и Петрарка. Если бы портрет был в профиль, то по горбатому носу я бы сразу узнал автора «Божественной комедии», но в анфас мне не казалось это столь очевидным. Поколебавшись немного, я все же сказал, указывая на портрет:

— Разумеется, это Данте.

— Так.

Следующим шел портрет Владимира Высоцкого с гитарой, что я и сказал.

— Блестяще, — с иронией произнес Горовиц.

Далее на двух портретах мужчины с сигаретой. На первом — человек в пальто с поднятым воротником держал сигарету во рту, а на втором — мужчина в очках слегка подпирал лицо рукой, а еще не прикуренная сигарета была зажата между пальцами. Оба слегка улыбались. Хотя это были разные улыбки: первая — с надеждой и безграничным доверием, вторая — с увлеченным интересом, но обе были отмечены теплотой. Мне определенно везло.

— Старина Камю и Иосиф Бродский.

— Браво!

А дальше был полный провал. Следующий портрет отбрасывал меня на несколько веков назад. Передо мной был пожилой человек эпохи Нового времени с бородкой и в маленькой, похожей на кардинальскую, шапочке. В голове мелькнула бредовая мысль про персонажей Дюма, но я все же решил уточнить:

— Я же правильно понимаю, что в этой галерее нет литературных героев?

— Абсолютно верно. Все это реальные люди.

Директор почувствовал мою заминку и теперь с большим азартом наблюдал за тем, как я буду выпутываться.

Мужчина на портрете был чем-то похож на Галилея, но у того я никогда не видел головного убора. «Да и зачем бы вдруг тут висел Галилей? — хотя, конечно, кто его знает. Нет, определенно это не он. А может, Декарт? Ну, нет…» — роилось в голове.

— Я не знаю.

Горовиц поднялся с кресла и начал прохаживаться по кабинету.

— О, это тот, без которого современная общеобразовательная школа не могла бы возникнуть. Сразу понятно, что вы не из школы. Хотя его система во многом устарела и активно критикуется сегодня, но она все еще живет. Великий человек, опередивший свое время, — Ян Амос Коменский собственной персоной.

— Без шансов, — признался я.

— Прошу дальше.

Следующий портрет также был мне не знаком. Пожилой мужчина, чем-то похожий на Фрейда, в очках и с интеллигентной бородкой, держал на руках девочку, укутанную платком.

— Я не знаю, кто это.

— Ну, подумайте.

— Нет. Не знаю.

— Как же так?.. Это же известное фото Януша Корчака, последовавшего за своими воспитанниками в газовую камеру.

Мне не было стыдно за неузнавание. Мало ли чего я не знаю, — есть что-то такое, что знаю я, но не знает он. Все относительно.

Последним был портрет крупного мужчины в плаще и кепке. У него тоже были борода и очки, но только он был уже из нашего времени. Что-то знакомое в лице… Актер, режиссер, писатель, ученый? Итальянец. Я не мог вспомнить его имя, но был уверен в национальности.

— Не сомневаюсь, что знаю его, — сказал, повернувшись к директору.

— Охотно верю.

Я изо всех сил напрягал свою память, но ничего конкретного на ум не приходило. Было лишь предчувствие, что этот человек мне знаком.

— Ну же! — дразнил меня Горовиц. — У вас нет права на ошибку. Имя.

— Умберто Эко.

Нет, я не узнал, а лишь среагировал на слово, которое сложилось у меня в название самого известного романа этого писателя — «Имя розы», который был прочитан взахлеб еще в студенческие годы. Позже я долго думал, была ли это подсказка или простое совпадение. В любом случае получилось хорошо и тонко. Правда, радость от выигрыша вскоре затмило другое — через несколько дней я узнал из новостей, что писатель умер. Вот теперь уже у меня не оставалось сомнений, что это была подсказка, но не со стороны Горовица, а другой — неведомой силы, что притянула меня сюда. Я кинулся перечитывать бестселлер, и мое буйное воображение уже сравнивало меня с Вильгельмом Баскервильским: я прибыл во Дворец, как он — в бенедектинский монастырь, чтобы разгадать важную тайну.

Глава II, где повествуется о скромном жилище и быте начальника методотдела

Я снимал жилье на окраине города. Квартирка была крохотной: спальня, коридор, служивший в том числе и кухней, ванная комната и балкон. Тут, конечно, требовался основательный ремонт, особенно по части сантехники и плитки в ванной, которой местами недоставало. Засаленные обои, незатейливая мебель: тумбочка со сломанной дверцей, старенький шифоньер, стул с вытертым сиденьем и никаких тебе там диванов и кресел — только кровать. Плиты не было, и мне пришлось довольствоваться электрической плиткой. Старенький холодильник на балконе я воспринимал как вершину бытовой техники. И не важно, что он сильно морозил: в южном климате пусть лучше так, чем пропавшие продукты. Зато вид на море все оправдывал. Просторный балкон — вот что было настоящим сокровищем моего жилища. Днем, конечно, на балконе было нестерпимо жарко, и я спасался лишь тем, что опускал на окно соломенную штору, но зато утро и вечер были мои. Я любил здесь завтракать и ужинать. На балконе стоял добротный деревянный стол, служивший мне одновременно и для трапезы, и для работы, как письменный. Он превосходно сохранился, несмотря на то что навес над балконом не мог его надежно уберечь от всех капризов погоды приморского города. Такой же надежной оказалась табуретка. Еще угадывался синий цвет, в который она была когда-то выкрашена. Мне повезло еще и в том, что я жил на последнем этаже, а это значит, надо мной никого не было и только небо могло наблюдать мои долгие чаепития. Я любил слушать чаек, которые кружили совсем рядом, правда, убирать за ними свой балкон совсем не любил, но прощал им. Я любил смотреть, когда во время шторма море бьется о камни, и полюбил спать с открытым балконом, чтобы было слышно, как волны передают человечеству свои приветы. Я так привык к морскому воздуху и ветру, что вскоре стал испытывать к ним настоящую зависимость. А после того как у одного букиниста, с кем я завел знакомство почти сразу после переезда, был куплен старенький шезлонг, мои балконные вечера стали и вовсе незабываемы.

Несмотря на то что квартира требовала ремонта, я старался содержать ее в чистоте — в безупречной чистоте. По этой причине, как мне казалось, она выглядела вполне достойно. Как мог наводил уют. Все у того же владельца маленького букинистического магазинчика я приобрел торшер с абажуром из ткани и раскладное легкое кресло. И хотя ставить все это было особо некуда, я точно знал, что эти вещи нужны моему дому, и не ошибся.

Поздними вечерами я раскладывал кресло и ставил его под торшером, чтобы почитать книгу или журнал. По дешевке я накупил кучу журналов: «Иностранная литература» и «Вокруг света» за шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые годы прошлого века. Это было настоящее сокровище для меня. Конечно, что-то из этого можно было бы взять и в библиотеке Дворца, но я, как подлинный стяжатель умозрительных драгоценностей и книжный флибустьер, непременно хотел завладеть всем единолично. В выходные я на долгие часы погружался в чтение, листая пожелтевшие страницы, на которых рассказанные истории перемешались с историями тех, чьи пальцы их некогда касались. Многие брезгливо относятся к старым изданиям, потому что кто-то уже пользовался ими. Они полагают, что стократно читаные тексты — тот же палимпсест, и что даже если в них отсутствуют пометки карандашом и жирные пятна, а все страницы целы, все равно такие книги неизбежно хранят наслоения иного порядка. «Если над текстом уже смеялось, плакалось, думалось другими, то как протиснуться сквозь это все свежему восприятию?» — должно быть, вопрошают они. Это замечание я нахожу справедливым, но сам получал удовольствие от таких вот дефектов, обращая их в изысканную приправу к основному блюду.

У букиниста я купил также репродукцию старой карты с океанами и материками, с фрегатом, компасом, китовыми хвостами и дельфиньими мордами. Повесил ее на стену у кровати и, когда глаза уставали от компьютера, любил лечь и разглядывать все это, читая названия портов, нанесенные на карту витиеватым шрифтом. В послеобеденной дреме под шум моря за окном мне могли пригрезиться берега, по которым я испытывал светлую возвышенную тоску еще с детства.

Апофеозом в достижении уюта стала кадка с веерной пальмой, которую я получил в подарок вместе с картой. Разумеется, я поставил ее на балкон, который тут же превратился в террасу. Аромат утреннего кофе и бескрайность морских просторов довершали картину романтической устроенности моего быта.

Каждое буднее утро меня будила «Пата пата» в исполнении Мириам Макебы. Это случилось не потому, что я был знатоком ее творчества. Просто на третий или четвертый день после моего заселения в квартиру я вдруг случайно услышал эту песню на «Фейсбуке» и захотел, чтобы она ежедневно собирала меня на работу. Ритмичный африканский джаз соответствовал моей нынешней жизни. Под него отлично делалась утренняя зарядка — то, без чего нельзя обойтись, если у тебя сидячий образ жизни.

После работы я любил возвращаться, а это значит, что это место стало моим домом. Я уже знал, какой фильм мне будет подан к ужину. Я относился весьма щепетильно к этому выбору, прекрасно понимая, что и зачем хочу посмотреть. Часто я устраивал ретроспективы фильмов какого-нибудь режиссера, актера или актрисы, иногда меня интересовало национальное и фестивальное кино. Длинный интересный фильм я любил останавливать и продолжать просмотр следующим вечером. Примерно то же самое я делал и с интересной книгой. Боясь проглотить ее слишком быстро, я искусственно сдерживал себя, затягивая процесс на неделю или даже две. Но здесь я читал не так много, как обычно, в основном только в выходные дни. Именно на юге, вместо бумажных книг, я пристрастился к аудиоверсиям. Я был крайне избирателен в этом и слушал книги в исполнении только четырех чтецов.

Меня окружали хорошие соседи.

На моей лестничной площадке, дверь в дверь, жила хромоногая тетя Маша, одинокая и очень добрая женщина. Ее сын, примерно мой ровесник, уже много лет не давал о себе знать, и тетя Маша пыталась распространять на меня свою материнскую заботу. Она часто угощала меня выпечкой, а когда я уезжал, поливала пальму. Пару разу во время зимних простуд тетя Маша ходила для меня в аптеку и приносила еду. А я в благодарность, собираясь в магазин, всегда спрашивал, что ей нужно купить. Тетя Маша писала на листочке два-три наименования, но больше для того, чтобы потом угостить меня чаем и немного поболтать, ведь, несмотря на хромоту, она была очень энергична и со своими делами замечательно справлялась сама.

За стенкой жила парикмахерша Вероника. Ее муж несколько лет назад спился и умер, оставив на этом свете женщину с двумя детьми-погодками четырех и пяти лет. Вероника была еще молодой женщиной, и потому в ее квартиру иногда наведывались мужчины. Тогда она отводила детей к тете Маше, которая, одна из немногих в подъезде, понимающе относилась к поискам своей соседки. Вероника, в сущности, не была какой-то уж очень распущенной, просто она любила мужчин, а долгих отношений заводить не удавалось. Ее постоянно бросали, ею откровенно пользовались, но она за счет неведомых мне сил, как птица феникс, возрождалась снова и снова, и что самое главное — не ожесточалась на жизнь и не опускала рук.

В четвертой квартире на моей лестничной клетке жила большая семья Черепановых: глава семейства здоровяк Федор, работающий строителем, его жена — учительница музыки Светлана, их сын Женька и престарелая мать Светланы — Екатерина Феоктистовна. Я не знаю, каким образом они все помещались в однокомнатной квартире, но Черепановы жили так уже много лет, и в нашем дворе подобных семей было очень много. Они были шумными, но так как их квартира находилась на противоположной от меня стороне, они не причиняли мне особенного беспокойства. Летом, в жару Светлана приоткрывала дверь, чтобы устроить сквозняк, и тогда можно было слышать, как Екатерина Феоктистовна ругается со своим зятем, как Светлана пытается их разнять, занимая то одну, то другую сторону, как достается ото всех понемногу хулиганистому Женьке.

Я жил в пятиэтажной малосемейке, которая в содружестве с тремя сестрами-близнецами составляла закрытый квадратный дворик. Получился настоящий форт. Вписываясь ромбом на небольшом пространстве, он выступал довольно высоко над морем. К морю выходили две его внешние стороны, а две другие — на улицу, которая вела к центру города. Сам город был классическим южным городком с неизменным бельем, вывешенным на балконах, с громкоголосыми хозяйками и стариками, играющими в домино и шахматы по вечерам.

Первые этажи всех четырех домов занимали нежилые помещения. В моем доме внизу располагались бар и парикмахерская, в доме слева — продуктовая лавка и аптека, далее, по часовой стрелке, «Букинист» и маленькая художественная галерейка, и, наконец, — кондитерская и почта.

В центре нашего дворика был разбит небольшой сад с пальмами, олеандрами и цветником. Днем здесь стояла приятная прохлада, ну а вечером, когда спадала жара, все скамейки были облеплены жильцами, в основном мамашами, выгуливающими своих детей, и стариками, обсуждающими последние новости.

Двор был сквозным. Арка открывала спуск к морю, но для того чтобы дойти до набережной, нужно было преодолеть приличное расстояние. Лестница, ведущая вниз, была достаточно крутая, и по этой причине к морю здесь спускались немногие, особенно приезжие, которые часто и не знали о такой возможности. Город размещался как бы на двух ярусах: нижнем — прибрежном и верхнем — на возвышенности, седлом или подковой окаймлявшим всю чашу. Наш двор находился на левом краю подковы — самом ближнем к морю.

Глава III, в которой читатель может познакомиться с обитателями Дворца

В обветшалом Дворце цвета слоновой кости с колоннами и мраморной лестницей патина запустения могла бы, наверное, исчезнуть только в случае исчезновения самого здания. Местами облупившаяся краска на оконных рамах и штукатурка на колоннах служили замечательной декорацией моей благословенной южной ссылки.

Методотдел размещался в овальном кабинете с высоким потолком и двумя огромными люстрами шестидесятых годов минувшего столетия, которые, впрочем, были совершенно бестолковы, так как давали недостаточно света для работы. По этой причине на столах у методистов стояли небольшие лампы из тех же далеких времен.

Тяжелая двустворчатая деревянная дверь и скрипучий паркет под ногами моментально заключали любого вошедшего сюда в свои теплые объятия. В этих объятиях сразу делалось понятным, что время здесь давно остановило свой ход, подтверждением чему служило отсутствие в кабинете часов. Вместо них тут зачем-то висел барометр.

Заходя в кабинет, невозможно было не заметить старую печатную машинку — знаменитый «Ундервуд» начала двадцатого века. Над ней к стене был привешен громоздкий ретро-телефон, который здесь вовсе не выглядел музейным экспонатом, а между тем, эта была самая настоящая антикварная вещь. На стенах — картины с открыточными видами старой Ялты. Среди них угадывался и наш Дворец, только он выглядел гораздо изящней, гораздо легче, чем теперь. Видимо, художник срисовал его с дореволюционной фотографии, в чем позднее я смог убедиться, изучая наш архив.

Изюминкой кабинета, конечно, был полукруглый белый балкончик с колоннами, выходивший навстречу кедрам, кипарисам и виднеющемуся за ними морем. В плетеных креслах здесь было приятно пить чай и слушать оперу летними вечерами. Впоследствии, оставаясь один, я часто ставил Каватину Нормы из оперы Беллини. Голос Марии Каллас, священнодействуя вместе с красным закатным солнцем, провожал утомленный день. Как радовались птицы… В своем райском неистовстве пичужки всеми возможными трелями отзывались на божественное пение. Им нужен не хлебушек, не семечки — они найдут все это сами, — им нужна музыка. Откинув голову на спинку кресла, я смотрел на облака, пытаясь расшифровать облачные послания. Такие огромные и неповоротливые, они всегда удивляют тем, что за какое-то мгновение умудряются менять свое расположение, а то и совсем растворяться.

Дух чеховской дряхлеющей усадьбы, что правил этим местом, заставлял пускаться в изысканные размышления и диалоги о предназначении человека, а иногда и вовсе делать отчаянные признания о разбившихся мечтах. Здесь обитало нечто меланхоличное, щемящее, будто тоска по прошедшей юности. И тогда казалось, что эта висячая ротонда одиноким осколком плавает в море и уже более никогда не воссоединится с утраченной пристанью.

Кабинет выглядел настоящим аристократом: по-стариковски беспомощным и увядающим, но по-прежнему с безупречными вкусом и манерами, сохраняющим лоск былого великолепия.

Методотдел был достаточно большим для Дворца творчества, вернее для его нынешнего состояния. Он появился когда-то в давние советские времена, когда Дворцу, помимо этого здания, принадлежало еще два. Здесь было множество самых разных кружков, на любой вкус и детский возраст. Расположенный на Южном берегу Крыма, то есть отмеченный самой природой, в далекие восьмидесятые годы он вошел в число образцовых учреждений своего профиля. Он был прекрасно оснащен по меркам того времени, и педагогам, работающим здесь, кроме хороших зарплат предоставлялись бесплатные жилье и обеды в местной столовой.

Это был интересный гибрид Дворца пионеров и пионерского лагеря, и в этих стенах академик Иванов со своей методикой коллективно-творческого дела являлся непререкаемым авторитетом. Во Дворце гордились, что здесь лучше всех в стране умели взращивать детские коллективы. Тут рождались новые педагогические идеи, экспериментальные кружки, поэтому неудивительно, что появление методотдела в этих стенах было продиктовано необходимостью транслировать на всю большую страну свой уникальный опыт. То было золотое время отдела. Ежегодно он выпускал в большой мир с десяток публикаций в журналах центральной печати и несколько методических пособий. Со всей страны сюда приезжали специалисты, чтобы посмотреть и поучиться прогрессивным методам педагогического воздействия. Методотделовцы, в свою очередь, являлись почетными гостями и экспертами многих тематических мероприятий по всему Союзу и странам социалистического блока. Полки и шкафы кабинета не вмещали того количества дипломов, которыми был награжден коллектив.

Но все быстро закончилось с приходом девяностых. Дворец быстро ужался до одного ветшающего здания, бо́льшая часть кружков прекратила свое существование, а лучшие кадры разъехались. В это время Дворец и вовсе мог перестать работать, и когда весь первый этаж был сдан в аренду торговцам, всем казалось, что его печальное будущее предрешено. Однако он выкарабкался: со временем отвоевал себе обратно первый этаж, восстановил занятия в театральной и музейной студиях и худо-бедно продолжал нести свою миссию. Приход нового менеджмента амбициозно возвещал о скором возвращении эры его безусловного лидерства среди подобных заведений.

Надо сказать, что методотдел не закрывался даже тогда, когда было совсем все плохо. Конечно, без некоторых изменений не обошлось. Так, методисты теперь работали собственно методистами лишь на половину своей ставки, а вторую половину они отрабатывали в качестве педагогов дополнительного образования.

Старейшим сотрудником методотдела был старый ворчун Максим Петрович Агарев, которого я всегда про себя называл Дедом. Его судьба была похожа на судьбы многих здешних людей: когда-то в молодости приехал к морю, женился, да так и остался тут навсегда. Это был поджарый, невысокого роста мужчина шестидесяти четырех лет, близорукий и уже совершенно седой. Время от времени, делая перерыв в работе, он любил прохаживаться по кабинету, делясь своими воспоминаниями о славном прошлом Дворца. Особенно он любил рассказывать курьезные разоблачительные истории про своих коллег, выводя их на чистую воду. Часто во время своих повествований Дед смеялся заражающим смехом злобного тролля, и присутствующие невольно начинали улыбаться, откликаясь не на рассказ, а именно на этот мультяшный смех.

Максим Петрович, признаться, обладал скверным характером. Он постоянно брюзжал на новые порядки, и, по его мнению, ничего хорошего для Дворца уже не может произойти — становится только хуже. К своим годам он стал ленив, саркастичен, а порой настолько невыносим, что мне приходилось с ним ругаться. У него, конечно, была определенная ревность: он проработал здесь всю жизнь, некоторое время даже был начальником отдела, а теперь вдруг какой-то приезжий выскочка будет давать ему указания. Согласен, такое непросто терпеть. Он не бунтовал открыто, но не упускал возможности выказать мне свое пренебрежение. Мог перебивать меня на совещаниях, влезать в мои разговоры с другими коллегами или игнорировать мое мнение в каких-то вопросах. Агарев мог проявить редкостную бестактность к своим коллегам, хотя сам был ужасно обидчивым. Иногда моя пружина терпения разжималась, и я делал ему замечания. В негодовании он выходил из кабинета и оставался надутым какое-то время, потом все налаживалось, но я-то знал, что он никогда не забудет мне моих слов, потому что Дед никогда никому ничего не прощал по-настоящему. Впрочем, со временем мы как-то научились ладить друг с другом. Между нами негласно был заключен пакт о перемирии — я щадил его самолюбие, признавая заслуги за прошлые доблести, а он делал вид, что признает мой авторитет начальника.

Двумя другими сотрудниками, а вернее, сотрудницами, были девушки.

Одну из них звали Рита Кайсина. Она совсем не была похожа на методиста: яркая помада, короткие юбки, длинные распущенные волосы, кольца в ушах, да еще и голос блондинки — слабый, тихий, будто неуверенный, что, впрочем, не мешало его хозяйке пользоваться этим для флирта. По своей натуре Рита была защитницей правды. Ее ужасно возмущала всякая несправедливость, и она время от времени произносила различные обличительные монологи, но выглядело это довольно комично по причине все того же нерешительного голоса Риты.

Я не могу сказать, что она была красива. Может, из-за некоторых особенностей кожи лица, а также по причине, что она всегда опаздывала на работу и много курила, в первые дни нашего знакомства мне казалось, что она выпивает и ее поколачивает сожитель. На поверхностный взгляд можно было предположить, что Рита — довольно доступная молодая особа. Что-то было в ней от порочной женщины, но я думаю, она бессознательно стремилась к тому, чтобы выбраться из обруча воспитания своей приличной семьи, который стянул ее довольно крепко. Может быть, Риту бросали мужчины именно из-за того, что она сама не хотела постоянства.

Другая моя коллега — подруга Риты Таня Бережная — была ей полная противоположность. Она почти не использовала косметику, скромно одевалась, в общении всегда старалась сглаживать острые углы. Однако несмотря на некоторую неприметность, про Таню нельзя было сказать, что она «совершенное ничего», просто к ней нужно было присмотреться, разглядеть. Таня имела потрясающий вкус к духам. Она никогда не перебарщивала с этим и всегда выбирала весьма редкие, дорогие ароматы. В отделе говорили, что это ее слабость, но я-то сразу понял, что оружие, ведь в том числе благодаря ему она могла так хорошо располагать к себе людей.

Таня была душой отдела! Источая сердечность, она проявляла заботу в виде покупки чего-нибудь к чаю и утешающего слова. Всего лишь одной вовремя подаренной конфетой она могла изменить настроение человека. Таня всегда была готова прикрыть по работе или взять на себя часть задания коллеги. Правда, за годы, проведенные в отделе, она сумела как-то потускнеть, что порой выражалось в апатии и лени, в желании, чтобы ее все оставили в покое. О таких людях, как Таня, принято говорить, что на них держится весь мир, но как это часто бывает, такая миссия обрекает эту избранную часть человечества на личное одиночество.

И наконец, двое новеньких сотрудников. Вчерашние студенты, которые пришли в отдел буквально через пару недель после меня. У них совсем не было опыта — никакого, ни житейского, ни профессионального. Это были влюбленные друг в друга Варя Верескова и Петя Порослев. Когда я проводил с ребятами собеседование, то сразу обратил внимание на то, как у каждого из них ладно сочетается имя с фамилией. Это значит, что их родители обладали определенной музыкальностью, и таким образом нареченный корабль не мог отправиться в несчастливое плавание по жизни. Тот факт, что эти похожие друг на друга каравелла и фрегат встретились, только подтверждал мои мысли об избранности соискателей места.

Роман Вари и Пети завязался еще на втором курсе университета, и сейчас они уже были близки к тому, чтобы пожениться. Мне приятно было наблюдать их юношеский максимализм, заключавшийся в жадности до работы, но не из-за денег, а для того, чтобы набраться впечатлений. Романтики. Именно поэтому после университета ребята приехали работать на юг, на море. Они сразу мне понравились, и я их взял без всяческого промедления, ведь когда сидишь во Дворце, который пахнет затхлостью, нужны энергичные молодые люди, глаза которых еще способны гореть.

Все методисты совмещали работу в качестве педагогов-«многостаночников». Максим Петрович вел студии по астрономии, змеенавтике и пирографии, Рита занималась с детьми вышивкой картин и мягкой игрушкой, Таня — изобразительным искусством и витражной росписью, Варя преподавала английский и испанский, а Петя вел кружки по электронике и авиамоделированию.

Рядом с методотделом в большом прямоугольном зале с колоннами находилась шикарная библиотека. Стены зала от пола до потолка были в книжных стеллажах. До верхних полок можно было достать, лишь воспользовавшись лестницей, и именно там, наверху, за стеклянными, закрывающимися на замок дверцами хранились самые ценные книги, которых было немало. В том числе дореволюционные издания, старые справочники, альбомы, атласы и карты. Я любил в свободное время забраться на стремянку, чтобы полистать первую попавшуюся книгу. Некоторые интересные для меня книги я забирал домой, но все же бо́льшую часть читал там — сидя на ступеньках лестницы.

Заведовала библиотекой пожилая маленькая дама — утонченная и образованнейшая Агнесса Карловна Воробьева. Во Дворце говорили, что она из дворянского рода прибалтийских немцев, и это очень походило на правду. По крайней мере, воображение подтверждало, что дворянская внучка вполне может выглядеть как наша утонченная Агнесса. В библиотеке ей помогала дородная Анна Чеснокова — Аннушка, как все ее звали во Дворце. Когда-то давно, будучи еще совсем юной, Аннушка приехала сюда из деревни степного Крыма. Почти сразу по приезде какой-то мерзавец обманул и бросил девушку в деликатном положении, заставив стать еще более практичной, чем она была от рождения. Это ее не сломило. Более того, она дала себе слово, что ни за что не вернется доить коров, и устроилась в библиотеку Дворца. Аннушка обладала громким зычным голосом — необходимым средством, когда нужно утихомирить разхулиганившихся детей. А еще она была упряма, как ослица. Книги, расставленные Агнессой Карловной по науке, Чеснокова переставляла в соответствии со своими представлениями, и спорить с ней было бесполезно. Порой складывалось впечатление, что именно Аннушка являлась подлинной хозяйкой библиотеки.

Настоящей гордостью Дворца был музей: два зала естественной истории края на первом этаже и два археологических — на втором. Заведующая музеем Эльвира Толмачева была томной полной дамой с маленькими черно-жгучими глазками и мышиным лицом. Было что-то ведьминское в ее образе. Впрочем, это восприятие охотно подпитывалось ею самой: она утверждала, что имеет греческие корни по материнской линии и что по этой линии ей были переданы тайны гадания и ворожбы. Она действительно гадала коллегам и своим многочисленным подругам. Говорили, что даже подрабатывала этим. Эльвира была членом новой команды Дворца — приехала сюда попытать счастье из Краснодара всего лишь за полгода до меня, но при этом так быстро адаптировалась, что я долгое время думал, что она из местных. У нее в подчинении были два экскурсовода — молодой Толик Цаплин и пожилой Виталий Семенович Пестов. Первый только начинал свою карьеру, второй ее заканчивал. Оба, немного не от мира сего, были искренне увлечены краеведением и невероятно преданы своему делу. И являли собой почти семейную династию. В детстве Толик занимался в кружке Виталия Семеновича, который стал для него крестным отцом в профессии. Пестов души не чаял в своем талантливом ученике. Именно он повлиял на то, чтобы его лучший воспитанник поступил на исторический факультет, а затем пришел работать во Дворец.

Во Дворце находился довольно большой зрительный зал с выкрашенным в черный цвет потолком и, как водится в настоящих театрах, кулисами и сценой. Главным режиссером всех спектаклей и торжественных церемоний была Тамара Анциферова. Она же со своей помощницей и подругой Фирузой Клименко занималась с детьми в театральной студии. Подруги напоминали Тофслу и Вифслу из «Муми-тролля», они всегда ходили вместе и были похожи друг на друга своей отрывистостью и какой-то мальчиковостью. Обе курили как паровозы и не отличались тактом, полагая про себя, что занимают какое-то привилегированное положение. Тамара и Фируза много лет назад приехали сюда, будучи совсем юными, и прочно приросли к Дворцу, как улитки к своим ракушкам. Это был прочный профессиональный и дружеский тандем, правда, мне показалось, что на сцене они уже давно занимались лишь штамповкой своих прошлых триумфов.

Звукорежиссером и мастером по свету был Витя Домнин. Я звал его Витькой, потому что он для всех быстро становился «своим парнем» — открытым, подкупающим своей естественностью и добротой. Искатель приключений, Витька появился здесь за несколько месяцев до меня, когда прежний звукарь сбежал на «большую землю» накануне фольклорного праздника. Хотя Домнин изначально воспринимался как временная фигура (слишком уж сомнительной была его трудовая биография), но все же благодаря его рвению браться за любую работу он смог закрепиться во Дворце. Вскоре Витя стал проводить встречи в местном детском киноклубе, а затем снимать с ребятами видеоролики, пытаясь тем самым возродить легендарную киностудию Дворца. Он же был среди нас единственным, кто разбирался в компьютерах, а значит, за ним всегда посылали, если что-то случалось на этот счет.

Еще во Дворце с незапамятных времен — чуть ли не первый в Союзе — имелся кабинет психолога, где сейчас хозяйничал загадочный и нелюдимый Кирилл Завадский. Когда я вспоминаю его, на ум приходит образ эдакого «человека в футляре» — тревожный и закрытый одновременно. Странно, но говорили, что Завадский был отличным психологом. Насколько он был сложен в общении с нами — своими сверстниками, настолько легок в работе с детьми, которые его просто обожали. Завадскому помогали два одуванчика, две совсем молоденькие крошки, девушки-хохотушки — Валя Кондукторова и Марина Занозина. Я очень долго путал их между собой. Обе невысокого роста, вечно ходили с распущенными волосами, в обтягивающих задницы джинсах. Они иронично относились к Завадскому, пользуясь его непробиваемостью. Не раз я оказывался свидетелем, как Валя и Марина, не особенно скрывая, перемигиваются и перешептываются за спиной у Кирилла.

Непосредственным курированием всех нас занималась заместитель директора — розовощекая блондинка из числа тех, про которых принято говорить «кровь с молоком», — Ванда Сергеевна Капралова. Она была невероятно колоритным персонажем. Как только я увидел ее, почти сразу же из недр моей памяти всплыла картина Тулуз-Лотрека «Сидящая Ша-У-Као». И я так для себя и прозвал ее, но со временем сократил до Шао. Теперь я мог вживую лицезреть не менее знаменитую клоунессу, чем ее легендарный прототип.

Ванда имела спорадическую натуру. Самый разный предлог мог вызвать у нее всплеск гнева, слез или отчаянного веселья. Такая неуравновешенность выглядела довольно странной для взрослого человека, поэтому неудивительно, что во Дворце меня сразу предупредили будто она «того». Сначала это могло показаться безобидным, даже довольно забавным, но я быстро понял, что это не смешно. Наша клоунесса тиранила весь Дворец, особенно женщин. Молодым она мстила за их молодость и привлекательность, всем остальным — за их упрямство и, как она говорила, «поперешность». Ко всем местным она относилась с огромной брезгливостью. Ее настоящей идеей фикс было желание изменить здешний уклад, «научить работать по-настоящему», но местные были крепким орешком. Они не принимали ее, сопротивлялись, и за это Ванда их ненавидела.

Капралова приехала за год до меня по приглашению Горовица, которому срочно нужен был заместитель, но на тех условиях, что он предлагал, все его знакомые отказывались. Тогда ему и подвернулась Ванда, которая, видимо, решила здесь наконец-то воплотить свои реформаторские амбиции. Я думаю, что на собеседовании она вряд ли проходила испытание с портретами — вряд ли Илья Борисович требовал от нее блистательного интеллекта. «Такая нужна, чтоб вести на баррикады, как та голая баба с флагом на картине», — вводил меня в курс дела Витька.

Ванда была незамужней, а значит, мужчинам тоже доставалось от нее за то, что те не видели в ней привлекательной женщины, способной составить их счастье. Тема личной жизни во Дворце вообще была очень сложной. Что это — рок или проклятье, я не знаю, но на деле своим обитателям Дворец отказывал в личном. Все должны были любить только его одного. По неведомому стечению обстоятельств почти все женщины Дворца были не устроены в смысле личного счастья. Риту постоянно бросали мужчины, Таня не могла решиться на серьезные отношения, от Анциферовой и Клименко давно сбежали мужья. Аннушка была матерью-одиночкой, Кондукторова и Занозина были совсем еще глупыми дурочками, к Эльвире ее мужчина приезжал лишь наездами из другого города, и никто не знал, женаты ли они или нет. Казалось, что женским счастьем была счастлива только Варенька, которая еще даже не жила по-настоящему семейной жизнью. Брак же директорской секретарши Инги Медуницы вызывал сочувствие из-за чрезвычайно ревнивого мужа, а Агнесса Карловна со своим горбуном Викентием не выглядели гармоничной парой.

Ванда надеялась обрести во мне союзника, но таковым я никак не мог для нее стать — ни по симпатии, ни по убеждению. Капралова по-своему приняла директорскую установку про спасение Дворца и теперь свято верила в свое избранничество. Я же старался защищать своих методистов от ее бредовых указаний, от бесконечных нападок и придирок. Я видел абсурдность ее хаотичных нововведений и никак не мог найти им оправдания. Ванда считала, что работать ровно до пяти вечера — это моветон. Под всяким предлогом, заваливая в том числе ненужной работой, совершенно выматывая, она добивалась того, чтобы люди оставались еще на два-три часа. Она высасывала энергию из сотрудников. Могу предположить, что причина крылась в ее одиночестве: Ванду никто не ждал вечерами, и она, должно быть, очень боялась проводить их одна. Что там вечера… Даже в своем собственном кабинете она не могла находиться долгое время одна. Почти каждый день под тем или иным предлогом кого-то из нас она приглашала поработать к себе. Часто такой жертвой оказывался я.

После первой недели работы во Дворце я понял, что оказался в высшей степени необычном месте. Этот мир был архаичным, плотным, сложным, полным причуд и необъяснимых электрических разрядов между его обитателями. Каждый из сотрудников своим неслучайным путем некогда пополнил коллекцию Дворца. И вот теперь я такой же чудак, экспонат, один из них. Что стало со мной такого, раз я здесь? Это награда? А может, ловушка? Ведь Дворец чертовски умен, и кто знает, что у него на уме на самом деле?

Здесь во всем ощущалась какая-то недосказанность, словно все состояли в сговоре против меня. Впрочем, это не удивительно, так как поначалу во мне видели лишь человека Капраловой. Долгое время я вызывал серьезное подозрение — что, мол, делает этот тип в нашем захолустье? Отчего он сбежал? Такое настороженное отношение коллег будило во мне взаимную недоверчивость. Природная идиллия вокруг, усыпляя бдительность, только подливала масла в огонь. Знаете ли, светит ярко солнышко, птички поют, пахнет кедрами и доносится шум моря: вдалеке в легком мареве видно, как с обеда во Дворец беззаботно возвращается одна из его милых барышень. Вот уже за ней приятно громыхнула кряжистая дверь. Все так спокойно и прекрасно, но что за этим?

Глава IV, из которой читатель сможет узнать о бывшем начальнике методотдела и его загадочном дневнике

В то утро я чувствовал себя выжатым как лимон. Накануне до одиннадцати вечера провозился с Вандой над презентацией к совещанию. Капралова была на редкость безграмотной, и мне приходилось после нее править все документы, а во многих случаях все полностью переделывать. Но это было ничто в сравнении с отсутствием у нее способности сосредоточить свою мысль на чем-то одном. Это раздражало, равно как ее частые перерывы «на покурить» и привычка во время вечерней работы пить коньяк.

Когда я пришел, все уже работали. В отделе вкусно пахло кофе — Рита и Таня не могли без него начать свой рабочий день. Я тоже сделал себе кофе и включил компьютер. У нас бывало по-разному: иногда стоял хохот от лавины шуток, бывали жаркие споры, а бывало, как сейчас, — молчаливая напряженная работа и только клацанье клавиатур, классическая картинка для методического отдела. Накануне от Ванды пришло задание срочно переделать все программы по новой структуре. Она настращала всех выдуманными проверками, быстренько состряпала новое Положение и дала недельный срок на переделку.

Я пил кофе и рассматривал своих коллег, занятых делом.

Рита работала за компьютером всегда возвышенно-красиво. Казалось, она играет на рояле, а не печатает. Волосы забрала наверх и закрепила карандашом. Идеально прямая спина и покатые плечи делали ее в этот момент очень привлекательной и желанной. Она поднесла кружку к губам и сделала глоток. Несомненно. Рита чувствовала на себе мой взгляд, но она так и не посмотрела в мою сторону.

Таня сидела в наушниках. Может, из-за очков, но когда она работала за компьютером, особенно когда выполняла сложную или срочную работу, она была похожа на растерянную маленькую девочку. В эти минуты во мне всегда поднималась волна нежности по отношению к ней.

В углу сидел Максим Петрович. В отличие от остальных из своей ведерной кружки он всегда пил чай. Время от времени за работой он покряхтывал, покашливал — в общем, вел себя, как и подобает настоящему деду. Мой взгляд застал его за ритуальным каждодневным занятием. Максим Петрович вытащил из ящика стола толстую пластмассовую спицу, засунул ее в ухо и очень энергично принялся ковырять. В отделе уже никто на это не обращал внимания, мне же было непросто сдерживать смех, наблюдая за сей престранной процедурой.

Столы Вари и Пети находились рядом, но они держали слово, что не будут злоупотреблять этим, отвлекаясь на разговоры. По приоткрытому рту Пети я подозревал, что он серфингует в Интернете. Славный парень, но Интернет часто увлекал его в свои бесконечные дали. Надев большие наушники, он завороженно смотрел на экран, где явно была не образовательная программа. Обычно в таких случаях я спрашивал его, над чем он работает. Но сегодня решил не трогать парня, в том числе и потому, что был убежден: методист в течение рабочего дня имеет право переключать свое внимание на что-то иное, для души.

Варя же была другой. Если она и отвлекалась, то в основном, чтобы ответить на сообщение в телефоне. Она была очень педантичной в работе и всегда задавала мне множество вопросов. Она и сейчас хотела что-то спросить, но, когда наши глаза встретились, по моему виду она поняла, что лучше это сделать позже.

После выпитого кофе я постоял немного на балконе. Утро было замечательное, до обеденного зноя еще далеко.

Вернувшись на место, я принялся за месячный отчет. Примерно через полчаса мне позвонила Ванда:

— Добрый день! Как у вас дела? — прозвучал задорный женский голос.

— Спасибо. Работаем.

— Слушайте, нашим театралам завтра должны привезти новые костюмы и кое-что из бутафории. Но складывать все это уже некуда. Я хочу попросить вас организовать перевод содержимого склада методотдела в архив или на мусорку, как сочтете нужным. Спасибо. Пока.

Капралова положила трубку, не дав возможности как-то отреагировать на ее просьбу. Я знал про архив: наградная сувенирка, всякие старые бумаги и методички, но ничего не знал про склад. Максим Петрович объяснил мне, что там лежит разный хлам и что все это нужно было давным-давно выкинуть. Мне захотелось увидеть все своими глазами, я взял с собой Агарева и Порослева, и мы спустились вниз.

Склад находился на цокольном этаже. Может быть, все дело было в освещении. Сквозь маленькие окошки-бойницы, завешанные коричневым тюлем, светило яркое солнце. Оно не топило пространство, а высвечивало комнату желто-коричневыми лучами. Наверняка в этом крылась определенная причина того, почему увиденное оказало на меня столь глубокое впечатление.

Я ожидал увидеть все что угодно, кроме того, что открылось передо мной. На атрибуты методического отдела нисколько не похоже — престранная коллекция, которая на какое-то время парализовала мое внимание. И я, признаться, больше удивился не хранившимся здесь предметам, а тому завораживающему эффекту, который эта коллекция на меня произвела.

Старые автомобильные и авиационные приборные панели: спидометры, счетчики с помутневшими стеклами; полинявшие стрелки циферблатов с наполовину выцветшими цифрами и шкалами. Настоящее сокровище! Можно было часами разглядывать все эти индикаторы, переключатели и кнопки, нежно касаясь их время от времени. За всем этим ощущалась история, требующая большого уважения.

Здесь же хранилась коллекция механических наручных часов. С каким-то особым, вдруг проснувшимся трепетом я рассматривал их. Задержался взглядом на одном экземпляре. Псевдопозолоченное напыление приятно поблекло, стекло местами навечно запотело, а календарь давно не листал даты. Я не знаю, когда они ходили в последний раз, но стрелки еще поддавались управлению. Часы были, наверное, из шестидесятых, большие, лаптастые, по той моде. Царапины на корпусе, подобно мужским шрамам, намекали о некогда насыщенной жизни их хозяина, наверняка полной авантюр и приключений.

Отдельное место занимали транзисторные радиоприемники. Звук транзисторной радиоволны когда-нибудь непременно войдет в моду, а чистый звук станет дурным тоном. Ведь современное радио уже безнадежно утратило былую популярность, потому что стало слишком выхолощенным.

В детстве, когда с родителями мы ходили на пляж, почти всегда брали с собой транзистор. Это был особенный предмет для меня, рождающий светлые мечты, скромно намекающий на бесконечные возможности, которые мне совершенно бескорыстно дарит мир, чтобы, обнимая его, свободно пересекать параллели и меридианы. Гулкий звук, то приближающийся, то удаляющийся сквозь неровный строй помех. Испанская речь диктора, смачно чеканящая звуки, особенно «эр» и «ха», призывающая к чему-то революционному или торжественно возвещающая о важном достижении мирового прогресса. Через транзистор случилось первое мое узнавание мира, когда я узнал в этом мире себя.

Я опять подумал, что транзисторные радиоприемники, старые механические часы, равно как и пущенная поверх стен электропроводка, непременно опять войдут в моду. Каким-то чутьем я понимал, что этот старый хлам имеет свою особую ценность, только не понимал, какую именно.

— Будем выкидывать? — спросил Максим Петрович.

— Нет, — отрывисто сказал я.

Петя и Максим Петрович удивленно уставились на меня.

— Знаете, что мы сделаем? — продолжил я после минутной паузы (на самом деле я и не знал, что говорить по существу). — Вы возвращайтесь в отдел, а я тут пороюсь немного и позову вас позже.

Максим Петрович, ухмыльнувшись, сразу ушел, но Петя задержался.

— А можно я тоже пороюсь? — задал он риторический вопрос. — У меня уже стали появляться идеи, как это можно использовать для занятий с детьми.

— Вот и отлично, зачем пропадать добру, — рассеяно ответил я. Меня, конечно, не трогало «образовательное» будущее этих предметов: я пекся о своем — о появившимся предлоге не выкидывать все это.

С помощью Викентия, мужа Агнессы Карловны, я нашел на чердаке место, куда мы с Петей перенесли коллекцию. Себе я взял лишь две вещицы.

Одной из них были те самые наручные лаптастые часы со шрамами, что сразу бросились мне в глаза. Они казались мне совершенно особенными. Их стрелки давно не ходили, но на меня они действовали и без движущихся стрелок. Я чувствовал в них некую глубокую тайну. Здесь была и тайна методотдела, и всего нашего Дворца, и юга, и моря, и тайны тех людей, которые жили до меня и здесь, и на других материках тоже.

Второй вещью, что я взял, был транзисторный радиоприемник «Спорт-305». Я не мог его не взять, так как он был точь-в-точь из моего детства. Вместе с этой находкой я как будто сразу что-то вспомнил, хотя ничего и не вспомнил на самом деле, но ощущение было именно таким. В моих ушах сразу возник шум настройки радиоприемника. В детстве я любил крутить колесико поздним вечером в своей спальне, выключив свет; любил слушать обрывки фраз на иностранных языках, которые переходили в зарубежные музыкальные хиты, а затем снова накладывались на голоса далеких радиоведущих.

Вернувшись в кабинет, прежде всего я поинтересовался у Агарева, откуда взялась такая странная для методотдела коллекция. Максим Петрович, обожавший моменты, когда нужно было погрузиться в далекие воспоминания, принялся не спеша рассказывать:

— Когда-то давно начальником методотдела был, постарше вас лет на пять-шесть, один очень странный человек по фамилии Антонов, такой не от мира сего… Мечтатель, изобретатель, очень увлеченный. Он был помешан на небе, а точнее, на самолетах. Лет тридцать назад в районе Коктебеля был авиаклуб, и вот он был его активным членом. Летал вроде на «Як-18». Каждые выходные пропадал там. Говорили, что за его плечами была богатая на приключения жизнь, что он много работал где-то в развивающихся странах во времена Советского Союза. Но в какой-то момент что-то произошло, вроде бы, проявив свою принципиальность, он с кем-то поругался и его блестящая карьера оборвалась… Оборвалась, потому что, я считаю, у нас делать нечего умному, образованному человеку. — Я понял, что последняя фраза адресовалась мне: мол, если я тут, то, значит, я никому не нужный неудачник. — Понятно, что он был птица высокого полета и явно был создан не для методотдела, — продолжал Максим Петрович (еще одна пощечина мне). — Что касается склада, то у него была такая, как вам сказать, экстравагантная идея или, честно говоря, глупость по созданию механического театра — какая-то жуткая смесь театра и выставки, искусства, техники и философии. Антонов и собирал необходимые предметы для этого, только я не пойму, как из хлама, что мы видели, можно было бы сделать что-то подобное? Не представляю, как все это до сих пор не выкинули? Однако его мечтам так и не суждено было воплотиться, и не потому, что он разбился на самолете — несчастный случай. Весь этот бред с самого начало был мертворожденным дитем.

Увидев мой интерес ко всей этой истории, Агарев как бы невзначай бросил:

— У Антонова были записи по созданию «чудо-театра», и они хранились во Дворце. Я даже листал их однажды. Такой бред, скажу вам…

— И где же они сейчас? — спросил я.

— Да кто ж его знает: может, в архиве, может, в библиотеке, а может, их уже и нет вовсе, ведь после Антонова у нас сменилось несколько начальников.

Я загорелся идеей во что бы то ни стало раздобыть эту тетрадь. Для начала я перерыл те вещи, которые мы перенесли на чердак, но ничего похожего на дневник там не оказалось. Затем с надеждой обратился к нашему архиву. Среди кучи бумаг найти нужное — непростая задача. Однако и здесь мое упорство не было вознаграждено — в архиве тетради я не нашел.

Между тем, наша Ванда рвала и метала. Часть программ мы не успели переделать к назначенному сроку, а в тех, что были сданы, она увидела ошибки, которые, собственно, таковыми и не являлись. Всякое отступление от своего шаблона Капралова считала страшным преступлением, и по этой причине все программы, когда бы они ни создавались, могли оказаться совершенно безликими. Она ужасно разнервничалась из-за того, что мы не прислушались к ее пожеланиям и постарались сохранить индивидуальность разработок. Как всегда, особенно досталось женской части отдела. Меня она всего лишь упрекнула, но вот на Риту, Таню и Вареньку обрушила всю свою ярость. Как ни старался я разъяснить, что это мое решение. Ванда ничего не хотела слушать и орала как оглашенная, чем довела Таню и Вареньку до слез.

— Вы все делаете мне назло, — кричала Капралова, — все специально… Переделывайте!

Раскрасневшаяся, она выскочила из кабинета, громко хлопнув дверью.

Так сложилось, что на начальниц-дур мне везло всегда. Не на дураков, а именно на дур. Будто тем самым каждый раз мне преподавался какой-то неведомый урок, будто причина была во мне, а не в этих женщинах. Поэтому, когда я встретил очередную дуру, то, признаться, не очень-то удивился — всего лишь подтверждение закономерности. Я только думал: «Ну, что там? Какая дура теперь?» А на сей раз экземпляр действительно был весьма прелюбопытный, такой гротескный, что в его реальность было сложно поверить. Несчастная Шао, понимала ли она про себя что-то?

Порой моему отделу приходилось разгребать кучи интеллектуального мусора. Я даже в шутку прозвал методистов интеллектуальными ассенизаторами. Нам приносили для правок свои тексты все работники Дворца, среди которых были и педагоги, работавшие здесь по совместительству. И у всех без исключения были свои недостатки: библиотекари — крайне небрежны, психологи отличались чрезвычайно топорным языком, театралы, включая Витьку, были безграмотны, музейщики писали невероятно тяжело и канцелярно. О приходящих педагогах я вообще молчу — им все это было не нужно, и моим методистам зачастую приходилось делать программы с нуля.

К нашим обязанностям, среди прочего, относилось информационное наполнение сайта Дворца, а также составление всяческих отчетов и ответов на сторонние запросы и письма. Словом, работы было много. Все бумаги, «ходившие» в нашем Дворце и «выходившие» из него, обязательно проходили через наш отдел и через меня лично.

Я заметил, что всякий текст упрямо отражал малейшую деформацию характера автора и самого места, где он был создан. Гармонию, несомненно, он тоже отражал, однако таких текстов во Дворце катастрофически не хватало. Что касается влияния места, то со временем я убедился, что оно, безусловно, было. Там, где большая застойность, а во Дворце все именно так и обстояло, избежать подобной деформации практически невозможно.

Как уже отмечалось, основным источником напряжения для нас являлась Ванда, чья голова просто кипела самыми разнообразными инициативами. Каждую неделю она исправно отписывала отделу с полдюжины различных текстов, которые в сжатые сроки следовало отредактировать, дописать или же переписать вовсе.

А еще ошибки. Будучи начальником методического отдела, я понял, что человек просто соткан из ошибок: орфографических, пунктуационных, стилистических, ошибок форматирования текста, и прочая, и прочая. И все коварство здесь заключалось в том, что написанное, в отличие от устной речи, предательски сохраняло эти ошибки и выставляло их на всеобщее обозрение, покрывая вечным позором автора. Я, разумеется, не был исключением и тоже плодил ошибки. Справедливости ради следует оговориться, что в большинстве случаев все же не плодил, а пропускал огрехи своих подчиненных, которые сдавали свои программы и методрекомендации. А потом бешеная Ванда вбегала к нам в кабинет, тыча пальцем на пропущенное слово или досадную опечатку. К счастью, врожденная безграмотность не давала ей возможности увидеть и половины всех ошибок, что у нас были.

Со временем я придумал свою систему фильтров. Сданный мне текст я внимательно читал и правил, затем отдавал посмотреть какому-нибудь методисту, но только не автору документа; методист вносил какие-то исправления, затем я снова читал и снова находил что-нибудь эдакое, после чего уже сдавал текст. И надо сказать, порой и это не давало желаемый результат, но все же в целом неплохо работало.

В конце концов, ошибка — что она? Всего лишь вопрос внимательности. Внимание так устроено, что всегда нацелено на что-то частное в ущерб целому или наоборот, отчего и природа различных ошибок. И еще внимание так легко усыпить и обмануть — вот поэтому оно не должно ничему и никому верить, хотя ему, доверчивому от природы, сделать это крайне непросто.

Мысль о тетради не давала мне покоя. Я решил обойти весь Дворец.

Разумеется, начал с библиотеки. Я часто бывал там и, наверное, потому хорошо ладил с ее хозяйками. Библиотекарям всегда нравится чувствовать свою востребованность, особенно если заходишь к ним не по работе, а для себя. Тогда они всячески стараются угодить и сделать так, чтобы ты приходил снова и снова. Агнесса Карловна ставила чайник и обязательно доставала какое-нибудь лакомство. Аннушка, хотя и не принимала участие в наших беседах, но я отмечал, что всегда с большим интересом слушала нас. Так было и в этот раз.

Агнесса Карловна была умной, образованной женщиной, когда-то она преподавала немецкий язык в местной школе и здесь, во Дворце. У нее были прекрасные манеры, и ощущалось, что она тоскует по хорошему общению.

Когда я рассказал, что ищу тетрадь бывшего начальника методотдела, она оживилась:

— О, знаете, это был особый человек, редкий, очень редкий. Я счастлива, что была не просто знакома, но и в некотором роде дружна с ним. Его ведь никто тут не понимал, в нашем захолустье, считали сумасшедшим. Да взять хоть вашего Агарева — он был заводилой среди тех, кто пытался его очернить и в итоге выжить отсюда. Агарев, Анциферова, Клименко и еще пара человек попросту занимались саботажем — а потому что завидовали, потому что сами очень мелкие и понятные, а тут такой масштаб…

Всем своим видом Агнесса Карловна выражала удовольствие и глубокую признательность мне за тему разговора. Она пила чай с большим аппетитом и от меня не могло ускользнуть, что этот аппетит вызван именно нашей беседой.

— Но что было в нем такого особенного? — спросил я.

Агнесса Карловна перевела взгляд на верхние полки стеллажей.

— Его мечты, — ответила она, выдержав паузу. — И еще в нем была какая-то загадка. Как вам сказать… Он жил и вел себя так, как будто знал то, чего не знают другие. Но не в смысле, что он был заносчив или с пренебрежением относился к окружающим. Как раз напротив, был очень открыт, добр и, я бы сказала, светел. Я понимала, что он не задержится тут надолго, но я не могла и представить, насколько все печально закончится.

— А вы видели его тетрадь?

— Да, я листала ее. Он мне сам давал почитать, — быстро сказала она, будто оправдываясь в том, что все было с разрешения автора. — Там описан его проект механического театра, который он хотел сделать у нас во Дворце.

— Расскажите об этом.

Агнесса Карловна казалась необыкновенно счастливой.

— Детали я уже, конечно, не помню. Проект был вроде вертепа, только очень большого, с механическими куклами, разными подъемниками, рычагами, какими-то летающими штуками и музыкой. В тетради были зарисовки, расчеты, описание разыгрываемых сюжетов и философские размышления. Я уверена, что вам было бы интересно это почитать.

— Да, — с жаром сказал я, — только где она может быть? У нас в архиве нет. Я думаю, логично, что тетрадь должна находиться в библиотеке.

— Да, логично, но… — Агнесса Карловна развела руками. — Скорее всего, ее здесь нет. Где-то полтора года назад мы делали ревизию фонда, и я бы знала…

Видя, что я расстроился, она поспешила поддержать мой интерес:

— Но мы посмотрим обязательно. Еще раз внимательно поищем.

— Ее же не могли выбросить? — спросил я.

Агнесса Карловна пожала плечами и поджала губы:

— Надеюсь, что нет… Остались же его железяки, почему бы и не сохраниться тетрадке? Дело в том, что, когда он погиб, все его вещи из съемной квартиры перенесли во Дворец. Какие-то вещи забрала его бывшая жена, когда приезжала на отдых в Ялту. Но она не взяла всего, и я точно помню, что тетрадь оставалась здесь после ее отъезда. Я даже помню, что какое-то время она лежала в нашем книгохранилище. А потом я ее вдруг перестала видеть.

— Но где же она может быть? — спросил я — так, больше для формальности, не надеясь услышать подсказку.

Агнесса Карловна задумалась.

— Да у кого угодно. В свое время она так была популярна, что, наверное, перебывала в руках каждого, кто здесь давно работает. Вам стоит пораспрашивать Тамару и Виталия Семеновича.

— Мм… У вас отличное инжирное варенье, — сказал я.

Маленькая жизнерадостная женщина явно симпатизировала мне и теперь была довольна, что могла мне хоть как-то помочь. Я посидел еще немного, больше для приличия, не упустив, однако, возможность запускать ложку за ложкой в креманку.

Глава V, где рассказывается о странном исчезновении Риты Кайсиной и ее счастливом возвращении

Однажды методотдел заставило серьезно поволноваться одно событие, причиной которого стала Рита.

Рита всегда опаздывала по утрам, каждое утро, и ничего с ней нельзя было поделать. Бесполезно. Ну и что? В конце концов, всякий человек имеет свои слабости, и я закрывал глаза на ее опоздания, тем более что часто всем нам приходилось задерживаться на работе. И на этот раз, спустя полчаса после начала рабочего дня, все уже принялись подшучивать над Ритой, вернее, над тем, что она придумает в оправдание и с каким видом будет заходить в кабинет. Обычно в таких случаях Рита старалась заходить тихонько, «по стеночке», осторожно кивая всем, улыбаясь и прося прощения. Это давно превратилось в такую игру. Предвкушая появление Риты, Максим Петрович любил имитировать ее голос, а Таня громко смеялась. Так было и в то утро. Когда же опоздание Риты перевалило за час, все начали немного беспокоиться.

Не дожидаясь моих действий, ей решила позвонить Таня.

— Выключен телефон, — сказала она.

Через два часа ситуация не изменилась, что совсем не было похоже на Риту. Да, она опаздывала, но ее задержки никогда не превышали более сорока минут. А если случалось что-то особенное, она всегда меня предупреждала.

Уходя на обед, Таня, жившая неподалеку от Риты, обещала зайти к ней и выяснить, что произошло.

— У нее дома никого нет, — сказала она растерянно, вернувшись с обеда.

Почему-то все подумали, что Ритино отсутствие непременно связано с тем симферопольским парнем, с которым она недавно познакомилась. Мы знали, что сейчас у нее очередной бурный роман, но верили в разумность нашей коллеги, а потому не спешили с выводами.

— Что будем делать? — спросил Максим Петрович.

— Как минимум, подождем до завтра, ничего не предпринимая, — ответил я. — Очень надеюсь, что она завтра объявится.

Все мы не на шутку обеспокоились, особенно Таня, которая дружила с Ритой много лет, и Агарев, относившийся к этим двум девушкам по-отечески нежно. Заведя руки за спину, он ходил по кабинету из стороны в сторону и о чем-то думал, уставившись в пол. Я раньше никогда не видел его таким взволнованным, хотя оснований уж так сильно переживать еще не было: ну, куда-нибудь уехали далеко на побережье в выходные, там сломалась машина, потерялся телефон, ведь такое же могло быть, в конце концов? Могло. Чтобы немного успокоить всех, я даже озвучил ход своих мыслей. Но оказалось, что кроме Пети и Вари ни на кого больше это не оказало успокаивающего эффекта.

Нервов в этот день добавила Ванда. Как всегда в своей манере, она стремительно ворвалась в наш кабинет, да еще с новой прической, что не сулило ничего хорошего. Она всегда красилась в блондинку и обычно волосы собирала в пучок назад, как учительница из старого советского кино. Она вообще всем походила на среднестатистическую советскую учительницу — не очень успешную, выгоревшую, которую не любят ни дети, ни коллеги. Сегодня Ванда сделала себе химическую завивку и, довольная своей воздушностью, пришла показаться в отдел. Я был уверен, что настоящей причиной ее появления была именно прическа.

— Здравствуйте, коллеги! Как дела? Проведем небольшое совещание. У меня очень мало времени. Присаживайтесь, пожалуйста, все к столу… — сказала она, вытаскивая на ходу из сумки свой блокнот.

Она указала на наш стол переговоров. Уже сидя за столом, окинув всех взором, Ванда задала вопрос, который я боялся услышать:

— Так, а где Кайсина?

Мы все молчали; каждый понимал, зная неприязнь Ванды к Рите, что новость о ее невыходе на работу вызовет настоящую бурю. Ситуацию решил спасти Агарев.

— Кайсина проводит занятие, — быстро сказал он, будто надеясь, что от скорости произнесенной фразы зависит ее правдоподобность.

Ванда сразу же прочитала это.

— Дайте мне взглянуть на расписание занятий ваших сотрудников, — обратилась она ко мне.

Мне ничего не оставалось, как протянуть ей эту бумагу, но я не стал ждать уличения в обмане и сразу сказал:

— У Риты сегодня нет занятий. У нее что-то случилось, и она не вышла на работу.

— Что же именно?

— Я не знаю, мы не можем с ней связаться.

Капралова тотчас вспыхнула:

— Ну, знаете ли…

Мы вышли на наш балкон. Ванда закурила сигарету.

— Вы понимаете, нельзя, нельзя спускать им такое. Вы с ними чересчур демократичны. После этого меня не удивляет, почему такого некачественного уровня документы в отделе и такие скучные занятия с детьми. Это все из-за ужасной дисциплины.

Я уже ругал себя за то, что не соврал, будто Рита сделалась больна и я сам разрешил ей не приходить сегодня.

— Вам следовало бы составить акт о невыходе на работу! Почему вы этого не сделали? Эту поганку давно надо проучить. Мало того что она всегда опаздывает, так теперь она еще приходит на работу лишь тогда, когда посчитает нужным. Ходит вечно в платьях чуть ниже пупка, глазки строит всяким проходимцам. Я совсем не удивлюсь, если ее сегодняшнее отсутствие связано с мужчиной.

— Ну а что, если даже и так? Разве она не может налаживать свою личную жизнь? — не выдержал я, но, свернув на тему личной жизни, тут же понял, по какому шаткому пути пошел.

Пунцовая от бешенства Капралова теряла слова на лету и как рыба глотала воздух, смешанный с табачным дымом.

— Дорогой мой, — сказала она, неожиданно чуть сбавив тон и решив не развивать тему личной жизни Риты, — не стоит с ними миндальничать. Они же вас с говном сожрут, если вы расслабитесь. Я, только я, здесь единственная ваша союзница.

Я увидел, как ее глаза увлажнились от слез. Отвечать на эти упреки с позиций здравого смысла было очень сложно.

— Да у нас все нормально. Я ничего не миндальничаю.

— А я говорю, миндальничаете. Я все вижу. Но самое главное, об этом говорит качество работы отдела.

Теперь уже я стал терять терпение.

— Качество? Такой поток бумаг, странные вводные, которые постоянно меняются, бесконечные переделки…

— А вы думали, что будет легко? — перебила она меня. — Кто вам сказал, что вы приехали в санаторий? Друг мой, чтобы получить хороший результат, нужно усиленно работать.

Совещание было действительно скоротечным. Капралова рассказала о том, что в конце недели наш Дворец творчества посетят гости из Средней Азии и что нужно достойно показать нашу работу и «задружиться с этими узбеками, которые, возможно, попросят нас, не за бесплатно, конечно, поделиться образовательными программами». Я подумал: «И все-таки она приходила к нам, чтобы показать свою прическу, которую никто не оценил вслух».

Перед уходом, уже стоя в дверях, она бросила мне:

— Завтра к десяти утра я жду вас с Кайсиной в моем кабинете.

После обеда у нас сломался кондиционер, и в кабинете установилась невыносимая духота. Мы открыли дверь, ведущую на балкон, и входную дверь в кабинет, чтобы сделать хоть какой-то сквозняк. Это не сильно помогло, но все же стало лучше. Максим Петрович по-прежнему ходил из стороны в сторону, как старый филин, Таня ковырялась в своем расписании, Петя и Варя ушли проводить занятия.

Я слушал Баха в наушниках. Уверен, что это интерьеры Дворца задали мне такую необходимость, ведь раньше подобной слабости я не испытывал. А теперь я полюбил вот так сидеть и слушать музыку в наушниках, заполняя какую-нибудь очередную таблицу учета, словом, когда делал несложную работу, и чтобы коллеги, там, за музыкой, непременно о чем-то вели разговоры, и чтобы до меня доносились обрывки их фраз и непременно женский смех. И когда время от времени я бросал взгляд на окружающих, то все это видел под музыку по-новому, будто в кино. Их мимика, жесты выплетали тотчас новую красоту. Это была всегда красота. В тот день в отделе никто не разговаривал, а красота все равно была, но другая — преисполненная возвышенной тревоги и беспокойства.

Я думал над словами Ванды. Ну да, я действительно был очень мягким начальником и закрывал глаза на многие вещи. В сущности, я нажимал лишь в крайних случаях, когда понимал, что моя демократичность истолковывается окружающими в качестве моей слабости. И когда мое терпение лопалось, тогда было не важно, кто передо мной — начальник или подчиненный, поэтому-то я и предчувствовал, что с Капраловой не проработаю долго.

В отделе, кроме Максима Петровича, еще одним человеком, по отношению к которому мне приходилось проявлять некоторую жесткость, была, как это ни странно, Рита. Хотя вовсе не странно. Это имело отношение к ее несобранности и общей неорганизованности. Рита задерживала сдачу работы. Она сдавала, в общем, довольно приличного качества документы, но всегда проваливала все сроки, ссылаясь, что не успевает из-за занятий. И это даже несмотря на то, что она часто уходила самой последней из отдела: пока попьет кофе, покурит, поболтает по телефону… Несколько раз я имел с ней по этому поводу достаточно решительный разговор, что, признаться, обладало лишь коротким эффектом.

Порой мне приходилось слегка подстегивать Петю, который, бывало, тратил рабочее время на виртуальную ерунду, или на то, чтобы лишний раз набрать воды для чайника, или разобрать на своем столе бумаги, которые уже были и так в идеальном состоянии, или сходить по какому-то надуманному поводу в библиотеку или к музейщикам. По всему было видно, что Петя, будучи хорошим педагогом, особенно не любил работать с текстами, хотя и старался. То есть он не любил именно потому, что видел: выходит не очень-то. Но я старался его учить, и, надо сказать, что со временем у него стало получаться гораздо лучше. Пожалуй, это было редкое исключение, потому что, став начальником отдела, я убедился в том, что научить хорошо писать того, кто изначально к этому не расположен, — невозможно. Можно, конечно, добиться определенных успехов, но это будет очень, что ли, технический текст, сделанный, так сказать, умышленный. Хотя для методиста это вполне может подходить.

Рита… Ванда бы уже уволила ее за невыход на работу.

В тот день все коллеги, кроме Риты, сдали свои образовательные программы, выполненные по новой структуре. Поскольку мелкие недочеты были у каждого, мне приходилось доделывать все самому. Я давно убедился, что, несмотря на образцы, шаблоны и максимальные пояснения, каждый будет делать все по-своему. Я уже смирился с этим и особенно не возмущался, хотя порой терпение было на грани. До самого позднего вечера я провозился за работой, так как методисты приводили в порядок не только свои программы, но и программы всех студий, которые были в нашем Дворце творчества, в том числе и тех, которые вели педагоги, работавшие у нас по совместительству.

Вроде бы сидишь, но усталость чертовская и болят ноги так, будто ты весь день был на ногах, а не сидел на заднице. Поужинав и почитав новости, я лег спать пораньше. Проснулся я от телефонного звонка, как мне показалось, посреди ночи, хотя на самом деле было около двенадцати.

— Алло, — я даже не посмотрел, кто звонит.

— Алло, Егор Степанович, это я — Рита.

Я узнал ее тихий, немного дрожащий голос и тотчас проснулся окончательно.

— Рита, что случилось? Вы где?

— Бога ради, простите меня, что так поздно звоню, вы, наверное, уже спите…

— Рита, где вы? — повторил я свой вопрос.

— Простите, что я не вышла сегодня на работу, — будто не слыша мой вопрос, продолжала Рита. — У меня так сложились личные обстоятельства. Я не в городе сейчас. Я попросила Таню написать от моего имени заявление за свой счет до конца этой недели. Мне очень нужно.

— Но разве так делают? — начал было я.

— Знаю, что нет. Но…

— У вас все в порядке? Может быть, вам нужна какая-то помощь? Говорите.

— Нет, спасибо, мне ничего не нужно, только ваше разрешение отсутствовать неделю на работе.

— Я ничего не понимаю.

— Так можно или нет?

— Но если я скажу нельзя, вы разве сможете завтра прийти?

— Нет, не смогу.

— Тогда чего же вы теперь у меня отпрашиваетесь?

— Ну…

Тут разговор прервался. Поскольку я забыл подзарядить свой телефон, он совсем разрядился. Когда я нашел зарядку и включил его, Рита уже не отвечала на мои звонки.

Утром Таня подошла ко мне с заявлением от Риты.

Мы вышли с ней на балкон. Я любил смотреть на утреннее лицо Тани — всегда немного заспанное и оттого такое нежное и особенно доброе.

— Что у нее? — спросил я.

— Я не знаю, Егор Степанович. Ритка говорила очень спутанно. Она очень волновалась. Она говорила, что не может долго разговаривать, потому что еще нужно позвонить вам, а уже и так поздно.

— И что вы думаете об этом?

— Я думаю, что она большая дурочка, что вляпалась в какую-то нехорошую историю. Вечно с ней что-то случается. Вот не может человек жить нормальной жизнью. Только на этот раз я за нее неспокойна. В другие разы была спокойна, а теперь — нет.

Я подписал заявление и решил сам отнести его Ванде.

— Почему вы один? — спросила меня Капралова, как только я переступил порог ее кабинета.

— Вот, — я положил заявление на стол.

Она нахмурила брови и покачала головой:

— И вы подписали…

Я промолчал.

— А я не подпишу, — сказала Ванда.

Вернувшись в кабинет, пришлось распределить программы Кайсиной между другими методистами и заткнуть дыры в расписании ее занятий. Больше всех ворчал Агарев. Его волнительная заботливость за судьбу коллеги тут же улетучилась.

— Ничего себе… Она где-то там прохлаждается, а нам за нее работать… — ворчал он.

Чаще всего я обедал в столовой. Готовили там очень однообразно и невкусно, но деваться было некуда, до дома далеко, да и, собственно, обед в моей обители меня не ждал — там я только завтракал и ужинал. Не то чтобы я ленился готовить, но, учитывая неудобства из-за отсутствия кухни, старался максимально упростить этот процесс. А ведь я любил поесть — не в смысле набить брюхо, но поесть именно вкусно и разнообразно. Ну не мог я есть неделю одни и те же щи… Не мог.

Максим Петрович всегда обедал дома. Петя и Варя — еще совсем глупые в смысле режима питания; пытаясь экономить, они чаще брали с собой какие-то перекусы на работу. Таня и Рита бывали в столовой через раз, и то только вместе; мы тогда садились втроем за столик и вполне душевно проводили обеденный перерыв.

В четверг мы сидели с Таней за столиком вдвоем, такое впервые случилось, ведь без Риты она никогда не ходила сюда обедать. «Вчера не захотелось готовить», — объяснила она.

Мы молча ели сырный суп-пюре, которому явно не хватало густоты, надеясь, что овощное рагу и печеночные оладьи окажутся вкуснее. Я думал о Рите, и наверняка Таня тоже о ней думала, потому что через некоторое время она сказала мне:

— Знаете, Егор Степанович, я очень волнуюсь за Ритку. Я даже плохо спала ночью — никак не могу уснуть, и такое беспокойство — просто места себе не нахожу.

— Понимаю. Это все как-то странно, — согласился я.

— И самое главное, это не похоже на нее. Она, конечно, немного летящая и чуть авантюрная, но не до такой же степени. У меня все не выходит из головы ее голос, когда она звонила мне тогда, поздно вечером в понедельник, — заплаканный и дрожащий. И еще… В последние, может, месяца два она стала закрытой, как будто что-то скрывает. Это от меня закрытой, которая — могила, которая всегда, извините, вытирала ей сопли, когда ее бросал очередной ухажер. Ох, невезучая она какая-то…

Я подумал о том, что эта Ритка, у которой была такая бурная личная жизнь, в свою очередь, наверняка сожалела о такой невезучей и одинокой Таньке.

— Егор Степанович, я тут кое-что хочу предложить сделать. Не знаю, как вы к этому отнесетесь, правда… Я хочу обратиться к нашей Эльвире.

Не видя связь между исчезновением Риты и руководителем музея, я вопросительно посмотрел на свою собеседницу.

— Ну, она ведь гадает и все такое… — пояснила Таня. — К ней многие во Дворце бегают. Я хочу, чтобы она разложила и на Ритку, только я ее немного побаиваюсь, мы с ней мало общаемся. Давайте вместе к ней подойдем.

Пышнотелую, молчаливую, но, когда было нужно, очень громко ругающуюся Эльвиру Толмачеву все немного побаивались. Ее взгляд мертвой хваткой мог впиваться в визави, сверлил и скручивал в трубочку. Такое облучение было неприятным, и неудивительно, что все держались от нее на расстоянии. Даже Капралова старалась с ней не связываться, то есть однажды она, пытаясь нажать на Эльвиру, получила такой мощный отпор, что теперь выбрала тактику дружбы. А Эльвира, смекнув, что из этого можно извлечь немалую выгоду в виде премий и всяческих поблажек, со временем сделалась для Ванды лучшей подругой. Они вместе ездили в рестораны и на пляж, устраивали совместные походы по магазинам, посещали одну и ту же парикмахершу и маникюршу. Эльвира не вылезала из рабочего кабинета Ванды, которая с ней советовалась по многим вопросам, перед тем как принять решение. И, конечно, Эльвира часто раскладывала для нее карты, чем окончательно привязала к себе, парализовав волю и остатки здравого смысла.

— Я не уверен, что стоит обращаться к Эльвире, ведь все это тут же станет известно Ванде. Надо ли ее погружать в эти дела? Не сделаем ли мы только хуже Рите? — сказал я.

Таня с жаром принялась возражать:

— Но ведь тут вопрос может быть очень серьезный!

— А вы так уверены, что Эльвира даст достоверную информацию?

— Нет, но все же…

Я пожал плечами. Не могу сказать про себя, что не верю в эти вещи, даже напротив… Но именно поэтому мое отношение было очень настороженным. Если бы я был каким-то другим, то не оказался бы здесь, не искал бы загадочную тетрадь бывшего начальника методотдела. А ведь тетрадь могла быть вовсе никакой не загадочной, а самой обыкновенной, и я прекрасно понимал, что ее исключительность полностью связана с моими видениями и снами, которые я так тщательно оберегал от постороннего взгляда. Таня… Знала бы она, знали бы все другие, насколько я порой ощущал себя иным по отношению к этому проявленному миру…

— Егор Степанович, пожалуйста! Вы сходите со мной к Толмачевой? Я вас очень прошу! — настаивала на своем Таня.

«Какая все же ты трусиха», — подумал я и сдался:

— Ок. Ну, давайте сходим.

— Когда? Сегодня в конце рабочего дня, да?

— Зачем же ждать? Сейчас после столовой сразу и зайдем.

Музей занимал значительную часть Дворца, распространившись своими залами на два этажа. Внизу размещались два связанных друг с другом зала природного краеведения, заставленные различными минералами, морскими раковинами, чучелами животных и птиц, рельефными картами, рисунками, фотографиями и всякой другой всячиной. Эта часть музея мне не нравилась, возможно, из-за того, что оформление экспозиции явно устарело и подача информации не вдохновляла на собственные натуралистические экзерсисы.

Все самое интересное находилось на втором этаже. В большом квадратном зале с огромными полукруглыми окнами размещалась художественная галерея Дворца. И здесь было очень неплохо. Крымские маки, уютные дворики и море — беспроигрышные темы. Коллекция представляла главную ценность тем, что все картины были из далеких советских шестидесятых и семидесятых. Я удивлялся тому, как она смогла уцелеть и не была признана морально устаревшей. И уж совершенно точно в этом не было никакой заслуги Эльвиры — просто везение.

У меня здесь были особенно любимые работы. Одна из них — портрет молодой Анджелы Дэвис. Поначалу меня, конечно, привлекли только копна черных волос и темного шоколада кожа женщины. Но затем… Не знаю, что именно, может быть, какая-то надежда в этом образе и легкая то ли тоска, то ли грусть по какому-то другому, неведомому миру. Ее широко распахнутые глаза и слегка приоткрытый рот, казалось, не могли не сказать чего-то очень важного. И я каждый раз подходил к ней в надежде услышать это. Еще я очень полюбил серию графических работ одного художника с различными сценами из советской романтики. Здесь были и целующаяся пара на скамейке в весеннюю оттепель; и стоящая у стены дома девушка летней ночью; и мальчишки, с завистью и восхищением провожающие корабли в порту; и репетирующий оркестр. Были здесь и интересные акварели с кипарисовыми аллеями и старенькими троллейбусами, и вечные пляжные истории. Всякий раз я забывался, когда заходил в этот зал. Я пропадал, я терялся в настоящем — точь-в-точь по Шопенгауэру.

И наконец, еще один музейный зал был посвящен истории и археологии края. Я часто тут наблюдал, как увлеченные дети, согнувшись в три погибели над стендами, ползали глазами по античным амфорам и вазам, монетам, фрагментам барельефов, по различным осколкам чего-то там. Во мне и самом в эти минуты просыпался мальчишка, и все античные герои — реально существовавшие и вымышленные гомерами и Софоклами — начинали водить в моей голове свои красивые древнегреческие хороводы. И это немного пьянило. Любой желающий здесь мог на карте обозначить скитания Одиссея и аргонавтов и убедиться, что залив Лестригонов — это не что иное, как Балаклавская бухта, а Сцилла и Харибда — гурзуфские Адалары.

Экскурсоводы сидели в кабинете как раз рядом с археологическим залом. Когда мы заглянули туда, к счастью, там была одна только Толмачева. Толик и Виталий Семенович проводили занятия с детьми. Эльвира что-то листала в своем телефоне. Мы немного застали ее врасплох. Так бывает, когда ты заходишь в рабочий кабинет, а человек сидит в телефоне или смотрит кино на компьютере, и ему сразу становится немного неудобно.

— Добро пожаловать, методотдел! — с немного наигранной улыбкой приветствовала нас Эльвира. — Проходите.

Мы поздоровались и присели на диван.

Честно говоря, я не хотел начинать этот разговор и ждал, когда это сделает Таня, но та тоже молчала. В итоге повисла дико смешная пауза, заставившая нас троих дружно рассмеяться.

— Коллеги, я так понимаю, у вас какое-то дело? — все еще смеясь, спросила Эльвира.

— В общем, да, — ответил я. — Таня, начинайте уже.

Эльвира внимательно слушала Таню, периодически качая головой и постукивая по столу своими разноцветными ногтями.

Рассказав всю историю, Таня не сказала главное — зачем мы, собственно, сюда пришли. Эльвира конечно же все поняла, но любила, когда ее просят, ведь от этого значительно возрастала цена оказываемой ей услуги.

— Мы хотели с Егором Степановичем вас попросить разложить карты… — промямлила Бережная.

Я решил вклиниться:

— Мы действительно очень обеспокоены и хотели использовать, так сказать, эту возможность. Эльвира, я слышал интересные отзывы о ваших способностях.

— Даже так, — она довольно ухмыльнулась.

— Ну, это уже не секрет во Дворце, — подтвердила Таня.

Эльвира встала из своего кресла и подошла к окну, делая вид, будто что-то там разглядывает.

— Хорошо. Я разложу карты. Приходите ко мне после пяти.

По дороге в кабинет мне встретился Витька. Как всегда взлохмаченный, в вытянутой футболке он бежал куда-то по своим делам.

— Привет, — бросил он мне.

Витек был один из немногих во Дворце, с кем я был на «ты». Хотя он был младше меня на четыре года, мы быстро сблизились на почве общей любви к кино. То есть подружились почти сразу, как я сюда приехал. Когда Тамара рассказала, что здесь есть не только театральная студия, но еще киноклуб и целая киностудия, я сразу же попросил как можно подробнее рассказать об этом. Так я и познакомился с Виктором. Он был таким самообразовывающимся бродягой: сегодня — тут, завтра — там. Да, в нем было много именно свободы и полное отсутствие страха что-либо потерять. Его нельзя было назвать интеллектуалом, но Витька обладал прекрасным чутьем и вкусом к умному и красивому кино, а стало быть, и к жизни. Когда я появился во Дворце, он решил, что нашел родственную душу и того, с чьими взглядами смог бы сверить свои представления. Он частенько заходил к нам покурить на балкон и, зная, что я не курю, все равно просил меня постоять с ним за компанию. Иногда после работы мы ходили на набережную выпить пива или искупаться в море. Витек был славным парнем. Мне нравилась его увлеченность кино. В человеке всегда должна быть увлеченность чем-то высоким, иначе он превращается в ограниченное и злое существо, в сущий кактус. Если человек любит хорошее кино, значит, как правило, он открыт хорошей литературе, музыке, живописи. Тут все тянется одно за другим. Так и наши беседы с Витькой от обсуждаемого фильма широкими кругами расходились в иные сферы и области.

— Ты уже выбрал фильм для просмотра? — спросил он у меня.

Неделю назад я предложил начать показывать кино и для сотрудников Дворца. Мне хотелось хоть как-то расшевелить это болото, разомкнуть людей. Тут царила зацикленность на рабочей суете, на своих бытовых делах, словно люди все время жили с опущенной вниз головой. Мне же хотелось, чтобы они приподняли голову вверх, хотя бы чуть-чуть. Конечно, с моей стороны это не было актом чистого альтруизма. На самом деле я боялся, что моя головушка тоже начнет клониться вниз, и пытался как-то противостоять этому.

— Нет еще, — ответил я. — Столько всего навалилось в эти дни, но еще есть время.

— Хорошо. Только не забудь — киноклуб будет в следующую пятницу.

После обеда предательски хотелось спать. Почти всегда. Я сидел перед компьютером и расплывался в полудреме. И по большому счету мне нужно было всего пятнадцать-двадцать минут, а может быть, даже и меньше. Сначала я стеснялся, но затем перестал. В конце концов, почему Агарев мог ковыряться спицей в ухе у всех на виду, а я не могу чуть-чуть посидеть с закрытыми глазами? И я начал закрывать глаза и минут пять так сидел, подперев голову рукой. Да я и не спал вовсе, а проваливался куда-то в неизвестное. Самое интересное, в эти минуты у меня были видения: короткие, яркие, странные. Это было похоже на то, будто я получал какое-то сообщение, а потом, после, мгновенно я обретал бодрость и энергию.

Когда закончился рабочий день, мы с Таней снова зашли к Толмачевой. Она листала глянцевый журнал и пила кофе. «Интересно, она когда-нибудь работает?» — подумал я. Кроме нее в кабинете находился Толя, в своих очках напоминающий классический образ Знайки. Он разбирал какие-то карточки у себя на столе и был крайне поглощен этим занятием.

Увидев нас, Эльвира отложила в сторону журнал, попросила присесть, но кофе предлагать не стала.

— Толик, мне нужно поговорить с коллегами. На сегодня достаточно, завтра доделаешь, — сказала она вежливо, но властно.

Толик быстро ретировался.

— Что я вам скажу… — начала Эльвира. — Я видела опасность, причем серьезную. Тут не обошлось без мужчины. Мужчина — плохой, ему нельзя верить, но девочке нравятся такие. Он втянул ее в эту историю, но благодаря друзьям закончится все хорошо, не переживайте.

— Ее жизни ничего не угрожает? — спросила Таня.

Эльвира, казалось, слегка замялась.

— Была тревожная карта, очень нехорошая. И если бы я не видела, что история закончится хорошо, то я бы сказала, что она в очень скверной ситуации. А так, да, там что-то есть неприятное, но все образуется уже очень скоро. Вот, собственно, все.

Мы поблагодарили Эльвиру и вышли из кабинета. В общем, поход к гадалке толком ничего не дал.

— Вам стало спокойней? — спросил я у Тани.

— Но по крайней мерс мы что-то предприняли.

Поужинав дома, я отправился прогуляться по набережной. Я любил гулять от уличных торговцев картинами на Пушкинской до морского порта, и даже еще дальше — до Массандровского пляжа и обратно. Осенью и весной — для того чтобы побыть наедине с собой, летом, как сейчас, — чтобы, напротив, «выйти» из себя, поглазеть на других людей, потаращиться, побыть в толпе. Когда же у меня было особенно хорошее настроение, а на улице стояла замечательная погода, я гулял от Приморского парка до Массандровского.

Работая во Дворце, я начал понимать, что дичаю. И это не только потому, что там приходилось видеть одних и тех же людей. Работа методиста сужала весь мир до монитора компьютера, до рабочей почты, до образовательной программы или методических рекомендаций. Когда-то осознание своей офисной обреченности быть в кабинете с восьми до пяти потрясло меня до глубины души, и я приложил немало усилий, чтобы согласиться с этим. Теперь же мысль о том, что «я вот сейчас приду в свой кабинет включу компьютер, налью себе чаю, пошучу с коллегами», казалась очень уютной. В дни, когда мне предстояло покидать стены Дворца, я искренне морщился. Со временем я так привык к своей клетке, что это стало тревожить. Отныне мне не требовалось много общения, каких-то перемещений, публичности. Я превращался в классического методиста, а ведь еще недавно я презирал это обслуживающее занятие.

Методотдел постепенно гипертрофировал некоторые черты моего характера. Так, например, я обнаружил в себе абсолютное нетерпение ко всякой небрежности, выражающейся в отношении людей к создаваемым им текстам. Всякий раз, увидев вместо текста кучу навоза, я искренне возмущался такой нечистоплотности. Я начинал ругать горе-авторов, называя их дураками и дурами, тупорылыми идиотами, чем приводил в оторопь всех присутствующих в кабинете. Впрочем, это не касалось моих методистов. Их тексты, как и тот, что я сейчас пишу, хотя и были небезупречны, но все же выглядели гораздо лучше тех, что попадали к нам извне. Работая в методотделе я стал вспыльчивей и категоричней в оценках, но по-прежнему оставался отходчивым. Мои негодования не задерживались очень долго. Я напоминал себе эдакого проводника, по которому время от времени пробегали токи, при этом сам проводник оставался таким, какой есть.

В субботу с самого утра лил дождь. В такие дни я обычно смотрел фильмы, читал книги, ел и спал. В общем, все то же самое я делал и в другие выходные дни, с той лишь разницей, что в хорошую погоду к этому перечню добавлялись еще прогулки и пляж. Я очень не любил, когда что-то разрывало обкатанную последовательность. Наверное, в этом как раз и проявлялась моя угрюмость, развившаяся за время работы в методотделе. Я действительно стал замкнут, что меня немного пугало, но в целом с этим было вполне комфортно жить. Я даже поначалу удивлялся тому, как просто жить, не нуждаясь в других людях. Я искренне удивлялся этому в себе, поскольку всегда считал себя более нежным существом, привыкшим находиться в кругу близких. Со временем у меня даже выработалась привычка держать людей на вытянутой руке, но при всем этом, думаю, я не превратился в мизантропа.

После обеда позвонила Таня, когда я как раз решил немного подремать.

— Егор Степанович, здравствуйте! Извините, что беспокою в выходной. Мне только что звонила Ритка. Она сейчас в Ялте, в каком-то доме, дала адрес… Она просит приехать и привезти денег. Сумма там, в общем, не такая уж большая — двадцать тысяч, и я смогу ей одолжить… Но я боюсь туда ехать одна. Вы сможете поехать со мной?

«Да что б их всех», — подумал я.

— В полицию конечно же Рита просила не звонить?

— Ни в коем случае.

— Хорошо, ждите. Я за вами заеду.

Чертыхаясь, я принялся быстро одеваться. Я отнюдь не смельчак, но когда надо, так надо. Хотя все равно страшно, а что делать… Не оставлять же, в самом деле, ее одну в неизвестно каком месте и не отпускать же туда другую? Так ведь можно лишиться половины отдела.

Я вызвал такси. Дождь барабанил не переставая.

Нужный адрес находился в частном секторе. Здесь были настоящие трущобы: тесные улочки, какие-то беспорядочные пристройки, надстроенные этажи — самый настоящий ялтинский шанти-таун.

Мы позвонили в калитку. Нам очень долго не открывали, и у меня даже появились мысли уехать отсюда. В спешке я забыл взять зонт, и теперь нам пришлось стоять под одним Таниным, но это мало помогало. Дождь захлестывал с разных сторон. Должно быть, мы очень смешно смотрелись — растерянные, жмущиеся друг к другу.

Наконец мы услышали шаги. Дверь открыла сутулая старуха в калошах и дождевике.

— Что нужно? — спросила она ржавым голосом.

— Мы приехали за Ритой, — ответил я.

Лицо старухи не выразило никаких эмоций. Она лишь внимательно принялась нас рассматривать, даже не думая впустить во двор.

— Точно этот адрес? — спросил я у Тани.

— Мы привезли деньги — сказала Таня, обращаясь к старухе.

Последняя фраза сработала — старуха сделала нам жест, чтобы мы следовали за ней. Она повела нас по-настоящему лабиринту. «Надо было хоть кому-то сказать, где мы находимся», — пронеслось у меня в голове. Во дворе были беспорядочно разбросаны ведра и садовый инвентарь. Мы зашли в дом.

В комнате находились двое мужчин. Один из них, толстый, с сальными волосами, смотрел телевизор на диване, второй, молодой прыщавый парень, сидел за столом и ковырялся вилкой в тарелке.

— Деньги привезли? — спросил толстый.

Таня, видимо, так их испугалась, что ничего не стала отвечать на это, а просто положила деньги на стол.

— Где Рита? — спросил я.

— Сходи за ней, — велел толстый прыщавому.

Мы ждали в абсолютной тишине, только за окном слышалось, как старуха ругает пса за то, что тот вытоптал ее цветы.

Привели Риту. Я видел ее, конечно, и раньше без макияжа, когда мы ходили на пляж, но сейчас ее было совсем не узнать. Бледная, с распухшими от слез глазами она походила на призрак. Рита не ожидала увидеть меня здесь, и по всему было видно, как ей стало стыдно. Она смогла только молча кивнуть нам в знак приветствия.

Мы решили идти пешком. Шли молча. Дождь почти закончился, но даже если б он продолжался, мы бы вряд ли его заметили. Я долго не решался задать главный вопрос, думал, может, Таня спросит или же Рита сама все расскажет, но, видимо, должен был это сделать именно я.

— Рита, что произошло?

— Извините меня, Егор Степанович. Таня, я деньги верну в ближайшее время. Спасибо, что выручили меня, — лепетала Рита, и слезы крупными каплями катились по щекам. Я знал, что своими расспросами причиняю ей боль, но решил, что должен знать о случившемся. Я взял ее за руку:

— Рита, что все-таки произошло?

Она отвернула лицо.

— Хорошо. Мы сейчас где-нибудь посидим, и вы все нам расскажете.

Такси привезло нас в центр. Мы сели за столик на набережной у «Коффишки».

Рита курила и смотрела на море.

— Все очень банально, — начала она, — я познакомилась с одним парнем, а он оказался игроком. Все было хорошо до определенного времени, а потом ему внезапно снесло крышу. Он проиграл большую сумму. Вы бы видели, в каком он был состоянии… Я не могла его бросить и ездила с ним играть и в Симферополь, и в Севастополь, и даже в Судак. И главное, все было успешно. Мы выиграли нужную сумму, вернулись в четверг в Ялту, а он решил поставить точку и сыграть напоследок, чтобы мы могли потом куда-нибудь поехать отдохнуть. И конечно, он все проиграл — классика жанра. Проиграл все деньги и еще двадцать тысяч сверху, а в качестве залога оставил меня. Мне, оказывается, цена-то всего двадцатка. Он еще подмигивал и просил верить ему, что он, мол, знает, что делает. Когда он проиграл, то сказал, что в пятницу утром привезет деньги… Правда, эти типы меня не тронули, спасибо хоть на этом, даже сытно покормили.

Глава VI, где описывается одно воспоминание начальника методотдела, в котором ключевую роль сыграли щи

Как только я начал работать во Дворце, то сразу же ощутил нехватку «своих» людей. Дворец так сложно принимал новеньких, что это заставляло думать о том, кого я могу взять сюда из своей прошлой жизни. Первой и единственной, о ком я подумал, была Лена. Я поспешил написать ей.

Одно время мы были очень дружны и даже немного более того… впрочем, стать ближе друг другу в том смысле, в каком это бывает между мужчиной и женщиной, мы не смогли. Всегда что-то мешало, менялся ветер, и то ее паруса устремлялись к другим берегам, то мои. А может, просто из-за затянутости дружеского общения в нас вселился страх переступить эту черту. Но было еще что-то — то, что было в самой Лене. Иногда она уходила в какое-то особое заторможенное состояние, будто охваченная неким недугом необязательно телесного свойства. И от такой Лены мне хотелось бежать, вернее, сначала хотелось разбудить, встряхнуть ее, снова услышать этот ручейковый голос и звонкий смех, но, когда я понимал, что она сама не хочет просыпаться, чутье подсказывало, что мне нечего делать, находясь рядом с ней.

У Лены всегда было огромное количество планов и самых разных проектов. Она создала замечательную уютную студию, где проводила развивающие занятия с детьми и их родителями. Работе с последними она уделяла особенное внимание, поскольку понимала, что без помощи родителей ее занятия с детьми почти полностью теряют свой эффект. Я называл ее большой умницей за это и полностью разделял такую точку зрения. Ее проект стартовал очень успешно, но затем как-то все рассыпалось. Многие ее начинания постигла такая же участь, а большинство и вовсе умерли, так и не начавшись. Что это? Такая обреченность на недоношенность. И почему она ходила по такому кругу, каждый раз воспроизводя одни и те же разочарования?

Лена проявила живейший интерес на мое предложение. Она говорила мне по телефону: «Ты не представляешь, как ты вовремя сейчас! Как мне необходима именно эта работа!»

У нас завязалось бурное обсуждение ее приезда. Я подыскал ей жилье на первое время, довольно непритязательное, как и мое, но недорогое и чистое. Быт ее волновал мало, она заваливала меня расспросами о Дворце, об отделе, о людях, что здесь работают. У нас возникло множество идей по поводу того, что мы вместе сделаем для методотдела и Дворца, какие проекты сможем реализовать, как мы будем вместе проводить свободное время… Но потом с ее стороны все резко стухло. Однажды утром я получил письмо, где Лена пространно писала о предназначении человека, о его пути и о том, зачем делать лишние зигзаги, если это не является твоим призванием. Она отказалась, а я вспомнил один день из своей прошлой жизни.

В том моем воспоминании я получил от нее сообщение в обед. Лена предлагала прогуляться вдоль канала и просила меня зайти за ней. Адрес в сообщении был не ее, а на противоположной от меня стороне Волги: она писала о каком-то деле ко мне. Был весенний солнечный день. Март подходил к концу, и снега в городе уже стало значительно меньше, а там, где особенно пригревало солнце, было и вовсе сухо.

Я виделся с Леной тремя днями ранее в театре. Она и тогда была инициатором встречи — позвонила и сказала, что у нее есть пригласительный на вечер. Я был свободен и так быстро добрался до места, что успел разглядеть в фойе все картины и фото актеров.

Лена пришла в театр, едва успев к третьему звонку. На ней было коротенькое черное пальто, воротник которого был поднят вверх. Она была без головного убора, ее красивые, светло-пшеничного цвета волосы, забранные на затылке в тугой хвост, делали ее похожей на какую-то медийную персону. Но тогда я так и не смог вспомнить, на какую именно. Это сейчас я понимаю, что она не была на кого-то похожа — она просто излучала легкость, что-то почти небесное. Лена улыбалась и была полна той мартовской свежести, которая так приятно обнимает человека в это время года. Я коснулся ее руки в знак приветствия. Она была тоже мне рада.

Мы были знакомы много лет. Одно время и правда казалось: мы вот-вот станем гораздо ближе друг другу, чем просто друзья. Но всегда что-то случалось — Лена ускользала, и мы отдалялись на определенное время. Я любил ее звонкий, журчащий голос и ясные голубые глаза. Она совсем не умела ругаться; я не мог представить, чтобы она кричала на кого-то или в чей-то адрес говорила ядовитые слова. Возвышенная, мечтательная… Лена была из хорошей семьи. Она получила правильное воспитание. Я так и вижу ее девочкой с белыми бантами, которая декламирует стихотворение со сцены Дворца пионеров. В своем детстве Лена ездила в «Артек» два раза, а это говорит о многом. Она умела играть на фортепиано, хорошо пела, окончила школу круглой отличницей. Я знаю, что, когда она была студенткой, в ее жизни случилась страшная трагедия, и это оставило большой шрам на ее сердце. Я знал это от наших общих знакомых, но сам никогда не расспрашивал. Может быть, я придумал, но горечь утраты всегда читалась в уголках ее губ, даже когда Лена была весела и шутила.

Как выяснилось, кроме меня в театре ее ждали двое мальчиков-подростков, двое братьев — дети ее подруги.

Мы прошли в зал и сели все вчетвером, как семья.

— Почему здесь эти мальчики? Зачем они тут с нами? Как ты думаешь? — спрашивала меня Лена.

— Не знаю, — отвечал я.

Спектакль был откровенно слабым, но у меня не было к нему какой-то неприязни. Слабость самой пьесы, режиссуры и игры актеров я принимал спокойно, позволяя им быть таковыми. Время от времени мы обменивались фразами с Леной.

— Знаешь, в детстве, когда здесь еще не было театра, а был Дворец культуры, я ходил сюда в танцевальный, — говорил я, — и здесь, с этой сценой, связано много моих детских воспоминаний, смешных и драматичных.

— Возможно, твой вклад есть тоже в том, что сейчас здесь происходит. Я имею в виду, что теперь тут театр.

— Надеюсь, только не в этом жутком спектакле, — шутил я.

Лена часто бросала фразы, напоминающие слова древних пророчиц и предсказательниц. Ее тяготение к мистическому было всегда, но при этом она была совершенно рациональна. За ней всегда чувствовались начитанность серьезной литературой и общение с образованными и талантливыми людьми.

— Эту пьесу, возможно следовало бы играть более эксцентрично… Как ты думаешь? — спрашивал я.

— Да, возможно. Знаешь, я вспомнила, что, оказывается, уже была на этом спектакле. На премьере как раз все так и было. Они играли гораздо эксцентричней, чем сейчас.

В тот день Лена была особенно близка мне, как никогда, пожалуй, за все время нашего знакомства. Порыв нежности переполнил меня, и захотелось обнять ее, но я так и не сделал этого.

— Вы сегодня особенно хороши, — лишь сказал я.

В ответ Лена улыбнулась, как бы переспросив: «Правда?» Я кивнул в ответ.

Меня немного огорчило, что спектакль был слишком коротким — без антракта, а я так рассчитывал, что антракт даст нам возможность спокойно поговорить в фойе.

После спектакля прогулка тоже не задалась. На улице заметно похолодало. Лена замерзла, я тоже порядком озяб, и ноги как-то сами перешли на быстрый шаг. В общем, все как-то скомкалось. Впрочем, так было всегда в общении с ней: сначала многообещающий подъем и увлеченность друг другом, а затем моментальная отмена всего этого. И тотчас сразу фальшь.

В автобусе я начал говорить прописные истины, что-то о том, что в искусстве важнее форма, чем содержание. Лена пыталась мне что-то возражать. Она имела склонность к пространным заходам мысли, к хождению вокруг главного, а тут моя остановка. Мы резко попрощались. Все было типично в тот вечер между нами, будто мы сами уже в который раз разыграли некую пьесу.

Теперь я приехал в этот непривлекательный район, весь усеянный старыми панельными пятиэтажками. Март — время года, которое не назовешь самым чистым, но здесь было как-то особенно грязно. Заброшенный детский сад, обшарпанное семейное общежитие и даже бегущие ручьи не складывали картину весеннего обновления, не будоражили кровь смутными приятными предчувствиями, напротив — все это забивало куда-то в мрачную безнадежность. И возникало лишь одно — страстное желание вырваться из всего этого поскорее.

Я быстро нашел нужный дом. Запах старого подъезда резко дал в нос. Здесь был очень спертый воздух. Мне повезло, что Лена жила на первом этаже и мне не пришлось совершать столь сомнительное восхождение наверх — слишком хорошо все было знакомо здесь. Лена долго не открывала дверь, и я вынужден был подслушать фрагмент разговора двух соседок, стоящих выше этажом, — они громко обсуждали коммунальные квитанции. Их голоса гулко разносились по подъезду, и на миг показалось, будто мы находимся в огромной шахте.

Я зашел в квартиру. Пахло щами.

— Проходи, — пригласила Лена.

Я разулся и, не снимая куртки, прошел в зал. Квартира была старая и запущенная. Огненные батареи парового отопления создавали ощущение духоты и затхлости. Здесь было неуютно, отчего сразу стало грустно.

— Друг мой, почему ты здесь? Объяснись, — пытался шутить я.

— О, это долгая история, — отвечала Лена с улыбкой, которая сегодня, в отличие от той, в театре, была безнадежно печальной.

Затем она попросила меня перекрыть воду в ванной — противный вентиль ей никак не поддавался.

— Как там, на улице? — спросила Лена.

— Замечательно. Сегодня очень хорошо. Надо гулять.

Собираясь в коридоре, Лена на несколько минут погрузилась в раздумья — она как будто решала, вернется ли сюда после прогулки или отправится в другое место. Она была так сосредоточена, так погружена в себя, что это не могло меня не насторожить.

— У тебя пахнет щами, — сказал я, пытаясь вывести ее из прострации.

— Ах да, спасибо, что напомнил, надо их убрать, — ответила она, не выходя из своего странного состояния.

Раздался телефонный звонок, и голос Лены из кухни стал что-то терпеливо объяснять собеседнику. У меня не было больше мочи быть тут, и я поспешил на воздух. В подъезде уже другие пожилые женщины обсуждали проблемы со здоровьем. К запаху подъезда теперь добавились запахи щей и подвала. Достаточно пары минут — лишь минуты, пока спускаешься по ступеням, — чтобы опрокинуться в какую-то безысходность, где невозможно жить, где растет протест против душного кислого запаха и гулких, как в шахте, звуков.

На улице я спросил Лену:

— Ты что, теперь тут живешь?

— Подруга уехала в Москву и разрешила мне пожить у нее, — объяснила она.

Мы вышли на набережную. Волга еще была вся подо льдом, но солнце светило уже совсем по-весеннему. Лена взяла меня под руку и шла молча, будто в каком-то оцепенении. Я подумал: «Какого черта я тут?»

Делая большие паузы между предложениями и даже отдельными словами Лена рассказывала мне о своей подруге, которая устраивает какой-то конкурс, и что было бы здорово, если б я согласился дать ей несколько дельных советов, потому что чего-то там не хватает. Вообще, наши беседы редко были завершенными — всегда оставалось нечто непроговоренное, но это была не та недосказанность, которая оставляет загадку и приятным послевкусием еще долго остается в памяти. Эта незавершенность раздражала меня. Последние несколько лет мы довольно редко виделись, и я всякий раз, собираясь на встречу с Леной, отмахивался от мысли об этой неприятной расплате за свидание. К тому же так было не всегда, порой наши встречи все же необыкновенно воодушевляли нас обоих: мы даже обсуждали совместные проекты. И ведь что-то даже начинали делать…

Нам встретилась по пути блаженная старушка, считавшая своим призванием сообщать людям благую весть: «Бог есть свет! Бог есть любовь! Бог любит вас!» — говорила она нам. Лена внимательно выслушала ее и сердечно поблагодарила.

Мы продолжали нашу прогулку, которая не показалась мне легкой. Это была самая грустная наша с ней встреча.

Затем Лена сказала, что ей надо съездить к матери. Нам было по пути, и мы вместе пошли на автобусную остановку.

— Куда ты так спешишь? Почему так быстро? — говорила мне она.

А я, признаться, был ужасно раздражен. Я не понимал, зачем она хотела меня видеть, ведь с таким же успехом она могла бы совершенно одна бродить наедине со своими мыслями.

— Посмотри вокруг, — вдруг остановившись, сказала Лена, словно безумная Офелия. — Как вокруг замечательно: это высокое дерево, небо, дома.

Мы стояли в грязном дворе, и я не разделял ее медитативного настроения, — вокруг не было ничего прекрасного.

В автобусе мы сели вместе. Я поставил на колени ее пакет, который нес всю дорогу. Лена продолжала вести свою, в тот день такую раздавленную речь, плела хитроумную вязь надуманных диалогов с собой. Моя остановка, как всегда с ней, была чуть раньше. Отдав хозяйке пакет, я обнаружил, что он выпачкал мои джинсы. Большие маслянистые пятна были хорошо заметны даже на черном. Я потрогал их пальцами.

— Это щи, Лена, — сказал я.

Я вышел из автобуса, чтобы задышать бодрящей свежестью уже вечернего воздуха. Этот душный запах щей… Теперь мне стало легко и свободно, и еще отчего-то очень смешно.

Глава VII, более подробно знакомящая читателя с директором Дворца, его причудами и планами, а также с продолжением поисков загадочной тетради

Я и Ванда Капралова сидели в кабинете директора. Он вызвал нас прямо с утра для важного разговора.

Горовиц был старше меня лишь на пару лет, но из-за рыхловатой комплекции, высокого роста и низкого голоса эта разница выглядела раза в два больше. Наш директор любил курить сигары, откинувшись на спинку кресла и положив ногу на ногу. Курил он не стесняясь посетителей, пуская дым в направлении окна, — единственный компромисс, на который он мог пойти. Часто можно было слышать, как из его кабинета раздастся музыка, в основном блюз. Горовиц сам отлично играл на губной гармошке и иногда подыгрывал на этом диковинном инструменте.

В его кабинете стояла дорогая антикварная мебель. Здесь было все дорогое: книги, картины, статуэтки в шкафу. Директор был настоящим коллекционером разных винтажных штучек. Он был богат, образован и ужасно ленив, за что во Дворце очень быстро получил прозвище «Студень». Впрочем, его леность имела налет усталой обреченности, вызванной смесью снобизма и мизантропии, с одной стороны, и пониманием невозможности достичь идеала в принципе — с другой. Горовиц был циником, порой даже грубым, но все же не злым человеком. Для меня он был живым доказательством того, что по-настоящему умный человек не может быть мерзким подонком. Он может быть обидчивым, капризным, ленивым, ошибающимся, оторванным от действительности, но не способным на подлость и гнусность.

Горовиц стал директором Дворца за полгода до моего приезда. Обнаружив дела в довольно печальном состоянии, он быстро понял необходимость присутствия рядом с собой человека, на которого можно было бы спихнуть все скучные технические вопросы управления, чтобы самому заняться стратегическими задачами. Ему нужна была такая энергичная помощница, как Капралова, чтобы могла рыхлить землю, как кабан, и приводить в движение застойные воды. Энергичность, видимо, была настолько важным качеством для него, что он готов был закрыть глаза на всю ограниченность и самодурство своего заместителя. Я долго не мог понять, как этот начитанный человек терпит в качестве своего ближайшего помощника такое недоразумение, пока однажды не увидел их общение между собой. Очевидно, что Ванда забавляла его. Горовиц постоянно подшучивал над ней, над ее суетливой несуразностью, глупыми ошибками в речи и текстах и даже румянцем на щеках. И действительно, тем, кто не был в подчинении Ванды, ее поведение могло показаться очень забавным, ведь по натуре она была сущей клоунессой из кабаре на Монмартре. Я столько раз слышал про нее от посторонних восторженные возгласы: «милая», «классная», «с огоньком», «задорная». Что-то такое все же Ванда понимала про себя, потому что, казалось, подыгрывает этому амплуа, проводя в жарких спорах в директорском кабинете долгие вечера и веселя его своей непосредственностью. А между тем, это приносило ей дивиденды. Директор часто соглашался с ней, что, впрочем, я объяснял его нежеланием вникать в те дела, которые были ему неинтересны.

Секретарь директора — пышногрудая Инга Кузьминична — принесла нам троим кофе.

Директор курил вторую сигару. По его довольному лицу было видно, что он что-то придумал для нас; скорее всего, долго вынашивал какую-то идею и вот сейчас уже наконец готов дать поручение.

— Я тут подумал, — сказал он, выдыхая изо рта табачный дым, — работу Дворца нужно серьезно обновлять. Так больше не может продолжаться, как вы уже понимаете…

— Да, да. Я всегда вам об этом твердила, — оживилась Ванда.

— Подожди, — он отмахнулся от Ванды, как от надоедливой мухи.

С подчиненными наш директор был всегда на «ты», за исключением старших по возрасту коллег, и почти всегда фамильярен. Вкупе с его остротами такая манера общения порой выглядела довольно грубой, напоминающей отношение барина к холопам. Меня это ужасно раздражало, но что поделать — я не мог ответить ему тем же, хотя порой очень хотелось, и при других обстоятельствах я непременно сделал бы это.

— У меня есть некоторые мысли по этому поводу, — продолжал он, — но я хочу сначала получить концепцию от вас — может, в чем-то и совпадем. Я специально позвал только вас двоих, потому что остальные ничего толкового предложить не смогут, хотя, конечно, вы можете озадачить всех, кого считаете полезными. — Он слегка покачивался в кресле, как будто сидел в кресле-качалке. — Я жду от вас концепцию, которая сделает наш Дворец современным интересным образовательным центром. Понятно?

Я кивнул. Ванда набрала в легкие воздух, чтобы начать что-то говорить, но директор ее остановил:

— Сейчас ничего не нужно рассказывать. Мне нужен внятный, хорошо обдуманный документ с конкретными предложениями.

— Сроки? — спросил я.

Горовиц отпил из чашки и почесал нос:

— Вчера, ты же знаешь.

— Но почему вы думаете, что у меня не может быть уже сейчас такого плана? — изображая обиду, кокетливо сказала Ванда, надув нижнюю губу.

— А потому, что в твоей голове так скоро появляются одни только глупости, — отрезал директор.

— Ну что вы начинаете…

— Документ должен лежать у меня через неделю.

В кабинете Ванды мне потом пришлось долго выслушивать фантазии ее разгоряченного мозга. Первое, что она предложила: «Всех уволить! Всех до единого».

— Егор Степанович, это же все как опухоль, ее надо вырезать. Должны остаться только вы и Эльвира, ну, может быть, еще в вашем отделе эти новенькие, как их там, — мальчик и девочка, а остальных нужно гнать отсюда. Нужны новые люди с новой энергией. Конечно, может быть, не всех сразу, а постепенно, но это нужно сделать. Они уже все успокоились, сидят на своих местах, и им ничего не надо. Было бы хорошо взять не крымских, а тех, кто только что сюда переехал с материка, потому что местные ужасно ленивые и наглые…

— Да, но наши зарплаты… Разве суперспециалисты на них польстятся?

— Но вы же нашлись… И другие найдутся. — Ванда захохотала. — Ведь и я тоже нашлась, и директор.

— Ну, допустим. А дальше что?

От приступа воодушевления Ванда вся раскраснелась. Она принялась рисовать на доске светлое будущее Дворца. Каждое свое слово сопровождала каким-то графическим изображением — видимо, так ей было легче изъясняться.

— Прежде всего нам нужны новые современные кружки. Ну кого сегодня удивишь краеведением или тем более «Юными библиотекарями»? Это же прошлый век. Необходимы современные форматы. Еще надо делать краткосрочные программы для тех, кто приехал сюда отдыхать. Это могут быть какие-то установочные мотивационные занятия, вводящие в какую-либо предметную область. В курортный сезон мы можем хорошо подзаработать. Многие приезжают сюда с детьми на месяц, кто-то даже на все лето. Вот это как раз и есть наши клиенты. А потом, почему бы не придумать семейные курсы или курсы для взрослых? Тут вокруг столько всяких музеев, парков, которые можно использовать. Почему бы нам с ними не сотрудничать более активно?

Тут она принялась говорить о взаимодействии с различными организациями, но дальше было очень путанно, и я так ничего и не понял. Вскоре вся доска была изрисована многочисленными крестиками, кружочками, домиками, человечками и стрелочками — связями между ними.

— Хотят ваши методисты работать? Так пусть предложат новые форматы работы с детьми. Мы даем им шанс. Все честно, — сказала она в заключение.

В отдел я пришел озадаченный. Я был полностью согласен с тем, что наш ассортимент кружков нужно серьезно обновлять, но для меня не хватало какой-то сверхидеи. Ведь должна же быть какая-то высшая цель? В самом деле, разве может простое осовременивание студий для появления дополнительных источников заработка стать самоцелью? Во имя чего все это делать?

Озвучивая коллегам поручение, я поймал себя на том, что говорю явно без веры, что они смогут справиться. Все конечно же принялись высказывать недовольство, ведь вводных действительно было мало. Больше всего возмущались Максим Петрович и Таня.

— Почему мы? — спрашивали они.

— Потому что мы — методотдел, — ответил я, не на шутку рассерженный этим вопросом.

Чтобы хорошенько все обдумать, я решил побродить по Дворцу. Мне нравилась некоторая ветхость Дворца, нравилось то, что он нуждается в ремонте, и даже то, что в залах пахло старостью. Поднялся на верхний полуэтаж, находившийся под самой крышей Дворца. Оттуда вел выход в книгохранилище, однако я ограничился прогулкой по коридору антресоли, а затем спустился вниз.

В театральном зале в полном разгаре шла репетиция. Я сел с краешка, чтобы никому не мешать. Ставили «Чучело» Железникова. Я застал, наверное, одну из самых душераздирающих сцен — главная героиня надрывно читала свой монолог. И, как мне казалось, очень перегибала в этом — слишком уж истерично. Я не любил спектакли на подростковые темы. Обычно дети играют в них очень «в лоб» и часто недостаток мастерства замещают криком в моментах наивысшего накала страстей. Мне это никогда не нравилось. Гораздо интересней выходили романтичные спектакли, или веселые, или абсурдистские как, например, по Хармсу, но последних, в силу драматургической сложности, было очень мало.

Тамара и Фируза сидели в пустом зале и обсуждали происходящее на сцене вполголоса, однако низкий, прокуренный голос Тамары все равно было слышно. Мне он напоминал голос советского спортивного комментатора Анны Дмитриевой. Да, именно таким он и должен быть у режиссера: четким, собранным, энергичным.

Тамара носила короткую стрижку и джинсы. Когда однажды я увидел ее в платье, то был поражен нелепостью образа. Это было просто неприличным, то есть неприличным в том смысле, что платье совершенно не вязалось с ней, делая ее похожей на старую проститутку. У нее было веснушчатое лицо сорванца. Может быть, поэтому она так легко управлялась даже с самыми сложными детьми. Если ситуация вынуждала, она могла накричать на ребенка, но никто из детей всерьез не обижался на нее. Тамара была прекрасным организатором. Я уверен, что ей под силу было устроить представление на огромном стадионе, и я слышал, что определенный опыт в чем-то похожем у нее имелся. Она умела лихо разрешать самые разные проблемы. И если честно, я недоумевал, что делает в этом скромном Дворце ее организаторский талант. Именно организаторский, который, на мой взгляд, значительно уступал художественному.

Неизменной напарницей Тамары на протяжении многих лет была Фируза, обожавшая шляпки и разные женские побрякушки. Она довольствовалась скромной ролью помощницы, но на самом деле тянула на себе больше половины всех забот. Это было ее добровольным решением. Свою преданность Тамаре Фируза пронесла через много лет. У каждой были по-своему сложные личные истории, которые закончились тем, что подруги в осеннем возрасте остались в полном одиночестве. Фируза была очень прямолинейна. Я видел в этом проявление азиатскости ее натуры. Она говорила, что думает, без всякой ложной любезности. Ее отрывистая речь будто чеканила каждую фразу, что могло создать ошибочное представление о ее неуверенности в том, что она говорит. Но на самом деле почти каждое слово Фирузы было хорошо продуманно. Она терпеть не могла какую-либо неопределенность, очень злилась, когда в рабочих вопросах кто-то допускал небрежность или неточность. «Наверное, из Фирузы вышел бы хороший методист», — думал я.

Я подошел к Тамаре и Фирузе, как только был объявлен перерыв.

— Привет, — бросила мне Анциферова. — Ты по делу?

Я присел в кресло рядом с ней.

— Честно говоря, ваша актриса меня так испугала своей страстной игрой, что я даже забыл, зачем пришел.

— Ты хочешь сказать — впечатлила, — поправила меня Тамара.

— Нет, именно испугала. Я думаю, что это очень уж надрывно все.

Подумав секунд десять. Анциферова кивнула:

— Согласна. Есть немного. Но, понимаешь, видимо, у них отзывается эта ситуация. Мы никак не можем убрать лишнее.

— Может, тогда лучше такое не ставить? — с моей стороны это был не столько вопрос, сколько предложение.

— Не ставить нельзя. Это заказ, причем детский… Пойдем покурим.

Мы вышли втроем на улицу через аварийный выход, располагавшийся за сценой. Стоявшие на небольшом пяточке углом друг к другу две скамейки закрывали высокие и, что особенно важно в данном случае, густые лавровишни. Это было любимое место для курения наших Тофслы и Вифслы.

— Ты не представляешь, — делилась со мной Тамара, — подобные спектакли для них настоящий катарсис. Ты бы видел, что происходит с ними на репетициях… Я думаю — и пусть, и правильно, что из них выходит вся боль. Черт с ним, с театром, пусть будет психотерапия.

На это было сложно возразить, но я судил не с позиций катарсиса актеров, а со стороны зрителя. И в другом случае я бы обязательно спросил: а зачем довольно большому залу вместо спектакля приходить на групповую психотерапию? Кто знает, но вдруг увиденное навсегда отобьет у юных зрителей желание прийти в настоящий театр? Но я не стал развивать эту тему и перешел к делу.

Рассказал, что ищу тетрадь бывшего начальника методотдела.

— Да, я помню. Очень забавная тетрадка, — сказала Тамара. — Я ее бегло листала. Мы тогда как раз собирались ставить «Маленького принца», и я думала, что она поможет навести на какие-то мысли…

— И?

— Внимательно посмотреть тетрадь я не успела, а потом она куда-то делась. Хотя мне она все равно не пригодилась бы. Уж больно там…

— Что значит делась? — я не скрывал досаду.

— То и значит, что однажды я просто не обнаружила ее на стеллаже в своем кабинете.

— Как быть? Она мне очень нужна.

Тамара пожала плечами.

— Ты не помнишь, куда она могла деться? — после короткой паузы спросила она у Фирузы.

Клименко сдвинула брови.

«Думает», — замер я с надеждой.

— Нет, не знаю. Я даже не открывала эту тетрадь, — ответила Фируза. — Но примерно в это время мы сидели вместе с музейщиками. Так что, может, они и утащили. Спроси у Семеныча. Если тетрадь в музее, то он знает точно.

Я часто спрашивал себя: «Что я хочу найти в этой тетради? Зачем она мне так нужна?» И не одного вразумительного ответа. Я и в самом деле не понимал, что хочу увидеть и для чего смогу ее использовать, но смутное предчувствие не покидало меня ни на день. Я ощущал, что в тетради есть ответ на какой-то очень важный для меня вопрос.

Ответ… Как сложно найти ответ, когда не знаешь вопроса.

Я заметил, что процесс поиска начинает мне нравиться все больше, и я даже ловил себя на мысли, что, возможно, дело не в этих листах, а в том, что я был вынужден проводить целое расследование. По этой причине растягивая удовольствие, я не спешил опрашивать свидетелей, словно давал возможность чему-то неведомому мне достичь своего окончательного созревания.

В археологический отдел музея я зашел, когда Виталий Семенович вел свое занятие, посвященное античной керамике. Занятие только началось, и я хотел было уйти, но педагог так манко вещал, что остался до конца.

Виталий Семенович рассказывал об особенностях краснофигурной и чернофигурной вазописи детям лет десяти-одиннадцати. Те, открыв рот, завороженно слушали седобородого добряка, который мягко и восторженно объяснял им, что такое гончарный круг, какую форму имели сосуды и из какого материала они были сделаны. Он не сюсюкал, но удивительно бархатно, бережно передавал свою заботу об этом хрупком мире. На слайдах Виталий Семенович показывал вазы со сценами из древнегреческой жизни, учил, как по ним можно многое прочитать о далекой эпохе. На столе у него стояло несколько ваз-новоделов, выполненных в краснофигурной и чернофигурной техниках. Подробно рассказывая о возникновении техник, Виталий Семенович явно отдавал предпочтение первой. На «десерт» демонстрировались найденные в Крыму подлинники. Правда, рисунок на них разглядеть было сложно, но распаленные рассказом дети уже могли мысленно все сами дорисовать.

В конце занятия они с шумом облепили своего наставника. Каждый считал своим долгом задать вопрос или высказать свое мнение по поводу услышанного. Виталий Семенович терпеливо уделял внимание всем без исключения, хотя ему было жутко неудобно заставлять меня ждать. Он мотнул мне головой: «Извините». Я, разумеется, дал понять жестом, что занятие — прежде всего, и я дождусь, когда все разойдутся.

Никто во Дворце больше не был столь приятным в своей деликатности.

— Вы настоящий поэт, — признался я Виталию Семеновичу, после того как ушел последний ребенок.

Виталий Семенович широко улыбнулся. Из-за своего прямого носа он сам сейчас напоминал краснофигурного древнего грека с одной из тех ваз, что были здесь показаны.

— Спасибо. Заходите к нам почаще, у нас очень много интересных тем.

Теперь уже поблагодарил я.

— Признаться, я зашел к вам с одним вопросом и заслушался.

— Всем нам есть чему поучиться друг у друга, Егор Степанович. И это замечательно.

— Верно.

— А что за вопрос?

Я кратко рассказал, что ищу тетрадь бывшего начальника методотдела, но следы ее петляют по всему Дворцу и надежды, что она отыщется, очень немного.

Пестов оживился.

— Давайте присядем, — предложил он.

Мы сели друг напротив друга. Виталий Семенович сложил руки на коленях в замок и принялся рассказывать:

— Мы были дружны с ним. Он был очень любознательным человеком и так же, как и вы, частенько заходил к нам. Да ему, собственно, и не с кем здесь было общаться. Совершенно не с кем. Более того, прежняя администрация и многие коллеги считали его странным и держали на вытянутой руке. А когда люди кого-то или чего-то не понимают, они начинают непонятного для себя избегать, даже бояться. Так было и с ним.

Он замолчал, и его лицо сделалось печальным.

— Я немного виню себя, что недостаточно его поддерживал, хотя что я мог сделать…

— А тетрадь? — спросил я.

— Антонов делился со мной своими планами, но вот тетрадь его я не видел.

— Ох, как жаль, — сказал я. — Мне почему-то кажется, что там есть то, что поможет сделать жизнь Дворца более интересной. Понимаете?

— Прекрасно понимаю, — отозвался Виталий Семенович. — Олег вынашивал план, или, как сейчас принято говорить, проект, который мои студийцы назвали бы бомбическим.

Он рассмеялся таким открытым теплым смехом, что нельзя было не улыбнуться в ответ. Я подумал, что наконец-то узнаю что-то более подробное.

— И что там было? — спросил в нетерпении.

— Он хотел превратить Дворец в сказочный мир, во Дворец мечты. Это требовало бы глобального переустройства всей нашей жизни, хочу вам сказать. — Пестов прищурил глаза. — Каждый зал превратился бы в некую волшебную комнату, где было бы все необычным: музыка и звуковые эффекты, визуальное оформление, мебель, элементы декора, арт-объекты — все-все. Понимаете? И это новая среда, она со всех сторон воздействовала бы на ребенка, погружая его в мир мечты. И самым важным в этих залах было бы новое обучающее действие педагога.

— Какое именно? — спросил я.

— Такое, чтобы открыть предмет с другой стороны. При этом воздействие было бы больше иррациональным. К примеру, если занятие посвящено, как сегодня, античной керамике, то оно превратилось бы в сон, в сон про античную керамику. То есть все дело было в создании нужного эффекта от сна-мечты.

Я не понимал, как это должно было выглядеть на деле. На что это могло походить? Если честно, объясняя, Виталий Семенович немного походил на сумасшедшего, впрочем, не немного, а очень даже сильно. Такой выживший из ума Хоттабыч, вещающий восточную сказку. И другой бы непременно покрутил у виска, но я лишь подумал, что услышанное не стоит принимать слишком буквально.

Пестов, видимо, заметил некоторое мое смущение, но истолковал по-своему.

— Вы правы, этого очень сложно добиться, и одним переобрудованием кабинетов здесь ничего не сделать. Нужен новый тип педагога, который мог бы моделировать такие сны-занятия. Поэтому он решил сделать на пробу один такой «сон» с вашим покорным слугой.

— Вот как?

— Да, — ответил довольный Виталий Семенович.

— Но ведь невозможно каждое занятие превратить в такое исключительное событие.

У моего собеседника не было ответа на этот вопрос.

— Я слышал, что еще речь шла о каком-то механическом театре, — продолжил я.

— Ну да. Это же как раз то, что он хотел воплотить вместе со мной, — занятие по барочной культуре. Согласно замыслу, кабинет превращался в музыкальную шкатулку. Быть может, вы слышали, что он отлично разбирался в технике и серьезно увлекался самолетами. Он хотел собрать несколько интересных механических вещиц, в том числе кукол. По-моему, насчет кукол его вдохновил театр Резо Габриадзе в Тбилиси. Мы уже начали писать сценарий занятия, но не судьба…

И он, и я замолчали, потому что вроде бы разговор резко исчерпал себя. Нас обоих мучала досада: Виталия Семеновича — что не удалось реализовать замысел и что погиб его коллега и друг, меня — в общем-то, то же самое, и еще, что след тетради окончательно терялся в лабиринтах нашего Дворца и, скорее всего, ее уже не найти.

Глава VIII, где главным действующим лицом выступает хозяйка местного бара по имени Приянка

Приянка работала в баре, который находился у меня во дворе. Несмотря на соседство, я долго не обращал на него ровным счетом никакого внимания, и если бы не Витька, кто знает, стал бы я завсегдатаем этого мира.

«Как? Ты живешь рядом с „Ветерком“ и ни разу там не был?» — изумлялся мой товарищ. Он и затащил меня туда в одну из пятниц, чтобы отпраздновать начало выходных.

Заведение было совсем домашним: четыре столика, два маленьких диванчика вдоль стен напротив друг друга да барная стойка. Ввиду ограниченности пространства даже небольшое количество посетителей создавало ощущение тесноты — но такой ее странной разновидности, которая не вызывала ни капли дискомфорта. Напротив, этот маленький зальчик объединял всех попавших сюда. Он производил такое воздействие, какое можно испытать, только находясь в компании хороших друзей. И пожалуй, самым странным для питейного заведения было чувство безопасности, что возникало здесь сразу же. Я, никогда не любивший скученности, в первый же свой визит почувствовал, что мне тут хорошо.

Конец рабочей недели вызывал особый ажиотаж — пятница и суббота были самыми жарким днями. И я очень хорошо помню ту пятницу. Мест совершенно не было, все шесть табуреток у барной стойки заняты, но мы все же кое-как протиснулись между ними. И тогда я впервые увидел настоящую звезду в своем деле, рыжеволосую барменшу с голубыми глазами — Приянку.

— Скажи, что тут хорошо? — спросил или даже потребовал Витка.

— Пожалуй, скажу, — согласился я не без улыбки.

Меня всегда смешили такие прямые вопросы. Они отдавали пацанством, незрелостью, какая у иных людей так никогда и не перерастает в свою логическую противоположность. Витек качал головой в такт музыке и, оглядывая кафе, несколько раз с кем-то здоровался.

— Я вижу, ты тут многих знаешь? — спросил я.

— Ну, не то чтобы знаю… Так…

— А ее?

— Около года.

Он престал разглядывать присутствующих и вернулся взглядом ко мне.

— Она классная! Редкая девчонка — я думаю, ты заметил, раз спрашиваешь о ней. У меня был период в жизни, когда я заходил сюда почти каждый день и наверняка спился бы, если б не Приянка. Казалось бы, ей-то выгодно — наливай себе и наливай, но нет — она человечище. По сути, это она научила меня вовремя останавливаться.

В этот момент Приянка делала коктейли, одновременно болтая с лысым худощавым мужчиной, руки которого были покрыты татуировками, изображающими драконов.

— Сейчас я засмеюсь противно, — отшила она горбоносого парня с короткой стрижкой, который пытался встрять в их разговор.

Впоследствии я узнал, что эта фраза была ее визитной карточкой. Приянка довольно часто ее повторяла, и в разных случаях эти слова носили разный смысл. В теплой приятельской беседе они были знаком особого расположения к собеседнику и вообще сообщали о хорошем расположении духа, а в таких случаях, как сейчас, фраза была предупреждением, что кто-то серьезно испытывает терпение Приянки и дальше могут последовать совсем иные слова и действия. Что же касается самого смеха… Когда ему давалась полная воля, он был настолько необычный, что не мог с непривычки не вызвать недоумевающую улыбку окружающих. Это был смех безумной жены Эдварда Рочестера из «Джейн Эйр» — густой, низкий и раскатистый, словно хохот пьяного бородатого пирата. Что совсем не вязалось с точеной фигуркой и голубыми мальвинистыми глазами в длинных ресницах. Впрочем, таким смехом она пользовалась крайне редко. Я слышал его не более одного десятка раз вплоть до моего отъезда из Крыма, хотя после той первой пятницы в баре я бывал довольно регулярно.

Горбоносый парень был чужаком и не сразу понял, как именно нужно воспринимать брошенные ему слова, и когда он снова попытался вмешаться в разговор. Приянка метнула на него свой фирменный взгляд, чего было достаточно, чтобы он замолчал.

Приянка была плодом страстной любви русской и индийца, чей союз, однако ж, был недолог, как жизнь мотылька. Восточный принц не смог жить в холодной России, а русская красавица не захотела уезжать в чужую страну. Они расстались по-доброму, но несмотря на это в дальнейшей жизни не поддерживали стабильного общения. Приянка никогда не видела своего отца вживую. Единственным, что ей досталось от него, было имя. Отец дал девочке это красивое имя, которое оказалось на удивление очень созвучным славянским именам. У Приянки был младший сводный брат, и мать воспитывала их одна. Жили они скромно, и девушка очень рано поняла, что должна во всем помогать своей семье. Она быстро повзрослела и, даже уехав из дома, каждый месяц отправляла им денежные переводы.

В Крым она приехала лет десять назад и за это время сменила работу продавца, парикмахера, администратора отеля и даже гида. Но все это было мимолетно — настоящее дело по себе Приянка нашла в этом баре.

Она попала сюда случайно. Все началось с внезапного романа с одним ялтинским парнем из довольно состоятельной семьи, и так хорошо у них все шло, что девушка была вскоре представлена его родителям. А спустя некоторое время произошло весьма странное: отношения с молодым человеком стали портиться и сходить на нет, но с родителями росла искренняя симпатия и дружба. Они часто приглашали девушку на семейный ужин, брали с собой на пикник, в театр, на пляж. И даже когда пара уже совсем распалась, Приянка продолжала общаться с родителями несостоявшегося жениха. Его отец взял девушку работать в свой самый любимый бар, и с тех пор их взаимоотношения, помимо дружеских, стали еще и профессиональными. Прошло время. После долгих раздумий владелец бара со своей женой решили эмигрировать из страны. Они продали весь свой бизнес, кроме «Ветерка». Бар был оставлен из-за добрых воспоминаний о месте, откуда все начиналось, а также из-за хорошего отношения к девушке, которую их непутевый сын променял на избалованную фурию, похожую на Перри-Утконоса. На Приянку была составлена генеральная доверенность, сделавшая ее практически хозяйкой заведения. «Веди дело, как считаешь правильным», — сказано было в качестве напутствия. Бар приносил скромные доходы, но часть из них она честно раз в год перечисляла хозяину.

Со временем Приянка перебралась жить в бар. «Уж лучше деньги, что плачу за квартиру, буду откладывать на что-то хорошее», — думала она. За барной стойкой, между шкафом с посудой и холодильником, была дверь, ведущая в небольшую комнатку, где и жила девушка. Здесь была вся необходимая мебель, и даже своя туалетная комната. Правда, по вечерам из зала доносился шум, но наушники были хорошим средством от нежелательных звуков. К себе в помощницы Приянка взяла подругу — кареглазую Дину.

Несколько раз в месяц, чаще всего в курортный сезон, Приянка приглашала петь в бар мулатку Розу. Тогда конфигурация зала менялась: освобождалось место в правом углу у барной стойки, куда ставилась стойка с микрофоном. В такие дни в бар набивалось невероятное количество народу и приходилось даже выносить дополнительные столики на улицу. Репертуар Розы состоял из разных песен. Больше всего она любила петь карибские и бразильские, так же легко ей давались джаз и блюз. «Ох, были бы у меня деньги, — вздыхая, рассуждала Приянка. — Я бы создала свое кабаре, где шло бы отличное шоу». На что Роза ей однажды ответила: «Так в чем же дело, девочка моя? Начинай собирать средства. Все когда-то начинается с малого». На Приянку произвели впечатление эти слова, и она принялась каждый месяц откладывать деньги на свою мечту. Этого, конечно, было ничтожно мало для того, чтобы арендовать большой зал, провести там необходимый ремонт и составить программу, но сама мысль, что она движется к мечте, придавала сил. «В конце концов, — думала она, — эти деньги я всегда могу потратить и на что-то другое. Пусть будут».

— Привет, — кивнул Витек Приянке.

Она подняла глаза и оживилась:

— О, привет. Давно не заходил к нам. Подожди минутку.

Она сделала наконец коктейль татуированному парню, дав ему понять, что должна уделить время другим клиентам.

— Так, почему пропадал? — обратилась к Виктору.

Витька развел руками и, улыбаясь, покачал головой.

— Все ясно с тобой. Мальчики, что будем пить?

Приянка бросила на меня быстрый взгляд как бы невзначай, но мне показалось, что я произвел на нее хорошее впечатление.

— Два мохито, — заказал Витек.

— Нет, нет, — поспешил уточнить я, — я буду негрони.

— Хорошо. Негрони так негрони, — улыбнулась Приянка, продолжая возиться с бокалами.

— Как твои дела? — спросил Витек.

— Да все как обычно — замечательно! Людей много последние недели две. Очень много новых лиц. Кстати, одно из них ты сегодня сам привел…

— Ах, да. Знакомьтесь, это Егор, начальник нашего методотдела, а это — Приянка, самая лучшая застоечная в Ялте и во всем Крыму.

Так Витька в шутку называл Приянку, не желая называть ее грубым словом «барменша». «Застоечная» конечно же весьма специфичное слово, но у людей с чувством юмора, к числу которых, безусловно, относилась и Приянка, оно всегда вызвало теплую улыбку.

— Ох, ну и льстец, — отреагировала она. — Не надейся за это на скидку, кстати. Как ваш Дом пионеров?

— Пионеримся, — ответил Витька.

— А что, разве методисты пьют? — спросила у меня Приянка с некоторым вызовом.

— Вообще, по-разному, — неожиданно серьезно ответил я. — Но в основном… — не зная, как закончить фразу, я замолчал.

Тут Приянку позвали клиенты, и она отошла от нас.

— Ребята, еще увидимся. Хорошего вечера! — бросила через плечо.

Витька все равно знал меру неважно и по иронии судьбы в тот вечер слегка перебрал. Мы переместились за освободившийся столик, и пока я выходил в туалет, он мирно задремал, положив голову на руку. Не став его будить, я решил еще немного тут посидеть в относительной тишине, потому как, если честно, Витька немного утомил меня своей болтовней про все на свете. Он долго восхищался фильмами Олтмана, которого я рекомендовал ему на прошлой неделе. Затем перескочил на Тамару, у которой находился в прямом подчинении: Витек жаловался, что после каждой встречи в киноклубе та делает ему глупые замечания по организации просмотров. «Я же не лезу в ее спектакли», — возмущался он. Потом посетовал на то, что никак не может найти хорошую девчонку — в последнее время ему попадаются одни только дуры. Постепенно темы про девушек и кинематограф слились в одну. И вот уже Витя мечтательно вздыхал: «Как бы встретить такую, как в „Амели“ или как в „Пианино“, но только чтоб не немую». Я рассмеялся на последнее уточнение и подумал: «Да вот же одна из них — за стойкой бара».

Совсем захмелев, Витя начал рассказывать, как недавно принялся читать Генри Миллера, но он ему совсем не понравился:

— Я убедился, что все же терпеть не могу этого развратника.

— Почитай лучше Лоренса Даррелла, — советовал я.

Было уже поздно, и людей в баре оставалось мало. Я наблюдал за Приянкой, за тем, как она лихо справлялась со своей работой. В первую же встречу я убедился, что она является источником сильнейшего магнетизма. Многие посетители так и норовили если не пофлиртовать, так пообщаться с ней, и надо признать. Приянка замечательно справлялась с ролью общительной хозяйки заведения. Она поддерживала легкое, ни к чему не обязывающее общение, а когда надо, умела мягко отшить забывшегося клиента. С постоянными гостями Приянка шутливо пикировалась под одобрительное улюлюканье всех присутствующих.

Я как раз наблюдал одну из таких сцен. Простоватый на вид парень в серой футболке пытался философствовать. Он допытывался у Приянки, в чем смысл жизни и для чего конкретно она живет на этой Земле.

— Вадик, далась тебе моя жизнь, — посмеивалась Приянка, вытирая тряпкой стойку бара.

— А все же? — не отступал Вадик.

— Жить и радоваться жизни. Такой ответ тебя устраивает?

— Фу, как банально!

Я так понял, что это был вызов на традиционный ироничный поединок. В баре находилось еще человек восемь, и все они внимательно наблюдали за диалогом.

— Почему ты так примитивно рассуждаешь? — подначивал Вадик. — Разве ты не можешь мыслить абстрактно?

Приянка закончила свои дела со стойкой и изобразила на лице удивление.

— Это как? — спросила она.

— Ну… абстрактно… — не очень убедительно повторил Вадик.

Девушка сообразила, где слабое место оппонента, и решила идти до конца.

— А что значит абстрактно-то? — стала допытываться она у Вадика.

— Ну… это такое мыслительное выделение… — замялся парень, и Приянка нанесла решающий удар:

— Мыслительное выделение — это как раз то, что ты сейчас говоришь. Прям сплошные выделения.

В баре раздался громкий хохот. Широко улыбаясь. Вадик поднял ладонь вверх, признавая свое поражение. В подтверждение дружбы Приянка в ответ дала свою «пять» и угостила парня кружкой пива.

— Это я тебе должен, — противился Вадик. — Я же проиграл.

— Так это за твой подарок, что ты мне завтра сделаешь, — сказала она.

Все еще раз громко засмеялись, и только Вадик вопросительно посмотрел на девушку.

— Слушай, — она нагнулась к нему поближе, — посмотри, пожалуйста, завтра вон ту большую колонку, она совсем перестала работать.

Вадик отлично разбирался в технике, и Приянка частенько пользовалась его услугами, равно как и услугами других своих постоянных клиентов.

Раньше, когда за стойкой хозяйничала Дина, Приянка могла позволить себе посидеть в баре с постоянными посетителями. Ей импонировало всеобщее внимание — она чувствовала себя хозяйкой маленького королевства. Но когда среди подданных стало множиться число желающих приударить за ней, она поняла, что этого делать не стоит. Теперь она крайне редко позволяла себе выйти в свет, что, впрочем, только увеличивало ценность каждого такого выхода. С алкоголем у нее все было в порядке — эта милая девушка знала, когда нужно нажимать на «стоп».

Что касается личной жизни Приянки, то тут следует сказать, что мужчин она держала на расстоянии. Разумеется, она могла с ними флиртовать и кокетничать, но при этом умела вежливо пресечь обещающие зайти далеко отношения. Ее называли «гордячкой» и «недотрогой», но относились с пониманием. Поговаривали, что после сына хозяина бара ее разочарование в мужчинах было столь глубоко, что она решительно не хотела начинать все сначала. Местные парни, как женихи Пенелопы, ждали, когда же красавица оттает и уже наконец отдаст кому-то из них свое предпочтение. Все эти вадики — парни, делающие для Приянки мелкую работу, да просто улучающие минутку поболтать с ней, я уверен, были чуточку влюблены в нее.

Признаться, и я не смог избежать влияния ее чар. Я стал частенько захаживать в «Ветерок», и не только с кем-то, а чаще один. Особенно я любил зайти в выходные, возвращаясь с моря, до того как начнется полуденная жара. Брал себе смузи или молочный коктейль и, усевшись за барную стойку, смотрел на суетящуюся Приянку. Море размягчало меня, снимало угрюмость и, как вино, развязывало язык. В это время в баре почти никого не было, и мы могли замечательно болтать обо всем на свете. Приянка обладала живым природным умом, который помогал ей компенсировать недостатки образованности. Я же делался невероятно разговорчивым, а любознательность Приянки только подогревала мое желание говорить. Особенно она любила расспрашивать меня про путешествия. И я не только рассказывал о смешных и драматичных случаях, приключавшихся со мной в поездках, но касался истории и культуры этих мест. Так, рассказывая о Париже, я не мог обойти стороной La Belle Epoque — прекрасную эпоху, об Италии — Возрождение, о Греции — Античность. За непродолжительное время я прочел ей целый курс по истории мировой культуры, и она, несомненно, была одной из моих лучших студенток.

Мне нравилось, что Приянка часто проецировала услышанное на то, как бы она могла использовать это в своем будущем кабаре. Ее прагматичный ум вкупе со способностью фантазировать тут же рисовал стильные интерьеры. Порой она в буквальном смысле брала карандаш и лист бумаги, чтобы набросать эскизы. И надо сказать, рисовала она весьма неплохо. Я удивлялся тому, как тонко она схватывала настроение моих рассказов, как правильно могла передать через рисунки дух эпохи или страны. Так, постепенно мои визиты в бар превратились в работу по проектированию будущего кабаре, и мы стали кем-то вроде партнеров. Это была очень легкая и приятная работа.

— Правда, — предупреждала Приянка, — все это относится к очень далеким перспективам, но, как говорит Роза, если представлять свою мечту конкретно — из плоти и крови, то будущее начнет стремительно приближаться.

Со временем мы сделали целую серию эскизов оформления кабаре. К каждому прилагалась лаконичная концепция программы, выдержанная в определенной стилистике: кабаре Монмартра, итальянские таверны, андеграундные подвалы, бурлеск-шоу и даже стиль советской открытой эстрады в летних парках. Мы очень веселились за этим занятием, но нам действительно удалось перебрать множество вариантов, и в конечном счете мы пришли к выводу, что нужно сделать что-то свое, ни на что не похожее.

В субботу и воскресенье я все больше времени проводил в «Ветерке», и кто знает, возможно, я, как и многие другие, совершенно потерял бы голову, если бы не произошло вот что.

Однажды из далекого Дагестана в Ялту приехал голубоглазый табасаранец. Обычно он одиноко сидел в углу бара и наблюдал за нашими очень бурными обсуждениями нового кабаре. Я был так увлечен, что не обращал на него никакого внимания, до тех пор, пока однажды не почувствовал, как кто-то буравит мне спину взглядом. Машинально я стал оглядываться и сразу увидел пару больших голубых глаз, неотрывно смотревших в нашу сторону. С тех пор я всегда невольно держал в поле зрения этого человека. Невысок, коренаст, широкоплеч — он был похож на борца. И это, и короткая стрижка, и маленькая бородка делали его типичным представителем малой родины, но пронзительно голубые глаза, обрамленные длинными ресницами, выпадали из общего ряда. Непонятно было — хороший он или плохой, нужно ли быть с ним настороже или он совершенно не опасен? Его взгляд всегда был подернут грустью, как будто он чем-то был болен. Причем недуг был явно не телесного свойства. В нем читалась неведомая душевная тоска, и это вступало в явное противоречие с довольно воинственным внешним видом. Все это казалось странным, и во мне с появлением незнакомца поселилась какая-то непонятная тревога.

Однажды я уехал на выходные на джазовый фестиваль в Коктебель, но уже в следующую субботу, возвращаясь с пляжа, спешил в «Ветерок», чтобы поделиться свежими идеями. «Ветерок», однако, был закрыт. Так начался роман Приянки и табасаранца.

Я и не догадывался, что они встречались уже несколько недель. Он приходил посидеть днем в бар после того, как проводил ночь в спальне его хозяйки. Но как скрывали?.. Зачем?

— Сама не знаю зачем, — впоследствии призналась Приянка. — Я влюбилась и, наверное, чтобы не спугнуть, хотела подержать некоторое время наши отношения в тайне.

Табасаранец приехал в город по приглашению друга, чтобы стать его компаньоном в строительном бизнесе, но между ними что-то не заладилось, и они поссорились. И вот, уже собираясь домой, в последний день перед отъездом, табасаранец зашел в «Ветерок», где увидел «свою ласточку» и понял, что потерял голову навсегда.

Бар оставался закрытым пару дней, а затем за стойку встала подруга Приянки — Дина. Влюбленные уехали к песчаным пляжам западного Крыма, а по возвращении всем было объявлено, что они поженятся. Табасаранец стал помогать Приянке с баром. Теперь стало заметно, что здесь есть не только хозяйка, но и хозяин. Он действительно был очень домовитым: больше не протекал кран в туалете, не искрила розетка и не заедал замок. Отныне все было под надежным, основательным присмотром табасаранца.

Он нежно любил ее. «Изус иву ккундис» — так звучало на табасаранском «Я тебя люблю». Приянка млела от этих странных слов, похожих на древнее восточное заклинание. Табасаранец любил шептать их, касаясь губами ее красивой шеи, взяв Приянку в охапку могучими руками. У него почти не было явных изъянов — добрый, покладистый, сильный, очень спокойный — или, скорее, умеющий сдерживать себя. Но все же один недостаток, вполне типичный для горцев, у него имелся. Табасаранец был ревнив. Сложно сказать, чего было больше в его постоянном пребывании в баре: ревности или желания помочь своей возлюбленной? Можно представить, как ему было нелегко и какую сложную он провел над собой работу, учитывая всеобщее обожание Приянки.

По причине его ревности наше с Приянкой проектирование кабаре резко сошло на нет. Он не мог не заметить нашу искреннюю взаимную симпатию, как мы дружески обнимались при встрече и расставании, как беззаботно смеялись и в порыве увлеченной беседы касались друг друга. Он прекрасно понимал, чем могут закончиться общие интересы мужчины и женщины, поэтому ему было трудно — невозможно! — относиться к этому спокойно. Но, зная свободолюбивый нрав девушки, он не стал ничего требовать и запрещать. Мудрый горец пошел по другому пути. Он стал объяснять, как ее встречи со мной ранят и разбивают ему сердце, и то, что Приянка в конце концов услышала его, честно говоря, для меня было приятно, так как свидетельствовало о том, что она все же признавала некоторую искру между нами. Я не обиделся, да и в сущности ничего между нами не изменилось. Мы по-прежнему оставались дружны, только стали немного реже видеться.

Глава IX, в которой описываются летние уикенды методистов и серая вереница зимних дней

Несмотря на то что в методотделе все неплохо ладили друг с другом, вне работы мы общались мало. Редкими исключениями были совместные пикники на море, которые, правда, проходили в неполном составе — Максим Петрович никогда не принимал участия в подобных мероприятиях.

Мы всегда выбирали малолюдные места. Мне нравилось лежать с закрытыми глазами и слушать, как девушки, собирая импровизированный стол, чирикают о всякой всячине. Петя обычно занимался «мужской» работой: ставил зонт или разводил костер. Он был очень рукастым, и я даже немного завидовал ему, поскольку сам не умел, да и не любил мастерить.

Находиться в гуще людей, в центре суеты я тоже не любил. Другое дело — вот так, чуть поодаль от всех. Время от времени приоткрывая глаза, я видел, как Таня с Варенькой раскладывают что-то по тарелкам. Варя была очень ответственной не только в работе. На пикник она всегда приносила еды больше остальных, причем собственного приготовления, и очень расстраивалась, если вдруг чего-то не хватало. Каждый раз она нас баловала чем-то новым. «Вот эти баклажаны приготовлены по нашему семейному рецепту», — могла сказать Варя. Или же: «А вот это — любимый бабушкин пирог». И даже принесенный ею чай оказывался с неизменным фамильным привкусом. Таня, напротив, не пыталась никого удивить кулинарными изысками, потому что готовить не особенно любила, но зато она исправно потчевала всех магазинными деликатесами. И само главное — она как могла поддерживала в Вареньке ее юное рвение порадовать нас. Эти девушки очень сдружились, несмотря на заметную разницу в возрасте, потому что обе нуждались в общении. А Рита, та всегда была немного одиночкой. Во время наших пикников она частенько сидела с книгой или в наушниках, а подругам помогала, когда без нее действительно обойтись было невозможно. Она была самой неорганизованной в нашем отделе, самой хаотичной, и, видимо поэтому, а точнее — именно поэтому, ее так любили и так часто бросали мужчины.

Из всей нашей методкомпании хорошо плавали только я, Петя и Рита. Бывало, мы заплывали далеко от берега. Рита была жилистой и выносливой. Из нас троих она больше всего любила нырять с пирса. Ее мальчишеский задор тянул залезть куда-нибудь на камни или заплыть подальше на глубину. За собой она увлекала и Петю, который легко поддавался на ее авантюры. Они любили играть в игру «кто дольше продержится под водой» или нырнуть так, чтобы ногами достать до дна. Признаться, порой и я втягивался в эти забавы, и тут уж нас было слышно на всю округу. Петя бегал за Таней, как индеец за предводителем, но в этом не было какого-то мужского интереса — только мальчишеский азарт следопыта. Варя, понимая это, совсем не ревновала. Я удивлялся ее мудрости, что в столь юные годы она сумела все правильно понять и объяснить себе.

Иногда мы все вместе играли в мяч или, когда не было ветра, в бадминтон. Верно говорят, что нет действеннее средства вернуть себе юность, чем игра. И нет ничего забавнее, чем видеть играющих в мяч методистов — этих смешных очкариков и чудаков, кричащих от восторга. Мы сразу становились детьми, тотчас превращались в саму непосредственность, а иначе и быть не может, если ты работаешь в образовании. Раскрепощение тех, кто мало двигается, — всегда театр, всегда праздник. Такое буйство сродни мистерии.

Несколько раз мы всей компанией ездили в Ботанический сад. Это всегда бывало либо в мае, либо в сентябре, ведь ничего не может быть лучше первых и поздних цветов. Отправляясь туда, Таня всегда брала с собой своих подруг — Лилю и Киру.

Лиля, маленькая смешливая девушка, работала продавцом в кондитерской, а серьезная и вдумчивая Кира была официанткой в ресторане. Эти три девушки крепко дружили уже много лет. Они когда-то приехали в Ялту из разных мест Крыма и быстро сошлись на почве жилищного вопроса. Вместе они снимали трехкомнатную квартиру, скидываясь не только на жилье, но и на общий стол и некоторые другие нужды — женская дружба давала ощутимые материальные выгоды. Мне нравились и Лиля, и Кира. Во время таких прогулок Лиля громко шутила: «Ну что, женское общежитие на выгуле?» Петя на это недоуменно спрашивал: «А как же мы с Егором Степановичем?» Но его вопрос всегда оставался без ответа, потому что компания наша и правда походила на женский батальон. Все, даже Лиля и Кира, обращались ко мне на «вы», что делало меня вроде как командиром. «Да, но кто же тогда я?» — спрашивал Порослев, когда я озвучил эту мысль.

Все наши немногочисленные выходы мы делали втайне от Ванды, которая довольно ревниво относилась к моей дружбе с отделом и делала все, чтобы вбить между нами клинья. Она все время старалась отобрать у меня выходные, занять их чем угодно — собственной персоной, работой, лишь бы я не был предоставлен сам себе. Я до сих пор не знаю, как получилось, что в одну июньскую субботу нам все же удалось поехать посмотреть Ханский дворец в Бахчисарае.

В то время у Риты был друг, который занимался пассажирскими перевозками на микроавтобусе. Обычно она никогда не была инициатором наших совместных встреч вне работы, но тут сама предложила сброситься на бензин и куда-нибудь съездить. Нами был выбран Ханский дворец и Успенский монастырь в Бахчисарае.

Рано утром мы выехали из Ялты. Рита сидела впереди со своим, как она его называла, Сержем, а я, Петя, Варя, Таня, Лиля и Кира разместились в большом салоне «мерседеса». Мы распевали песни и всю дорогу громко смеялись. Был замечательный солнечный день — то время, когда лето в своем начале еще сочное и не утомлено жарой. И оттого все мы тоже были какие-то свежие и бодрые, будто промытые теплым июньским дождем.

Мы поехали через Ай-Петри. Там, на вершине, выпили травяного чая с пахлавой. Небо и море внизу так соблазняли, что Кира даже предложила: «А давайте спустимся по канатке в Ялту! А в Бахичасарай поедем в другой раз…» Серж ухмыльнулся, а все другие сделали вид, будто не слышали ее предложения. Соблазн был так велик, что если начать раскручивать эту тему, то и правда никакого Ханского дворца сегодня нам не видать. Впрочем, задержались мы ненадолго. Хаотичное нагромождение ларьков и недостроенных зданий портило общее впечатление от места и заставило нас поспешить продолжить свой путь.

Серж оказался лихим водителем. Когда мы спускались с горы по лесному серпантину, добрую половину автобуса безжалостно мутило, даже приходилось пару раз останавливаться. Но, к счастью, все обошлось без последствий.

В Бахчисарае черепичные крыши и невысокие башенки минаретов — приятная пряничность. Зайдя внутрь, мы все произвольно разбрелись по лабиринтам залов Ханского дворца. Иногда в саду я встречал Сержа, фотографирующего Риту на фоне роз, пару раз в залах видел Петю и Варю. У знаменитого Фонтана слез я застал Таню с подругами. Девушки удивленно улыбались.

— Егор Степанович, — сказала мне Таня, — мы всегда думали, что будет мощный фонтан, а тут еле капает. Вон, Лилька даже не заметила его вообще.

— Я смотрю на него в упор и спрашиваю у девочек, а где фонтан? — смеялась Лиля.

Нам понравилась резиденция Малой Порты: уютно, ненавязчиво роскошно, по-восточному колоритно.

Успенский пещерный монастырь поразил низкими сводами и белоснежной аскетичностью. Уместившись в складке скалы, он казался охваченным особой заботой и наивысочайшим покровительством, как будто в случае опасности каменная морщина могла вдруг разгладиться и укрыть всех нуждающихся в защите.

Летом кажется, что бесконечно будет тепло и солнечно, что сколько угодно можно будет купаться в море и радовать себя ягодами и фруктами. И еще летом кажется, что ничего никогда принципиально не изменится. Но это не так, особенно на Южном берегу Крыма.

Зимой на Южном берегу резко все менялось. Нигде прежде я не ощущал такой значительной перемены. Бесконечный летний праздник сменялся холодом и одиночеством, заставляющими жаться к другим или с головой закутываться в плед и подтягивать ворот свитера ближе к голове. Создавалось впечатление, что все, кто мог, убежали в свои теплые квартиры, а в Крыму остались лишь те, кому и деваться некуда. В эту пору на ум приходил исход белой армии из Крыма, который случился в похожее ноябрьское предзимье, — так же уныло и безнадежно. Как известно, в той давней истории плохо пришлось тем, кто уехал, но тем, кто остался, было еще хуже. И я ощущал себя таким оставшимся, оказавшимся один на один с надвигающейся неизбежностью. С ноября по март настроение «в Макондо идут дожди» явно преобладало и казалось мучительно долгим. Устанавливалось что-то затяжное, сырое, ветреное, хмурое. Особенно нестерпимо было в ноябре, когда внезапно опускались холодные ранние сумерки и внутри поселялся какой-то страх, отвлечься от которого было невозможно.

В эти полгода я постоянно нырял из одной простуды в другую, будто мой организм что-то не хотел принимать. Добрая половина моей тумбочки благодаря заботам тети Маши на это время превращалась в аптекарский склад с таблетками, леденцами от горла, сиропом от кашля, горчичниками и всем таким подобным. В моей комнате на последнем этаже было довольно прохладно зимой, а во время шторма стоял настоящий холод. Тогда я надевал на себя половину своего теплого гардероба, чтобы выйти на балкон к холодильнику.

С приходом зимы Ялтой начинала править эстетика запустения, которая, в общем, здесь была всегда, просто лето ее расцвечивало жарой, ярким солнцем, зеленью и цветами, а зима срывала весь этот грим. И тогда обнажались ржавчина, щербатый асфальт, недострои и кошачье дерьмо на дорогах. Особенно уродливым казался вид мисок с едой для кошек. Заветренные, разбросанные вокруг них остатки пищи вызвали тошноту. А еще этот запах кошачьей мочи… После Ялты все кошки мне стали противны.

Не побоясь показаться инфантильным, признаюсь, что в эти дни меня спасало пирожное «картошка», которое я регулярно покупал в «Черноморце». Я варил себе кофе, включал фильмы Вуди Алена, Романа Полански, Роберта Олтмена, Уэса Андерсона или еще кого-нибудь из своего огромного списка и доставал любимое лакомство. Я напоминал себе хомяка в норе, который радуется, что у него тепло, безопасно и есть, что погрызть.

Жизнь нашего Дворца тоже переходила на зимний режим. Из-за того что поздно светало, рано темнело, а днем часто было пасмурно, в кабинете долго горел электрический свет, от которого сильно уставали глаза. Мы включали кондиционер на обогрев, чаще кипятили чайник и почти не выходили на балкон, кроме курильщиц — Риты и Ванды. Капралова почти всегда приводила с собой Эльвиру. Нам не нравилось это, равно как и сквозняки, которые неизменно при этом возникали, но нашему кабинету все же повезло — здесь было теплее, в отличие от Дворца в целом, который протапливался откровенно плохо. Весь Дворец делался зимой на редкость неуютным, а в одном его крыле, как раз где размещался кабинет Капраловой, во время резких похолоданий было настолько зябко, что там нельзя было находиться без верхней одежды. Это объясняло, почему именно зимними вечерами, запершись в кабинете, Ванда и Эльвира так усиленно налегали на коньяк.

Однажды в февральскую субботу мне позвонил Горовиц и сообщил, что ему срочно понадобилась книга, которую он мне одолжил еще осенью. Лил дождь, дул противный пронизывающий ветер, а пасмурное небо заставляло с самого утра держать включенным свет в комнате. Мне ужасно не хотелось тащиться на другой конец города, но, по словам директора, книга оказалась ему нужна именно сегодня, сейчас.

Я никогда не был у него прежде. Со своей женой Горовиц занимал двухкомнатный номер в бывшем пансионате, теперь оборудованном под ведомственную гостиницу. В каких-нибудь восьмидесятых этот пансионат наверняка считался образцом советского курортного комфорта. Теперь же он заметно осунулся, потускнел, и сдоба его роскоши осела, как продавленные кресла и диван в фойе. На ресепшене я сказал, к кому иду, почему-то в полголоса. Администратор молча кивнула, лишь на минуту оторвавшись от своего вязания, чтобы смерить меня взглядом. Здесь было тихо так, как будто все давно уехали, и причем безвозвратно.

Лифт не работал, и я поднялся на третий этаж пешком, где меня мрачно встретил длинный коридор. Нет, он не был темным, напротив, одна его сторона представляла череду высоких окон, но несмотря на это коридор был очень неприветливым и даже тревожным. Тщательно вычищенные пылесосом красные дорожки пахли старостью, а растения на подоконниках казались давно забытыми и неухоженными. Все это отдаленно напомнило наш Дворец. Я обратил внимание, что тишина тут сделалась еще слышнее. Она звенела в ушах, как в легендарном кубриковском «Сиянии». И я, должно быть, поддался этому внезапному беспокойству, потому что вдруг почувствовал себя очень неуютно здесь, как на открытом «пупке», совершенно уязвимым для того опасного, что, как подумал я тогда, несомненно обитало в этих стенах. Меня охватило желание поскорее исчезнуть из этого места, но тут я понял, что забыл, в каком номере живет Горовиц. Звонить было стыдно, спускаться к администратору — неловко. Вместо всего этого я принялся тихонько подходить к двери каждого номера и, затаив дыхание, прислушиваться к потусторонним звукам, надеясь услышать подсказу.

За первой дверью — ничего. За второй — ничего. И за третьей — тоже ничего. Наконец за следующей дверью я услышал плач ребенка и голос ругающей его матери. Ребенок о чем-то просил мать, но та была непреклонна. У Горовица и его жены не было детей, поэтому из четырех «прослушанных» номеров один я мог смело вычеркнуть из своего поиска.

Из глубины другого номера доносился незнакомый мужской голос. Голос рассуждал о подлинном и мнимом предназначении человека, рассуждал назидательно, прибегая к высокопарному слогу. Он казался крайне неприятным — гнусавый и приторный одновременно, — принадлежал, должно быть, толстому, потливому типу, который ходил взад-вперед, закинув руки за спину. Я слышал скрип паркета под его ногами и тщетно силился уловить голос его собеседника. «Кто же этот терпеливец? Кто может все это выслушивать — собака, труп, собственное отражение оратора?» — терялся в догадках я.

Прислушавшись к двери номера в конце коридора, я услышал музыку. Это был блюз. Я понял, что мне сюда.

Той ночью мне снился пустой коридор гостиницы, как я тщетно пытался в нем укрыться от своих преследователей, а мне никто не открывал, как я ни бился. Загнанный в тупик, я с ужасом слышал шум приближающихся шагов, который с каждым разом был все громче и громче.

Я уверен, что этот жуткий сон был навеян мне здешней зимой.

Зимой мы почти никуда не выбирались вместе. Зимой я вообще мало куда выбирался, сосредоточиваясь больше на книгах и фильмах. Только накануне Нового года мы собирались вместе, чтобы прогуляться по набережной, перед тем как разъехаться на каникулы. Пили горячий глинтвейн у елки, слушали музыкантов, Лиля и Таня весело хохотали, а Кира, как всегда в своей манере, молча улыбалась, не разжимая губ. По настроению все это было очень светло, но катастрофически мало на всю зиму.

Глава X, в которой говорится о том, как в методотделе неожиданно появилось новое вакантное место

Наш Дворец порой напоминал мне клокочущий жерл страстей и личных драм. После истории с Ритой пришла очередь безмятежных Пети и Вари. Ничто не предвещало потрясений для этой пары. Как попугайчиков-неразлучников, их сложно было помыслить отдельно друг от друга, ведь если они шли по улице, то непременно взявшись за руки. Сейчас я думаю, что все же они гораздо больше были дружны, чем влюблены, — в юности так легко бывает перепутать эти два чувства. Неопытность часто принимает за великую любовь дружественную влюбленность, и при первых же серьезных испытаниях неокрепшие сердца настигает серьезное разочарование, что, впрочем, является необходимым закаливающим средством.

Как это часто бывает у одногодок, девушка кажется взрослее парня. Так было и в случае нашей пары. Варя явно выглядела более зрелой. Несмотря на свою юность, она была уже настоящей женщиной, готовой для того, чтобы стать женой и матерью. И еще кое-что… На наших кофе-паузах в отделе, когда мы разговаривали о всякой всячине, я замечал, что, когда коллеги обсуждали знаменитостей или когда речь заходила об атрибутах красивой, сытой жизни, у Вари загорались глаза, и я видел, что она, объективно оценивая свои блестящие внешние данные, очень хорошо понимает всю обоснованность собственных притязаний на такую жизнь. Петя же, в сущности, был еще мальчишкой. «Кто знает, сколько понадобится времени на то, чтобы он повзрослел? — должно быть, думала Варя. — И совсем не обязательно, что он вырастет в такого мужчину, который сможет мне дать все то, чего я достойна».

Петя был отличным парнем, но его доброта и отзывчивость могли приниматься окружающими за определенную легкомысленность. Да, в нем проскальзывали ребячество и юношеское упрямство, и еще страсть к различным, ничего не значащим мелочам, — словом, все те милые качества, которые никак не могла по-настоящему оценить юная девушка.

То, что между ними творится что-то неладное, стало заметно в одно рабочее утро. Весь день они почти не разговаривали друг с другом, но при этом вели себя по-разному. Варя несла на своем лице тихую победоносную торжественность, а Петя выглядел побитой собакой. Я понимал, что в этом раздоре ситуацию контролирует именно Верескова, которая, возможно, и является его причиной, что, как выяснилось позже, и было на самом деле. Всю неделю холодный дух отчуждения бродил по нашему кабинету, и все прекрасно понимали, что было тому причиной.

Рита и Таня поочередно вызвали Варю на разговор, допытываясь о том, что же произошло.

— Боюсь, надежды на примирение нет, — сказала мне Таня.

Чаще всего именно Таня по причине своей вдумчивости и неспешности засиживалась со мной на работе допоздна. Тогда мы могли с ней многое спокойно обсудить. По-настоящему доверительные беседы между нами случались редко, но они позволяли говорить начистоту о многом и о многих. По сути, только Таня давала внятную обратную связь, которая со временем стала для меня необходимой. Никто, кроме Бережной, не мог мне дать этого. Агарев был слишком критичен ко мне; он всякий раз ужасно радовался моим неудачам, а мои успехи предпочитал относить к заслугам случая или других коллег. Все время моей работы во Дворце он ждал, когда наконец я уберусь отсюда. Я иногда думал, что одно только это ожидание заставляет его работать в отделе, потому что сам он уже давно выработал все свои ресурсы. Кайсина витала в своих мыслях где-то далеко, что делало ее не всегда наблюдательной к этой жизни, хотя, когда она включалась, почти ничего не могло скрыться от ее проницательности. Порослев и Верескова всегда были немного отстранены от всех и заняты собой. Подлинную обратную связь они давали исключительно друг другу. Мы были слишком в разных экзистенциальных категориях, чтобы состоять с ними в особой доверительности. С Петей со временем мы сделались дружны, но он в силу своего юного возраста еще не всегда умел правильно выразить то, о чем думал.

— У Вари появился новый ухажер из отдыхающих, — сказала мне Бережная, когда все разошлись по домам.

Таня не хотела выдавать чужую тайну, но сдалась. Сдалась под моим напором, так как знала, что я и вида не подам, что узнал про это, равно как и не создам неприятности для девушки. Таня поведала мне, что Варе вскружил голову один богатый москвич, что Варя уже перебралась к нему и по всей очевидности скоро уволится, чтобы уехать вместе с ним.

— Вот как, — ошарашенно произнес я.

По правде, Петя сам немного избаловал Варю. Он не давал ей готовить, несмотря на то что она и любила это делать, и сам ходил по магазинам, выбирая, где лучшие скидки и распродажи. Именно он определял, когда в квартире будет делаться уборка, стирка, глажка. Варя сделалась капризной. Она жаловалась по телефону подруге, что не может себе позволить приличные вещи и поход к косметологу. Она не обвиняла в этом Петю напрямую, но так искренне досадовала, что тот, видя это, должен был что-то делать, а он не делал. Затем они начали ссориться. Ее стали раздражать его шутки и юношеская угловатость. В какой-то момент ей стало противным, что он ведет все хозяйство. «Не мужик, а экономка, — думала она. — И вообще, может ли мужчина быть методистом?.. Нормально ли это?» Петя же искренне не понимал этих настроений, ведь он старался для них двоих. Это он на такие скромные заработки обеспечивал уют в их жизни и справлялся весьма достойно.

Все чаще Варя уходила гулять на набережную одна, а если Петя вдруг отыскивал ее там, она, закатывая истерики, требовала оставить ее в покое. Бродя среди праздношатающихся, она думала, что их отношения уже исчерпали себя, пусть ей и жалко бросать Петю, но, видимо, придется это сделать. И вот однажды на набережной с ней познакомился галантный, уверенный в себе мужчина лет тридцати пяти. Сначала она совсем не хотела знакомиться — уж больно выглядело это по-предательски, и общения как такового в эту встречу не получилось. Но набережная Ялты слишком маленькая, чтобы не пересечься на ней следующим вечером. Москвич угостил ее американо с кленовым сиропом, и они дошли до Массандровского пляжа, а там еще посидели в кафе «Ван Гог» и распили бутылку шампанского. Мужчина был успешным столичным ресторатором. В Ялте у него была квартира, и несколько раз в год он приезжал сюда, чтобы совместить дела с отдыхом. Через два дня Варя переехала к нему. Это напомнило мне уход Варвары к Птибурдукову из «Золотого теленка», а наш Васисуалий-Петя погрузился в тоскливую апатию.

Если честно, что-то подобное я предчувствовал в отношениях Пети и Вари, но мне казалось, это наступит намного позже. Конечно, первым делом, что меня обеспокоило, стал вопрос о поиске нового методиста, и это посреди лета… «А может, и к лучшему все, — думал я, — кто-то придет со свежими силами». Грозящий уход Вари не означал катастрофы. Она была ответственной, исполнительной, но все же еще не созрела и не раскрылась в профессии. Мне нравилась идея выращивания кадров, и Петя и Варя прекрасно подходили под это, обещая в будущем вознаградить мои ожидания. Но тут возникло это «но».

Действительно, дня через три Верескова положила на мой стол заявление об увольнении. Она казалась очень взволнованной, но в целом держалась хорошо.

— Почему? — я обязан был задать этот вопрос, хотя и так все знал.

Кабинет замер в ожидании ответа. Отсутствие отдельного кабинета у начальника в таких деликатных случаях является очень неудобным обстоятельством, но, к счастью, у нас был балкон.

Варя принялась врать, что называется, по мотивам:

— Я должна уехать в Москву к родственникам. Там нужна моя помощь. За маминой старшей сестрой необходим уход, а она одинока, и вот семья решила…

Я не люблю, когда врут. Зачем? Тем более в этом случае. Ну, встретила другого, увлеклась… С кем не бывает? Что за шифровки?

— А Петя?

Это вопрос не застал Варю врасплох. Она подготовилась к нему заранее.

— Он остается. Да я собираюсь вернуться через какое-то время. Если вы меня не возьмете обратно, устроюсь куда-нибудь в другое место. Мне нравится здесь. А ему сейчас нет смысла ехать в Москву. Там все равно мы не сможем жить вместе.

Я ничего на это не ответил — подписал заявление и пожелал удачи.

Начались поиски нового методиста. Я разместил объявление, где только можно, да вот только наши условия были очень скромными, чтобы возник серьезный конкурс. Разумеется, откликались, но все не то. Ну не хотел я брать уральских и сибирских теток предпенсионного возраста, которые мечтали встретить старость на берегу Черного моря.

Однажды меня вызвала к себе Капралова.

— Слушайте, я нашла вам методиста, — забарабанила она, едва заметив меня на пороге своего кабинета. — И не благодарите меня, но знайте, что вы мой должник. Женщина, слегка за сорок, из Питера, очень опытная.

— В чем? — вырвалось у меня.

Ванда немного замешкалась, как бы соображая, в чем действительна та была опытна.

— В чем?.. В реализации различных проектов, но самое главное, она работала в издательстве, так что писать умеет. Эмма прилетает завтра и сразу же сможет приступить к работе.

Я был раздосадован, что меня поставили перед фактом в этом важном вопросе, к которому я относился крайне щепетильно, не дав самому сделать выбор.

— Да, но я бы хотел побеседовать сначала с человеком. Вдруг она не подойдет нам?

— Ну так завтра она будет здесь, вот и побеседуете. И не волнуйтесь, мой дорогой, я абсолютно уверена, что Эмма — то, что нужно методотделу.

Больше всего меня как раз смущала убежденность Ванды, что Эмма — это то, что нам нужно. Ведь, исходя из опыта общения с ней, это следовало понимать совсем наоборот.

На следующий день Капралова привела в кабинет нашу новую сотрудницу. Высокая, поджарая женщина с короткой стрижкой была похожая на юношу. У нее был низкий голос, она носила брюки и немного сутулилась. Такой штучки во Дворце еще не было. Ее образ определенно заключал некоторый шарм, который пленял своей неформатностью, нежеланием быть как все, и даже, пожалуй, презрением к суждениям большинства.

Признаться, меня заинтересовала ее самобытность. Я предполагал, что за всеми этим есть ум, а значит, ее появление пойдет на пользу отделу. И действительно, в рассказе Эммы о себе я услышал много разумного. Она транслировала прогрессивные идеи: была ярой сторонницей неформального образования, выступала категорически против любых репрессивных методов педагогики и принуждения ребенка к обучению. Уже из первого разговора с ней стало понятно, что Эмма была очень бескомпромиссным человеком в отстаивании своих идеалов. Ей оказались близкими эмпатия и сострадание. Буквально на второй день ее работы в отделе мы все узнали, что Эмму очень волнует проблема выживания морских млекопитающих. Выяснилось, что она участвовала в нескольких волонтерских акциях по спасению касаток и дельфинов от охотничьих рук. Свой переезд в Крым она связывала с возможностью продолжать это благородное дело. В общем, все было неплохо поначалу. По образованию Эмма была филологом, и я отдал ей часы Вари по английскому языку.

Неприятные сюрпризы посыпались после первой недели работы нашей новой сотрудницы. Как-то вечером ко мне на разговор пришла мама одного мальчика, который занимался у нас английским. Молча выложила на мой стол ученическую тетрадь, открыв ее на странице, где в центре детским почерком было старательно выведено: «Словарь английских нецензурных выражений». Дальше в столбик шли, собственно, те самые слова с переводом на русский язык.

— Что это? — спросил я.

— Нет, это я у вас хочу спросить: что это? Почему на ваших занятиях этому учат?

Как мог, я постарался успокоить мамашу, пообещав во всем разобраться и дав слово, что этого больше никогда не повторится.

— Здесь, верно, нужно знать какой-то контекст, объясняющий, почему появился этот словарь, — рассуждал я. — Понимаете, я не оправдываю такое. Разумеется, это недопустимо, но сейчас я не хочу спешить обвинять педагога. Надо во всем внимательно разобраться.

На следующий день я потребовал от Эммы объяснений.

— У меня полгруппы подростков любят фильмы Гая Ричи и братьев Коэн, а там, знаете, это часто встречается, — сказала Эмма. — И что такого, если дети узнают, как правильно пишутся и произносятся такие слова? Ведь я им одновременно объясняю, что ругаться нельзя.

— А что, современные подростки знают, кто такие братья Коэн? — не верилось мне.

— Какая разница, если не знают этих, значит, знают тех, кто еще хуже, — пожала она плечами.

Следующие четверть часа она потратила на препирательства со мной, указывая, что моя позиция ретроградна.

— Хорошо, давайте будем снова говорить детям, что их находят в капусте.

— Да при чем здесь капуста? — начинал я терять терпение.

— При том, что это, как и жизнь без бранных слов, неправда. Я думаю, что важно не замалчивать о чем-то, а говорить об этих явлениях.

— Но не таким же образом.

— А почему не таким? А каким?

— Когда будете начальником, тогда и будете решать каким. Я запрещаю делать подобные вещи.

— Не разговаривайте так со мной, — кричала Эмма. — Я взрослый человек! Мне сорок лет! Я не девочка, меня не надо отчитывать.

— Выйдите вон из кабинета, — выпалил я, указывая рукой на выход.

Аргументы были исчерпаны, а самое главное, я утратил понимание полезности диалога. Кабинет у нас был общий, и получилось, что я выгнал Эмму, как преподаватель студентку, на глазах у притихшей аудитории.

Вскоре стало известно, что Эмма знает не только английские нецензурные выражения, но прекрасно ориентируется и в их русском варианте. Ко мне начали поступать жалобы от коллег. Первой подошла Агнесса Карловна, сообщив о том, что Эмма кого-то громко обматерила по телефону, находясь в читальном зале вместе с детьми. После этого Кирилл Завадский стал свидетелем похожей истории. Затем начались ссоры между Эммой и Максимом Петровичем. Она огрызалась на его замечания не сидеть на столе и не хлопать дверью. Эмму раздражали разговоры методистов в отделе, а назвав Агарева сплетником, она окончательно и бесповоротно обрела себе кровного врага.

Любимым словом Эммы было «отдуплиться». Никогда и нигде прежде я не слышал его. «Сейчас, я отдуплюсь немного», — часто говорила она по утрам, когда я просил ее выполнить какое-нибудь задание.

Что это за мерзкое слово «отдуплиться»? Зачем оно? Всякий раз, когда я слышал его, то наполнялся каким-то глубоким отвращением, какой-то необъяснимой брезгливостью на подобное убогое словотворчество.

Вскоре выяснилось, что Эмма самовольно переносит время занятий и даже меняет место их проведения, собирая детей далеко за пределами Дворца. Конечно, ничего плохого не было в том, чтобы очередное занятие, посвященное природе и животным, провести в зоопарке или ботаническом саду, но Эмма никак не хотела принимать правило согласовывать это со мной или хотя бы просто ставить в известность.

А в том, что касалось составления программ и документов, это был просто кошмар. Эмма была жутко невнимательной, небрежной. Она вечно что-то путала, отсылала мне не те варианты бумаг и огрызалась, когда я просил переделать работу. Очевидно, ее неформатная природа протестовала против жанра методических текстов, и в этом смысле я был вынужден констатировать ее полную профнепригодность как методиста. Ванде было жаловаться бесполезно. Она ничего не хотела слушать и вместо замечаний твердила, что Эмма будет здесь работать и дальше. Эмма же, зная о таком покровительстве, в свою очередь не собиралась менять свои привычки, продолжая упорно игнорировать мои замечания.

Неожиданно для меня ситуацию со строптивицей помог разрешить директор, который вздумал отправиться на образовательный форум в Финляндию и поручил Эмме подготовить пакет документов на английском языке. Та, разумеется, провалила это задание, пропустив все сроки. Вместе с этим для директора открылись и жалобы родителей на непонятного педагога, и ее дисциплинарные нарушения.

— Я не хочу больше ее видеть у себя во Дворце, — заявил Горовиц Ванде.

Так Эмма перестала работать в методотделе.

Я продолжил поиски методиста, и вскоре ко мне в руки попало одно весьма достойное резюме. Соискательница места предлагала себя в качестве педагога и методиста по английскому и испанскому языкам. У нее был хороший послужной список, в том числе победы на конкурсах за авторские курсы, европейские стажировки и прочее. Ей было немного за тридцать, без мужа и детей. Звали ее Зина Дрозд.

По стечению обстоятельств Зина Дрозд уже находилась в Ялте, куда приехала в поисках работы. Надо сказать, что не ее стажировки, а именно этот факт оказался решающим в моем выборе. У меня совсем не было времени на длительные поиски, а тут, как я посчитал, вполне приличный кандидат — значит, надо брать. Я пригласил ее на собеседование в самом конце рабочего дня.

То, что я увидел, не могло не опечалить меня как мужчину. Зина была совершеннейшим синим чулком. Наверное, в ее внешности было все то непривлекательное, что, как правило, ассоциируется с женщиной-методистом: большой лоб, прилизанные назад волосы, мощные скулы, тусклые глаза. В общем, это был образ женщины, заморенной книгами, с печатью большой мысли и абсолютно несчастной в личной жизни. Пожалуй, только выразительные, чуть припухлые губы выдавали в ней женскую чувственность, но это смотрелось как издевка над всем остальным…

Отчего так бывает? Почему женский интеллект зачастую не соседствует с красотой? Что это за печать такая? Что за карма? После Вареньки было довольно сложно принимать это. Я хотел наполнить методотдел людьми живыми, искрящимися, красивыми. Ну, это неправда, что если методист, то непременно червь какой-то. Ведь это мы — жизнь, мы — ее пульсация и законодатели, мы — магниты. Но когда рядом зины, сложно ощущать себя таковыми, так можно и разувериться в собственном предназначении.

Придя работать в отдел, я понимал, что здесь очень сложный случай Максима Петровича, которому ничего не надо, лишь бы его не трогали, забитая Таня, витающая в облаках Рита… Надежду подавали Петя и Варя, которых можно было воспитать под себя, но теперь Вари не было, остался только Петя, а один союзник — это очень мало. И вот сейчас передо мной был очередной потухший вулкан. Хотя нет, какой там потухший, скорее не состоявшийся — лакколит, кажется, так называются они в геологии.

Как и ожидалось на собеседовании, Зина блистала своей компетентностью. Она изо всех сил старалась мне понравиться, включала то, чего у нее от природы никогда не было, — обаяние; острила, смеялась, пыталась быть умницей. Мне показалась, что вела она себя так, словно желала показаться более раскрепощенной, будто она все знала про этот свой недостаток и теперь пыталась его как-то перебить. Я вздыхал и понимал, что вынужден ее взять, хотя совсем этого не хотел.

В отделе поначалу Зину приняли настороженно, но затем вроде как напряжение ушло, потому что она делала все, чтобы всем угодить. По первому зову Зина бросалась на помощь коллегам, и даже тогда, когда ее об этом не просили. Каждое утро, еще до моего прихода на работу, она заваривала мне чай в маленьком чайничке, который сама же и принесла в кабинет. Если честно, мне совсем не хотелось, чтобы она это делала, но я не знал, как отказать, не обидев ее, и потому пил.

Как из рога изобилия из ее уст сыпались предложения по улучшению программ. Своим пока еще не замыленным глазом она многое смогла заметить и хорошего, и плохого. Мы обсуждали с ней комплексную образовательную программу Дворца. Пожалуй, впервые за время работы здесь у меня сложилось такое профессиональное взаимопонимание со своим сотрудником. Мы обсуждали программу, затем она переносила ее в компьютер, после чего текст поступал ко мне для окончательной правки. Так, разрабатывая игровой элемент, мы придумали несколько межпредметных квестов, в которых оказались задействованы музей, театр и библиотека. Это была захватывающая, очень продуктивная работа. Два квеста мы вскоре провели для пробы, и эта проба отлично вышла. Зина демонстрировала столько инициативы, что я уже начинал испытывать вину за свои сомнения по поводу нее.

К сожалению, наш профроман длился очень недолго. Через какое-то время я стал замечать, что Зина все чаще старается попасться на глаза Ванде. На совещаниях она обязательно вставляла свои «пять копеек», лишь бы обозначить себя, лишь бы обратить внимание, какая она умная и необходимая в отделе. Пару раз, когда Ванда заходила к нам покурить, Зина озвучивала свои предложения по поводу развития отдела, а потом я как-то обнаружил ее в кабинете замдиректора. Мне стало все понятно — девочка пытается делать карьеру, классический случай. Однако Зине не повезло: Капраловой она совершенно не нравилась. «У вас есть начальник, — сказала она ей однажды, — с ним все и обсуждайте, а уж он — дальше со мной». Ванда потом призналась мне: «Не люблю навязчивых людей. Я так устроена, что сама выбираю, кто будет вхож в мой круг, а кто нет».

После этого весь энтузиазм Зины относительно работы исчез, равно как и утренний свежезаваренный чай на моем столе: почему-то именно меня она посчитала виновным в провале своей стремительно набирающей темп карьеры. Она была уверена, что я, испугавшись конкуренции, оговорил и очернил ее перед руководством, закрыв перспективы роста во Дворце. Она замкнулась и из инициативного методиста вдруг превратилась в методиста сварливого и желчного, относящегося ко всему крайне критично. Правда, следует отдать должное, Зина хорошо делала свое дело, что полностью оправдывало факт ее присутствия в отделе. Для меня это было даже смешным поводом для собственной гордости. Я мог думать про себя: «Какой же я все-таки профессионал. Вон, Дрозд мне не нравится, но я терплю и уважаю ее за то, что она хороший специалист. Я не смешиваю личное и рабочее, а такое не каждый начальник умеет».

Зина ладила только с Максимом Петровичем, который неожиданно отнесся к ней с отцовской теплотой, явно отодвинув Таню и Риту на роль падчериц. Два скверных характера, видимо, обрели взаимную поддержку и утешение, зато я нашел заметное усложнение своей жизни. Нет, они не выступали против меня открыто, но вполне достаточно было и того, что они не были моими соучастниками, и всякий раз моя спина чувствовала на себе их взгляд, полный нежелания быть в одной команде вместе со мной.

Глава XI, рассказывающая о непростых взаимоотношениях между обитателями Дворца

Видимо, так устроен педагогический мир, что без эрозий в отношениях между педагогами он существовать не может. О, сколько же драм вершится на его орбитах!

Если в методотделе такие трещины оказались довольно искусно замазаны, то в других подразделениях Дворца они образовывали порой целые траншеи, настоящие тектонические разломы и такие большие проливы, которые едва ли могли быть соединены даже Крымским мостом. И чем значительней был разрыв, тем сильнее росло мое удивление, когда я становился вдруг свидетелем того, как быстро зарубцовывались эти раны. Раз — и все, будто ничего не было, и уже все шутят и смеются. Хотя зарубцовывались ли они по-настоящему? Я думаю, все же нет. Скорее, это походило на перемирие, но такое, которое позволяло на время вчерашним заклятым оппонентам как ни в чем не бывало стать если не лучшими друзьями, то, во всяком случае, превосходно ладящими между собой коллегами.

Абсолютно в каждом подразделении Дворца были такие истории.

Первое, что приходит на ум, — то закономерно воспламеняющийся, то закономерно угасающий, словно Гераклитов огонь, конфликт между Агнессой Карловной и Аннушкой.

Судьба как нарочно свела вместе этих двух женщин, разность которых была гротескной: педантичную, образованнейшую даму с безупречными манерами и вольную дебелую деву. Хотя Агнесса Карловна, являясь заведующей библиотеки, была начальницей Аннушки, ее природная мягкость и воспитание не всегда могли подкреплять легитимность формального статуса. И для Чесноковой она, точнее, ее распоряжения, часто была неубедительна. Как упрямая ослица, Аннушка делала все по-своему. Она игнорировала правила библиотечного дела, пытаясь объявить свои правила как единственно верные.

История их взаимной неприязни началась когда-то давно с расстановки книг на стеллажах. Агнесса Карловна совершала эту процедуру в соответствии со всеми библиотечными канонами, подробно комментируя свои действия. Аннушка не протестовала, просто слушала и кивала. Когда же Агнесса Карловна однажды пришла в библиотеку, то увидела, что все книги стоят по-другому. Пытаясь узнать у Аннушки причины такого демарша, Агнесса Карловна нечаянно опрокинула на себя поток недовольств, состоящий из общепринятых и самобытных слов. Она терпеливо выслушала и спокойно заявила, что все равно будет так, как должно быть по правилам, а затем уже в полном молчании расставила книги сообразно стандарту. С тех пор между Аннушкой и Агнессой Карловной шли локальные битвы на отдельно взятых книжных полках библиотеки. Со временем это противостояние распространилось на массу других вещей, что не мешало, кстати, им в целом ладить друг с другом.

Иногда библиотеку сотрясали просто какие-то шекспировские страсти…

Однажды в конце рабочего дня мы подводили итоги открытого литературного конкурса, организованного методотделом. Обсуждалось одно очень забавное эссе про приключения лося Миши. Конечно, мы привыкли ко всякому, но тут… Надо сказать, с этикой в отделе всегда все в порядке — ни у кого из коллег не было привычки смеяться над детским творчеством вне кабинета, но в его стенах мы не сдерживались. Детская наивность не могла оставить нас равнодушными и на этот раз, но то, что у нас происходило, скорее можно назвать «звонкой улыбкой», а не смехом, ведь смех намного грубее по своей природе. Приключения лося Миши тронули заковыристым сюжетом: в карнавале событий современные политические деятели перемешались со сказочными персонажами. Но было сомнение: создан ли столь вызывающий текст из неуважения к конкурсу или ребенок, сам не понимая того, написал маленький шедевр в духе постмодернизма? Двенадцатилетний возраст конкурсанта указывал на одинаковую возможность обоих вариантов.

— Безусловно, это стеб, — говорил Максим Петрович, — даже и думать не надо. Я предлагаю снять с конкурса или оценить крайне низко.

— Согласна. В противном случае над нами же будут все смеяться, — ожидаемо вторила ему Зина.

Остальные молчали. Часто в таких случаях только в Рите пробуждалась решительность, направленная на защиту того, кто был в меньшинстве. Это было что-то инстинктивное — точь-в-точь, как у самки одного вида животных, которая бросается на помощь детенышам совершенно другого вида.

— Да с чего вы так уверены? — сказала она. — Может быть, он так мыслит. Вот я думаю, что довольно оригинально написано.

— Да что ты, девочка, что ты! — ерничал Агарев.

Но завершить дискуссию нам не дали последовавшие далее драматичные обстоятельства.

Дверь нашего кабинета внезапно распахнулась, и в дверях показалась рыдающая Агнесса Карловна. Она добежала до плетеного диванчика и уронила себя на него, как если бы он был долгожданной финишной точкой марафонца. Пару минут ее тело продолжало сотрясаться в рыданиях, Агнесса Карловна лишь повторяла:

— Не могу, не могу больше…

Обеспокоенные, мы обступили женщину, спрашивая, что случилось. Кто-то протянул ей воды.

— Пойдите сами посмотрите… Туда, в библиотеку!

Мы всем отделом бросились в библиотечный зал. Честно говоря, я ожидал увидеть окровавленное тело Аннушки или что-то в этом роде, но если оставить шутки, картина действительно была крайне неприятной. Перед нами на полу валялись книги. Какая-то неведомая могучая рука прошлась по стеллажам, смахнув часть изданий. Некоторым книгам совсем не повезло: они были раскрытыми, и страницы помялись. Тут же лежали опрокинутые горшки с цветами и островки рассыпавшейся земли.

Позже выяснилось, что между Агнессой Карловной и Аннушкой произошла крупная ссора. Терпеливая заведующая поставила ультиматум своей сотруднице: если та хочет продолжать работать здесь, то должна четко выполнять все требования, а своеволия она больше не потерпит.

Собрался стихийный консилиум. Мы пришли к единодушному пониманию, что Ванду в эту историю посвящать не следует, ведь неизвестно, кого она обвинит в случившемся. Каждый своим долгом считал предложить, как именно нужно проучить «Аньку». Но, что характерно, ни один из нас, даже сама Агнесса Карловна, не желал увольнения упрямицы. Это было совсем не из великодушия; здесь было что-то другое, часть какой-то закономерности, управляющей всеми этими раздорами и примирениями. В итоге было решено, что Аннушка должна сама навести порядок, а до тех пор на двери библиотеки будет висеть табличка «Санитарный день».

Все мы с волнением ждали завтрашнего дня — уж слишком всем был известен упрямый характер молодой женщины. Однако все разрешилось благополучно и на этот раз — заплаканная Аннушка, причитая и прося прощения, бросилась на шею Агнессе Карловне. Та тоже расчувствовалась в ответ, сказала, что, мол, не стоило ей быть такой резкой. В общем, на какое-то время женщины простили друг друга, а это значит, что теперь пару месяцев они могли работать в атмосфере относительного взаимопонимания.

В музее и театре была другая история: источник эрозии там исходил не «с низу», а «с верху».

Эльвира имела лишь формальный документ, подтверждающий ее право занимать должность заведующей музея. На деле она оказалась неважным специалистом, и это сразу бросалось в глаза на фоне Виталия Семеновича и Толика. Ни тот, ни другой никогда умышленно не демонстрировали свое превосходство над Толмачевой, но оно слишком явно просвечивало. Они по-разному относились к своему делу: Пестов и Цаплин бережно заботились о коллекции, Толмачева выполняла обязанность по сохранению вверенного ей музейного фонда. Ее экскурсии и занятия были поверхностны, куцы, без огня. Дети слушались Эльвиру только потому, что она могла на них как следует рявкнуть, но чаще всего этого даже и не приходилось делать: такую солидную, грузную даму дети побаивались даже тогда, когда она молчала.

Для меня было очевидным, что Эльвира занимается не своим делом. «Ей бы открыть свое агентство по оказанию гадательных услуг», — думал я и живо представлял свою коллегу в полутемной комнате с серебряной шторой. Она сидела там за круглым столом в красном атласном халате с тюрбаном на голове. Я видел, как она своими толстыми пальцами с длинными ногтями, покрытыми сиреневым лаком, раскладывает карты клиентке, а после переворачивает кофейную чашку на блюдце и внимательно вглядывается в песочные узоры на ее стенках.

Эльвира и сама все прекрасно понимала про себя, и потому раздражалась на своих подчиненных. Когда начальник уступает в профессионализме своим сотрудникам — это всегда ужасно. Умный начальник либо быстро наберет необходимый уровень, либо уйдет, а вот другой — будет только злиться на своих знающих коллег, явно или подсознательно желая их выдавить прочь, не думая о том, кто будет работать после их ухода. Эльвира относилась ко второй категории. К Виталию Семеновичу она цеплялась за его рассеянность. Он мог уйти домой, оставив включенным свет в зале или не заперев за собой дверь. Он мог забыть ей сделать комплимент по поводу нового платья, забыть провести экскурсию для «нужных» взрослых людей. Эльвира не понимала его возвышенную увлеченность профессией, называя за глаза «малахольным растяпой» и «старым маразматиком». Толику доставалось за его академический снобизм. В своем характере он заключал редкую принципиальность. Зная это, Эльвира нарочно придиралась к его разработкам, требуя внести туда свои дополнения. Цаплин почти всегда категорически отказывался это делать, каждый раз объясняя их неуместность, за что обвинялся в нарушении субординации. Однако все же ни того, ни другого она не загрызала «насмерть», ведь они не представляли реальной опасности для ее положения. Более того, периодически на Эльвиру нападали приступы заботы о своих подчиненных. Тогда она была к ним исключительно добра, вершиной чего становилось ходатайство о премии.

В театре кипели свои страсти. Здесь Тамара и Фируза учили жить и работать Витьку. Его положение во Дворце вообще было особенным. Изначально он был принят в качестве специалиста, обслуживающего всю оргтехнику. Обитатели Дворца оказались на редкость беспомощны в обращении с ней, поэтому Домнину приходилось не только заправлять картриджи, но и помогать осваивать некоторые программы. Много работы у него было и в театральной студии, где на Витю полностью возложили обязанности, связанные со звуковым оформлением спектаклей. Но в отведенной роли ему явно было тесно и неинтересно. Он давно бредил кино и предложил вести подростковый киноклуб. Идея Ванде понравилась, но Витька в качестве педагога — нет. Никто, кроме меня, не хотел его видеть в этом статусе — слишком несерьезный. Мне приятно, что именно я убедил Капралову довериться парню, который любил кино и хорошо ладил с детьми. А что еще нужно? Отныне Домнин дополнительно стал проводить занятия по кинотворчеству и устраивать кинопросмотры, а чуть позже возглавил студию по созданию короткометражных фильмов. При помощи методотдела была разработана замечательная программа занятий, и новая студия сразу обрела огромную популярность среди детей. Все немного подпортила Ванда, подчинив киноклуб Тамаре. Поначалу Анциферова вмешивалась буквально во все, но особенное ожесточенное сопротивление Виктора вызывало ее стремление определять репертуар киноклуба. Тамара изводила его тем, что просила показывать подробный план каждого занятия, хотя сама их не писала даже во времена неопытной юности. «Она ничего не понимает в кино», — жаловался мне Витек. Он страдал от этого «дуболомства» и вынужден был во многом уступать, так как боялся, что его детище могут отнять и передать другому. Со временем они притерлись друг к другу, но мировоззренческая противоположность все равно обрекала их на вечное противостояние.

Перечисляя раздоры Дворца, невозможно не остановиться на месте, где, собственно, никаких раздоров не должно быть по определению. Согласен, что этот раздор таковым можно назвать весьма условно, но все же наблюдаемое мною скорее относилось именно к раздору, чем к гармонии.

Речь идет о психологическом кабинете, где работал Завадский со своими помощницами.

Кирилл замечательно ладил с детьми, но сам был очень странным человеком. Я знал случаи, когда он буквально склеивал детей как разбитые чашки — сам видел эти преображения, и тем сложнее было поверить в его собственную внутреннюю растерянность. Кирилла постоянно мучали то ли вина, то ли обида, то ли глубокое разочарование. Он избегал общения, будто наложил на себя какую-то епитимью и теперь не должен общаться с миром. Мы могли только гадать, какие внутренние сражения происходят в его душе. Со всеми нами, в том числе со своими помощницами, он пребывал в каком-то особого вида разладе, а эти дурочки своим поведением усугубляли этот разрыв. Они еще были студентками и делили между собой одну ставку, выступая лишь в качестве ассистенток на тренингах Кирилла, а также выполняя различные мелкие поручения. Завадский не доверял им в полной мере. Он давал им возможность проводить тестирование детей и обработку результатов, но ни за что не допускал к консультированию. Те, чувствуя снобизм, в отместку поддразнивали его: вертели задом, оголяли плечико и строили глазки, а потом в коридоре громко хохотали. Завадский был непробиваемым; он держался твердо, но все это загоняло его вовнутрь еще больше.

И наконец, непростую позицию в нашем Дворце занимала референт директора — правдолюбивая Инга Кузьминична Медуница.

Инга находилась на волне перманентного конфликта с Вандой. Капралова всегда вела себя по отношению к ней так, будто Инга являлась ее подчиненной. Часто она пыталась спихнуть на нее свою работу, которая заключалась в мелких оформительских доделках. «Позвольте, — говорила в таких случаях Инга Кузьминична, — я выполняю поручения только Ильи Борисовича!» Ванда принималась с ней спорить, в общем-то справедливо указывая на то, что у нее нет делопроизводителя и что заместитель директора не должен заниматься форматированием документов. «Все вопросы к директору», — не уступала Инга. За такое упрямство Ванда не упускала случая, чтобы обратить внимание Горовица на огрехи в работе референта. Если вдруг терялась какая-то бумага, то независимо от того, кто был тому причиной, Ванда спешила объявить ответственной за это Ингу.

Другая вечная напряженность у Инги Кузьминичны существовала со стороны Горовица. Он совсем не велся на провокации Капраловой, но имел свою слабость. Так же, как и Ванда, Илья Борисович имел обыкновение засиживаться допоздна на работе и уходил из кабинета не раньше девяти вечера. Во Дворце гадали, чем он мог так долго заниматься? Ну, хорошо, читать книги, слушать музыку, а еще что? И почему его активность приходится на вторую половину дня? Впрочем, последнее было вполне объяснимо: поскольку на работу Горовиц приходил ближе к обеду, то и раскачивался он только к вечеру. Он жил по своим часам, и ему было плевать, что остальные живут по графику рабочего времени. Да, но вот Инга-то была на месте с утра. Единственное, что она себе позволяла, — прийти на работу не к восьми, а на час позже. Ее ревнивый муж, бухгалтер Тарас Медуница, не мог позволить жене оставлять его вечерами одного. Он всегда приходил за ней во Дворец, и нередко ему приходилось еще часа два просиживать в приемной, дожидаясь супруги. А иногда, особенно когда паре нужно было идти в гости или в кино, терпение Тараса заканчивалось, и он уводил жену ровно в пять, вынуждая ее оставить все дела на завтра.

— Что, черт возьми, происходит? — кричал взбешенный Горовиц, которому вдруг срочно понадобилась входящая корреспонденция.

— Заведи себе рабыню и будешь ей командовать, — кидал в ответ Медуница, выводя под локоть жену из кабинета. Инга уходила, высоко подняв голову, будучи преисполненной безграничной гордости за своего принципиального мужа.

Глава XII, повествующая о том, как в методотделе появился живой уголок

Однажды я понял, что в нашем кабинете чего-то не хватает. Вроде бы все на месте, и все эти старинные предметы, огромные окна, паркетный пол и балкон создавали свое неповторимое настроение, но все же чего-то не доставало. Я долго никак не мог определить, что именно, пока наконец не обратил внимание, что в кабинете доминируют темные коричневые цвета и совсем нет ярких красок. В картинах на стенах хотя и присутствовал свет летнего солнечного дня, но этого было явно недостаточно. До обеда в кабинете стояла тень, а в пасмурную погоду не спасали даже люстры, которые висели очень высоко и выпускали раздражающе тусклую отрыжку света. После обеда, когда солнце заглядывало к нам в окна, кабинет высвечивался всей своей безжизненной громоздкостью предметов, но при этом его нельзя было назвать слишком заставленным. И тогда я вдруг понял, что нам не хватает растений.

Высказанная вслух идея «оживить» отдел не вызвала никакого энтузиазма среди коллег.

— А кто будет поливать? — спросила Таня.

— От них только мусор, — проворчал Максим Петрович.

— Заняться больше нечем, что ли? — недоумевала Зина.

Так как союзников у меня почти не было, я решил действовать самостоятельно. В первую очередь я решил проинспектировать кабинеты и залы Дворца с надеждой «подобрать» то, что, возможно, являлось избыточным для этих пространств.

В тот же день, взяв с собой Порослева, я отправился выполнять эту немаловажную для микроклимата методотдела миссию. Итогом нашей экспедиции стали два довольно больших папоротника, четыре фиалки, пальма и алоказия. Больше всего растений мы притащили из книгохранилища, где и без них было тесно. Красиво расставили горшки по всему кабинету, чтобы не осталось зон без зеленого пятна. На мой взгляд, отдел действительно преобразился. Правда, оценили в полной мере это только мы с Петей, но меня это совсем не смущало. Мне давно была известна степень инертности моих коллег, не позволявшая им открываться навстречу изменениям. Всякое новое большинством из них воспринималось как дополнительная головная боль, даже в тех случаях, когда это касалось личного комфорта. Приход в отдел Зины Дрозд только усилил эти настроения. Она вместе с Агаревым очень быстро составили скрытый, а порой и более чем явный оппозиционный дуэт по отношению ко мне. Но в целом, такая неотзывчивость невероятно укрепляла мое убеждение в том, что необходимо делать то, что считаешь нужным, с минимальной оглядкой на окружающих.

Петя был торжественно назначен мною ответственным за полив, что было вполне предсказуемо и принято им с большой охотой, так как за время нашего рейда он успел горячо проникнуться идеей «зеленого кабинета». Вскоре он даже где-то раздобыл фикус и две герани, цветущие ярко-красными цветами. Каждое утро Петя набирал воду в кувшин и проверял землю в горшках, я же раз в неделю опрыскивал растения из распылителя. Мне очень нравилось это делать. Точно не знаю, видимо, это что-то мистическое, может быть, меня завораживало, как вода преобразуется в мелкие капельки и затем облако пузырьков накрывает собой все вокруг, или как пружина пульверизатора сжимается и разжимается в моих ладонях. Позднее к нашей заботе о растениях присоединилась Таня. Она обрезала сухие листья и могла вместе с Ритой просто повосторгаться вслух нежными цветами фиалки. Так было всегда — сначала девушки настороженно относились к моим инициативам, но затем потихоньку принимали и становились моими соучастницами. Максим Петрович и Зина оставались непреклонны в своем равнодушии, и как я подозревал, даже тайно выливали в горшки с растениями остатки чая и кофе. Но меня похвалила Ванда, когда заходила к нам в очередной раз покурить на балкон. Она не сразу заметила перемену:

— Что-то у вас изменилось, но пока не пойму что, — говорила она, разглядывая кабинет, а потом, заметив растения, принялась громко смеяться. — Ну и выдумщик вы, Егор Степанович.

Между тем меня продолжало нести неведомой волной потребности в уюте. Эта волна принесла мне новую идею. В прямом смысле волна, потому что меня осенило, когда я смотрел на море. Море вообще всегда спасало меня, и я любил время от времени из глубины своего кабинета упираться глазами в его лазурную бесконечность. Конечно, постепенно привычка несколько притупила осознание мощи и красоты, но глаза-то не обманешь — они сами знали, куда нужно смотреть. Да и мысли, что «море всегда рядом», «море всегда за меня», никогда не оставляли меня, чтобы ни происходило и как бы хорошо или плохо мне ни было.

Так вот однажды, глядя на море, я представил пение птиц, голоса которых доносились до нас, только если выйти на балкон — в кабинете мы их не слышали. И как-то все сложилось вдруг в моем воображении — и Дворец, и зелень растений, и…

На следующий день я принес в кабинет клетку с кенарем, которого купил на рынке.

Что тут началось! Клетка была встречена немым протестом Максима Петровича и Зины. Первый — цвакал и охал, вторая сидела с ледяным лицом, как будто бедную пташку повесили у изголовья ее собственной кровати. Таня растерянно улыбалась, не зная, как реагировать. Петя смеялся. И только Рита сказала: «Классно! Какая прелесть!»

Кенарь, эта маленькая пичужка, устроил отделу настоящую перезагрузку. Он совершенно все поменял, а это значит, что я угадал со средством.

Что изменилось? Во-первых, у меня прибавились обязанности: сыпать корм птице, менять воду в поилке и чистить клетку. Последнее было самой трудоемкой процедурой, но Петя меня не оставил одного и в этом деле. Мы дежурили по неделям, что было не так обременительно для двоих человек. В уходе за кенарем и растениями я менял деятельность, я словно проходил через жернова, которые снимали с меня чепуху рабочего дня. В этом смысле я чистил не клетку, а участвовал в мистерии собственного очищения.

Во-вторых, новый жилец стал для меня совершенно эстетическим явлением. Пузатая клетка с прутьями «под золото» напоминала китайский императорский чайник. Она стояла наверху стеллажа, который отделял рабочую зону от чайного столика. И стала изысканным обозначением места для отдыха и приятной беседы. Во всяком случае, именно такой настрой она и создавала, его невозможно было не ощутить. Образ был очень теплый, несмотря на то что клетка — не что иное, как самая настоящая тюрьма. Но наш лимонный кенарь, которого я, кстати, назвал Лимончиком, не выглядел таким уж узником. Больше всего он напоминал мне принца, сидящего в своей карете или, быть может, осматривающего с высокой башни королевского замка свои владения. Было во всем этом что-то по-андерсеновски трогательное и, признаться, немного грустное, но когда Лимончик пел, то грусть развеивалась, а возвышенное оставалось. И стоило на минуту закрыть глаза, как эта птаха на своих хрупких крылышках уносила меня куда-то в детство, где пахнет полевыми травами.

Некоторые представители отдела пытались, конечно, жаловаться — дескать, кенарь мешает сосредоточиться, сбивает с мыслей.

— Всегда можно надеть наушники, — отвечал я в таких случаях.

В конечном счете оппозиции пришлось смириться по поводу Лимончика. Я думаю, что впоследствии они по-своему привязались к птице, только не показывали виду, ведь они не были злыми людьми по своей природе, а только имели специфическое отношение ко мне.

А между тем идея механического театра явно витала в воздухе. Наш кабинет стал походить на заводную шкатулку, эдакий «городок в табакерке», который населяли механические человечки. И хотя кенарь и фиалки, не говоря уже о людях, были самые настоящие, но именно их точеная подлинность, их природное совершенство наводили на мысль об искусности Мастера, сотворившего свои маленькие шедевры, а значит, и на то, что это все создано умышленно. В этом смысле, разумеется, все содержимое шкатулки являлось рукотворным, то есть было создано Тем, у кого действительно были руки, но чьи очертания имели лишь метафизические контуры.

Ступив на путь преображения кабинета, я вверил себя некоей логике, которая требовала завершить начатое. Я имею в виду аквариум, что мне пришлось принести в отдел. Стеклянная штуковина хорошо вписалась на полку того самого стеллажа, где стояла клетка с Лимончиком. Я заселил его четырьмя разноцветными рыбками дискусами: красной, изумрудной, синей и пятнистой. Мне пришлось изрядно потратиться на все это, включая водоросли, пару улиток и затонувший фрегат на дне аквариума. «В любом случае, кенаря и рыбок всегда успею забрать домой», — думал я. Мне было важно обустроить отдел, сделать его живым здесь и сейчас, а не когда-то там в будущем.

Мои сотрудники подумали, что, должно быть, я совсем сбрендил. Так и представляю, как Максим Петрович, останавливаясь на улице с каким-нибудь своим знакомым, разводит руками и говорит: «Блажит наш начальник! Блажит!»

Благодаря Ванде слава об апгрейде кабинета быстро разнеслась по всему Дворцу. К нам стали приходить на чай коллеги из других подразделений, что вызывало новые недовольства, но уже со стороны терпеливых Тани и Риты. Агнесса Карловна приносила свое фирменное варенье, Эльвира — кофе. Виталий Семенович — корм для кенаря. Витька ничего не приносил и только ел наше печенье, а Тамара и Фируза заходили покурить у нас на балконе. А однажды в дверях кабинета появился сам директор. Он, по-хозяйски расставив руки в боки, шутил в мою сторону:

— Что это у вас тут — живой уголок? А где же ежики и джунгарики?

— Сидят напротив вас, — шутил я.

— Ремезов, ты расслабляешь отдел, — довольно продолжал Горовиц, садясь в плетеное кресло. — Дай тебе волю — по Дворцу будут крокодилы ползать.

— Не знаю, как насчет крокодилов, — отвечал я, — но если б было возможно, то жирафа бы я завел точно. Однажды я был на одной закрытой вечеринке в Берлине, где был оркестр, оперная певица и один царственный жираф.

Тут директор вспомнил неприличный анекдот про белку и жирафа, а я — те обстоятельства, при которых увидел то стройное животное с удивительно пушистыми ресницами.

Глава XIII, в которой речь пойдет о старом букинистическом магазинчике

Я очень полюбил маленький букинистический магазинчик, который находился у меня во дворе. Не было недели, чтобы я не заходил сюда, чтобы подышать его воздухом и полистать антикварные книги. Здесь была отличная коллекция книг конца XIX — начала XX веков. Я любил периодически что-нибудь прикупить эдакое, как ту карту, которая теперь висела в моей комнате, и множество других предметов, сделавших мое жилище по-настоящему уютным. Но больше всего я любил общаться со старым хозяином магазинчика. Это был приветливый, уже совсем седой мужчина с необыкновенно добрыми глазами и открытой улыбкой. Его звали Андреем Ивановичем. Он всегда радовался, когда я приходил. Старикам разве много надо.

— Не жалко, Андрей Иванович, вам своей коллекции? — спросил я у него однажды.

— Жалко, — признался он, но затем хитро добавил: — Но все это очень редко берут, особенно книги, потому что я прошу за них высокую цену. А если вдруг покупают, то понимаю: значит, пришло время этой книги. Видели бы вы, сколько у меня их хранится дома — ходить негде. Так ведь что мне дома-то делать? Тут все-таки хоть какая-то жизнь, да и потом не в тягость мне это, и денежка небольшая идет.

Милейший Андрей Иванович часто знакомил меня с разными примечательными изданиями и всякими безделицами, которых здесь было великое множество. Это давало мне почувствовать себя настоящим охотником за древностями, попавшим в лавку чудес. Глаза разбегались, но я останавливался на чем-то одном, приберегая остальное для последующих посещений.

Здесь я впервые пристрастился к старинным открыткам и редко уходил, не купив себе какую-нибудь из них. Они заставляли многое додумывать. «А что там за этими лицами: какие судьбы?» — задавался я вопросом. При даже мельком брошенном взгляде мне начинали мерещиться какие-то истории из прошлого, но тогда я еще не знал, что таким образом пробивается на свет история, которая воплотится вскоре во Дворце.

Иногда по выходным Андрей Иванович выносил старые вещицы на блошиный рынок. Туда он ходил и для того, чтобы пообщаться, чтобы дать рекламу своему магазину, расширить сеть клиентуры.

Несмотря на то что его «Букинист» был далеко от центра города, Андрея Ивановича все устраивало. Прежде всего потому, что он сам жил в нашем дворе, буквально выше этажом над своим магазином. Это было чрезвычайно удобно. Так квартира стала продолжением магазина, его своеобразным складом, а магазин — продолжением жилища, а именно гостиной, где хозяин принимал своих гостей. И действительно, когда однажды я зашел к нему домой, чтобы забрать пальму, то не нашел существенных различий от того, что находилось этажом ниже.

В ведении дел по части продаж книг через Интернет Андрею Ивановичу здорово помогала внучка Арина. Она была его руками и глазами в Сети. С ее помощью Андрей Иванович продавал книги не только из своего собрания, но и перепродавал те, что удавалось выкупить у других продавцов.

Арина обожала деда. Она училась на последнем курсе университета и несмотря на то, что на подработку оставалось совсем мало времени, все равно помогала ему. Со своей дочерью Андрей Иванович, откровенно говоря, ладил плохо, но зато с внучкой они были по-настоящему дружны. Я иногда оказывался свидетелем их трогательных встреч. Стремительно врываясь в магазин, девушка всегда первым делом целовала деда в щеку. В этом была какая-то особенная теплота и забота, без всяких слюнявостей. Она деловито спрашивала о его самочувствии, о том, что он будет есть на обед или на ужин. Окинув взглядом стеллажи, Арина принималась поправлять те книги, которые, по ее разумению, нарушали общий строй, а заодно вытирала пыль на полках и затем мыла пол. Быстро закончив с этим, Арина поднималась в квартиру к Андрею Ивановичу, прибиралась уже там и готовила еду. Только после всего этого девушка начинала разговаривать о делах интернет-магазина. Я убежден, что магазин являлся для нее лишь поводом, чтобы так часто бывать у деда.

Андрей Иванович хорошо знал наш Дворец.

— У вас там очень много ценных вещей, — говорил он. — Я имею в виду книги и некоторые музейные экспонаты. Да что там… Сам Дворец уникален, правда, он был сильно перестроен в пятидесятые, но все равно хорош. Знаете, что там находилось до революции?

— Вы про казино?

— Хм. Это была потрясающей красоты гостиница «Мавритания». В восточном стиле, с роскошными номерами, рестораном, концертным и танцевальным залами… Там была своя библиотека, казино, кабинет карточной игры и курительная комната. У меня даже где-то была фотография интерьеров гостиницы. Я поищу и подарю ее вам. И вот, кстати, некоторые книги, что хранились в гостиничной библиотеке, они теперь должны быть во Дворце.

— Да, я думаю, что видел их.

— А еще с «Мавританией», ну, по крайней мере так говорили, была связана одна совершенно нуарная история.

— Вот это да! Нет, такого я не слышал точно. Андрей Иванович, расскажите, ведь жутко интересно.

И довольный Андрей Иванович принялся неспешно рассказывать:

— Одно время хозяйкой «Мавритании» была такая Ольга Дмитриевна Потапова — жена одного богатого судовладельца из Нижнего Новгорода. Дама очень эмансипе, скажу я вам, с весьма неровным характером, эксцентричная особа. Со своим мужем она перестала супружествовать после рождения второй дочери, и они жили каждый своей жизнью. Ольга Дмитриевна не особенно себя утруждала и материнскими обязанностями, пребывала в постоянных разъездах — то в Петербург, то заграницу, то на дачу, то сюда — в Крым. Почему-то Ялту она посещала в период затяжных приступов меланхолии, что, как правило, выпадало на ее день рождения, на февраль.

В это время в гостинице обычно не было «посторонних» — лишь все свои, такие же странные персонажи.

Ольга Дмитриевна особенно была дружна с некогда блиставшей на сцене Мариинского театра оперной певицей Медеей Михайловной Чарквиани. Медее Михайловне, как и Ольге Дмитриевне, было около сорока. В самом расцвете своей славы переболев оспой, она осталась с испорченным лицом, после чего навсегда бросила сцену. С этого времени Чарквиани возненавидела Петербург и Москву. Она избегала все те места, которые были свидетелями ее триумфа, и порвала почти со всеми людьми, кто восхищался ее красотой. Постоянные переезды — вот что объединяло этих двух женщин. Обе дамы были по-настоящему умны и питали интеллектуальный интерес ко всему мистическому — обе они состояли в теософском обществе. Потапова и Чарквиани почти не пересекались в других городах, разве что временами в Риге или Варшаве. Зато здесь, в полупустой гостинице, одиночество этих особ достигало своего апофеоза.

Закутавшись в шали, они любили сидеть в курительной комнате и курить сигареты из длинных мундштуков, запивая редкими глотками коньяка. Иногда они перемещались в кабинет карточной игры, где в это время собирались все постояльцы. Среди них были: врач Вильгельм Францевич Лернер — одноглазый тощий немец, занятый фантастическими прожектами обустройства крымских курортов; графиня Анна Львовна Тимирязева, прослывшая в свете сумасшедшей старухой, со своей дурнушкой-племянницей Лизой; чудаковатый банкир Александр Федорович Орехов со своей женой Верочкой из бывших балетных; адвокат Станислав Николаевич Померанцев, за свое умение обходить закон прозванный Дьяволом, с женой Еленой Григорьевной; и совсем молодой литератор Алеша Ялич с матерью Лидией Антоновной.

Когда у Медеи Михайловны было настроение, она гадала всем желающим, а Ольга Дмитриевна читала вслух выдержки из своего дневника. Это были ее размышления-предчувствия о предназначении человека и судьбах мира, о взаимосвязи всего сущего, о жизни, смерти и бессмертии. Несмотря на то что ее довольно внимательно слушали, она читала больше для себя, будто на слух проверяя каждое написанное слово. Когда ее ухо вдруг слышало фальшь, Ольга Дмитриевна тут же прерывалась и делала пометки карандашом. Кончив читать, она поворачивалась к сидевшему всегда рядом Алеше и просила уже его поделиться своим творчеством. Тогда Алеша, слегка смущаясь, читал какой-нибудь из своих рассказов, давая возможность Лидии Антоновне сердечно порадоваться за сына.

Алеше было двадцать лет, и он был болен чахоткой. Болезнь выдавала себя заостренными чертами лица и бледностью кожи. Когда Алеша поднимался по мраморной лестнице, то можно было заметить, что ему не так уж легко это дается, как должно юноше его возраста. Но все равно в Крыму ему было гораздо легче. Богатая вдова генерала, Лидия Антоновна забрала сына из московского университета, чтобы переехать жить в Ялту. Она решила выстроить здесь свой дом и, надо сказать, подошла к этому делу со всей серьезностью, благо позволяли финансы. На время строительства Яличи поселились в «Мавритании». Болезнь сделала восприятие юноши очень беспокойным, но в «Мавритании» он обретал уверенность, особенно когда приезжала Ольга Дмитриевна…

Алеша пробовал писать еще в Москве, но именно в Ялте он решил, что это станет делом всей его жизни. Именно тут в литературном журнале «Чайка» был напечатан первый его рассказ. Рассказы были еще откровенно слабыми, но в них «жила мечта и чувствовалось будущее», как говорила Ольга Дмитриевна, и этого Яличу было достаточно, чтобы продолжать верить в свои силы.

В те зимние вечера графиня Тимирязева, впадая в детство, часто просила поиграть в фанты. Старуха как ребенок заливалась смехом, когда очередной игрок пытался выполнить задание. А потом она требовала, чтобы ее племянница сыграла на рояле. Возражать было бесполезно — Лиза играла, и в один из таких случаев, выпадавший на день рождения хозяйки гостиницы, пела Медея Михайловна. Покинув театр, Чарквиани пела только один раз в год и только для узкого круга «Мавритании», по случаю именин Ольги Дмитриевны. Ее голос был по-прежнему прекрасен.

Затем обычно следовали фокусы и шарады. Вся женская половина компании была от них в совершеннейшем восторге, особенно графиня, Верочка и Елена Григорьевна. Дамы дружно хлопали в ладоши и просили еще и еще. Заканчивалось же все обычно сальными историями Орехова. Разгоряченного алкоголем и одобрительным ржанием Померанцева его несло, и Верочкино: «Ну. Алеке, довольно тебе», конечно, никак не могло остановить этот источник. Он иссякал сам, когда постояльцы начинали расходиться по своим номерам спать.

В тот год было все как обычно. Февральские гости «Мавритании» прибыли в полном составе, но Ольга Дмитриевна обратила внимание, что Алеша еще сильнее похудел. Его черты стали тоньше, он сделался красивей, но какой-то грустной декадентской красотой. Красота эта магнетизировала предчувствием скорого увядания, создавая вокруг юноши ореол печальной тайны.

Потапова давно чувствовала свою власть над Яличем. От нее не могло ускользнуть, как он всегда благоговейно смотрит на нее, как ищет ее глазами в ресторане или в холле, как ждет случайно оброненной фразы в его сторону.

«Милый мальчик», — говорила Ольга Дмитриевна Медее Михайловне.

«Милый и бесконечно влюбленный в тебя, — отвечала ей Чарквиани. — И я порой думаю, что он вовсе не от чахотки сохнет, а от безответной любви, дорогая».

Подруги лукаво улыбались и принимались за другие темы разговора.

Было в этих улыбках что-то нехорошее, холодное, мучительское, словно им обеим доставляли удовольствие страдания Ялича.

На свой день рождения Ольга Дмитриевна по традиции устроила для гостей праздничный ужин в ресторане с неизменными цыганами и фейерверком. Все было как всегда, но присутствующие обратили внимание, что Ольга Дмитриевна сегодня казалась особенно веселой — исступленно веселой.

«Не к добру это, — шептала Елена Григорьевна Верочке. — Что-то да будет, вот увидишь».

Когда Ольга Дмитриевна вышла на балкон, чтобы подышать воздухом, за ней следом вышел Алеша Ялич.

«Зачем вы здесь? Простудитесь, этого вам еще не хватало», — пыталась ругаться Потапова.

«Я все хотел у вас спросить. Вот у вас день рождения, да? У вас муж и две дочери, а вы не с ними сегодня. Почему так?»

Ольга Дмитриевна удивленно посмотрела на Ялича. Затем она подошла к нему очень близко, провела тыльной стороной ладони по щеке Алеши и, взяв его за руку, увлекла за собой обратно к гостям.

Уже после фейерверка, когда гости вернулись в гостиницу и пошли пить чай, Лидия Антоновна долго не могла отыскать своего сына.

«Вы не знаете, где мой Алеша?» — спрашивала она у Медеи Михайловны.

Чарквиани в ответ пожала плечами.

«Должно быть, Ольга Дмитриевна знает, — рассуждала сама с собой Лидия Антоновна. — Последний раз я видел Алешу, когда он вальсировал с ней. Да, но где же и она? Ее я тоже давно не вижу. Вы не…»

Но Чарквиани поспешно удалилась.

На следующий день у Лидии Антоновны состоялся серьезный разговор с Ольгой Дмитриевной.

«Как же так, милая, — возмущалась Лидия Антоновна. — Он же совсем мальчик по сравнению с вами! Вы же почти как мать ему. Ну, его еще как-то можно понять, но вам-то зачем это, голубушка?»

Ольга Дмитриевна смотрела в окно и отвечала на это совершенно спокойно и даже равнодушно:

«Другая вместо ваших слов, сказала бы спасибо, что ее сын перед смертью стал взрослым мужчиной…»

В тот день Лернеру пришлось применять все свое врачебное искусство, приводя в чувства Лидию Антоновну. Та лежала у себя в номере и все причитала: «Да будь проклята она, бессердечная!»

На следующее утро Ольга Дмитриевна покинула Ялту, а Яличи съехали в другую гостиницу.

Меньше чем через год после этого умер Алеша, а Ольга Дмитриевна за границей тайно разрешилась от бремени. Деликатность истории заключалась в том, что девочка оказалась карлицей, и ее судьбой вроде бы занялась бездетная Медея Михайловна Чарквиани.

Впрочем, дальнейшее продолжение истории абсолютно неизвестно.

Глава XIV, повествующая о кризисе поиска концепции Дворца

Подошло время сдачи директору новой концепции. Стоит признать, что у нас получилась полная ерунда. Зина предлагала развитие Дворца в системе переплетающихся квестов. Максим Петрович ратовал за возрождение старых советских методик, Рита считала, что Дворцу необходимо уйти в проектную деятельность. Таня поддерживала всех понемногу, а Петя вообще ничего путного так и не смог сформулировать. В итоге я обобщил несколько возможных направлений и отдал все это Ванде, которая туда же добавила междисциплинарное обучение, и в таком вот винегретном виде документ лег на стол нашему директору. Я знал, что все это не годится, поэтому, когда нас с Капраловой вызвал к себе Горовиц, приготовился держать удар.

— Я думал, государство платит зарплату специалистам, — начал директор.

На нас он не смотрел, тер нос, дул губы и вообще всячески давал понять, что ужасно обижен. Могло показаться, что нанесенная ему обида связана не с работой, а с какими-то очень личными обстоятельствами, то есть все это смахивало даже не на обиду, а на серьезнейшее оскорбление с нашей стороны.

— Это что? — показывая на текст, спросил Горовиц.

— Наши предложения, — ответил я, не решаясь назвать это концепцией развития.

Горовиц скривился:

— Если это концепция, значит, я — хрен поросячий.

Мне стало смешно от этой фразы, но я постарался сдержаться, а вот Ванду приведенная ассоциация озадачила, о чем сообщали ее пунцовые щеки и приоткрытый рот. В других случаях она бы давно уже что-нибудь говорила, но сейчас просто замерла. Я все-таки не смог, видимо, подавить улыбку, потому что услышал директорское:

— Разве я сказал что-то смешное?

Если честно, то да. Но я не стал ничего такого говорить, потому что сказанное мгновенно было бы расценено как дерзость, и тогда началось бы…

Горовиц сделал глубокий выдох. Он напоминал сейчас школьного учителя, который в сотый раз принимается объяснять своим бестолковым ученикам урок.

— Я хочу, чтобы наш Дворец зажег что-то новое, а не занимался чужими перепевками. Мне пообещали грант. Это очень хорошие деньги, на которые можно сделать действительно многое… И я хочу не просто отремонтировать Дворец, я хочу всю его работу пе-ре-фор-ма-ти-ро-вать.

— В прошлый раз вы ничего не говорили про грант, — перебила его Ванда, поправляя очки. В ее глазах я увидел интерес, который появлялся всегда, когда речь шла о деньгах.

— У нас целый методический отдел, — продолжал директор, не обращая внимание на реплику своего заместителя. — Я жду, когда уже он заработает по своему прямому назначению. Сейчас это роскошь — в таком маленьком Дворце держать методотдел. Я не расформировываю его не потому, чтобы отдать дань выдающейся истории, но главным образом по той причине, что жду от него результат. Вы — это мой аванс. Понимаете?

Он смотрел на меня в упор, всем видом показывая, что его предупреждение очень серьезно. Смекалистая Капралова тотчас сообразила, против кого сейчас надо дружить, и также устремила свой взгляд в мою сторону, полный солидарности с шефом.

— Хорошо, мы переделаем… — только и оставалось мне ответить. — И все же, что вы хотите видеть? В какую сторону нам думать?

Горовиц мотнул головой, что можно было понимать: «Если б я знал точно, то не спрашивал».

— Должно быть что-то оригинальное, — ответил он слегка раздраженно, — что может захватить детей и стать тем событием, которое даст им возможность найти себя.

Хотя я и ответил «понятно», но на самом деле не понял ничего. Директор, видимо, прочитал это по моему лицу и дал нам теперь месяц. Задание отныне адресовалось конкретно методотделу. Ванда в душе ликовала — не ожидала, что так легко будет освобождена от этого непростого поручения.

— У меня есть идея профилизации Дворца. — напоследок, не выдержав, бросил директор. — И есть человек, который знает, как это сделать. Я хочу, чтобы вы понимали: если вы не предложите мне ничего интересного, то он вместо вас будет воплощать свой проект на вашей должности.

Конечно, было бы справедливым, если бы я знал о том самом конкурирующем проекте, с которым Горовиц вынуждал меня соревноваться. Однако я не сильно расстроился. Пусть бы даже и знал — эта информация никак не могла повлиять на тот путь, который я старался нащупать. Чуть позже Ванда рассказала, что директор серьезно задумался над тем, чтобы устроить во Дворце технопарк и что «этот вопрос почти решен».

— А как же все те, кто сейчас работает? — спросил я.

В ответ она злорадно улыбнусь.

В тот же день, когда я выходил из столовой, мне позвонила Медуница:

— Егор Степанович, завтра восемь утра вы едете с Ильей Борисовичем и Вандой Сергеевной на форум.

— Какой еще форум? — спросил я.

— Артековский.

Неотъемлемая часть менеджмента нашей администрации — в последний момент подключать людей к участию в плановых, давно известных делах, занимавших прочное место в календаре предстоящих событий. Я, конечно, прекрасно знал о форуме в «Артеке», равно как и о том, что меня не собирались туда брать. Горовиц был слишком занят собственной персоной, чтобы думать еще и о развитии своих сотрудников, а Капралова всегда боялась подпускать кого-то к директору на близкое расстояние. Однако утреннее совещание внесло-таки свои коррективы. Возложившая на меня столь высокую ответственность дирекция Дворца не могла теперь не взять меня туда, где собирались суперпрофессионалы дополнительного образования.

Мы приехали пораньше. На футбольном поле артековского стадиона был разбит палаточный городок. Вдоль всего периметра стояли изящные белоснежные шатры с арочными окнами и шпилями, увенчанными флажками. Это выглядело настолько не из нашего мира, что можно было подумать, будто легендарная ялтинская киностудия вдруг восстала из праха, чтобы воздвигнуть декорации рыцарского турнира для экранизации романа Вальтера Скотта. Ну а дети, они наверняка подумали бы о каком-нибудь турнире по квиддичу из мира Гарри Поттера, ведь расстояния между шатрами такие немаленькие, что летающие метлы оказались бы тут весьма кстати.

Все было очень респектабельно. В лаунж-зоне, где находилась информационная стойка, под буржуазный саксофон мило чирикала очкастая интеллигенция, сидевшая в удобных креслах среди кадок с цветущими бугенвиллеями и нарядными помпонами самшита. Большинство присутствующих хорошо знали друг друга, поэтому искренне радовались тому, что тусовка снова воссоединилась. Весь стадион был полон сумасшедшими, но определенно милыми чудаками, избравшими подвижничество просвещения в качестве главного дела всей своей жизни. Я обратил внимание, что Горовиц прекрасно чувствовал себя среди них и был уважаем. Как только мы приехали, его тотчас облепила стайка почитательниц, с которыми он тут же принялся острить на свой хамоватый манер, вызывая у последних бурю восторга. А вот Капралова казалась полностью инородным телом. Она вклинивалась в кружки гостей и даже премило беседовала с кем-то, но невозможно было не заметить, что она состояла совершенно из другого теста, хотя такие, как она, разумеется, здесь тоже блуждали.

Пока Ванда налаживала мосты, я воспользовался моментом, чтобы все как следует рассмотреть без ее комментариев.

На поле царила приятная суета.

— Ты не видела Веретельникова? — спрашивала черноглазая пигалица в узкой юбке у конопатой, подстриженной под мальчика девушки.

— Пять минут назад он был в шатре «Феодосия», — отвечала та.

— Катя, срочно найди его и приведи к стойке информации.

Черноглазая была, видимо, представителем оргкомитета. Уже одной своей конституцией она, казалось, была благословлена на работу, требующую всё и везде успевать. «Пролезет в любую щель», — именно так думалось о ней.

— Миша, — окликнула девчушка полного парня, — зайди в «Керчь», там проблемы со звуком.

— Вика, мы не найдем коробку с нашей литературой, — говорила женщина с пышным бюстом, вынырнув перед черноглазой откуда-то из-за ее спины.

— Ну хоть это можете решить без меня? Мы вчера все привезли и оставили в «Севастополе». Ищите сами.

Затем у Вики зазвонил телефон.

— Нет, к сожалению, мы не можем ничего менять в программе! — сказала она вежливо, но твердо. — Это невозможно. Я ничего об этом не знаю. Сейчас подойду.

Она скрылась из поля зрения, чтобы разрешить очередной вопрос.

На зеленой лужайке вожатые играли в серсо. Сцена была совершенно буколическая — пастушки подбрасывают высоко в воздух обручи, а ловкие юноши ловят их своими шпагами; другие вожатые играли в городки, третьи — в бадминтон. Но в этой безобидной праздности ощущались атмосфера приготовления к форуму и легкое волнение по этому случаю. Большой павильон — артековский Манеж, где должно было состояться открытие, — неспешно заполнялся людьми. Однако многие, как и я, все еще слонялись по этому рыцарскому стану. Ажурные металлические столики кафе и стулья под зонтиками аристократически соблазняли задержаться, но я не дрогнул. Вместо этого я заглянул в один из шатров. Модератор, как заботливый мажордом, встретил меня приветливой улыбкой. Здесь все было готово к началу действа.

В целом, мне понравилось на форуме, тусовка явно не подвела. Среди откровенной белиберды встречались и весьма достойные выступления. Узнать, где идет интересный трек, было просто. Это как в торговом центре: там, где больше покупателей, — самые приятные цены. Примерно то же самое наблюдалось и здесь: в палатке у хорошего спикера народ толпился в дверях, а лица слушателей были наполнены священным трепетом.

Впервые я убедился в том, что слово «звезда» может быть отнесено не только к шоу-бизнесу, но и к сфере образования, со всеми вытекающими: поклонницами, автографами, фотографиями на память, сотнями вопросов и просьб.

Один из гостей форума был вообще мега-звездой. Элегантному пожилому мужчине с глубокими залысинами не давали и шагу ступить, чтобы не засвидетельствовать свое почтение. Очевидно, он давно привык к своей статусности, однако вел себя очень просто и вместе с тем необыкновенно изысканно. Вальяжно расхаживал, опираясь на трость, шея повязана платком от знаменитого итальянского бренда. Жест всегда был скупым, но полностью осмысленным. Он постоянно улыбался и шутил. Ни на шаг от себя его не отпускал персональный сопровождающий, который выполнял функции секретаря, прислуги и телохранителя. Помощник довольно быстро отшивал навязчивых коллег, как, например, нашу Капралову, но впоследствии я заметил, что к мэтру привязалась-таки какая-то блондинка с утиными губами. Было видно, как она изо всех сил изображает интерес, как старается быть умницей, всячески выказать ему свое безграничное уважение. Он же заливался перед ней соловьем и травил анекдот за анекдотом. «Боже мой, и этот туда же!» — подумал я.

Я побывал на его выступлении и смог убедиться: пожалуй, он действительно оправдывал то внимание, что ему оказывалось. Заслуженный учитель, директор экспериментальной московской школы, он обладал добрым сердцем и искренне любил своих учеников. Как великодушный Дон Кихот Ламанчский, он верил в преображение мира благодаря возвышенному действию. В его школе вместе со здоровыми детьми учились дети со страшными диагнозами, и он был убежден, что событие, способное приблизить мечту ребенка, преисполнено целительским свойством. Если сильное мрачное потрясение может вызвать тяжелый недуг, то такое же сильное, но уже счастливое, способно полностью излечить. Из своей многолетней практики мэтр вещал о множестве подобных примеров, убеждая слушателей в своей правоте.

Пару раз я пересекался с Горовицем. Впервые я видел его таким возбужденным, таким собранным, не «Студнем», а готовым жить.

— Ну как тебе? Нравится? — спрашивал он. — В следующем году мы будем представлять здесь наш опыт.

Он похлопал меня по плечу и быстрой походкой последовал дальше.

К вечеру погода сильно испортилась. После обеда над Аю-Дагом нависла большая жирная туча. Дождавшись, когда солнце отправится спать, она затянула свою «тучкину песню» в виде бешеного холодного ливня. В свете прожекторов было видно, как хлещут косые капли дождя, делая зеленый газон стадиона еще сочнее. Тех, кого дождь застал на поле, поспешили в большой павильон, вжав голову в плечи. Я тоже поспешил. Через лопнувшую подошву ботинка на правой ноге я чувствовал, что моя походка стала причмокивать, и сейчас это могло истолковываться лишь одним образом — мне здесь понравилось.

Глава XV, рассказывающая о ложной и настоящей, но безответной любви во Дворце

Какой же Дворец без интриг? Возможно ли без них, особенно там, где делается образование, вершится творчество и есть люди? Очевидно, что нет. И в нашем Дворце были свои интриги, имеющие отношение к вечной теме любви.

Первая история касалась любви только на беглый взгляд. В ней возмутительницей всеобщего спокойствия стала Тамара.

Однажды во Дворце вдруг обнаружили ее активность, связанную с поиском денег взаймы. Поочередно, с разницей в неделю, Анциферова заняла денег у Агнессы Карловны, Виталия Семеновича, Максима Петровича и Тани. Деньги она просила на неделю, но не возвращала уже второй месяц. Я узнал об этом случайно от Бережной.

— Не знаю уже, как с ней разговаривать, — жаловалась Таня. — Скоро уже два месяца будет, как она мне должна.

— А что она отвечает? — поинтересовался я.

— Говорит, что скоро отдаст обязательно, просит еще подождать.

— Может быть, мне с ней нужно поговорить?

— Не знаю, поможет ли это? Давайте чуть позже.

Но чуть позже мы узнали лишь о том, что ряды жертв Тамары пополнили Кирилл Завадский и Толик Цаплин. Люди шептались между собой, придумывали разные небылицы и с нетерпением ожидали, чем закончится эта история. А однажды к нам в кабинет заглянула Медуница.

— Ой, коллеги, как хорошо, что вы все здесь, — немного кокетливо протянула Инга Кузьминична.

Она всегда так разговаривала — томно, будто манерничала. Из-за образа эдакой блондинки на красных шпильках и в больших солнцезащитных очках-бабочках Инга могла показаться легкомысленной, а то и вовсе глуповатой, но это было не совсем так. Мне, например, она была очень симпатична. Я ценил ее за доброту и обостренное чувство справедливости. Да, она была, как это сказать… немного странной в своей манере поведения, но зато очень искренней. Если Инга Кузьминична вдруг оказывалась невольной свидетельницей ущемления чьих-то прав, она тут же старалась вмешаться и при этом была способна на смелые, а то и вовсе отчаянные поступки. Она не ходила вокруг да около, а, как правило, сразу говорила человеку в лицо, что он не прав. Не раз ей влетало от директора за то, что она «лезла, куда не на надо», но она все равно лезла.

— Коллеги, я пришла вас предупредить, — сказала Инга. — С нашей Тамарой происходит, видимо, что-то нехорошее — она у всех подряд занимает деньги и не отдает. Смотрите, будьте осторожны.

Максим Петрович и Таня переглянулись.

— Вовремя же вы нас предупредили, дорогая, — ехидно заметил Агарев. — Мы с Бережной уже попались в этот капкан.

— Но я сама только вчера узнала, — стала оправдываться Инга Кузьминична, восприняв укор слишком серьезно.

— А администрации известно об этом? — поинтересовался я.

— Не знаю. Я с директором об этом еще не говорила.

Мы поохали, поблагодарили Ингу, и она ушла.

— Ничего не понимаю, — причитал Максим Петрович. — Тамарку я знаю лет двадцать, никогда за ней такого не водилось.

Действительно, все это выглядело крайне странно. Тамара производила впечатление собранной и цельной личности, она не могла быть настолько глупой, чтобы так ославить себя там, где работает. У нее был мужской ум, способный к серьезному анализу развития ситуации. Тамара была хамоватой, подчас грубой, но вовсе не дурой.

Когда я возвращался с работы вместе с Витькой, спросил у него:

— Что там с твоей начальницей происходит? Она у тебя тоже заняла денег?

Он засмеялся в ответ:

— Нет, потому что знает, что у меня нет никаких сбережений. А вообще, да, она какая-то сейчас странная.

— Нервничает?

— Напротив, вся такая радостная, аж светится, и очень часто бегает кому-то звонить по телефону. И ко мне почти не придирается. У тебя она тоже заняла?

— Кстати, нет. Меня почему-то она пропустила.

Но Анциферова действовала, очевидно, по какому-то своему расписанию, в котором я стоял почти в самом низу. На следующий день она зашла к нам в методотдел.

— Привет. Можно тебя на балкон на пару слов?

Мы стояли на балконе, и я, зная наверняка, о чем пойдет разговор, пытался придумать, что ей ответить.

— Ты не мог бы мне одолжить двадцать тысяч до завтра? — сразу спросила она, без всяких прелюдий.

— Нет, — неожиданно для себя прямо ответил я.

Тамара вопросительно посмотрела на меня. Этот взгляд означал: «А что такое?» Она ждала какого-то пояснения моего отказа.

— Тамара, извините, у меня сейчас нет таких денег. И потом…

— Что «и потом»? — спросила она.

— Вы, кажется, должны половине Дворца? У вас что-то случилось?

Тамара резко отвернулась, замерла на несколько секунд, затем снова повернулась ко мне и, пытаясь изобразить улыбку, бросила:

— Ладно, давай.

Конечно, я не хотел обижать ее, хотя она и заслуживала хорошей трепки. В конце концов, кто я такой, чтобы читать ей нотации? «Никогда не пытайся что-либо советовать людям, если они у тебя не просят» — это правило я усвоил в какие-то дородовые времена и никогда его не нарушал, даже по отношению к людям, которые были зависимы от меня. Разве что иногда, когда нужда была настолько очевидной и я точно знал, что могу в этой ситуации помочь человеку, я осторожно давал подсказку. Но даже в этом случае я твердо знал, что не переступаю то самое правило.

В деликатности нет алгоритмов, и это плохо, потому что это означает, что ей нельзя научиться. Дворец был очень неделикатным местом. Я долго не мог привыкнуть к здешним колючим людям, к упрямому желанию обособиться и презрению к окружающим. Придя сюда, я хотел обрести друзей, но в лучшем случае получил лишь холодную нейтральность. Таков был мир Дворца, так уж он оказался устроен.

Мой короткий разговор с Тамарой, естественно, не возымел никакого действия. Напротив, все стало усугубляться. Через несколько дней в столовой ко мне за столик подсела возбужденная Инга Кузьминична.

— Я возмущена! У меня нет слов! — задыхаясь, говорила она. — Вы представляете, несколько минут назад мне позвонили коллекторы и начали угрожать. Сказали, что я якобы значусь поручителем у одной женщины, которая задолжала крупную сумму денег и просрочила все допустимые сроки выплат. Нужно ли называть имя этой дамы?

— Неужели Тамара?

— Как можно так подставлять человека? Это же низко! Я просто в шоке. После обеда я обо всем расскажу директору.

— Нужно обязательно поговорить с Тамарой, — заметил я.

— Да, безусловно, но мы будем говорить втроем — вместе с директором. Надо уже положить конец этому безобразию.

Вернувшись после обеда в отдел, пусть я особо и не думал про это, но все равно невольно, что называется, прислушивался к шорохам Дворца, ожидая какого-то взрыва. Все казалось, будто вот-вот наша дверь распахнется и кто-нибудь вбежит, чтобы поделиться жутким скандалом. Но, к моему удивлению, ничего похожего не случилось. Более того, ни Максим Петрович, ни Таня в оставшееся до конца рабочего дня время даже ни разу не вспомнили о своей должнице.

На следующей день в столовой теперь уже я подсел к Медунице.

— Как ваш вчерашний разговор? Состоялся? — спросил я.

Инга разочарованно жевала салат.

— Состоялся, — флегматично ответила она.

— Ну и? Чем все закончилось?

— Все закончилось тем, что директор сам одолжил ей денег.

— Как? — искренне удивился я.

— Да, именно так. — Инга сделала глоток напитка из шиповника. — Когда я ему все рассказала, он вызвал Тамару. Та, конечно, сразу все признала, сказала, что не думала вовсе, что история так далеко зайдет, что она в очень непростой ситуации и сбилась с ног, чтобы найти денег. Дальше я решила оставить их наедине, потому как тема такая деликатная… а затем, не подумайте, что я подслушивала, я просто зашла, чтобы передать на подпись бумаги, так вот, я услышала, как Горовиц у нее спросил, сколько ей нужно. «Сто тысяч», — ответила Тамара. «Приходите завтра за деньгами», — сказал на это ей директор.

— Ну и дела, — отреагировал я подростковой фразой.

— А сегодня утром, когда ехала в автобусе на работу, я видела довольно странную сцену. — Инга Кузьминична сделала эффектную паузу. — Я увидела Тамару за рулем дорогой машины с открытым верхом, марку я не знаю, я в машинах не разбираюсь. Рядом с ней сидел красивый брюнет, примерно одного возраста с нашим Порослевым. Я знаю, что у Тамары есть какая-то старенькая машина, а тут вдруг такое. И что это за парень был рядом с ней?

Я пожал плечами, дескать, «кто ее знает, что там у нее».

— Может, гости какие приехали?

Инга недоверчиво покачала головой.

На этом эпизоде слухи о непонятном спутнике Анциферовой не прекратились. Через пару дней Рита сказала, что видела Тамару в торговом центре с неизвестным молодым парнем, которому они выбирали костюм, а затем, уже на выходных, мы с Витькой застали их в «Ветерке».

В ту субботу я уже собирался лечь спать, как мне позвонил Витек. Он звал меня посидеть в баре, чтобы обсудить новый фильм Тарантино, который только что посмотрел в кинотеатре. Я не хотел никуда идти и не пошел бы, не будь причина столь уважительной. Сам я видел этот фильм днем ранее, впечатления были еще свежи, и мне хотелось ими поделиться.

Было уже около полуночи, когда в «Ветерок» пришла Тамара со своим спутником. Они были уже «тепленькие», и, наверное, поэтому Тамара нас не замечала. О чем они говорили, я не слышал, но мне было хорошо видно, как она широко ему улыбается, смотрит маслеными глазами в его глаза. Время от времени Тамара по-свойски клала руку на плечо парню или обнимала его за шею. Парень был красив, но вместе с тем в нем заключалось что-то неприятное, из серии профессионального самолюбования. С первого взгляда я понял, что этот тип — порядочная сволочь.

— Вот, молодец, как отрывается, — сказал Витек, заметив в баре свою начальницу.

— Ты думаешь, это ее племянник? — спросил я.

— Племянник, племянник, чей-то, безусловно, племянник. Ну, шельма, — смеялся Витька.

Мне вдруг стало совестно оттого, что мы оказались внезапными свидетелями столь неформального общения, поэтому, не желая быть обнаруженными этой парочкой, наше обсуждение фильма продолжилось уже на набережной.

«У Тамары завелся молодой любовник», — так шептались во Дворце в середине следующий недели. Уж слишком часто их теперь видели в разных частях города, причем в довольно недвусмысленных ситуациях: то они держались за руку, то сидели в обнимку на скамейке. Тамара, хотя и не выглядела беззаботной, но явно была счастлива. Раньше с Фирузой они — должно быть, из-за своей некоторой грубости и угловатости — напоминали мне двух стареющих лесбиянок, а теперь в Тамаре появилась приятная женственность. И самое главное, наконец подруги перестали ходить всюду вместе, а значит, как минимум у одной из них появилась личная жизнь.

Личная жизнь… Дворец безжалостно отбирал ее у своих обитателей. И это касалось не только наличия мужей или жен, но и серьезных интересов и увлечений вне работы. Больше половины сотрудников были без пары, другая половина жила ограниченными интересами работы. Это было очень печально. Одной из преданных узниц Дворца была как раз Тамара Анциферова. Она изматывала себя и детей бесконечными репетициями: детей — меньше, потому что они менялись, себя — больше. Она продумывала каждую мелочь, будь то костюмы, декорации, свет или музыка. Именно поэтому ее спектакли всегда выходили очень добротными, словно с конвейера, почти полностью лишенными глупых детских ляпов и накладок. И все они как две капли воды были похожи друг на друга, что, впрочем, никакого давно не раздражало во Дворце. «Ну в самом деле, это же режиссерский почерк», — оправдывала подругу Фируза перед каким-нибудь придирчивым родителем.

Правда вскрылась, как это часто бывает, совсем внезапно. Как зимний черноморский шторм, она мгновенно обрушила все наши гипотезы, не оставив камня на камне от такого логично придуманного объяснения поведения коллеги. Всеобщему удивлению не было границ, когда стало известно, что за всем этим не было никакой любовной истории. Но разве мечту нельзя отнести к таковой? По-моему, это и есть самая настоящая любовь, только даже еще более высокая.

Когда все поверили, что Тамара тратит деньги на молодого любовника, она решила раскрыть карты. В обеденный перерыв пригласила всех на чай в актовый зал, чтобы разделить с коллегами «одно радостное событие своей жизни». Все, разумеется, подумали, что Анциферова объявит о помолвке или что-то в этом роде. Предположение почти подтвердилось, когда в зале был замечен тот самый пижон и еще несколько типов, очевидно, его друзей.

Тамара подняла бокал с шампанским и начала свою речь:

— Дорогие друзья, прежде всего я хочу попросить у каждого из вас прощения, особенно у тех, у кого я занимала деньги, кстати, сегодня я все верну. Но я не оправдываюсь, потому что сделала все умышленно и осознанно и, простите, не жалею. Я заключила это глупое пари, что все поверят, будто я завела себе жигало, на которого спускаю огромные средства. Честно скажу, для меня эта роль оказалась сложной, очень далекой от настоящей меня. Мне так стыдно было ее играть… К тому же тема довольно щекотливая в отношении деловой репутации педагога, и я понимала, что хожу по лезвию бритвы… Это мой безбашенный однокурсник Славка, — Тамара показала на мужчину с заметно поседевшей шевелюрой, — это он подбил меня на пари, а рядом с ним — его сын Гена, исполнивший роль того самого альфонса.

— Ну и дурачки, — смеясь проговорила Ванда.

— Я так понимаю, вы захотели впустить театр в наши серые будни, — флегматично пошутил Горовиц.

— Наверное, все же в свои будни, — поправила его Тамара. — У меня была давнишняя мечта встретить рассвет на воздушном шаре в Каппадокии. И вот теперь билет туда и обратно, отель и сам подъем на воздушном шаре у меня в кармане. Конечно, я бы смогла найти возможность и сама туда съездить, но когда вот так… Я не смогла устоять, чтоб не вовлечься в игру.

И мне стало сразу все понятно: и актерская натура Тамары, и азарт, увлекший ее в это приключение. И я подумал, как хорошо, что она это сделала, но только жаль, что все остальное оказалось неправдой.

И все же настоящая, но неразделенная любовная история в нашем Дворце была. Своей странностью и страстностью она, наверное, отчасти компенсировала царившую здесь нелюбовь. Это был самый настоящий безответный любовный треугольник, объединивший совершенно непохожих обитателей Дворца.

Первой стрелу Амура пустила Аннушка. Она метила в Кирилла Завадского, промахнулась, а может быть, и попала, но только дело в том, что Завадский грезил другой амазонкой.

Молчаливый, сдержанный, тактичный Кирилл, конечно, долгое время воспринимал помощницу Агнессы Карловны как неприятное насекомое. Горластая Аннушка если и не пугала его, то, во всяком случае, заставляла избегать больше, чем всех остальных. Он был замкнут, но даже если оставить это за скобками, она была бы последней во Дворце, с кем бы он захотел поболтать или пообедать за одним столом.

Аннушка начала свою атаку с того, что стала приносить Завадскому свежую подписку по психологии. Повод дал сам Кирилл — он проявил неосторожность и спросил, что есть нового в библиотеке по арт-терапии. Уже на следующий день она притащила целую кипу литературы, среди которой, правда, только один источник подходил под нужный запрос. Завадский поблагодарил и оставил все у себя. В течении недели влюбленная Аннушка продолжала приходить с журналами. Изображая огромный интерес, она задавала множество вопросов по самым разным темам психологической науки. Как зачарованная смотрела на предмет своего обожания, когда он начинал что-то рассказывать. Завадский удивлялся ее интересу, а точнее, абсурдности ситуации. Ну разве могло быть между ними что-то общее? Ведь их совершенно ничего не связывало, кроме работы под одной крышей. Между тем он проявлял чудеса терпения. В какой-то момент Завадский перестал давать развернутые ответы на поступающие от своей воздыхательницы вопросы, тем самым не оставляя ей повода задерживаться в его кабинете. Но это не дало нужного эффекта. Аннушка тоже сменила тактику — теперь она больше говорила сама, а Завадский слушал или делал вид, что слушал.

Несмотря на то что Кирилл вел себя непробиваемо, Аннушка светилась от счастья.

— Ты что, влюбилась? — спросила однажды у нее Агнесса Карловна.

Аннушка ничего на это не ответила, только густо покраснела.

Влюбившись в Завадского, Чеснокова стала на редкость покладистой в работе: она теперь не только не перечила Агнессе Карловне, а напротив, старалась, чтобы та ее почаще хвалила. Ее усердие не знало границ — так замечательно к лицу ей была влюбленность. Все это было невероятно трогательно, и вскоре все во Дворце узнали, что Аннушка перестала быть такой грубой и жесткой, какой была прежде; что в ней появилась даже какая-то нежность. Постепенно и Завадский изменил к ней отношение. Он поймал себя на мысли, что теперь сам ждет ее прихода в свой кабинет.

«Черт-те что», — думал он.

Дважды за короткое время эта женщина смогла вызвать в нем глубокое удивление, причем совершенно разного свойства. Первое шло от его собственного высокомерия, второе — от того, что он все-таки смог к ней привязаться. Завадскому нравилось ощущать в себе эти изменения в восприятии одного и того же человека. Впрочем, ни о каких ответных чувствах речи, конечно, не шло. Более того, на фоне ощущения привязанности к Чесноковой Завадский вдруг почувствовал интерес к совершенно другой особе.

Особу эту звали Зина Дрозд. Она ничего не делала, чтобы пленить сердце Кирилла, просто сидела себе за своим столом и порой проходила мимо кабинета психолога в туалет. Кто бы мог подумать, что этот путь может оказаться связан с возвышенными романтическими переживаниями… Возможно, это из-за Дворца, который все переиначивал на свой непонятный лад, как шляпа Волшебника из «Муми-троллей».

Однажды во время тренинга Завадский услышал звонкий смех в коридоре. Это почти полностью выбило его из процесса и заставило все занятие думать о той, кому мог принадлежать этот смех. Почти ни с кем не общаясь во Дворце, Завадский не мог узнать обладательницу. Смех не выходил у него из головы весь день и вечер, и даже ночью ему приснилась звонко смеющаяся, бегущая по волнам дева с морской раковиной в руках и жемчужным ожерельем на шее.

С тех пор Завадский, как рак-отшельник, засел в засаде в своем кабинете и решил, что теперь обязательно узнает ту, кто так необыкновенно смеется. Проводя тренинги, он всегда держал во внимании, что происходит в коридоре, но всегда немного боялся, не померещилось ли ему все это несколькими днями ранее. И вскоре он услышал знакомый голос. К счастью, ничего не мешало Кириллу ринуться в коридор, и там он увидел болтающую по телефону Зину. Так его Бегущая по волнам облеклась плотью и кровью.

С этой минуты Завадский начал думать о способах сближения с Зиной Дрозд. В силу особенностей характера он не мог подойти и пригласить Зину в кафе, да и она была не такой, чтобы с маху принять это приглашение. Самым верным путем к началу общения могла быть только работа, но во Дворце их ничего не связывало. Тогда Завадский придумал программу, объединяющую психологические тренинги и обучение иностранным языкам. Это была превосходная идея. Она понравилась и мне, и Зине.

Программа получилась интересная. Ее авторы с полным правом могли рассчитывать на довольно высокий образовательный эффект и в отношении прогресса в изучении иностранного языка, и в смысле развития общих коммуникативных способностей взаимодействия в группе. Часть занятий по программе требовала присутствия двух педагогов. Зине было хорошо и удобно работать с Завадским, но никакого личного интереса он у нее не вызывал. Когда Кирилл однажды предложил ей сходить куда-нибудь вечером после работы, чтобы обсудить ход курса. Зина недоуменно отвечала:

— Не нужно. Зачем куда-то идти, если можно обсудить все здесь?

Но Завадский не отступал. Он делал Зине небольшие подарки — то книжку, то изысканный зеленый чай, то сладости. Сначала Зина ничего не брала, но затем махнула рукой и все подаренное приносила в методотдел.

— Пусть дарит. Пользуйтесь, коллеги, — говорила она нам, — только он этим ничего не добьется. Я так ему и сказала.

Завадский ухаживал за Зиной скромно, но красиво, а самое главное — очень достойно. И когда все скромные методы привлечения к себе внимания были исчерпаны, Кирилл решился на дерзость. Однажды он пришел к нам в отдел с букетом роз, встал перед Зиной на колено и попросил выйти за него замуж. В ответ Зина молча взяла букет, вышла на балкон и швырнула его изо всех сил на манер дискометательницы. Букет зацепился в ветвях кедра и еще висел там какое-то время, напоминая всем нам о развернувшейся драме.

После этого случая из программы была устранена та ее часть, которая требовала присутствие двух педагогов одновременно. Зина почти не разговаривала с Завадским и делала вид, что его не существует.

— Ну что она, — говорила Рита Тане, — Кирилл интересный, умный парень. У нее же все равно никого нет…. Почему бы не попробовать повстречаться?

Со временем Завадский смирился с неприступностью Зины. Он снова заперся в своем кабинете, снова замкнулся.

— Да перестаньте вы уже ко мне ходить, в самом деле! Довольно! — наорал он однажды на Аннушку и теперь остался окончательно один, как и прежде.

Так Аннушка, Завадский и Зина Дрозд остались каждый при своем.

Глава XVI, рассказывающая о славной ялтинской набережной и ее необыкновенных завсегдатаях

Ялту, как и любой южный приморский город, невозможно представить без набережной. А обитателей набережной можно по праву считать такими же городскими достопримечательностями, как исторические здания и памятники, только еще важнее. Ведь они те, кто определяет настоящий дух города. Скажем, Булгаков или Чехов, оказали честь городу тем, что когда-то жили здесь; теперь-то их нет, но на набережной есть свои маленькие безымянные звезды. Они живут здесь и сейчас, а не в прошлом, что в каком-то смысле даже важнее. Все они были мне дороги, и каждого из них я воспринимал не совсем персонально, а скорее как часть города, который однажды принял меня, за что я испытывал к нему огромную благодарность. Мы были незнакомы, но я знал почти все о них, потому что Ялта — очень маленький город, а они как-никак звезды, публичные люди…

— Купите трубочки, вкусные трубочки со сгущенкой, — жалостливо предлагал худенький мальчик лет двенадцати.

Он обычно стоял с подносом недалеко от почты, как стойкий оловянный солдатик. Впрочем, пару раз я видел его в Гурзуфе и Алупке. Мальчик был всегда верен своему образу: немного сутулился; тихий вкрадчивый голос, призывающий сквозь зубы покупателей; робкий взгляд, не решающийся смотреть в глаза прохожим. Мне все время было стыдно, что я не покупаю его сладкий товар. Но я продолжал упрямо не покупать его и никогда не видел, чтобы кто-то другой ел эти вафельные трубочки.

Было что-то жалкое и смешное в образе маленького продавца. Думаю, что это как-то связано с неестественным постоянством формы подачи товара. Ну не может человек всегда быть одинаковым, а этот мальчик был. Он всегда одинаково говорил, смотрел и ходил, словно из комедии масок. Тут надо сказать, что все звезды набережной своей односложностью представляли собой особенную ялтинскую разновидность уличного театра.

Поговаривали, что мальчик живет с отцом-инвалидом, который готовит сладости, и что якобы на это и существует их маленькая семья.

Однажды я спросил у него:

— Не хочешь как-нибудь заглянуть к нам во Дворец? У нас много всяких кружков, ты обязательно найдешь для себя что-то интересное.

Мальчик смотрел на меня так же жалостливо.

— Спасибо, — поблагодарил сквозь зубы. — Я люблю запускать воздушные змеи.

— А у нас как раз есть змеенавтика. Приходи. Придешь?

— Приду.

Но мальчик так и не пришел во Дворец — ни на змеенавтику, ни на другую программу.

Другой звездой набережной, а если точнее, Массандровского и Приморского пляжей, был молодой кудрявый мужчина, носивший очки и соломенную шляпу. Парень был по-своему экстравагантен. Ходил с поясом, к которому с обеих сторон были прикреплены небольшие «этажерки» с ягодами. В его речевке клубника всегда была «свежая крымская», малина — «ароматная», ежевика — «вкусная», а миндаль — «молодой», и никак иначе, как если бы текст рекламы согласовывался в самом министерстве коробейников. Мы так и прозвали его с Петей — Молодой Миндаль.

Еще один персонаж крымской комедии дель арте — ялтинский Остап Бендер. Его всегда можно было узнать по фуражке, полосатому пиджаку и длинному белому шарфу. Я не люблю, как говорит наш директор, «чужие перепевки» — уж лучше создавать свой образ, хотя, конечно, это гораздо сложнее. Вот и этот Остап больше походил на неудачливого клоуна. В нем не было и грамма виртуозной легкости и обаяния персонажа. Топорная работа. Но, кстати, именно этим он оказался для меня примечателен. Это была маска неудачника-двойника, совершенная в своем неуспешном смысле. Лже-Остап продавал маленькие книжечки — брошюрки с фельетонами собственного сочинения, что усугубляло впечатление его ненужности. Жалок тот автор, который предлагает всем себя, как портовая девка, но, опять же, в этом я видел своеобразную классику жанра, а потому ялтинский Остап был пусть фальшивой, но все-таки жемчужиной набережной.

Как и положено променаду, набережную украшали две музыкальные звезды. Приходили они не каждый день, но всякий раз с их появлением все вокруг заполнялось особыми вибрациями, благодаря тем нетривиальным инструментам, что были ими выбраны в союзники.

Реже всего здесь бывал студент со своим барабаном ханга. Я заметил, что появлялся он обычно во время пасмурной погоды, когда шторм испытывал на прочность волнорезы и периодически выплевывал морские брызги прямо под самые ноги прогуливающихся. Тогда и раздавались эти нездешние звуки, где отсутствовал всякий намек на мелодию. Какая-то резонирующая пульсация чего-то там: Земли, моря, космоса… Мрачное небо своими тучами словно специально накрывало условной крышей набережную для того, чтобы ритмы не могли рассеиваться в безоблачной легкомысленности, а сосредотачивались здесь без всякой утечки. Студент впадал в трансовое неистовство. Я даже не уверен, что он приходил сюда ради заработка. И я ни разу не слышал его голоса. Все это походило на шаманский ритуал, и верно, таковым и было на самом деле.

Другая музыкальная звезда — седая старушка с ксилофоном и добрым лицом. Лицо у нее было, как у типичной бабушки, круглое, чуть румяное, глаза улыбчивые. Она приходила на набережную почти каждый день. Встав в теньке под платаном, добрая старушка энергично отбивала молоточками по деревянным клавишам музыку народов мира. Деревянные бамбуковые трели становились ненавязчивым фоном летней суеты курортного города. Они по-домашнему приятно освежали, как если бы вы в самый зной выпили прохладный яблочный компот из глиняного кувшина. Добрая старушка располагала к себе сердечностью, и я часто видел, как отдыхающие с большим интересом стояли и беседовали с этой необычной исполнительницей. С ней невозможно было не заговорить, и она рассказывала про Ялту и окрестности, про то, куда лучше съездить, что нужно обязательно увидеть и купить.

В перечислении звезд набережной нельзя обойти вниманием близорукую художницу. Она разрисовывала красками крупную пляжную гальку. На отполированные морем голыши мастерица наносила паутину фантастических узоров — настоящие мандалы. Яркие и причудливые образы вряд ли были откуда-то заимствованы, разве что из собственных снов. Странная дева одержимо вершила свою работу, безусловно ощущая на то благословение свыше. Она не теряла ни минуты: придя на набережную, раскладывала свою коллекцию на скамейке и тотчас, приблизив близко-близко камень к глазам, принималась дорисовывать очередной шедевр. У меня даже слегка кружилась голова всякий раз, когда я становился свидетелем этой картины. Вечером я часто видел ее уходящей с набережной в сопровождении худого как жердь возлюбленного.

Набережная много потеряла бы, если бы не две другие женщины.

Первая, маленькая и дробная, сидела на раскладном стульчике рядом со входом в Приморский парк. Напротив она ставила еще один такой раскладной стул для клиента и миниатюрный столик. На картонке было написано: «Гадание по руке и на картах Таро — 500 рублей». Я толком никогда и не видел ее лица: панама и солнцезащитные очки с огромными стеклами топили собой его бо́льшую часть, но я понимал всю необходимость присутствия здесь этой дамы.

Вторым персонажем была толстая старуха. В косынке на татарский манер она сидела на табуретке и продавала травы, которые окружали ее в корзинах с трех сторон. Лаванда, розмарин, чабрец, душица, лимонник, шалфей, травяные чаи на любой случай — казалось, у нее было все, что только может произрастать в Крыму. Бабка не просто продавала травы. Я видел, что некоторым покупателям она давала лечебные советы и что-то даже записывала на листочек. Причем такое внимание травница оказывала далеко не всем, а лишь тем, кто, по ее разумению, особенно нуждался, и тем, кому она была в силах помочь.

По моему глубокому убеждению, все эти странные — каждый по-своему — люди были не просто ялтинцами. Вместе они составляли особую реальность, которая закручивала, словно в воронку. Не давала уйти в сторону, отвлечься и вела, как по трассе, к заветной цели. Расставленные неведомой силой, каждый на своем месте, эти проводники в другие миры, эти маленькие атланты держали город, и сколько еще их было — безымянных, чудных героев?.. Должно быть, немало. Причем они могли являться отнюдь не только в человеческом обличье. Ничто не мешало этим силам, обернуться, скажем, псом, что много лет ежедневно приходил на набережную встречать своего утонувшего хозяина.

Однажды я понял, что там, на набережной, — целая мифология. Мальчик с трубочками и Молодой Миндаль есть привратники-виночерпии, встречающие с дарами своих гостей. Отведать кисельные берега и молочные реки здесь — как принять причастие, а жалостливый тон и медовые заученные речи являют собой безусловное испытание для путников. Как в гигантской морской бане обходят эти ганимеды пляжные ложа разомлевших гостей, потчуя их жертвенной пищей. Прекрасный пролог для спектакля, старый как мир.

За поднятым занавесом обманка-Остап. Его фальшивость надо распознать, ее надо не выбрать, чтобы тем самым узнать настоящее — то, что нужно обрести. И тогда станет ясно, что невыбор — тоже активное действие, и даже более того — единственно верный путь познания. А затем близорукая русалка (очень не хочу называть ее кикиморой, на которую она, откровенно говоря, похожа гораздо больше), подобно Ариадне, выберет для гостя путеводный разрисованный голыш, который проведет его по лабиринтам. Путь будет выстлан душистыми степными и горными травами ведьмы-зельелюбивицы. Одни травы путнику нужно будет размять своими босыми ногами, чтобы затем бабка в старой жаркой кухне в огромных котлах могла бы сварить из них особый чай. Из других трав под шепот заклинаний она сплетет ему венец на голову. Это будет замечательный путь под соленый морской ветер, исполненный пряной торжественности и странных превращений. Как в паноптикуме предстанут невероятные персонажи, отобранные коллекционные экземпляры всевозможных видов существ из немыслимых человеческих и океанских историй, что поначалу может быть даже немного страшно, но ксилофоновая песня доброй старушки развеет все сомнения.

Долго ли идти? Долго. Верным признаком приближающегося апофеоза станут гулкие звуки огромного металлического барабана, самоотверженно извлекаемые немым барабанщиком, потерявшим однажды свою возлюбленную в посейдоновых глубинах. В тех же пучинах некогда сгинул хозяин гордого старого пса. Теперь пес одиноко сидит здесь для того, чтобы мы знали — нас всегда кто-то ждет, даже если мы с ним еще не знакомы. Тогда сердце и шаг перейдут на бег. Они будут ускоряться и ускоряться, пока глаза не увидят треножник, на котором, как на троне, восседает прорицательница. И тут она все расскажет, все станет ясным, а точнее, промытым, ведь мы на море. Откроются поры, задышится по-новому, и набережная ласковой волной вернет в привычный мир.

Глава XVII, где речь идет о покорении обитателями Дворца вершины Мангупа

Одиночество и внутренняя пустота, доведенные до абсолюта, заставляют человека отчаянно цепляться за тех, кто рядом, даже если рядом человек неблизкий и совсем уж случайный. Для отчаявшегося никакого значения не будет иметь отсутствие встречного желания у того, другого, проводить с ним время. Он сам вообразит, что захочет, и посчитает за правду. И чем большей властью наделен ищущий общения, тем ужаснее будет судьба его жертв.

Наша безумная Ванда с комсомольской одержимостью пыталась организовать нас на то, чтобы коллектив проводил вместе выходные. Разумеется, все оказывали серьезное сопротивление, но когда пряник был особенно заманчив, то, конечно, соглашались, как в тот раз, когда мы поехали на Мангуп.

— Коллеги, в эту субботу мы едем на Мангуп, — объявила однажды Капралова у нас в отделе. — Прошу к концу рабочего дня передать мне список желающих.

От методотдела поехали все, кроме Максима Петровича. Без жены он принципиально отказывался ехать, а у Ванды было такое деспотическое правило: едут только сотрудники, без своих вторых половин, детей, друзей и прочих. Формально она ссылалась на ограниченность мест в микроавтобусе, но на самом деле, и все это прекрасно понимали, ей было невыносимо терпеть, что у кого-то есть близкие люди, с кем можно делить вечера и выходные. Ну нет, все должны были быть в одинаковых условиях.

Меня несколько удивило, что в поездку собралась Зина Дрозд, которая не принимала участия ни в каких корпоративных делах. Если она и оставалась на дни рождения коллег, то всегда была недолго и норовила поскорее ускользнуть, а тут вдруг решилась поехать на целый день…

Для многих подняться на плато оказалось серьезнейшим испытанием. Самая верхняя точка поднималась над уровнем моря почти на шестьсот метров, так что снизу гора Баба-Даг казалась настоящим исполином. В немой торжественности она гордо возвышалась над миром, показывая свою породистость. Близость к небу давала право на слишком многое. Ну кто мог посметь бросить ей вызов? Никто.

Наш маршрут был сложным: то и дело путь перекрывали поваленные деревья, а в некоторых местах тропа так резко брала вверх, что, карабкаясь, приходилось держаться за ветки или вовсе хвататься за впереди идущего. И все вверх и вверх, и конца и края этому не было.

— Да чего там, конечно, поднимемся, — задорно (но только в самом начале восхождения) говорила Агнесса Карловна — самая возрастная в нашей экспедиции.

Толик Цаплин шел первым, так как не раз здесь бывал и дорогу знал хорошо. Он прекрасно справлялся с обязанностями проводника. Скромный и немногословный на работе, здесь он открылся для меня настоящим пятнадцатилетним капитаном. Никакая Эльвира уже не была ему указом, а она, кстати, волочилась где-то в хвосте колонны.

Мужчины, которых было меньше, шли между женщинами, готовые в случае чего оказать помощь. И эти бесстыдницы при малейшем затруднении вешались нам на руки и плечи, а еще каждые пять минут просили дать им паузу для отдыха. В первую остановку наши курящие дамы попытались закурить, но бесстрашный Толик резко отчитал обеих, напомнив, что в лесу курить нельзя, и те беспрекословно подчинились. Но, к сожалению, болтать им запретить никто не мог. Пустые разговоры и смешки жутко раздражали. Как мне казалось, они отнимали силы не только у самих трещоток, но и у тех, кто был вынужден невольно слушать их трескотню. Все это невероятно затягивало наше восхождение.

Половину пути мне пришлось тащить за собой Ванду и Эльвиру. Дело в том, что наш директор, пройдя часть маршрута, сообразил, что лучше уж помогать тем, кто полегче и помоложе, и под каким-то предлогом поменялся со мной, взяв на буксир Таню и Риту. Эти две бегемотихи — Ванда и Эльвира — были явно не по моей комплекции. У Ванды постоянно скользила подошва обуви, а Эльвира ввиду своего немаленького веса шла очень медленно, поэтому нам постоянно приходилось останавливаться, дожидаясь, когда она поравняется с нами.

Мою начальницу все это ужасно забавляло.

— Смотрите, три хороняки покоряют вершины. Слюна течет, нога волочится, — острила она и заливалась смехом. «Хороняки» — ее любимый образ, который она использовала всегда, когда нужно было показать сложность решаемой задачи.

На плато я забрался до чертиков уставшим. Но зато там, на вершине, смог на какое-то время отделаться от дам, что оказалось много сложнее, чем забраться на гору.

Мы условились пробыть здесь два часа, и каждый мог по своему усмотрению распорядиться этим временем. Коллектив Дворца стихийно разрезался на микрогруппы и рассыпался по древнему городу. Моей главной задачей было не попасть в компанию Ванды и Эльвиры. И здесь меня спасло присутствие директора. Разумеется, Капралова не могла оставить Илью Борисовича без внимания, и я, пользуясь этим, смог улизнуть.

Бывают места, где ты начинаешь ощущать себя иначе, будто тебя искусственно включили в некие кадры-обстоятельства, как в комбинированных съемках старых фильмов. Это связано с особой реальностью, которая вдруг так непрошено разворачивается перед тобой. Ты чувствуешь себя сбитым с толку, и вот в этом смятении образуется зазор, в котором происходит что-то совершенно исключительное. Тогда-то и начинает что-то вспоминаться — именно вспоминаться, — но отнюдь не биографическое, а куда более объемное и глубокое. В этом платоновом припоминании мир узнается по-настоящему, здесь и сейчас, независимо от всего предшествующего опыта. На считаные секунды восприятию удается схватить все сразу, обнять, замкнуть весь универсум, ощутить себя в благословенном брюхе мира и тем самым найти тысячи точек соприкосновения с каждым его творением.

Все это не сложно почувствовать, когда тебя подсадили так высоко, откуда открывается столь захватывающий вид. Вот оно — возвышенное в действии. Я не мог отделаться от чувства, будто меня, как маленького ребенка, отец заботливо посадил к себе на плечи, чтобы я мог увидеть все сам. Да, но тогда кто же мой отец? Что за Титан? Пусть нескромно так думать, наверное… Как и думать, что происходящее было только для меня и ни для кого больше, хотя каждый вправе полагать то же самое про себя. У Бога, очевидно, есть множество ладоней, и Мангуп, несомненно, одна из них.

Вкус у жителей древнего города был отменный: захватывающие ландшафты с высоты птичьего полета заставляют померкнуть рекламу даже самого изысканного современного жилища. Через панорамные глазницы пещер только мечтать да любить, и еще подставлять лицо ветру и солнцу. Да, здесь немного аскетично. Ну и пусть. Такая неотшелушенная дикость мне по сердцу, потому что в ней нет ложных опосредований — ничего лишнего.

Чтобы не ходить толпой в Благовещенский монастырь, Толик разделил нас на две группы. Первыми пошли я, Витька, Петя и Таня с Ритой. Крохотный монастырь прилепился чуть ниже плато, на самом краю скалы, в одной из ее складок. Тут действительно было очень тесно, из-за чего строения обители, к каковым относились собственно лишь двери, окна да перегородки, казались совсем игрушечными, похожими на декорации к спектаклю или фильму. Все те же пещерные гроты, что и наверху, только в них непривычно было видеть иконы и свечи. Часть гротов, образующих закрытые ложи-лоджии, служили кельями. Воображение заставляло додумывать, как там внутри, и казалось, что там непременно просто и хорошо. Пространство перед входом в храм составлял маленький дворик, откуда открывался вид на бесконечные дали. Опершись на деревянные перила, повторяя действия побывавших здесь тысяч других пилигримов, мы гипнотически уставились в эти изумрудные горизонты молчальниками-исихастами. Было очевидно, что место требовало тишины. Если мы и говорили между собой, то только вполголоса, а то и вовсе шепотом.

Внутри храма — запах ладана, воска и пещерных недр. Кругом камень, но не тесанный — белый, а какой есть в своей первозданности. Немного прохладно, сыро. Богоявленский источник в гроте разлился большой купелью, словно понимая ту жажду, какой преисполнены приходящие сюда паломники. Все незатейливо и даже сурово. Низкие своды пещер приближали к самому себе. Они собирали дух воедино, чтобы уже после можно было без всяких подпорок сохранять обретенную целостность.

К удивлению, мы встретили только одного послушника, который прожил здесь полгода и теперь казался уже полностью от другого мира. Настоятель в монастыре был наездами, поэтому большей частью послушник жил совершенно один, не считая наведывающихся паломников и праздношатающихся. Я подумал, как, верно, ему тяжело зимой, когда дуют пронзительные ветра, когда льет холодный дождь, а вокруг пустынно. Пустынно… Можно ли тут на это жаловаться? Да разве вот эта обитель не есть монашеская пустынь или печеры? Разве она не для того, чтобы проводить дни в молитвенных размышлениях? Перед нами открылось древнее иночество как оно есть — простое, суровое, красивое. Как в амазонской сельве этнограф открывает племя, живущее так, как жили их предки тысячи лет назад, так и мы открыли монастырь, живущий, верно, по укладу самого Антония Печерского в своем пещерном затворе.

Толик рассказывал историю монастыря, но я его слушал плохо, отвлекаясь на свои мысли. Мы поставили свечи, каждый помолился, кто как мог…

Снова выйдя на плато, Цаплин оставил нас, чтобы сводить к монастырю других коллег, с кем наши траектории разошлись еще ненадолго. Нам повезло, что был пасмурный день. Легкое марево заволокло все вокруг — ну чем не вековые плотные занавесы, среди которых особенно интересно протискиваться, чтобы достать до истории. Возможно, именно благодаря этому настоящим открытием для нас стали фундамент княжеского дворца, фрагменты стен базилик и винодавильные ванны. Мы шли по высокой траве, вдали то и дело раздавались голоса людей, а виднеющаяся арка древней цитадели заставляла думать о том, что мы находимся где-нибудь в Риме тех его времен, когда среди древних развалин горожане еще устраивали пикники.

— Где мы? — философски и немного восторженно вопрошал Петя. — Если вы меня сейчас спросите: «Где мы?» — я не отвечу.

— Наш Петька потерялся, — пошутила Таня.

— Кстати, я чуть-чуть тоже, — сказала Рита. — Хотя я здесь уже была, но мне кажется, к этому месту привыкнуть невозможно. А сегодня вообще день особенный.

— Мне это очень напоминает кадры из какого-то фильма, но пока никак не могу понять, из какого именно… — заметил Витек, который часто прибегал к сравнениям со сценами кино.

Он посмотрел на меня, ища подтверждения своей смутной догадке.

— Наверняка что-то такое было, — согласился я.

Я давно уже понял, что, как правило, то, что производило впечатление странного или необычного, давно было описано в книгах и снято в фильмах, — не мы первые, не мы последние. Классика потому и классика, что смогла зафиксировать универсальное, то, на что откликается каждый, ну, или многие.

— А я бы еще задала вопрос: «Зачем мы?», — вдруг подхватила эстафету Пети Таня.

Наверное, все дело было в Мангупе. Никогда прежде Таня не была уличена в философских рассуждениях; в кабинете она предпочитала переводить в шутку мои тирады на такие темы. «Вот всегда вы умеете из любого, пусть даже и самого простого вопроса развести целые теории», — говорила она мне. Однако Таня, хотя никогда не развивала эти самые «теории», всегда внимательно слушала и, как мне казалось, совсем не без интереса. Возможно, сейчас она хотела, чтобы я отозвался на ее вопрос, а я промолчал. Не люблю, когда так в лоб, к тому же сейчас любой ответ был бы либо приторным, либо искусственным.

— А у меня ощущение, что это все уже было: то, как мы здесь, на вершине, развалины эти, как мы идем… То есть все это было в моей истории, — поделился я и после небольшой паузы добавил: — Впрочем, и в вашей тоже было, ведь в той моей прежней истории мы шли все вместе.

Ребята рассмеялись от такого каламбура.

— Называется — вспомнить все! — громко подытожил Витька.

— Тише ты, — одернула его Таня. — Напугал, дурачок.

— Да пусть кричит! — засмеялась Рита, ей нравилась искренняя громкость Витьки.

— Вот бы как-то сделать в наших программах, чтобы дети могли сами задаваться похожими вопросами, — сказал Петя. — Но только непременно сами!

— Ой, давайте не будем про работу хоть здесь, — тотчас запротестовала Таня.

Но было видно, что от подкинутой Порослевым темы так просто не отмахнуться.

— А по-моему, смоделировать такую ситуацию невозможно, — рассуждала Рита. — Каждый должен прийти к подобным вопросам своим чередом, а тут тем более дети… Поспешность здесь ничего, кроме вреда, принести не сможет. Это все взрослые вопросы, а дети — пусть остаются подольше в детстве.

Но Петя был готов защищать только что родившуюся идею до конца.

— Я говорю всего лишь о необходимости создать условия. У тех детей, кто готов, пусть это случится, а у других это произойдет в другое время. Ничего страшного…

— Ну вот и попробуй разработать такую программу, — прервал я его.

Получилось немного грубо, и все от неловкости замолчали. Мне самому тут же сделалось стыдно за свою несдержанность. Несмотря на то что я считаю себя человеком достаточно мягким и даже деликатным, порой это совсем не так. Не знаю, что на меня находит, но я могу быть довольно резким. Конечно, всегда была причина, и теперешняя моя реакция на фантазии Пети была связана с раздражением от незнания, как собрать такую программу, а ведь я много думал над этим.

Я постарался смягчить ситуацию и, обращаясь уже ко всем, предложил:

— Давайте попробуем сделать что-то такое. Давайте подумаем.

Мы дошли до цитадели, до единственной ее сохранившейся стены с аркой. В дымке она казалась неким таинственным архаическим порталом, хотя я уверен, что и без тумана она смотрелась так же загадочно и притягательно. Стена выглядела совершенно: точно так же, как сегодня воспринимается римский Колизей или Венера Милосская. Ведь никому не приходит в голову достроить Колизею разрушенную сторону, а Венере приделать руки. Они и так безупречны, и их нарушенная целостность нисколько не преуменьшает степень вызываемого у людей потрясения. Впрочем, ученые пытались проводить виртуальные реконструкции, но это сугубо научный интерес.

«Где мы?» и «Зачем мы?» — эти вопросы не случайно возникли здесь, на плато, в окружении древних развалин и вблизи пещерного монастыря. Нужна такая встреча, чтобы что-то случилось, чтобы внутри что-то сдвинулось. Я снова вспомнил про идею механического театра бывшего начальника методотдела. «А что, если начать самим делать нечто похожее? — думал я. — Но что, что?..»

Мы воссоединились с коллегами за цитаделью на другой стороне плато. Было забавно видеть приближающуюся группу. Высокая крупная фигура директора возвышалась над всеми остальными — ни дать ни взять Петр Первый в окружении свиты; он шел под руку с Вандой. Рядом семенила кругленькая Эльвира, не упускавшая случая лишний раз побыть в кругу администрации. Ей было важно, чтобы все видели и понимали: она приближена к этим двум монаршим персонам. За ними шли Тамара и Фируза, которые о чем-то жарко спорили или ругались. Следует отдать им должное: несмотря на острейшие конфликты между ними, когда дело казалось отношений с окружающими, они стояли горой друг за друга. Агнесса Карловна и Виталий Семенович, напротив, мило беседовали, впрочем, как и всегда. За долгие годы знакомства, еще с молодости, им, пожалуй единственным во Дворце, удалось сохранить безупречную дружбу. Предпоследней шагала Зина Дрозд. Она специально не пошла вместе с нами, но и в другой компании была лишней. Но кто, в конце концов, виноват в этом? Замыкал процессию выдохшийся Толик.

Горовиц пребывал в замечательном настроении.

— Ну что, упыри, как прогулка? — спросил он. — Толя, куда дальше идти?

— Осталось посмотреть еще несколько последних пещер, — ответил взмокший Цаплин.

Когда в детстве мальчика часто цепляют за то, что он слаб, не вынослив, не смел, поневоле разовьется комплекс. У Толика это приняло форму неизбывного желания доказывать, что он — мужчина. Все свое львиное упрямство, которым парень был богато наделен от природы, он бросал на подтверждение своего мужества и отстаивание правды.

«Последние пещеры» находились на самом краю плато. Своими большими глазницами они очень походили на бойницы какого-нибудь форта, как будто сама гора была крепостью, а здесь располагалась главная командная точка. На крыше этого природного бункера получались самые лучшие фото. Снова эффект комбинированных съемок. Сюда забрались абсолютно все, даже Агнесса Карловна, которая, распахнув руки, изображала парящую птицу.

Я обратил внимание, как все позируют. Директор, например, просил снимать его так, чтобы был виден грандиозный масштаб за его спиной. А Рита, напротив, просила делать снимки ближе: «Ведь издалека совершенно не видно лица», — справедливо замечала она. Наша Рита поставила рекорд по количеству фотографий в немыслимых позах, которые выглядели бы гораздо эффектнее, снимайся она в купальнике. Витька совсем не умел улыбаться в объектив, а вот Ванда на всех фото получилась хохочущая и смешная, как настоящая Ша-У-Као. Я уже писал о ее даре клоунессы, и камера, безусловно, чувствовала это, каждым новым снимком подтверждая мою догадку. И вроде бы она ничего такого не делала, специально не гримасничала и не кривлялась, но всегда выходила очень забавно. Среди нас были и те, кто совсем не любил фотографироваться, — Петя, Зина и Виталий Семенович. И все же с Порослевым получилось довольно много снимков: он постоянно куда-то лазил, забирался, стоял на самом краю, и потому попал во многие объективы.

Это был замечательный день. День, когда я смутно ощутил, что должен перестроить заново методотдел, а может, и весь Дворец.

На обратном пути мы закатили настоящий пир в придорожном кафе, а затем возвращались через Ай-Петри. Спуск был нашим последним испытанием в этот день. Уже стемнело, многие погрузились в дрему, а всем неспящим бесконечные повороты серпантина под звуки виолончели из динамика автобуса кружили голову.

Глава XVIII, повествующая о кратковременной романтической связи начальника методотдела с одной сладкоголосой певуньей

Я знаю, что произвожу впечатление человека скромного, живущего методически правильной, размеренной жизнью. Иной коллега или сосед по дому скажет: «Да он вполне в рамках, ничего такого», а кто-то совсем безбашенный и вовсе махнет рукой, дескать, пресный, не способный к отчаянным поступкам, ну, совершенно не Че Гевара. Все, безусловно, так. Однако это только часть правды про меня. История с певуньей обнажает мою вторую, внерамочную сущность, хотя все тот же бунтарь, качая головой скептически скажет: «Детский сад».

Все началось с того, что в одно июльское воскресенье я прогуливался по набережной. По воскресеньям я всегда занимался домашними хозяйственными делами, и вечером была весьма уместна небольшая прогулка. Те же звезды набережной, те же туристы и «какобычность» окружающего на этот раз навели на меня тоску. Я уже было засобирался домой, но вдруг мое внимание привлекла девушка в яркой одежде у памятника Горькому. Слегка пританцовывая, она что-то пела, но что именно, не было слышно. Персонаж был новый, и я решил подойти поближе, чтобы затем добавить его в свою коллекцию.

«Азиатка? Похожа на филиппинку или на таитянку с картин Гогена», — подумалось мне. Абсолютно точно, я не видел ее здесь прежде. Довольно звонким, но не годящимся для выступлений голосом она пела какую-то чушь из российской поп-музыки. Девушка пела без всякого аккомпанемента, если не считать двух маракасов. Не красавица и не певица, но что-то в ней было притягательное, что-то в ее искренней улыбке и доверчивом лице. У нее была смуглая кожа. Длинные, черные как смоль волосы она носила на роспуск, а глаза и ресницы совсем не красила. Она была избавлена природой привлекать к себе внимание макияжем. Зачем, когда яркая и так? В ее больших выразительных тихоокеанских глазах можно было утонуть. Я сразу же увидел в них множество несчастных утопленников, чью участь вскоре пришлось разделить и мне. Сирена?..

Певунья стояла в своем дурацком цветастом сарафане, скромно пританцовывая под ритм шарообразных экзотических штук. Между нами моментально установился зрительный контакт, что, в общем-то, было предсказуемо ввиду малочисленности слушателей этого произвольного концерта. Кроме меня, ее слушателями были один старый дед, мамаша с ребенком, да молодая парочка. И если певунья искала жертву, то в этот вечер ей просто некого было выбрать. Единственным пригодным в ее сетях оказался только я, остальных пришлось выкинуть обратно в море.

Я дослушал до конца все песни, которых было немного, и бросил деньги в коробку. Заговорить с девушкой решился не сразу — догнал ее, когда она уже уходила.

— Постойте, — неожиданно для себя я тронул ее за руку. — Меня зовут Егор.

— Алиса, — ответила она.

— Слушайте, я что-то проголодался. Не составите мне компанию поужинать?

Уже совсем стемнело, когда мы сидели на открытой террасе второго этажа «Женевы». Алиса была очень голодна; она жадно накинулась на роллы. Мне понравилось, что она не прикидывается, будто согласилась пойти лишь за компанию, — никакого притворства и манерничанья, попыток сдерживать себя в еде. Она хотела есть и ела с удовольствием.

— Алиса, вы давно здесь?

— Ой, а давай на «ты». Не люблю я этих глупых формальностей.

— Хорошо… Так давно ты тут?

Отвечала она все так же, не отвлекаясь от еды:

— Я приехала сегодня утром. Мы должны были встретиться с моими друзьями, правда они… — тут она пожала плечами, — уже уехали… Но ситуация прямо такая классическая. Я приехала почти без средств, у меня была с ними договоренность, что они мне одолжат на отдых, а они уехали, — она снова пожала плечами.

— Так тебя кинули?

— Ну…

— А что вы тут собирались делать?

— О, у нас были большие планы, мы хотели поездить по полуострову, заехать на парочку фестивалей. В общем…

— Но почему они уехали? — допытывался я.

— Да потому что Игорек и Викуля — они такие. У них всегда может что-то случиться, и я, дура, знала про это, но поехала… Какая-то непонятная история. Сказали, что уплыли на какой-то яхте на какой-то крутой сейшн, что было всего два места и такая возможность выпадает раз в жизни. Ну, в общем, — Алиса махнула рукой. — Ну их в ж…

— Какие странные у тебя друзья.

— Это верно.

Если честно, странными мне показались не только друзья Алисы, но и она сама. В моей голове был рой мыслей и предположений, но ни на чем определенном я не мог остановиться.

— Что будешь пить? — спросил я.

— Бокал вина… но на самом деле очень хочется мартини.

Закончив ужин, Алиса принялась с любопытством рассматривать меня. Она смотрела в мои глаза так бестактно, как будто высматривала в них что-то, примерно как я утопленников в ее глазах часом раньше.

— Ты интересный, — сказала Алиса. — Но наверняка…

Тут она замолчала.

— Что наверняка? — спросил я.

— А ты живешь здесь или как? — сменила тему Алиса.

— Живу.

— Я тоже всегда хотела жить на юге, но мешали разные обстоятельства. Понимаешь, я очень люблю море. При каждой возможности стараюсь приехать к нему. Я думаю, для меня это жизненно важно, не просто блажь. Без моря я начинаю хиреть, делаюсь вся неправильная какая-то, противная для самой себя.

— А еще ты очень любишь петь.

Алиса засмеялась.

— Ты правильно заметил. Но это все так, в свободное время, на уровне самодеятельности. И еще я обожаю животных. Да я многое люблю на самом деле.

В ходе беседы стало известно, что Алиса, как настоящая свободная художница, перепробовала множество профессий. Среди них были натурщица в художественном училище, аниматор на круизном теплоходе, администратор в арт-галерее, продавец в галантерейном магазине и смотритель зоопарка.

— Ты работала в зоопарке?

Алиса грустно кивнула.

— А что такое? Не понравилось?

— Я слишком быстро поняла, что зоопарки — это ужасно. И потому ушла оттуда. Сейчас я работаю на ипподроме, ухаживаю за лошадьми и начинаю проводить занятия с детьми. У меня получается. Это все оттого, что я люблю лошадей. И совершенно не боюсь их.

Такие пестрые занятия девушки вызвали у меня улыбку, которую я пытался закрыть ладонью. Алиса поняла, про что я:

— Да-да. Я считаю, что в жизни нужно заниматься только любимым делом, а когда оно перестает быть таковым, надо с ним с благодарностью расстаться. Вот ты кем работаешь?

— Сейчас я работаю начальником методотдела.

Алиса вопросительно посмотрела на меня.

— Начальником методического отдела во Дворце детского творчества, — расшифровал я.

— Я поняла только «во Дворце детского творчества». Чем занимается твой отдел?

Тут я подумал, что объяснить это будет нелегко, а уж представить, что это интересно, вообще невозможно.

— Мы занимаемся разработкой разных образовательных программ. Вот ты говорила, что начала заниматься с детьми на ипподроме, а это означает, что у вас должна быть программа, по которой вы проводите свои занятия. Вот мои методисты и делают такие программы, и еще одновременно работают педагогами.

— Про педагогов понятно, про методистов — нет, — упорствовала Алиса. — Так вы пишете бумажки?

— Наконец-то дошло, — не выдержал я. — Да, но не только.

— Как скучно… — поморщилась Алиса, как будто съела кислое яблоко.

— Действительно, веселья мало. Это тебе не по палубе в клоунских рейтузах бегать, — иронично огрызнулся я, немного уязвленный.

Алиса оценила мой юмор и расхохоталась.

— Зачетно, — сказал она.

Мы решили немного пройтись по набережной. Дул теплый морской ветер, который баловал лишь самых верных — тех, кто дождался его в такое позднее время. Алиса сразу потащила меня к трехмачтовому фрегату «Херсонес», стоявшему в эти дни в Ялте.

— Какой красавец, — восхищенно проговорила она. — Сфотографируй, пожалуйста, нас.

Алиса была очень гармонична в позировании, и мне захотелось сделать как можно больше снимков, как будто в руках у меня была настоящая профессиональная камера. Я и правда не мог остановиться, чертовка была исключительна хороша. Она прекрасно понимала, что нравится мне, и явно не сдерживала своих чар. Я видел, как на нее засматривались прохожие. Мне льстило это, еще бы — самая необычная девушка набережной была сейчас со мной.

— Алиса, а где ты остановилась? — спросил я, возвращая ей телефон.

— Нигде пока, — невозмутимо ответила она.

Что-то подобное я, конечно, ожидал от нее услышать.

— Куда же ты пойдешь ночью?

— Не знаю.

— Ну, пойдем тогда ко мне. У меня, конечно, тесновато, но, думаю, разместимся.

— Пойдем.

Это прозвучало умилительно по-детски, словно мы играли с ней в одной песочнице, а потом я предложил пойти поиграть у меня дома. Ее быстрое согласие внушало подозрение, ведь мне было неизвестно, со сколькими мужчинами она вот так запросто отправлялась ночевать. И хотя ночлег еще не означал ничего лишнего, но тем не менее заставлял об этом думать. Я все задавался вопросом, кто она — одна из доступных девиц или у нее всего лишь «легкое дыхание»? Признаться, я совершенно был сбит с толку. Ну не похожа была Алиса на первый вариант. «Тогда почему так сразу „пойдем“? А что, я не мог ей понравится? Ты еще скажи — любовь с первого взгляда», — терзался я в сомнениях.

— Как у тебя уютно, — сказала Алиса, как только я зажег торшер в своей квартире. — У тебя есть кофе?

Алиса забрала волосы в хвост, по-хозяйски взяла турку, налила в нее воды, насыпала кофе и поставила на электрическую плитку. Затем приготовила чашки и сахар.

Мы пили кофе на балконе. Наша прогулка по набережной как бы продолжилась, мы как бы присели на террасу кафе.

— У тебя балкон — мечта, — сказала Алиса. — Все, остаюсь. — Она звонко рассмеялась, обнажая белые ровные зубы.

Алиса не пыталась что-то строить из себя, как это бывает на первой встрече, когда люди обычно пытаются произвести какое-то определенное впечатление, а если даже и строила, то это было мне по душе. С ней было очень просто.

Я решил положить ее на кровать, а сам лечь на пол, но встретил упорное сопротивление девушки:

— Это я буду спать на полу, а ты спи там, где спишь всегда.

Я долго не мог уснуть, в голову лезли всякие мысли. Они переворачивали меня с боку на бок, заставляя строить догадки о том, как будет дальше.

И что это со мной приключилось? Зачем это?

Мне кажется, я начинал влюбляться. Я и хотел, и одновременно боялся этого, хотя, наверное, больше боялся, потому что это грозило уничтожить весь мой теперешний уклад жизни. «Ну и пусть уничтожится, ведь давно уже пора, — мысленно отвечал я себе. — Но что будет вместо этого?.. Что-нибудь да будет».

А вот Алиса уснула очень быстро. Я долго вслушивался в ее ровное глубокое дыхание, которое в конце концов усыпило меня самого.

Утром, когда я собирался на работу, Алиса еще спала. «Будить или не нет? — сомневался я. — Не буду». Написал ей записку с номером своего телефона и о том, что к шести вернусь домой.

Я старался не думать, что она окажется аферисткой и обчистит мою квартиру. «Там особо и брать нечего», — успокаивал я себя. Но все равно душа была не на месте. Что я, вернувшись, застану? К счастью, в отделе меня ждала куча дел, так что на вольные темы думать было некогда, тем не менее вопрос «что я, вернувшись, застану?» стучал в моих висках до самого конца рабочего дня.

Дорогу до дома в тот день я не помню. По-моему, ее и не было как таковой — я буквально прилетел к своей двери. Позвонил, прислушался. Что там? Тишина. Сердце екнуло, потому что я не взял ключи. «И что теперь?» — подумал я, но тут дверь открылась, и передо мной предстала заспанная Алиса.

— Извини, я задремала, — сказала она.

Я заметил, что она слегка прибралась в квартире, но очень осторожно, чтобы кардинально не менять привычного расположения вещей. Бесспорно, стало гораздо уютней. Вкусно пахло едой. Эти стены впервые видели сервированный стол для ужина. Мое доверие полностью окупилось — меня здесь ждали.

Я был так растроган всем этим, что предложил Алисе остаться пожить у меня. Она, разумеется, согласилась.

Первые несколько дней наши отношения не выходили за рамки дружеского общения. Я умышленно не хотел торопить события, потому что иное поведение выглядело бы откровенно банальным и даже пошлым. С другой стороны, было очень любопытно понаблюдать за Алисой, какое поведение выберет она со всеми возможными подтекстами или без таковых. Алиса фактически выполняла роль хозяйки, так как делала все, что в таких случаях обычно делают женщины: ходила за продуктами, готовила, убиралась и стирала, а я — все то, что делают мужчины, — давал деньги. Наш взаимный интерес проистекал вследствие противоположности характеров и устремлений, при этом контраст не был столь критичным, раз мы хорошо ладили. Где-то на той стороне плетения жизни, в полупроявленности, мы были связаны общей правдой и водили совместные хороводы, а здесь могли бы вовсе не встретиться, как не встретимся с бесчисленным множеством других людей, связанных с нами другой стороной мира. Но все же мы проявились друг для друга.

По своему опыту я знал, что нельзя затягивать период дружеских отношений, ведь после упущенного момента можно стать недругами, но любовниками — никогда. Я решил действовать и однажды устроил классический вечер с просмотром милого фильма с Одри Хепбёрн, сухим вином, душистым хлебом, сыром и оливками. Эта бестия быстро догадалась, в чем дело, и, как призналась позже, хотела побыстрее пропустить формальную сторону, но все же роль наивной простушки доиграла до конца. Вообще, Алисе было свойственно нетерпение. Она жила по принципу «сказано — сделано». Очень быстро загоралась идеями и стремилась тотчас воплотить их. По этой причине ей были неведомы многие радости, раскрытие которых возможно лишь после определенного ожидания. Как мог, я старался обращать ее внимание на это, убеждая, что то, чем закончится фильм или книга, не самое важное — важен весь процесс.

После этого вечера всякая неопределенность в отношениях между нами отпала, и мы стали жить в том смысле, в каком обычно живут близкие мужчина и женщина. Мы не отягощали себя вопросами: что потом? как дальше? — и это удивительным образом влияло на наше общение. Чем-то это напоминало кино про счастливую семейную пару, но только без начала и без конца — зрителям показывают, как эта пара живет изо дня в день, как они хорошо ладят между собой, как получают удовольствия южного морского города, а сколько длится их история и то, во что она выльется — об этом в фильме ничего не говорится, только подразумевается, что все крепко и надолго. Мы не ревновали к прошлому друг друга, не требовали никаких обещаний. Между нами не было абсолютно никаких обязательств, способных вызвать напряжение. Все, что нами делалось, делалось потому, что мы так хотели.

Я очень привязался к милым странностям Алисы. Привык к тому, что она постоянно пела: когда убиралась, готовила, когда просыпалась и делала утреннюю гимнастику, когда принимала душ и просто по вечерам, когда ее голова лежала на моих коленях. Иногда, по настроению, я пел вместе с ней. Еще Алиса хорошо готовила. Приходя домой после работы, я быстро привык, что меня ждет вкусный ужин, после чего мы обычно шли искупаться и встретить на набережной закат. Последнее немного слащаво, но в тот момент мне это очень нравилось. Порой мы катались на прогулочном теплоходе до Алупки в одну сторону и до Гурзуфа в другую или отправлялись гулять по дворцовым паркам. Несколько раз по просьбе Алисы мы ездили кататься на лошадях, что было серьезной уступкой с моей стороны. Кстати, она помогла мне немного преодолеть страх перед этими животными, но все же верхом я оставался весьма не уверен. На выходные я обязательно выбирал какой-нибудь интересный фильм, но такой, чтобы он был немного сложный, требующих некоторых усилий для понимания. Я старался подтягивать ее уровень восприятия, и Алиса росла. Она росла и тогда, когда брала из моей библиотеки очередную книгу. Многие книги ее по-настоящему захватывали, и вечерами мы подолгу сидели на балконе и обсуждали их, а затем, утомившись интеллектуальными экзерсисами, переходили к экзерсисам телесным и, преисполненные тихой радостью от полноты прожитого дня, счастливо засыпали.

Я не знал, любовь ли это. О таких глупостях мы с ней не говорили и, по-моему, правильно делали. Так странно, в наших разговорах мы касались сотни сложнейших тем, а о чувствах друг к другу не говорили ни разу, и не потому, что чего-то боялись. Просто это было, видимо, избыточным, ведь болтать о любви — все равно что доказывать, что это и есть то самое чувство, но в нашем случае ничего доказывать было не нужно.

Зато мы часто говорили о моей работе. Алиса была любопытна по своей природе, и загадочные слова «методист» и «методотдел» не давали ей покоя. Она никак не могла оценить полезность этой работы и все цеплялась ко мне:

— Возьмешь меня к себе методистом?

— А ты знаешь, что это такое?

— Это значит знать, что и как нужно делать. Верно?

— Верно.

— Ну так возьмешь?

— Нет, не возьму.

— Почему?

— Потому что ты засохнешь… Это тебе не нужно.

Алиса делала вид, что обижается.

— Ты же не засох, — не унималась она, продолжая меня провоцировать. — Или засох?

— Я — другое дело. У меня иммунитет, и то я уже ни в чем не уверен.

— Хотя бы покажи, где ты работаешь!

И однажды я взял ее с собой во Дворец. Мы договорились, что я представлю Алису коллегам, как соискательницу места в нашем отделе, как стажерку, чтобы она смогла провести весь рабочий день в кабинете и увидеть наконец своими глазами, «что кушает крокодил на обед».

Почти всю первую половину дня Алиса восторженно исследовала Дворец. Ее, конечно, впечатлили коллекция музеев и высокие, под потолок, полки библиотеки, однако больше всего она восхищалась акустическими возможностями дворцовых залов. Представляю, как сложно ей было сдерживать себя, чтобы случайно не запеть.

Как только Алиса показалась в нашем отделе, то сначала Рита, а затем Таня явно озадачились, где они могли ее видеть. Кайсина в итоге вспомнила, что видела Алису вместе со мной на набережной.

— Да, я сейчас в отпуске, уже почти месяц отдыхаю в Ялте, — не вдаваясь в детали, ответила Алиса.

Она очень быстро нашла общий язык и с Ритой, и Таней, и подсаживалась за рабочий стол то к одной, то к другой.

В этот день мы продолжали работать над концепцией развития Дворца, а это значит, что обсуждались самые разные идеи, в том числе смешные и невероятные. Всю троицу настолько захватил процесс придумывания, что Агареву пришлось даже пару раз цыкнуть на них. В конце концов мне пришлось вмешаться — призвать не мешать другим. На самом деле мне было очень приятно, что Алиса так быстро сошлась с Ритой и Таней, и я даже подумал: «А почему бы и нет?..», имея в виду перспективу ее устройства к нам. Но к окончанию рабочего дня я уже не задавался этим вопросом, потому что Алиса успела перебаламутить весь отдел. Своими непосредственными рассуждениями о том, что тактично, а что бестактно, она довела до белого каления Максима Петровича, на Зину она случайно опрокинула стакан с водой, ринувшись посмотреть на рыбок, чуть не выпустила из клетки Лимочника и как-то неловко пошутила про Петины уши, за что парень дулся на нее весь остаток дня.

— Теперь ты поняла, в чем суть работы методиста? — спросил я дома у Алисы.

— Вот теперь я все поняла. И ты знаешь, это довольно увлекательно.

— Ну-ну.

Кажется, Алиса поняла не только про работу методиста, но и что-то про меня тоже, а может, просто время пришло. Так или иначе, вскоре наши жизненные пути ушли обратно в те полупроявленные хороводы на обратной, изнаночной стороне жизни.

Все свернулось очень быстро, так же быстро, как и начиналось. Однажды утром Алиса невозмутимо сообщила, что на следующий день уезжает, потому что в понедельник ей нужно выходить на работу.

— Вот и все, — сказал я, допивая чай.

Для меня это прозвучало полной неожиданностью, ведь она всегда уходила от подобных тем, и я уже начинал думать, что скоро мы подыщем ей здесь работу, очень даже возможно, что во Дворце, и продолжим жить вместе. Меня по-настоящему ранило это известие. Я не подозревал, что Алиса может быть такой холодной и даже жестокой, а это было жестоко — говорить так, как предупреждает авиакомпания, присылая на телефон напоминание о рейсе за сутки до вылета. Обиженный, я не разговаривал с ней весь тот день, а она и не собиралась объясняться, полностью уйдя в приготовления к отъезду. Только вечером, после ужина, прошедшего в полном молчании, когда Алиса принялась убирать со стола, я взял ее за руку.

— Мы не должны так расставаться, — сказал я и обнял ее.

Она прижалась ко мне. Я чувствовал, как мое плечо стало влажным от ее слез. Конечно, я тотчас простил ее — и даже принял это ее внезапное, как мне казалось, решение.

— Понимаешь, я не хотела говорить об отъезде, — объясняла Алиса. — Ведь нам было так хорошо, а весь прочий мир был далеко. А уехать все равно я должна: есть обязательства по работе и мама, которая долго не может без меня, и еще кое-что другое… Я сейчас уеду, но потом посмотрим, как дальше нам быть.

Она грустно улыбнулась на последней фразе. Я кивнул в ответ, но, понятное дело, ни в какое «как дальше» я не верил.

Утром проводил ее на автовокзал, а когда вернулся, то понял, что дома стало очень пусто. Я только думал: «Как раньше я мог жить один в пустой квартире? И ведь мне всегда казалось здесь довольно мило». Но затем прошло время, пустота затянулась, вновь открыв для меня уютность своей холостяцкой берлоги. Вот уж действительно, человек ко всему привыкает.

Глава XIX, из которой читатель сможет узнать о некоторых приключениях начальника методотдела в компании Ванды Капраловой и Эльвиры Толмачевой

Я уже писал о том, что Ванда из всех сотрудников Дворца своей наперсницей избрала Эльвиру. Именно ей она доверяла многие сокровенные тайны и именно с ней проводила львиную долю свободного времени. Эльвире же, извлекавшей немало выгод из этого общения, ничего не мешало проводить в обществе Ванды свободные часы, поскольку ее мужчина находился в постоянных командировках, а старший ребенок был уже достаточно большим, чтобы на него можно было оставить младшего. Я вполне допускаю также, что со временем между женщинами установилась действительно настоящая дружба, и меня это, в общем-то, радовало. А вот не радовало меня то, что вторым человеком, на кого Ванда возлагала свои надежды, был я. У нее не было никаких оснований считать меня своим единомышленником, но она упрямо видела во мне такового. По этой причине, собираясь куда-нибудь в выходные с Эльвирой на ее машине, Ванда старалась взять меня с собой. Чаще всего я отказывался, придумывая разные предлоги и небылицы, но иногда соглашался. В самом деле, нельзя же было все время водить ее за нос? Я принимал это как необходимость, как часть моей работы, иначе она могла бы сгноить весь отдел, пострадали бы ни в чем не повинные люди, которым и так доставалось от нее. С другой стороны, я был даже признателен ей. Совместные поездки позволили мне увидеть много чего интересного, в том числе побывать там, куда бы самостоятельно я никогда не отправился. В этой женщине жила невероятная жажда приключений, ярких историй, и она находила все это. Будучи общительной от природы, Ванда завязывала множество знакомств в самых разных сферах, объясняя это тем, что если ты работаешь в дополнительном образовании, то тебе может пригодиться все что угодно.

Зная мою неохоту проводить с ними в выходные (я сейчас не говорю о тех плюсах, которые получал), Ванда объясняла причины совместных поездок, как правило, именно работой. Однажды она позвонила мне вечером в субботу, сообщив, что мы едем в шапито для переговоров на предмет возможного сотрудничества. Непонятно, зачем ей понадобилось шапито, скорее всего, как повод необычно провести время.

Передвижной цирк разбил свой шатер в самом центре города, недалеко от набережной. Бойкий парень в зеленой жилетке тут же подбежал к нашей машине за оплатой парковки у гостиницы «Ореанда», и мы, конечно, заплатили бы, но только не Ванда. Она стала допытываться у парня о разрешительных бумагах и категорически забраковала как фикцию то, что было предъявлено. Итогом этих выяснений стали сохраненные деньги Эльвиры, торжествующий вид Капраловой и мое резко повысившееся настроение.

Директор шапито, увидев нас, радушно распростер навстречу свои ухоженные руки. У него были экстравагантные манеры и смешной чуб. Когда он целовал руку Ванде, чуб с челкой, как у дятла Вуди Вудпекера, падал вниз.

— Я рад, что вы приехали, дорогая, — говорил он, сжимая в ладонях руку моей начальницы.

— Мне очень ценно наше знакомство. Коллеги, это Иннокентий Георгиевич, — представила его Капралова, после чего отрекомендовала нас. Ей очень нравились церемонии в общении, и сейчас она просто млела от этого, как ей казалось, возвышенного «штиля».

— Прошу вас следовать за моим сотрудником, — предложил псевдо-Вуди Вудпекер, — для вас приготовлены лучшие места. После представления мы сможем побеседовать.

В зале публики было откровенно мало. Я начал догадываться, и мои догадки затем оправдались, что директор хотел с помощью нашего Дворца решить проблемы с наполняемостью зала. Несколько сотен детей со своими родителями, бабушками и дедушками действительно могли поправить финансовое положение шапито. Но тут же возникал вопрос: «А какой в этом интерес у Ванды?» — и тут же находился ответ: «Конечно, шкурный». Ничего невозможного в организации посещения детьми цирка не было. Нам, то есть Дворцу, нужно было лишь обосновать это посещение, то есть придумать образовательную программу или включить визит в цирк в уже существующие программы. Само по себе ничего ужасного в этом не было — то, что обычно показывают в цирке, вполне могло сопровождать образовательный процесс, но мысль о том, что это затевается, чтобы получить свой процент, была противна. Я давно догадывался, что Ванда периодически проворачивает подобные штуки, но моя совесть была чиста — я никогда не касался этих денег.

Представление было совершенно обычным: дрессированные собачки, жонглеры, гимнасты, фокусник со своей ассистенткой, боксирующий кенгуру, не захотевший выходить на арену носорог и второе отделение с традиционными тиграми.

В выступлении клоунов, по всей вероятности, не обошлось без специальных установок на наш счет. В одном из их номеров нужны были добровольцы из зала, и меня буквально вытащили на арену. Нас с несколькими мужчинами посадили на стулья, выстроенные в круг на небольшом подиуме в центре арены. Затем велели каждому положить голову на колени позади сидящему, после чего из-под нас убрали стулья. Как в какой-нибудь «Матрице», мы зависли в воздухе на радость почтенной публике, ну и, конечно, Ванде и Эльвире, но это было еще не все. Апофеозом номера стали прыгающие через нас акробаты. «Хорошо, что не прыгающие бегемоты», — подумал я, закрыв глаз во время экзекуции.

После представления нас отвели к человеку со смешной челкой и ухоженными руками.

— Как вам наше представление? — спросил он.

— О, прекрасно! Спасибо. Мы замечательно провели время, — отвечала Ванда.

— Что-нибудь выпить? — предложил чубатый.

Мы вежливо отказались.

— Что ж, тогда можно обсудить детали.

Видимо, при нас с Эльвирой чубатый ничего не хотел обсуждать; он немного замялся, пока наконец ему в голову не пришла идея.

— Не хотите посмотреть животных поближе? — обратился он к нам.

Нас привели к тому упрямому носорогу, который отказался выйти на арену во время представления. Уж как его ни уговаривал дрессировщик, как ни заманивал, как ни бил хлыстом — ничего не вышло. Гордое животное знало себе цену. И публика все правильно поняла — она была полностью на стороне носорога и болела за то, чтобы он не уступил-таки кнуту. И он не уступил. И вот сейчас мы с Эльвирой смотрели в его добрые глаза. Я трогал рог, и мне представилось, что перед нами белоснежный заколдованный единорог. И сразу стало понятно, почему животное отказалось развлекать публику — благородному созданию не пристало балаганничать.

Затем к нам подвели шимпанзе. Эльвира, повинуясь спонтанной наивной радости, чуть нагнулась и протянула к нему руки — шимпанзе, расценив это как призыв, резво прыгнул к ней на шею. Видимо, он любил пышных женщин — принялся трогать свою новую знакомую за грудь, взлохматил ей волосы, но, к счастью, больше сделать ничего не успел, так как его немедленно разлучили с предметом внезапно вспыхнувшего интереса.

— Замечательно, — сказала Эльвира, приводя себя в порядок, — я уже дожила до того, что возбуждаю обезьян!

Встретившись с Вандой, по ее довольной улыбке я понял, что они договорились с балаганщиком. Сам чубатый казался немного расстроенным, вероятно, достигнутое соглашение больше было в пользу Капраловой, чем в его. «Эта своего не упустит», — подумал я.

Простившись с цирком, мы поехали в ресторан. Ванда щедро угощала нас в тот вечер, что только укрепило мои догадки. Вернулись мы поздно.

Бывало, вечером раздавался телефонный звонок.

— Мы заехали за вами. Спускайтесь, поедем гулять, — игриво, но вместе с тем безапелляционно заявляла Капралова.

Мы ехали куда-нибудь втроем, и Ванда пела:

Колокольчики, бубенчики ду-ду,

На работу я сегодня не пойду.

Вообще, она часто пела припев этой песни, когда была не на работе. И это было не случайно. В ее пустой жизни работа — единственное, что придавало всему хоть какой-то смысл. С невероятной мощью — прямым следствием ее природного здоровья, она обрушивалась на решение задач, большей частью выдуманных ею самой, а значит, совершенно бессмысленных. На созидание Ванда, к сожалению, была совершенно не способна. Двигать, ломать, провоцировать, приводить в движение — вот ее призвание. Да, такое тоже нужно, но когда ничего другого нет, начинается сущая трагедия для окружающих.

«Всех отправлю на шоссе книжками торговать», — время от времени в припадке бешенства кричала Ванда, в том числе и на моих бедных методистов. Особенно влетало Рите, Тане и Пете, которые в силу своего воспитания не могли держать удар. Она ругала их за некачественную работу, но на самом деле мстила за молодость. Максиму Петровичу и Зине удавалось включать какие-то неведомые механизмы скунсовой защиты, поэтому Ванда не решалась вступать с ними в открытый конфликт. А так, доставалось всем: Агнессе Карловне — за то, что она не может придумать образ современной детской библиотеки; Аннушке — за ее грубые манеры и неряшливый внешний вид; музейщикам (кроме Эльвиры, конечно) — за их консерватизм в работе; Тамаре и Фирузе — за однообразие спектаклей; Витьке — за подбор фильмов киноклуба и поломки компьютеров во Дворце; Завадскому — за то, что он не участвует в общественной жизни. Меня она тоже, бывало, укоряла, но довольно мягко, рассчитывая, что ее «безграничное доверие ко мне» уже само по себе способно устыдить, а значит, и наказать меня.

Когда вот так поздно вечером Ванда и Эльвира заезжали за мной, мы обычно отправлялись в соседние городки и поселки.

Однажды в очередной раз мы поехали в Гурзуф, который я очень любил.

Ванда купила разливного вина в местном магазинчике и какой-то нехитрой снеди. Мы спустились к морю и устроили на камнях спонтанный ночной пикник. Было хорошо. Нарисованная лунная дорожка и окружающая со всех сторон тьма любовно оберегали нас от всего ненужного. Первая — магнитом притягивала к себе внимание, вторая — помогала держать фокусировку на этом серебряном пути, отсекая все внешнее. Если бы не безостановочная болтовня Ванды да конский смех Эльвиры, то можно было бы смело назвать картину идиллической. Впрочем, я привык к этим помехам и научился неплохо абстрагироваться от них.

— Егор Степанович, да вы не слушаете нас! — обратилась ко мне Капралова.

— Я просто залюбовался видом. Смотрите, как красиво, — попытался я переключить внимание коллег с их глупостей. — С нами разговаривает вечность!

Мои захмелевшие спутницы не смогли включиться в диалог и сразу отстали. Для меня вообще оставалось загадкой: зачем? Зачем Ванда, наверняка чувствуя пропасть между нами, пыталась таскать меня за собой? Что в этом? А может, именно различие между нами и толкало ее к сближению? Будто ее душа что-то смутно чувствовала, будто хотела научиться стать другой, отказываясь верить в то, что это невозможно. Не знаю.

Вместо вечности в тот вечер они вступили в беседу с одним не совсем трезвым типом. Мужчина в возрасте выгуливал свою большую лохматую собаку. Проходя мимо нас, он бросил фразу-тест «милым дамам», на который они могли бы не отвечать, и он пошел бы себе дальше. Но они ответили.

— Что отмечаете? — спросил он.

— Приятный вечер, — игриво ответила Ванда.

Дальше началось пикирование шутками, что в итоге вылилось в неожиданное предложение со стороны того типа… снять трусы; адресовано оно было моей начальнице.

Женщины рассмеялись, а мне было противно.

Редко, но все же случалось и такое, что душа моих спутниц просила танца, и тогда «Вамос а байлар» Софи Таккер крутилась в моей голове весь следующий день. Всё в том же Гурзуфе для своих плясок Ванда и Эльвира облюбовали «Коктейль-холл», куда меня бесцеремонно выдергивали из уютного пятничного или субботнего вечера. Жаль, что Гурзуф, чьи узкие улочки и черепичные крыши я так любил, по этой причине мне довелось чаще посещать в темное время суток.

Поселок был особенно прекрасен во время сиесты. Яркое солнце и жара делали море особенно желанным, и, делая огромный крюк, ноги сами плелись к нему навстречу по булыжной мостовой. Только днем здесь можно было ощутить аромат кексов и сочников из маленькой пекарни или полюбоваться огромной смоковницей, указателем разделяющую улицу на две части. Дерево зачаровывало своей мощью. Красивая и благородная великанша давала укрыться от зноя под своими крупными листьями, а в августе великодушно позволяла срывать с ветвей плоды. Курчавая зелень ее листвы успокаивала всякого путника, как маяк впередсмотрящего матроса на корабле. Но это все было днем, ночью же дерево казалось обыкновенным гигантским монстром.

Ночью в монстров превращались и некоторые люди, благо что в Гурзуфе злачных мест немного, а значит, и меньше рисков обезобразить себя. Для курортного места в летний сезон здесь было очень спокойно. Правда, мы приезжали довольно поздно, когда семейные, которых здесь было большинство, уже отправлялись спать. Как же я им завидовал… Но коли пришел туда, где танцуют, надо танцевать. Наша тройка выписывала мудреные рисунки на танцполе, такие самозабвенные, на какие способны только работники образования. Многим не понять бескорыстность этих плясок, как той сильно подвыпившей девушке с ежиком на голове, которая однажды увязалась за нами. Всего-то я перемолвился с ней парой ничего не значащих фраз, а после принял ее предложение на медленный танец. Эта истеричка порвала мне футболку, пытаясь вытащить меня из машины.

— Какой вы, однако, наивный, — всю дорогу подтрунивала надо мной Ванда под громкий хохот Эльвиры. — Наивный сердцеед.

Как-то с нашей странной троицей произошел целый детектив. Все началось из-за машины Толмачевой. Однажды около шести утра ее разбудил звонок с незнакомого номера. Сонная Эльвира нащупала рукой телефон на тумбочке и молча приняла вызов.

— Алло, — произнес мужской голос. — Я тут… В машине… В вашей, в смысле… Девушка, вы слышите меня?

По голосу Эльвире показалось, что мужчина пьян и, разумеется, звонит кому-то другому, поэтому она положила трубку. Поскольку время было раннее, еще можно было немного полежать перед работой и даже чуть вздремнуть, но дрема не шла. Эльвира вдруг подумала о своей машине, о том, как хорошо, что она у нее есть, и что все-таки лучше поставить сигнализацию, чтобы вот такой придурок, как этот, не смог позвонить и дерзко пошутить над ней. Она почему-то улыбнулась, представив это, но улыбка тотчас сошла с ее лица, когда вновь раздался телефонный звонок. Звонил тот же тип.

— Слушаю, — начала терять терпение Эльвира.

— Девушка, не вешайте трубку. Это я. Я в вашей машине. Выпустите меня отсюда…

— Что? В моей? Не может быть.

— Вы Толмачева Эльвира Николаевна?

— Я сейчас.

Эльвира быстро встала, накинула халат и в домашних тапках выскочила из квартиры. Красный «рено» стоял во дворе, и потому через две минуты Эльвира уже стояла перед дверцей заднего сиденья своего авто. Она открыла машину, и оттуда вылез еще не протрезвевший помятый парень лет двадцати пяти.

— Ох, — только и смогла произнести Эльвира и кинулась в салон, чтобы проверить, все ли там на месте. Сильный запах перегара подтверждал догадку о том, что незнакомец провел в машине целую ночь. На сиденье лежала ее визитка и выпитая бутылка воды, вытащенные из кармана дверцы.

Эльвира была в бешенстве. Преисполненная решимости разобраться с этим проходимцем, она, выйдя из машины, вдруг обнаружила, что его уже нигде нет.

— Вот черт, — всплеснула руками Эльвира.

Позже, анализируя случившееся, она пришла к выводу, что, скорее всего, забыла закрыть правую заднюю дверь. Левая задняя была заблокирована «детским замком». Видимо, пьяный гость, выбирая место для ночлега, подергал наудачу ручку, обнаружил, что дверца открыта, залез, а, проснувшись рано утром, пытался выйти через другую дверь, которая так просто открыться не могла. Тяжелое похмелье не дало ему как следует раскинуть мозгами; пребывая в панике, он нашел визитку и принялся названивать хозяйке авто.

После этого Эльвира решила ставить машину в гараж двоюродного брата мужа, который жил не очень далеко от них в собственном доме. Да, это было слегка напряжно для обеих сторон, но страх лишиться автомобиля оказался значительно выше необходимости пройти квартал до гаража.

Историю «про угон» Эльвира рассказала всему отделу, когда заходила покурить на наш балкон. Мы посмеялись и решили, что все обошлось наилучшим образом.

Через пару дней Ванда попросила меня составить ей компанию выпить бокал вина. Она выглядела очень уставшей и расстроенной, что для меня было неудивительно, ведь если ты по духу клоунесса, то значит, в глубине души ты очень несчастный человек. Действительно, ее настроение менялось волнами и впадало из крайности в крайность. Когда Ванду вдруг накрывала волна очередного осознания собственного несчастья, мне становилось искренне жаль начальницу, и, если в эти моменты она обращалась ко мне, я никогда не отталкивал ее.

Мы отправились в «Ветерок». Там под джазовые песни Розы хорошо было пить вино и неспешно разговаривать. Ванда принялась рассказывать о себе. Выяснилось, что она рано лишилась родителей и воспитывалась теткой, которая так и не смогла заменить ей мать, поэтому юдоль сиротства навсегда осталась с ней. Затем она поведала о своем бывшем муже, как он нагло изменял ей, беспощадно унижал, обкрадывал и в конце концов бросил. Ванда плакала. Она была абсолютно беззащитной сейчас, но самое главное — я совершенно ничем не мог ей помочь. Мне было неловко оказаться свидетелем этого откровения, но встать и уйти было еще более невозможным.

К счастью, поменять настрой вечера помог звонок Эльвиры.

— Какая-то она возбужденная была, — делилась со мной Ванда, — сейчас к нам приедет.

Действительно, подъехавшая к нам примерно через четверть часа Эльвира выглядела крайне взволновано.

— Идемте покурим, — сходу предложила она, даже не присев за столик.

Я вышел вместе с ними. Эльвира стояла спиной к улице, мы же наоборот — лицом к ней.

— Видите мою машину? — не поворачиваясь к дороге, спросила она у нас.

— Ну, — ответила Ванда.

— А где-то слева стоит черный джип. Увидели?

— Что дальше?

Я чувствовал, как в Ванде начинал пробуждаться живой интерес к этой истории.

— Тихо. Не смотрите в его сторону. Мы просто стоим курим и болтаем. Так вот, он за мной следит. Я заметила его, когда после работы поехала за дочкой в музыкальную школу. По дороге мы с ней заскочили в магазин за продуктами — вчера поздно вечером ко мне приехала сестра с семьей, и я хотела приготовить ужин по случаю их приезда, — а он опять за нами. Тогда я решила оставить детей с гостями и проверить, поедет ли он снова за мной. Села в машину, сделала пару кругов по городу, приехала сюда, и вот он здесь. Не знаю, что и делать теперь.

— Хм. Может, подойти к нему и спросить напрямую? — предложила Ванда.

— А может, лучше позвонить в полицию? — сказал я.

— И что я скажу? Мне нечего толком предъявить, кроме своих подозрений.

— Ой, ну что бы вы без меня делали, — кокетливо произнесла Ванда и принялась кому-то звонить.

Она звонила своему знакомому — отставному то ли майору, то ли подполковнику, который, по словам Капраловой, уже долго обхаживал ее, добиваясь взаимности. Тот самый могущественный Сергей Сергеевич, кого так часто упоминала в своих рассказах Ванда.

— Сергей Сергеич сейчас в Партените. Едем к нему, — торжествующе объявила она.

И мы поехали. Джип продолжал следовать за нами, и хотя уже почти совсем стемнело, в зеркале заднего вида мы хорошо видели преследователя.

— Вот видите, видите, он едет за нами, — повторяла Эльвира.

— Ничего, — успокаивала Ванда, — даю слово, что скоро все это закончится.

Она сидела впереди, потому что сзади ее часто укачивало. Курила и бубнила всю дорогу:

— Мой Сергей Сергеич, он, знаете, какой?.. Я не завидую этому джипу. Разделает его под орех!

Но почти у самого поворота на Партенит случилось непредвиденное — наша машина предательски заглохла. Остановилась, и все тут, словно упрямая кобыла, не желающая сдвинуться с места. Я видел перепуганные лица женщин, и мне кажется, даже слышал, как бьется на двоих одно сердце. Впрочем, мое сердце тоже бешено заколотилось, когда перед нами остановился джип-преследователь. Из машины вылезли двое. Первый — здоровенный лысый амбал лет за сорок, второй — молодой худощавый парень. Они не спеша направились к нам.

— Ой, вон тот парень, это он залез ко мне в машину, — закричала Эльвира и на автомате схватила телефон в руки.

Однако времени на то, чтобы подумать, куда звонить, у нас не было. Амбал уже стоял у дверцы со стороны водителя и качал головой, что могло означать лишь одно: «Даже не думай звонить».

— Опусти стекло, — скомандовала Ванда, — а вы, — теперь уже она обращалась ко мне, — сидите и молчите. Я — сумасшедшая, мне ничего не будет, а вот у вас могут возникнуть неприятности.

— Мужчина, что вам от нас нужно? — строго спросила Капралова.

Амбал окинул взглядом салон и выжидающе молчал.

— Простите, я могу вам чем-то помочь? — чуть сбавила тон Ванда.

Наконец лысый тип сказал:

— Тот парень, — он показал на своего юного товарища, — пару дней назад в этой машине потерял очень дорогое кольцо. Верните его нам, и мы вас не тронем.

Ванда и Эльвира удивленно переглянулись.

— Да, но тут не было никакого кольца, — принялась объяснять Эльвира внезапно осипшим голосом.

— Не хотите, значит, отдавать? — спокойно спросил амбал, и в этом спокойствии было столько угрозы, что мы не на шутку перепугались.

— Слышал, что тебе ответили? Нет у нас никакого кольца, — с заднего сиденья сказал я.

Вообще, я в таких делах, признаться, не большой храбрец, я и драться-то совсем не умею, но точно знаю, что тут главное — опередить собственный страх. И всякий раз, когда я все-таки (к счастью, не часто) оказываюсь в таких ситуациях, я вдруг обнаруживаю в себе какую-то глупую подростковость, ребячество. От этого становится стыдно перед самим собой, что вот так по-детски — на грубость и хамство, и сразу начинает учащенно биться сердце, и все внутри разъедает гремучая смесь гнева и страха.

— А я не с тобой разговариваю, — бросил мне амбал. — Но если ты хочешь поговорить — я не возражаю.

— Так, мужчины, мужчины, подождите, — вмешалась Ванда. Она вышла из машины и подошла к лысому. — Давайте во всем хорошенько разберемся. Значит, вы утверждаете, что ваш друг в ту ночь, когда ночевал в машине Эльвиры Николаевны, обронил кольцо?

— Именно.

— Теперь мы попросим Эльвиру Николаевну рассказать, что она обнаружила в салоне своего автомобиля.

— Я ничего там не нашла, — заявила Эльвира. — Ровным счетом ничего, кроме моей собственной визитки и выпитой бутылки воды на заднем сиденье.

Тут амбал бросил взгляд в ту сторону, где сидел я. Мне показалось, что ему в голову пришла какая-то идея.

— Машину внутри мыли после этого? — спросил он.

— Не успела еще, ко мне гости приехали.

— А ну, выйди из машины, — бросил мне амбал. — А ты включи свет в салоне, — приказал он Эльвире.

Согнувшись в три погибели, здоровяк начал внимательно смотреть под сиденьями, а затем принялся аккуратно вытаскивать коврики. Вскоре мы услышали довольный выдох, амбал что-то крепко зажимал в кулаке.

— Покажите хоть, что за кольцо? — заинтересовалась Ванда.

Мужчина разжал кулак, и на его ладони мы увидел кольцо с каким-то довольно большим камнем. Затем, не говоря ни слова, он быстро вылез из машины, влепил смачную затрещину своему незадачливому компаньону, который так и продолжил стоять на одном месте, и они уехали.

Глава XX, посвященная знакомству начальника методотдела с вольным московским писателем и художником Львом Узбековым

Со Львом Узбековым я случайно познакомился на Поликуровском кладбище Ялты. Я долго откладывал визит в это легендарное место: знаете ли, для визита на кладбище, пусть даже и мемориальное, где уже давно не хоронят, нужно особое настроение. Настроения такого долго не было, а потом вдруг нашлось, и в одно солнечное воскресное утро я отправился туда на прогулку. На кладбище никого не было, только у парадного входа я заметил холеного мужчину, который явно кого-то ждал.

Все, что осталось от некрополя, — печальный фрагмент, да и тот совершенно заброшенный и унылый. Среди дореволюционных могил врачей, певиц и композиторов я без труда отыскал осовремененную могилу Ханжонкова. Больше здесь делать было нечего, и я повернул обратно.

На выходе я увидел, что тот мужчина по-прежнему кого-то ожидает у входа.

— Ну как, впечатлились? — спросил он у меня.

— Вполне, но ожидал большего, — признался я и добавил: — Интересное место назначать свидания.

— О да, — пошутил в ответ незнакомец. — Если бы еще на них приходили, было бы просто великолепно.

Слово за слово, мы разговорились. Выяснилось, что казанский приятель мужчины попросил показать сестре необычную Ялту, но девушка не пришла и на звонки не отвечала.

— Лев Узбеков, — представился мужчина.

Мы спускались в город вместе. Оказалось, что он каждое лето приезжает из Москвы в Ялту и снимает здесь квартиру около Крокодиляриума, что в историческом доме, выходящем на набережную. Выяснилось также, что Лев Узбеков пишет романы и картины, ведет тусовочный образ жизни, а здесь он именно для уединенной и усердной работы.

— Правда, постоянно отвлекаюсь на что-нибудь, — оправдывался он, — то на пляж хочется, то друзья приедут, то роман заведу — юг, одним словом.

За те полчаса, что мы шли, мой новый знакомый не раз упомянул про его связь со множеством довольно известных столичных персонажей, имеющих отношение к кино, литературе и изобразительному искусству. «Ну, такой вот свой парень в богеме» — очевидно, подобное мнение о нем должно было сформироваться у меня. В целом, меня это не раздражало, хотя и выглядело немного забавно. Мне нравилась его свободная и открытая манера сходиться с людьми. Буквально через четверть часа знакомства мы уже общались так, будто знали друг друга всю жизнь. Возможным объяснением было то, что общительный нрав моего собеседника явно испытывал в здешних краях определенный коммуникативный голод, и он пользовался всяким случаем, чтобы устранить этот дефицит. Впрочем, со мной ведь тоже было нечто похожее. Теперешняя узость круга общения и скудность тем духовно обмелили меня, хотя я как мог сопротивлялся. Но, видимо, когда ты помещен в определенную среду, либо ты меняешь ее, либо она меняет тебя, и чаще происходит именно второе.

На прощание мы обменялись номерами телефонов и договорились как-нибудь «выпить по пиву».

В следующий раз со Львом Узбековым я случайно встретился на набережной.

— О, привет, привет, — обрадовался мне Лев. — Ты что-то совсем пропал!

Мы прогулялись по набережной. Лев рассказал, что сейчас работает над созданием серии рисунков к своему новому роману.

— Готовлю выставку к презентации книги, — пояснял мне он. — Мой роман и рисунки об одном и том же. Это единое целое.

— О чем же они? — спросил я.

— О детстве. Знаешь, я по своей природе человек очень свободолюбивый и, видимо, поэтому до сих пор не женат. Поменял кучу работ и множество городов… И, конечно, наломал много дров в жизни из-за этой своей натуры. Да я и не жалею, и то, что циник ужасный, — тоже не жалею. Но чем старше я делаюсь, тем больше вспоминаю о своем детстве, как там было хорошо и уютно. Это моя самая подлинная ценность, единственная религия, в которую я абсолютно верю.

Он тепло улыбался, обращаясь к этой теме, и я, кажется, понимал его, потому что и мое детство было таким же хорошим и уютным, и я с радостью часто уносился туда мыслями.

— Отличная тема, — сказал я в ответ. — Дашь почитать?

— Пока не дописал, извини, нет. У меня такое правило. — После некоторой паузы Лев добавил: — Но если хочешь, я могу показать рисунки… Ну, те, что уже готовы.

Двухэтажный дом с толстыми стенами, где жил Узбеков, был еще дореволюционной постройки. Объединившись с тремя другими домами, он составлял прямоугольник с типичным для старых южных городов внутренним двориком. Почти в таком же жил я сам, но только мой дом был гораздо больше.

На балконе второго этажа я увидел огромную клетку, похожую на вольер, где сидел самый настоящий орел.

— Ого, — вырвалось у меня.

— Да, есть тут у нас один, — ухмыльнулся Лев. — Периодически приносит в дом какое-то новое животное, а потом часть из них куда-то деваются. Я знаю, что сейчас у него живут удав и енот.

«Вот это настоящий живой уголок, — засмеялся я про себя. — Не то что у нас в отделе».

Зайдя в квартиру, я оказался в совершенно другой Ялте, какую не знал прежде. Комнаты двухэтажной квартиры были небольшими, но ее высокие потолки заметно увеличивали пространство. На первом этаже располагались ванная комната, кухня и гостиная, увешенная полками с вазами и сувенирными тарелками. У стены стояли два кресла и журнальный столик, а центр комнаты занимал старый громоздкий диван. Я обратил внимание на пузатые светильники с разноцветными стеклами, разместившиеся на подоконнике и на полках, и предположил, что вечерами здесь, должно быть, весьма уютно.

— Внизу я только сплю и принимаю гостей, а работаю там, наверху, — сказал Лев.

На второй этаж мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице. Когда-то она вела на балкон, но теперь балкон был превращен в обшитую деревом комнату. Вдоль стен стояли несколько картин, частью незавершенных. Все — с абстрактными изображениями, с потоками и вихрями, какими-то знаками, со своей геометрией. И наконец, к этой комнате примыкала еще одна, служившая постояльцу своеобразной литературной мастерской. Темно-оранжевые шторы плотно занавешивали окно. На диване лежал ноутбук, несколько книг, блокнот с ручкой. На письменном столе в двух стопках лежали графические работы.

— Вот, — сказал Лев, — моя новая коллекция. Ты первый, кто ее видит.

Это были зарисовки из жизни. Я узнавал улочки Ялты, местные дворцы, море и горы. На балконах сушилось белье, по крыше лазали кошки, за руку прогуливались влюбленные, во дворе дети играли в мяч, а старики на набережной — в шахматы. Большая часть работ была черно-белой, но некоторые рисунки раскрашены коричневым и синим. Это был очень теплый, узнаваемый мир.

— Твои работы просто созданы для того, чтобы иллюстрировать книгу. Смотрю на них и будто читаю истории, — восхитился я.

— По правде, художник тут не я, а одна замечательная местная девушка. Та мазня, что ты видел, — моя, а это, конечно, нет. Я давал ей почитать некоторые главы, и по мотивам этого она сделала серию рисунков, еще осталось штук пять.

Лев был доволен моей реакцией.

Уже выходя из комнаты, мой взгляд зацепил на книжной полке графический рисунок женщины с ребенком. Женщина сидела на стуле, а на ее коленях сидел карапуз лет пяти и держал в руках игрушечный паровозик. Я подошел поближе, чтобы как следует рассмотреть. Рисунок был подписан «Марк Гренштейн».

— Так Лев Узбеков — это твой псевдоним? — спросил я.

— Да.

— Но почему ты выбрал себе такое странное имя?

— Я уже и сам не помню, — отмахнулся Лев-Марк.

Я еще долго оставался под впечатлением этой встречи. Меня заворожила идея «история плюс картинки», вернее, тот мир, который можно создать благодаря этому. Слово и изображение вступали в крепкий союз, расширяя границы фантазии, увлекая в желание создавать собственные миры. Я думал, а как это можно использовать у нас во Дворце? Наверняка ведь можно, и, в сущности, это представлялось совсем не сложным.

Глава XXI, из которой читатель узнает об опыте общения начальника методотдела с воспитанниками Дворца

Моя должность не предусматривала непосредственной работы с детьми. Исключением был непродолжительный период, когда в качестве эксперимента я согласился вести раздел обществознания на курсах по подготовке к ЕГЭ. Эти курсы были настоящей гордостью Капраловой: математика, русский и иностранный языки, физика, история. Она очень гордилась, что смогла расширить виды услуг Дворца, а заодно привлечь в бюджет дополнительные средства.

Мне же понравилась идея расправить свои лекторские крылья, чтобы немного полетать, покружить, так сказать, ведь стены отдела, пусть даже и для бывшего преподавателя, все равно что клетка. Я взялся вести лишь ту часть предмета, что была связана с философией и культурологией, другие разделы мне были неинтересны, и их отдали приглашенному учителю местной гимназии.

Я, конечно, хотел бы написать, что это был потрясающий педагогический опыт, ренессанс моей преподавательской практики, триумф и прочее. Но нет, мое «Общество мертвых поэтов» закончилось с уходом из университета. Уже на первом занятии я понял, что не получаю никакого удовольствия от того, что воспроизвожу усеченный вариант своих прежних лекций. Я был не убедителен для самого себя. Происходящее давало мне ясно понять, что не для того я все оставил, чтобы снова вернуться к тому же. Дети ожидаемо платили безразличием. Мои слова не трогали их, не разжигали в них интерес, не приводили к брожению их собственные мысли. Они сбегали с занятий, а те двое-трое, что оставались, сидели как истуканы, хлопая пустыми глазами, или прямо у меня под носом умудрялись торчать в телефоне. После того как однажды с занятия сбежала вся группа, я передал часы коллеге, сославшись на нехватку времени. К слову, у него дело вполне задалось. Видимо, разделы, связанные с политикой, экономикой и правом, в силу своей прагматичности оказались куда понятнее и ближе нашим «курсантам», чем моя ода античной философии.

Эта история не уронила меня в глазах моих методистов. Даже те из них, у кого я не вызывал симпатии, понимали, что причина неудачи не в том, что я не могу это делать или делаю ужасно плохо, а потому что не хочу. «Вам, по-моему, совсем не нужно это», — так и сказал мне однажды в порыве откровенности Петя.

Однажды мне довелось оказаться в роли сопровождающего иностранных детей. В этой авантюре не обошлось без участия Ванды. Неизвестно каким образом на нее вышла одна испанская семья, где двое детей увлекались изучением русского языка. Руководствуясь неизвестно какими соображениями, родители захотели отправить их почти на весь летний сезон в Крым. Детей решили поселить в санатории, а Дворец должен был составить индивидуальный образовательный маршрут на все лето. Разумеется, это поручили сделать методотделу. «Будут первые ласточки нашего нового потрясающего международного проекта», — говорила мечтательно Ванда.

За детьми в Симферополь я отправился вдвоем с Веней. Я бы не потащился туда сам, но как назло у всех моих методистов были занятия в это время. Рейс из Шереметьево должен был приземлиться в полдень, и мы приехали как раз минут за пятнадцать до посадки самолета. На нашей табличке в зоне встречающих огромными буквами было написано «Луис и Моника».

Луису было четырнадцать, а Монике двенадцать. Сложно было подумать, что между ребятами кровное родство. Луис — рыжий, веснушчатый, со светлыми ресницами, а Моника — кареглазая и темноволосая. Он — вдумчивый, рассудительный и неспешный, она — непоседливая, шустрая, эмоциональная. Пожалуй, единственное, что делало похожими брата и сестру друг на друга, было то, что у них отсутствовал и малейший намек на тоску по дому, на беспокойство, какое бывает у детей, оторванных от родителей.

Собственно, русским языком был увлечен только Луис, он неплохо изъяснялся и почти всегда понимал меня с первого раза. Моника по-русски почти совсем не говорила, но она могла читать и знала отдельные фразы. Я сразу подумал, как сложно будет составить учебный план для девочки. Вся надежда оставалась на Зину Дрозд, которая хорошо владела испанским. «Да, но одна Зина на все лето для этого ребенка — это слишком непросто», — размышлял я.

— Луис, а твоя сестра тоже решила серьезно заниматься русским языком? — спросил я, когда дети немного пообвыклись в нашем микроавтобусе.

Он улыбнулся.

— Моника со мной приехала…

— За компанию?

— Да, но она тоже немного учила. Ей тоже интересно. Но, конечно, мне больше нравится русский язык, чем Монике.

— Скажи, а ваши родители имеют отношение к России? Может быть, ваша мама русская?

Луис отрицательно покачал головой:

— Нет. Они испанцы. Мама — врач, папа — инженер. Мне нравится изучать разные языки. Я знаю английский, французский, итальянский, немецкий. В следующем году хочу учить арабский, а потом китайский. Сейчас я хочу лучше говорить по-русски.

— О, ты замечательно говоришь, поверь мне! Ты приехал в Россию в первый раз?

— Да.

— Что ты думаешь о нашей стране?

— Россия очень большая страна, очень. Мне нравится русская культура.

Ответ был стандартный, и, если честно, я так и не понял, чем по-настоящему был вызван интерес Луиса к России, впрочем, вполне вероятно, что некоторая языковая скованность не дала мальчику возможности выразить всех своих мыслей.

Ребята провели отличное лето. Они успели позаниматься почти во всех студиях Дворца. Луис увлекся археологией, а Моника стала вокалисткой в нашем мюзикле. Оба ощутимо продвинулись в знании русского, но самое главное — они использовали возможность не потратить это лето впустую.

Я часто входил в состав жюри всякого рода конкурсов, которых было огромное количество в нашем Дворце. При всем том, какие хорошие дети у нас занимались, какие они были воспитанные — здоровались даже с незнакомыми людьми, я всегда удивлялся тому, насколько, войдя в соревновательный азарт, они делались колкими по отношению к своим товарищам. Да, известно, что дети жестоки друг к другу, но у нас же всегда были особые дети, увлеченные своим делом. Хотя, наверное, это здесь совершенно ни при чем. Бывало, что на защите проектов они так едко придирались к соперникам, что мне приходилось вставать и напоминать аудитории: вопросы должны задаваться не для того, чтобы завалить коллегу, а чтобы уточнить какие-то детали.

Особенно агрессивными были девочки — старшие подростки, такие правильные, симпатичные, со вздернутыми носиками и туго заплетенными волосами. Они беспощадно лупили своими вопросами ответчиков, которыми, разумеется, оказывались худенькие мальчишки.

— Вот ты сказал, что загрязнение пластиком — самая главная экологическая проблема на сегодня. Какими данными вы пользовались? — спрашивала рыженькая девочка на защите экологических проектов.

— А ты разве сама не видишь, что вокруг происходит? — пытался неуклюже выпутаться мальчик, на футболке которого крупными буквами было написано слово «СТОП».

— То есть никакими, понятно, — деловито резюмировала оппонент, чем вызвала в зале легкий смешок. — Тогда ответь мне на такой вопрос: предусматривает ли ваш проект то, что параллельно с сокращением использования пластика, например пакетов, увеличится вырубка лесов?

— Если ты внимательно слушала доклад, ты могла заметить, что мы не рассматривали эту проблему. Мы говорим о переработке пластика, а не полном отказе от него.

— И все же?

— Вероятно, да. Но разумное потребление способно решить и эту проблему.

Девочка все равно не унималась и «жаждала крови»:

— А как могло так получится, что ваш проект так сильно напоминает шведскую модель? Я уверена, что это стопроцентный плагиат. Да, и почему третий мальчик так и не сказал ни слова?

Наши воспитанники слыли на весь район гиперамбициозными! Вследствие замечательной учебы в школе они совсем не умели быть не первыми. Второе и последующие места воспринимались ими как полный крах и несмываемый позор. Хотя Дворец и исповедовал с советских времен педагогику успешности для каждого и всегда награждал детей максимальным количеством дипломов и грамот, но первое место есть первое место, его не могут занимать все. Когда же Дворец пробовал устранять состязательный момент, дети тотчас теряли интерес к происходящему и еще больше возмущались такой несправедливой уравниловкой. По этой причине судейство творческих конкурсов, где присутствует вкусовщина и лучший не всегда очевиден, было особенно ответственным.

Иногда во Дворце мы устраивали общие дела для всех детей, независимо от того, в какой студии они занимались. И тогда все они делались немного актерами, писателями, художниками, экологами, инженерами-изобретателями или краеведами. Чтобы конкуренция была честной, «профильные» дети обычно выступали организаторами события или представляли показательное выступление, которое шло вне конкурса.

Я умышленно использовал слово «дело», а не «мероприятие». В первую же неделю моей работы в методотделе Агарев вежливо, но вместе с тем как-то надменно, в своем стиле, сделал мне замечание или одолжение: «Вместо „мероприятия“ здесь принято говорить „дело“».

В качестве объяснения было сказано, что «мероприятие» дискредитировало себя формализмом — «мы же, и так исторически сложилось, ничего не делаем для галочки». Я согласился с этим и очень быстро привык использовать «деловой» подход.

Помню, как-то во Дворце проходил театрализованный квест, приуроченный к Всемирному дню театра. На всех этажах и в прилегающем парке расположились площадки, где дети разыгрывали маленькие эпизоды из классиков литературы. Где еще увидишь таких торжественно фехтующих дона Гуана и дона Карлоса и столь самозабвенно поющую дону Анну? Столько искренности, что даже неловко, будто читаешь личный дневник. Я ловил себя на мысли, что детское творчество всегда исповедально, а потому к нему нужна особая подготовка, своя гигиена. Нельзя с грязными руками в зрительный зал.

У нас были золотые дети. Они со всей серьезностью относились к делу, добросовестно примеряя на себя все новые роли и задачи. Подавляющее большинство с радостью принимали вызов, даже если на выходе получалось не очень здорово. Мне нравилось это качество — желание пробовать снова и снова, и это не был сизифов труд, поскольку, если камень и скатывался вниз с вершины горы, то опыт — он оставался навсегда. И даже если забывался текст, если в презентации вдруг обнаруживалась ошибка, если голос не попадал в ноту, дети все равно были счастливы происходящим моментом.

По моей инициативе раз в месяц мы проводили во Дворце открытые встречи по аналогии со знаменитой TED-конференцией. Формат был выбран, конечно, крайне амбициозный, и хотя я понимал, что нас ожидают проблемы с лекторами, но все же решил попробовать. Идея пришлась по вкусу директору. Он обещал сам выступить на одной из встреч и настоятельно рекомендовал всем сотрудникам принять участие в этом проекте. Совершенно предсказуемо коллеги не поблагодарили меня за такую возможность, а по-хорошему должны были это сделать, ведь подобные выступления замечательно тонизируют.

Согласно нашей задумке, темы лекций должны были предлагать сами дети. Именно от них должен был идти запрос на повестку встреч, иначе не имело смысла и затевать все это. По моей просьбе Рита составила опросник, который каждый педагог раздал детям на своих занятиях. В результате мы получили внушительную копилку предложений с запасом на пару лет из расчета один месяц — одна лекция. Я рассортировал вопросы по группам и в обозначении тем постарался минимально вмешиваться в детские формулировки. После того как был составлен календарь выступлений, Ванда потребовала документ к себе и «слегка» переделала его на свой манер. Понимая, что это интересный проект, она посчитала своим долгом оказаться причастной к его организации. Нет, темы и даты она не трогала, но зато расставила лекторов в расписании согласно своему разумению.

Мне выпало вещать во вторую встречу, вслед за директором, по теме: «Что нужно делать, чтобы стать везучим?» Так и вижу, как Капралова радостно потирала руки, вписывая мою фамилию напротив этого вопроса.

Еще сортируя детские предложения, я сразу обратил внимание на парадоксальность предложенной темы. Естественно, она была совершенно неумышленной, следствием детской наивности и прямоты одновременно. Скорее всего, это написал какой-то отчаявшийся подросток, у которого все не ладилось в жизни, а если не ладилось у него, то подобным вопросом могли быть озадачены и другие его сверстники. Я посчитал важным оставить эту тему и теперь убедился, что бумеранг вселенской справедливости, описав круг, вернулся в свое исходное положение. Ну что ж, так мне и надо.

Приступив к подготовке, я задался вопросом: «А как, собственно, у меня с этим?» Ведь было бы крайне глупо, если бы мастер-класс по везению проводил полный неудачник, а я не собирался врать. Подготовка заставила меня погрузиться в рефлексию, из которой я вынес много горечи на этот счет, хотя в целом картина вырисовывалась вполне достойная. Даже там, где фортуна, казалось, отворачивалась от меня, я понимал, что это лишь поверхностное суждение. На самом же деле в таких случаях судьба преподносила мне самый настоящий дорогой подарок, но настолько неожиданный, что я часто принимал его за нечто прямо противоположное.

Одним из таких подарков был методотдел. Да, бесспорно, очень непростой подарок, который может и навредить, если в нем хорошенько не разобраться. Но он был абсолютно для меня, будто специально выписанное лекарственное средство, правда, без инструкции по применению, или как специально сшитый костюм, только без ярлыка с информацией по уходу за ним. И ведь все остальное в жизни было тоже для меня в самое яблочко. Всегда.

Своей лекцией я хотел сказать о мировой заботе, о том, что для каждого «все всегда в самое яблочко». Как же трудно здесь не впасть в пафосную банальность, не оказаться пошлым, не опротиветь себе самому, в конце концов!

За всем этим стояло нечто сложное, состоящее из понимания бытия как заботы в духе немецкого философа Хайдеггера и тезиса «бытие заботится о каждом» индийского мистика Ошо. Но, разумеется, я ничего такого не сказал. А сказал я лишь то, что человек должен правильно позаботиться о себе: стремиться по жизни делать то, что ему нравиться, заниматься тем, что приносит творческое удовольствие, что он ничего не должен бояться при этом и не должен себе изменять. Это и будет означать стать везучим.

После выступления меня окружили подростки.

— Я всегда серьезно занималась тем, чем мне нравится, — писала рассказы, но почему-то это не сделало меня везучей. Никогда мои работы не отбирались как лучшие. Я не выиграла ни одного конкурса, даже в призеры не попадала. В школе за сочинения у меня больше четверок, чем пятерок, — всегда чего-то там не хватает, по словам учительницы. Что не так со мной? — немного с напором и даже где-то агрессивно спрашивала курносая старшеклассница.

— А как понять, что тебе по-настоящему нравится, а что просто прикольно? Как отделить одно от другого? — интересовался пухляш с сиплым голосом.

— А вот если та забота обо мне, какая есть у моих родителей, совсем не бьется с тем, какой заботы я хочу для себя сам, что мне делать? Я хочу поступать в педагогический, а отец считает это глупостью, занятием для девчонок, — делился со мной высокий симпатичный юноша.

— Как вы думаете, есть ли в жизни какие-то абсолютные смыслы? — задавался вопросом другой очень умный паренек.

И дети, и вопросы были очень разными. Взбудораженные моим призывом, дети смело открывали передо мной то, что не давало им покоя. И каждый с надеждой заглядывал в мои глаза, внимательно вслушивался в ответы. Я поначалу, немного растерявшийся от такого доверия, хотел свернуть эту стихийную «пресс-конференцию», но затем, взяв себя в руки, решил, что ни в коем случае не уйду, пока не отвечу на последний вопрос.

У нас состоялся взрослый разговор, потому что ребята были очень серьезными. Наверное, поэтому я рассказал им про Камю и про машинальное существование, и про скуку, и про жизнь как главную ценность в мире абсурда. И на вопрос: «Что почитать?» — я отвечал: «Посторонний», хотя потом подумал, что, конечно, им рано и как бы не вышло неприятностей. Ну да ладно, значит, так надо, значит, этим уже можно.

По большому счету, в моей речи и последующих ответах на вопросы сосредоточилась вся нужность моей работы здесь. Весь ее смысл уместился в этом теплом вечере на летней эстраде нашего парка. Только из-за этого часа, возможно, я и приехал сюда. Все остальное можно было бы с легкостью отсечь.

Из своей прошлой лекторской жизни я давно смог убедиться: чтобы достучаться хотя бы до одного человека, иной раз нужно зайти в аудиторию к сотням людей. И драматизм здесь в неочевидности момента, когда это может произойти. Совсем не обязательно, что ты тут же увидишь, прорастет ли брошенное тобой зерно. Увы, чаще приходится убеждаться в обратном, поскольку отсутствие внешних признаков интереса так легко принять за безразличие. Да и как тут поймешь, если зерно может дать всходы только через долгие-долгие годы после посева. Поэтому, когда вдруг такое случается, — это делает тебя необыкновенно счастливым.

Глава XXII, приоткрывающая завесу тайны над мечтами и увлечениями методистов отдела

Поначалу мне казалось, что все мечты моих методистов связаны лишь с деньгами. Нытье о маленьких зарплатах и крошечных премиях было одной из излюбленных тем. Эти разговоры часто случались в моем присутствии, следовательно, каждое слово адресовалось лично мне. Причем в них явно читался упрек, что, дескать, я ничего не делаю для повышения материального благосостояния своих сотрудников. Я очень злился, потому что это было совсем не так. Довольно часто мне приходилось вступать в жаркий спор с Капраловой, убеждать ее, что у меня в отделе нет никаких «лентяев и лентяек». Иногда я брал верх в таких поединках, а иногда — нет.

Особенно меня выводила из себя Таня. Кто бы мог подумать — милая, добрая, скромная Таня. Всякий раз, когда разговор касался зарплаты, она принималась эмоционально сокрушаться о ее размере, подбивая меня тем самым на новые прения с дирекцией. Таня взывала к вселенской справедливости, намекая, а то и открыто говоря, что «кто-то во Дворце получает ого-гошеньки сколько». Всегда при этом я чувствовал некую мужскую неполноценность, потому что Тане удавалось задеть меня в пространстве самой чувствительной для любого мужчины темы.

Во время таких монологов Бережной откуда-то из своих грез выползала Рита Кайсина и принималась подбрасывать аргументы в поддержку подруги. Это становилось и вовсе невыносимым. Девушки буквально впивались меня своими колкими взглядами и начинали канючить до звона в голове.

Максим Петрович всегда болезненно реагировал, если вдруг узнавал, что кому-то из коллег-методистов премия доставалась чуть в большем размере. Он насупливался и несколько дней ходил хмурым, переставая травить свои бесконечные байки. Более того, когда в его душе собиралась накипь, он начинал требовать объяснений. Сразу скажу, что ничем хорошим это обычно не заканчивалось, ведь Максим Петрович мог вывести из себя кого угодно.

В разговорах про зарплату Зина ядовито молчала. Уж она-то давно решила, что я настроил Капралову против нее и что отныне она обречена ежемесячно в расчетках не досчитываться определенной суммы. Представляю, что Дрозд говорила обо мне, когда я выходил из кабинета…

Из всех методистов самым тактичным в этом вопросе оказался Петя. Конечно, и он считал премии ужасно маленькими, но Порослев не говорил об этом прямо, а просто перечислял ворох поручений, которые ему предстояло выполнить, наивно рассчитывая, что это непременно должно вызвать у меня чувство глубокой вины.

Меня, конечно, расстраивали эти разговоры. Я обижался на неблагодарность коллег, более того, я разочаровывался в них, так как не замечал у них высоких интересов в жизни. Моя ошибка состояла в том, что я считал наших методистов слишком понятными для себя. Предсказуемость их поведения рождала у меня скуку. Я привык к тому, что на прежней работе у нас велись интересные разговоры обо всем на свете — не сплетни, а именно беседы, рожденные жаждой узнавания этого мира. Здесь же было все по-другому. Почему? Потому что мои коллеги не мечтали. Вернее, мне так казалось.

Сколько себя помню, я всегда ощущал тоску по другой, интересной жизни. Это питало меня, будоражило фантазии, заставляло любопытствовать и бросаться с головой навстречу приключениям. Тут же, в отделе, я испытывал другую тоску — тоску от такой жизни. Две тоски, но настолько разные…

Тоска по другой жизни — она вовсе не от неудовольствия своей собственной. Это тоска отшельника и путешественника, жаждущего узнавания мира. Это все равно что заглядывать в чужие окна — такое притягательное и вместе с тем постыдное занятие. Когда ты смотришь туда, где уютные занавески, где горит свет торшера, что-то делают люди, где стоят цветы на подоконниках, невольно ощущаешь некую причастность к этому застеколью. Тотчас делается все понятно про него, интересно и знакомо, но… другое. И ты вдруг понимаешь, что мог быть за тем окном, и за следующим, и вообще за каждым из возможных. Там твоя новая жизнь. Но где? Еще миг, и ее уже там нет, да и была ли она на самом деле или это просто призрак, галлюцинация?

Тоска по другой жизни — это желание узнать себя в другом, прикасаться к иному, но ни в коем случае не укореняться, не врастать, а просто собирать на себе отпечатки пальцев, как полированная мебель. Наверное, это сродни рисованию песком на стекле. Техника жизни, как техника живописи, в которой все может сложиться и рассыпаться в одно мгновение. Тоска по другой жизни… Она похожа на ревность, но не аффективную, а тихую, совершенно беззлобную, в которой нет собственничества, а лишь желание пройти рядом с этой другой своей жизнью.

Максим Петрович

Агарев был самым закрытым для меня в силу разных причин. Разница в возрасте, характере, мировоззрении, его ревность к отделу — все это никак не могло придать теплоты нашим отношениям. Да и как я мог его получше узнать, если он никуда не ходил с нами вне Дворца, да еще всегда норовил улизнуть из кабинета пораньше. Часто Агарев напоминал мне такого хитрого лазучего кота, который втихаря делает свои дела, стоит только хозяину потерять бдительность. В силу того что Максим Петрович был старше других методистов, он считал, что имеет какие-то привилегии. Ему казалось нормальным, что во время рабочего дня он может сходить свободно в парикмахерскую или булочную, поэтому на сделанное замечание его лицо выражало искреннее недоумение. Если же упрек касался содержания работы, то это создавало прямо-таки эффект атомной бомбы, будто я покушался на Его Величество Безупречность.

В работе он был надежным, педантичным и консервативным. Он всегда пользовался лишь проверенными средствами и не любил экспериментировать. Всякое новаторство Агарев воспринимал откровенно в штыки, за что во Дворце снискал славу хранителя традиций. К своему возрасту он получил все возможные награды, и по этой причине для него уже просто не оставалось новых вершин, требующих покорения.

О чем мог мечтать такой человек, как Максим Петрович? Я был уверен, что никаких увлечений у него не было, что он слишком рационален и его грезы остались в далекой юности. А сейчас, если бы они и были, то о чем? Ну, разве только, как бы поменьше работать и побольше получать за это денег…

Об увлечении Максима Петровича я узнал совершенно случайно. Это полностью перевернуло мое представление о нем, хотя и не изменило модель нашего дальнейшего общения. Никогда бы не подумал, что Агарев может быть таким отзывчивым, ведь я был абсолютно убежден, что он безнадежный сухарь. Я, конечно, знал, что Максим Петрович заботливый муж и отец, что он правильно воспитал своих сыновей-близнецов, приучив их с раннего детства к интеллектуальным и спортивным нагрузкам, но это все касалось семьи, а потому не могло считаться в полной мере. Со всеми остальными людьми Максим Петрович вел себя отстраненно, а то и вовсе брезгливо.

И все-таки у Агарева была ахиллесова пята — собаки.

Таня по секрету рассказала, что однажды, много лет назад, в горах погиб его любимый пес Джек. Все семейство Агаревых расположилось на пикник, когда из-за деревьев выбежал огромный секач. Залаяв, Джек бросился на защиту, но старый пес не смог сладить с диким зверем. После гибели Джека Максим Петрович никогда не заводил «лучших друзей человека». Его мечтой отныне стало создание частного питомника для бездомных животных, а пока со своими домочадцами они участвовали в различных волонтерских акциях. Я читал в Интернете статью об одном из таких дел. На фотографиях — довольные собаки, Максим Петрович, его жена и мальчишки.

Таня

Как ни странно, несмотря на хорошие отношения, я мало знал о том, чем живет Таня. Общительная, но при этом довольно скрытная, она всегда держала все в себе. Наверное, именно поэтому многие во Дворце делились с ней сокровенным. Много раз я наблюдал, как очередной звонок заставлял ее выходить из кабинета, чтобы выслушать еще одну тираду. Бывало, что Агнесса Карловна, Аннушка или Инга Кузьминична на минутку заходили к нам в отдел, чтобы пошептаться с Таней на балконе. Я уже молчу про Риту, которая так и норовила вытащить с собой покурить Бережную. При этом сильнее всего меня раздражало, что Таня разрешала всем подряд садиться себе на уши. «Да живи ты уже своей жизнью, в самом деле», — мысленно обращался я к ней, надеясь, что моя беспроводная «телеграмма» каким-то образом проникнет ей в голову. Порой, когда мы оставались в кабинете одни, я подначивал ее быть бойчее и смело отшивать от себя ненужные беседы-прилипалы. Таня в ответ мурзилась и не делала из этого ровным счетом никаких выводов.

Мне ничего не было известно о личной жизни Тани. Она редко делилась тем, как проводит выходные дни, какое смотрит кино и что читает. Парадокс — мы часто болтали просто так обо все на свете, но она очень скупо делилась информацией о себе.

Таня была хорошим педагогом. По базовому образованию они с Ритой, ее однокурсницей, были учителями начальных классов, но ни та, ни другая никогда не работали в школе и, получив дополнительное образование, устроились во Дворец педагогами, а затем перешли в методотдел. Таню слушались и любили дети. Она обладала огромным терпением. Пожалуй, до этого времени я не встречал столь терпеливого человека. Даже самому непонятливому ребенку или коллеге она могла объяснять одну и ту же вещь по десять раз, не повышая голоса. Работу за компьютером Бережная выполняла медленно, но зато добротно. К критике Таня относилась спокойно, что служило мне утешительным призом за упрямство Максима Петровича и Зины.

Бережная росла в многодетной семье. Жили они очень скромно где-то в глухой провинции, но родители старались дать своим детям самое лучшее.

— Помните, такой был советский фильм: «Однажды двадцать лет спустя» с Гундаревой? — как-то спросила Таня в ответ на мои расспросы о ее детстве. — Это похоже на нашу семью. Нас, детей, конечно, было гораздо меньше, чем в кино, — всего пятеро, но по духу все очень близко.

Больше Бережная о своем детстве ничего не рассказывала.

Как водится, о ее мечте я узнал совершенно случайно.

Однажды в отделе по какому-то поводу я рассказал о своей поездке в Париж, состоявшейся несколько лет назад. Все, разумеется, тут же принялись задавать вопросы, но особенно оживилась Таня. Впоследствии она как бы невзначай бросала мне очередной вопрос «про Париж». Я сразу понял, что ей ужасно хочется там побывать, но и представить не мог, что она с сестрой копит деньги, чтобы организовать недельную поездку для всей большой семьи.

Рита

Рита всегда витала в облаках. Что-то из своих «мечт» она озвучивала, но это были не мечты, а всего лишь неотфильтрованные мысли, и они не задерживались надолго в ее беспокойной головке. Поначалу я задавался вопросом, способна ли она на нечто более основательное, чем спонтанные, пусть и не безынтересные высказывания?

За всеми ее ужимками, псевдозаиканием и невнятным голосом я не понимал, какая она настоящая. В целом, мы хорошо с ней ладили, но мне казалось, что Кайсина воспринимает меня больше как мужчину, а не как начальника, и даже что-то напридумывала себе по этому поводу. Это заставляло ее немного смущаться меня, когда мы оставались наедине.

Рита была не очень внятной и убедительной как педагог, но смогла проявить свои аналитические способности, став методистом. Все исследования во Дворце по оценке качества реализации программ проводила именно она. Таня и Петя помогали ей обрабатывать данные, после чего Рита давала им первичную интерпретацию. Правда, по рассеянности она могла что-то упустить, и тогда, жутко краснея и извиняясь, все переделывала заново.

Настоящей Рита была только во время наших совместных походов на море, когда, подобно русалке, выходила на берег для того, чтобы спрыгнуть с пирса обратно в воду. Однако всего этого было недостаточно, чтобы понять, о чем мечтает Рита. Каждый во Дворце не раздумывая сказал бы, что Кайсина мечтает о настоящей любви. И мое удивление было огромным, когда я узнал, что это не так.

Рита часто оставалась допоздна на работе, объясняя это желанием усовершенствовать содержание своих занятий. Я не любил, когда методисты засиживались в кабинете дольше меня, но приходилось с этим мириться. В самом деле, не сидеть же мне только из-за этого дополнительные полтора-два часа. Один раз я не устоял от соблазна посмотреть, что она там читает по вечерам. Я замечал книги на ее столе и раньше, но Рита всегда отвечала про них уклончиво, и я был уверен, что она мне врет. А тут Кайсина вышла покурить на балкон, предоставив мне возможность выяснить все самому. Оказалось, что на столе лежали учебники и атласы по медицине. Всю дорогу домой я думал над этим. Единственное, что пришло в голову, — Рита чем-то больна или болен кто-то из ее близких. Может, заболела ее бабка? Рита жила в квартире бабушки, которая надолго уезжала из Ялты в Севастополь, чтобы нянчить внука. Пропадала там бо́льшую часть года на протяжении последних двух с половиной лет, и Рита в полной мере ощущала себя хозяйкой ухоженной двухкомнатной квартиры.

Спустя какое-то время я вновь заметил медицинскую литературу на столе у Риты и спросил:

— Зачем вам это?

Рита немного смутилась.

— Я хочу… Я хотела поступить в медицинский, чтобы изучать клиническую психологию… — сказала она и после небольшой паузы добавила: — Наверняка уже поздно… Я, конечно, никуда не поступлю, но мне нравится ковыряться в этом.

Не помню точно, что я сказал в ответ. Смысл моих слов сводился к вопросу, почему она никогда не предлагала открыть во Дворце студию, связанную с медицинской тематикой? Почему, имея возможность быть услышанной, она никогда не предлагала ничего подобного? На это Рита лишь пожимала плечами.

Зина

Зина Дрозд была самым серьезным человеком в отделе. Ее занятия с детьми были безупречными в плане методики, а программы и методические рекомендации самыми выверенными. К коллегам, которые вели прикладные студии, Зина относилась несколько высокомерно, считая все это пустыми бирюльками. Она мнила себя единственным человеком во Дворце, кто может выдать качественный продукт. Ее снобизм, кстати, имел определенную почву. Зина действительно отличалась начитанностью; она одна (естественно, кроме меня) могла написать научную статью в профессиональный журнал и успешно выступить на конференции, правда последнее не любила. Она вообще не любила всякую публичность, потому что по своей природе была больше именно методистом, чем педагогом. Ей, как и Максиму Петровичу, нравилась роль наставника, чтобы можно было кому-нибудь начеркать в тексте и, вернув его на переделку, еще долго возмущаться в отделе бестолковостью автора. Впрочем, в отличие от Агарева, Зина предпочитала не ввязываться в открытый конфликт. Когда она гневалась или обижалась на кого-либо, то просто молчала, и от этого веяло таким холодом, что действовало лучше любого огненного слова. А еще, когда у нее случалось плохое настроение, она использовала малейший повод, чтобы разразиться хохотом. И чем громче она смеялась, тем сильнее была рассержена. Это было странно, но мы привыкли.

Патологическая обидчивость Зины приводила лишь к кратковременным дружбам. Со временем ее общение с другими нашими методистами свелось к минимуму. Это не касалось Агарева, которому она выказывала нарочитое уважение, не упуская тем не менее возможности периодически обижаться и на него тоже.

О чем мечтала Зина Дрозд? Этот вопрос для меня полностью так и не разрешился, однако все же об одном из ее увлечений мне удалось узнать.

В отделе только два человека, работая за компьютером, надевали большие, полноразмерные наушники — Петя и Зина. Если то, что слушает Петя, мне было примерно понятно, то с Зиной — лишь в первое время. Вообще-то я не думал, что она использует наушники для музыки. Обычно она надевала их, либо готовясь к занятиям по аудированию, либо для поддержания уровня языка.

— А вы знаете, что слушает Дрозд, когда вас нет в кабинете? — спросил меня однажды Петя.

— Испанский, видимо — отвечал я.

— Какой там… Она слушает тяжелый рок! Да, да. Это что-то адское… Она включает так громко, что Таня попросила ее сделать потише.

Сложно было представить такого рода музыку и нашу Зину Дрозд, настолько это не вязалось с ее образом!

С этого момента я начал прислушиваться ко всем кабинетным звукам. И действительно, в один из дней до меня долетело нечто хард-роковое, и это несмотря на то, что Зина сидела в своих огромных чебурашниках в противоположной от меня стороне.

Инга Кузьминична, хорошо знавшая пожилых хозяев, у кого Зина снимала жилье, рассказывала мне, какие их квартирантка устраивает концерты всему подъезду, но старики «так привязались к девочке», что всякий раз ограничиваются интеллигентной просьбой немного убавить звук. «Ну, а что? — передавала Инга слова своих знакомых. — Работа, работа… Она никуда не ходит, кроме работы… Пусть хоть музыку послушает такую, какая ей нравится. Для нее она — целая философия».

Петя

Если Зина была самой серьезной в отделе, то Петя, в известных пределах, по праву мог считаться самым неформальным. Он был, что называется, парень с фантазией. Расставшись с Варей, он стал более раскрепощенным в своем поведении. Правда, это не всех радовало, особенно когда Петя шутил. Его юмор часто касался телесного низа, и порой это выглядело уж слишком натуралистично. Когда он был в ударе, то не умел останавливаться и почти всегда доводил свою мысль до логического завершения, то есть до пошлости. Время от времени это служило поводом небольших стычек в кабинете, но я старался тут же гасить такие очаги, призывая коллег заняться, наконец, делом. Я не сердился на него, понимая, что для Пети это служило эмоциональной разрядкой и со временем его юмор цивилизуется.

У Порослева сразу не заладилось с Агаревым и Дрозд. Главным образом, он пикировался с Зиной. Всякий раз Петя не мог сдержаться, чтобы не ответить на ее колкость, а та словно этого и ждала… Зато Петя нашел общий язык с Таней и Ритой, снисходительно прощавшими ему некоторую угловатость. Со временем эта троица стала отлично помогать друг другу в работе без всяких просьб с моей стороны.

Порослев был из доброй семьи со здоровым укладом жизни. Я часто слышал его разговоры с домашними по телефону, и они были теплыми и правильными, ведь это очень хорошо, когда, прощаясь с матерью, взрослый сын говорит: «Я тебя люблю!»

Петя был самым младшим в методотделе. Его еще юношеская способность воодушевляться жизнью пришлась очень к месту. Да, у него было мало опыта и имелись пробелы в некоторых знаниях, но зато не заканчивались интересные идеи. Порослев оказался незаменимым, когда возникала потребность придумывать что-то новое и необычное. Он быстро прибавлял и обещал стать настоящим профессионалом в будущем.

Петя мог бы мечтать об очень многом — от машин до путешествий, что так и было на самом деле, но с его особой страстью я и здесь не угадал. Мы были дружны, что позволило как-то спросить у него напрямую о его главном увлечении. Вместо ответа Петя пригласил меня к себе в гости и после работы повел показывать то, что он так скрывал от посторонних глаз.

Перед тем как войти в квартиру, он попросил меня закрыть глаза.

— Теперь можете открывать, — скомандовал Порослев, как только я переступил порог.

Что же предстало передо мной?.. По всей маленькой квартирке была проложена игрушечная железная дорога, и по ней бегал поезд. Вдоль рельсов стояли игрушечные деревья, домики с жителями, и было даже стадо мирно пасущихся коров. Делая замысловатые изгибы, железная дорога расщеплялась на несколько направлений, проходила по двум мостам и ныряла в один самый настоящий туннель.

— Как же ты тут ходишь? — вырвался у меня вопрос, на который, естественно, не последовало ответа.

— Это еще далеко не все. Тут многого не хватает, но обязательно будет, — пояснял Петя.

— Почему ты скрывал? Ты не думал свое увлечение перенести к нам во Дворец, ведь там хотя бы больше места для всего этого?

Как выяснилось, значительную честь Петя сделал своим руками, что, в общем, меня не удивляло, но все равно это было неожиданно — неожиданно прекрасно.

Со временем я узнал, что каждый из методистов тосковал по другой своей жизни. У каждого из них была своя мечта, но что-то с этим было не так, будто они боялись ее осуществить, а может, считали, что она нуждается в защите от посторонних глаз.

Я обвинял своих коллег в меркантильности, а они, выходит, просили для высокого: для питомника, учебы, для подарка своей семье, для посещения концерта любимых музыкантов и аж для конструирования целого мира. Открыть это оказалось безумно трогательно, за что я по сей день испытываю к коллегам бесконечную благодарность.

Я окончательно убедился, что замысел по переустройству Дворца должен быть реализован с этими людьми, и только с ними.

Глава XXIII, описывающая внезапный временный переезд методотдела и инсайт, которому он способствовал

Однажды над Большой Ялтой пронесся мощный циклон. Настоящий тропический дождь всей своей мощью обрушился на Дворец и в конечном счете взял его своим мокрым штурмом. В результате потолок методотдела дал течь. Наш корабль — именно корабль, ведь в тот день все перевернулось с ног на голову, и можно было легко представить небо океаном, а Дворец — морским судном, — получил пробоину. Особенно сильно пострадал кабинет со стороны балкона, и не меньше — часть потолка над столами Максима Петровича и Зины. Как потом выяснилось, досталось также книгохранилищу, психологическому кабинету, а также радиорубке, где сидел Витька.

В книгохранилище капало с потолка, что представляло угрозу для книг на верхних полках. Агнесса Карловна сразу же забила тревогу, и Ванда мобилизовала всех способных стоять на стремянках и столах. Таких насчиталось всего четверо — я, Витька, Максим Петрович и Завадский. Агарев и Завадский никак не хотели спасать библиотеку, поэтому Ванде пришлось обозвать их «саботажниками» и спустить на них всех собак, что вызвало некоторые препирательства, но в итоге дало свои положительные результаты. Кроме прочего, я впервые увидел, как фырчит Завадский. Если Агарев всегда открыто говорил то, что думает, то Завадский предпочитал бурчать в сторону. Его тактика в этот раз оказалась на редкость простодушной — он не спешил помогать, надеясь, что все увидят, какой он бесполезный, и скажут ему, что его помощь не нужна. Но ему никто не сказал этого, и он обречено вместе с нами принялся спускать книги со стеллажей.

На следующий день Капралова провела инспекцию помещений. Зайдя к нам, она воскликнула:

— Нужно срочно делать ремонт!

Сказано — сделано. Вскоре во всех пострадавших кабинетах было решено провести косметический ремонт, чтобы устранить последствия ливня и заодно решить другие накопившиеся проблемы. Благодаря невероятной активности Ванды ремонт начался уже на следующей неделе. И опять же, благодаря ее активности нас приютила жилищно-коммунальная контора, поскольку свободных помещений во Дворце катастрофически не хватало.

Контора, куда переехал отдел, была на одной улице с Дворцом, через несколько домов от него. Весь путь от места до места занимал не больше десяти минут, поэтому, окончив занятия во Дворце, методисты с минимальными временными затратами добирались до своих столов.

Понятия не имею, как Ванда смогла договориться с этими людьми. Невероятно, но нам действительно отвели небольшой кабинет, где методотделу предстояло прожить около двух недель. Благо, что почти у всех были ноутбуки, поэтому в контору мы перешли налегке. Более того, сотрудники конторы оказались столь любезны, что отдали нам во временное пользование один старенький компьютер, за которым работал Агарев. Единственным напоминанием о нашей прежней жизни был Лимончик, которого я взял с собой, а аквариум с рыбками был временно завещан библиотеке.

Надо сказать, что переезд оказался совсем неплох. Отсутствие администрации под боком тотчас сказалось на всеобщем настроении. В отделе установилось какое-то таинственно-игривое настроение, похожее на то, когда внезапно отключают вечером свет и люди в своих квартирах вынуждены жаться друг к другу и произвольно шутить, забывая о ссорах, а уж если зажигают свечи, то и вовсе воцаряется эталонный уют. Безусловно, этому способствовал местный антураж, чуждый нам по определению. Здесь были длинные мрачные коридоры со стенами, выкрашенными синей краской, и старые деревянные белые двери; пахло трубами и подвалом, тут ругались матом, а слесари шли из душа в раздевалку лишь в одних полотенцах. Последнее обстоятельство особенно приводило в восторг наших девушек. Наблюдая за ними, я в очередной раз убеждался, что в мужчинах слабый пол чаще всего ищет вовсе не ум, а неотесанную брутальность. Тем более это относилось к нашим дурочкам, которые, обитая во Дворце, оказались лишенными возможности «нюхать» настоящего мужика. Зато теперь этого добра было навалом. Они заигрывали с некоторыми из них, особенно с парнем, по которому было видно, что он не пил, к тому же был хорошо сложен и даже вежлив. Меня это, к моему собственному удивлению, дико раздражало. Самому себе я внезапно открылся жутким собственником, деспотом, который желает распространить свою власть и на такую деликатную область, как взаимная симпатия подчиненных. Это все оттого, что бессознательно я не хотел довольствоваться статусом формального лидерства, но стремился к чему-то более значительному.

Прежде всего с качком флиртовала конечно же Рита. С самого утра она спешила поделиться, какие комплименты ей наговорил этот парень или какие шутки он использовал, чтобы привлечь внимание.

Таня ожидаемо вела себя скромнее, но пару раз я видел, что называется, живой интерес в ее глазах. А однажды, зайдя в кабинет, я стал свидетелем, как этот змей-искуситель помогает Тане передвигать стол ближе к свету. Они премило щебетали в пустом кабинете, и я напридумывал себе, что парочка чуть ли не целовалась, перед тем как я появился. Мне показалось, что даже самая строптивая из всех девушек отдела — Зина — при разговорах об этом красавчике густо краснела и опускала глаза.

Контора была типичной, ни чем не отличалась от других таких же. В петляющих коридорах, похожих на гигантский кишечник, свет излучали лишь редкие лампочки. Местами царил почти полный мрак, а стук захлопнувшейся двери в конце коридора долго отдавался гулким эхом по всему этажу. Невольно думалось: психиатрическая клиника или тюрьма. На счет доверия здесь тоже было не очень. Часть коридоров перекрывалась на ночь железной решетчатой дверью, на которую вешался огромный замок.

На третий день работы, не зная об этой особенности, я оказался запертым. Пьяная уборщица не удосужилась проверить, остался ли кто в кабинетах, и с чувством выполненного долга перекрыла все выходы. Звать вахтера было бесполезно — он находился в своей бендежке в другом крыле здания.

Я позвонил Пете, чтобы он вызволил меня, но, как выяснилось, тот укатил к своей новой подружке в Гурзуф. Жутко хотелось есть. Я решил, что случившееся, наверное, на пользу, что мне дается время подумать, например, о том, каким должен быть Дворец, ведь со стороны всегда виднее, а сейчас я находился именно «со стороны», в буквальном смысле этого слова. Снова выложив из сумки ежедневник, я случайно наткнулся в боковом кармане на старые наручные часы, которые когда-то нашел во Дворце. И тут я ощутил, что вот-вот должны сойтись пазлы, что вот-вот что-то прояснится, но новая волна голода увела меня в сторону шкафа, где лежали хлебцы.

И когда я жевал эти жалкие хлебцы, в моей голове проносились причудливые образы — выпуклые, как сквозь линзы, и блестящие, как начищенные восточные медные кувшины с тонкими носами. Дворец вдруг предстал некой тайной, которую необходимо было во что бы то ни стало разгадать любому, кто переступает его порог, а иначе нет смысла входить. В залах мягкий свет, и декоративные шторы в дверных проемах ласково касаются головы. Кругом замысловатые предметы из давно минувшей эпохи: музыкальные шкатулки, табакерки, громоздкие часы, фарфоровые статуэтки и механические игрушки. А потом и вовсе целая галерея автоматонов; у человека неискушенного дух захватывало от такого механического разнообразия. С каждым новым шагом сердце начинает биться все чаще, и кульминация неизбежно должна была наступить, как только ты входишь в темноту зрительного зала.

Как ни странно, но длинные угрюмые коридоры жилищно-коммунальной конторы повлияли на способность отдела к новым идеям, а может быть, сам факт переезда не только переместил нас в физическом пространстве, но и оживил приток свежих мыслей. По крайней мере я обратил внимание на то, что у нас намного интереснее стал проходить «мозговой штурм», коллеги стали высказывать довольно любопытные и самое главное — смелые предложения. Видимо, под впечатлением недавнего потопа Петя Порослев предложил концепцию Дворца как корабля, где все будет стилизовано под мотив путешествий и приключений. Зина Дрозд настаивала на активном использовании нашего сквера, где дети и педагоги смогли бы проводить занятия, как в древнегреческих гимнасиях. Рита Кайсина говорила, что детей нужно наделить большей самостоятельностью в обучении, чтобы они могли сами выбрать специализацию и конкретную тему. Было много разных идей, но во всех рассуждениях звучала мысль о том, что студии не должны существовать изолировано друг от друга — между ними должна быть какая-то ощущаемая детьми связь. Вот! Нужно было чем-то объединить все происходящее во Дворце. И тут я понял, что для этого в первую очередь следует объединиться нам — сотрудникам, найти что-то общее и интересное, договориться, начать делать одно на всех дело, стать зависимыми друг от друга в самом лучшем значении этого слова. Задача очень сложная, потому что изначально Дворец не был клубом единомышленников, здесь никто не нуждался в своем коллеге; люди привыкли жить в самоизоляции, как в условиях пандемии, но эта самоизоляция была добровольная. Да что там Дворец, в собственном отделе я не чувствовал себя в полной мере в кругу своих. Но сколько бы ни казалась невыполнимой задача, я твердо понимал, что альтернативы нет.

Мысленно я вновь и вновь обращался к тетради бывшего начальника методотдела, как к некой панацее. Мне казалось, что там непременно есть то, при помощи чего может начаться преображение Дворца. Но что толку досадовать?.. Утратив надежду найти тетрадь, я решил сам написать нечто подобное, чтобы затем воплотить изложенные на бумаге идеи. Я решил наконец высказаться, чего бы мне это ни стоило. К тому же небо благоволило нам — директор неожиданно уехал в отпуск, и у нас появилась отсрочка.

В таких мыслях меня застали утром Петя и дежурный вахтер, верно, как-то по-своему истолковавшие решимость, которую излучало мое лицо.

После моего заточения ту неделю, что мы провели в жилищно-коммунальной конторе, я помню очень смутно. Потому что сам провел ее в настоящем творческом забытьи. Думал, рисовал, писал, зачеркивал, снова писал, снова зачеркивал, опять писал… И не было видно конца этой работы. Часто казалось, все плохо, все не то, не дожато, не додумано, сыро и что я не сдюжу. Несколько раз я приходил к выводам, что не буду это обнародовать и пусть себе все идет, как и шло до этого, или же ограничусь одной из идей, что предлагали коллеги. Но проснувшись на следующее утро, я упрямо продолжал проектировать образ нового Дворца, а когда закончил работу, решил идти ва-банк. Я написал директору, что хочу защитить свой проект открыто и публично, в присутствии всего коллектива. «Хорошо. Я не возражаю», — флегматично ответил Горовиц.

Эти долгие коридоры лабиринта, то прямые, то внезапно закручивающиеся зигзагами, ведь они для того и созданы, чтобы куда-то вывести в конце концов? И ничего, что они такие мрачные, зато после все будет ярче. Бескоридорье своей обширностью может обрушить, затопить, в нем очень легко потеряться. Без этих стен куда идти? что делать? Не понятно. Другое дело — коридоры. Нет, они определенно необходимы в нужное время, особенно когда утомленная блужданием, уставшая, вымотанная мысль не может найти выход. Ей нужно помочь и вывести к свету. При этом не надо бояться, будто коридоры посягают на самостоятельность и свободу. Их основная задача выпустить, исторгнуть человека из своих недр, но никак не наоборот.

В последний день перед возвращением во Дворец из жилищно-коммунальной конторы я был преисполнен благодарности этим стенам, равно как и всему не-комфорту, что окружал нас здесь.

Глава XXIV, в которой читатель узнает об авантюрном путешествии начальника методотдела и Пети Порослева в Тбилиси

Чтобы осуществить задуманное, чтобы мой проект обрел жизнеспособность, я решил отправиться в Тбилиси, в легендарный Театр марионеток Резо Габриадзе. Никогда прежде я не был в Грузии и никогда не видел спектакли прославленного маэстро, но чувствовал, что именно там найду то, что необходимо нашему Дворцу.

Времени было катастрофически мало. К счастью, на Крым надвигались очередные праздники, а значит, у меня в резерве появились дополнительные дни. О предстоящей поездке я никому не сказал, кроме Пети, предложив ему составить мне компанию. Толком нигде не бывавший Порослев с радостью принял мое предложение, что было важно для меня, ведь он был единственным моим надежным союзником в отделе. Наш маршрут был дешев и прост. Из Ялты на автобусе мы добрались до Краснодара, откуда, опять же на автобусе, должны были поехать в Тбилиси.

Ох уж эти армяне… Именно они занимались извозом в Ереван через Тбилиси. В самую жару у краснодарской чебуречной целая толпа пассажиров два часа напрасно прождала отправления, переходя от робкого возмущения к все более и более смелому.

— Совсем дураки, — громко говорила одна носатая дама, пальцы которой были унизаны золотыми кольцами. — И даже не они, а мы, что согласились с ними ехать.

Среди ожидающих автобус преобладали армянские семьи с детьми и стариками, собирающиеся посетить родные места. Можно было предположить, что вон те веселые едут на свадьбу, а те, печальные, — на похороны, а эти — возвращаются в отпуск домой после заработков. Старикам и детям хозяева чебуречной, а по совместительству автодиспетчеры, вынесли стулья. Тут под навесом было вполне сносно, но тем не менее, как и любое затянувшееся ожидание, крайне неприятно. Впрочем, большинство стоически ожидали посадки, видимо, не в первый раз отправляясь в путешествие таким вот образом.

Наконец, к нам подъехали три микроавтобуса, по которым рассадили всех горе-пассажиров.

В нашем автобусе, помимо меня с Петей, оказались молодожены из Воронежа, старик грузин и пожилая армянка со своим пухленьким внуком лет пяти. По счастливой случайности я занял место впереди с водителем, на втором ряду разместились бабушка с внуком и молодая жена, трем оставшимся мужчинам, включая Петю, достался самый неудобный третий ряд.

Еще в Краснодаре мы поняли, что наш водитель — большой и грузный армянин — совершенно не знает дороги. Прежде чем выехать за пределы города, мы долго плутали по улицам, нарезая ненужные километры. Примерно та же ситуация повторялась и дальше. Пару раз автобус был вынужден поворачивать назад, потому что водитель выбирал не тот поворот. Ко всему прочему этот человек оказался еще и на редкость наглым. На мои ночные просьбы прикрыть окно и выключить музыку он обрушился потоком возмущений, смысл которых сводился к риторическому вопросу: «Вы же не хотите, чтобы я уснул за рулем?»

Это ночное путешествие я запомню на всю жизнь, и не потому, что было холодно в салоне и целую ночь бренчала однообразная музыка, а потому, что всю дорогу с моими попутчиками что-то случалось. Словно какие-то неведомые силы объединились с целью злоумышленничать против нашего «дилижанса». Это нагнетало ощущение преследования и даже погони.

Череда не самых приятных обстоятельств началась с маленького Арамчика, пухлые щеки и курчавые волосы которого пока еще напоминали ангелические. Вероятно, еда из чебуречной оказалась недостаточно свежей для юного желудка. Бедный ребенок вскоре после отъезда начал отчаянно проситься в туалет, а впоследствии его бабушка каждые полчаса требовала водителя остановиться.

Затем внезапно поскандалили молодожены, итогом чего явилось требование девушки:

— Остановите здесь! Я возвращаюсь обратно.

Сначала водитель проигнорировал ее призыв, но когда она гаркнула во второй раз, он свернул на обочину и остановился.

— Не слушайте, поезжайте дальше, — забормотал ее взволнованный супруг, не давая жене выйти из салона.

— Отпусти меня. Я выйду все равно…

Водитель начал ругаться по-армянски. Бабушка Арамчика, воспользовавшись остановкой, быстро вывела внука на свежий воздух. Дед-грузин залился громким смехом. Было смешно и грустно одновременно, и я не знал, чем все это закончится. Так получилось, что только мы с Петей оказались не вовлеченными в происходящее. Я обернулся на него. Уставший, он сидел в некоторой растерянности и терпеливо ждал, когда сменится картинка.

Наконец молодожены утихли. Мы снова поехали.

Однако глубокой ночью на административной границе между двумя северо-кавказскими республиками для проверки документов нас остановила полиция. Теперь уже причиной задержки стал старый грузин. Полицейскому чем-то не понравился его паспорт, и старика попросили «пройти». И снова водитель ругался по-армянски, снова бабушка Арамчика выводила внука из автобуса, снова молодожены принялись выяснять отношения, а уставший Петя все так же терпеливо ждал, когда сменится картинка.

Ступив на эти тропы, мы попали в какую-то петлю времени. В этом было что-то от мифов. И мне вдруг подумалось о нас как о сухопутных аргонавтах, ведь мы тоже направлялись в Колхиду. Все повторялось. Когда история повторяется, значит, она перестает быть частным случаем; она становится принадлежностью чего-то более общего, универсального, то есть мифологического. В этом смысле, находясь сейчас на ночной трассе, я ощущал себя не внутри автобуса, но внутри самого настоящего эпоса.

Странным образом все приключившиеся события не стали поводом для того, чтобы пассажиры начали между собой общаться: женщина разговаривала только с ребенком, молодожены — друг с другом, водитель — сам с собой, старый грузин лишь смеялся иногда, а мы с Петей вообще молчали, потому что он сидел слишком далеко от меня. Но все же случилось нечто, что заставило нас всех сблизиться.

Это произошло, когда мы остановились в придорожном кафе. Зал был очень маленький, и нам пришлось всем вместе сесть за один стол, чтобы выпить по чашке кофе.

— Ой, — вдруг вскрикнула бабушка Арамчика, раскрыв сумку, чтобы сразу расплатиться. — Кошелька нет! Украли! Украли!

— Поищи получше, а потом кричи, — недовольно отозвался водитель.

— Я тебе говорю, нету, нету… — сокрушалась женщина. — Надо полицию звать. Я села в автобус с кошельком.

Но, конечно, ни у кого из присутствующих не входило в планы оказаться задержанными на неопределенное время полицией.

— Вы хотите сказать, что кто-то из пассажиров, то есть из нас, украл ваш кошелек? — уточнил молодой муж.

— Да, именно это и хочу сказать.

Повисла пауза.

— Это очень серьезное обвинение, — сказал я. — У вас должны быть какие-то основания…

— Основание такое, что я села в автобус с кошельком, а сейчас его нет.

— Разве сумка не была всегда при вас? — спросил Петя.

— Пару раз я выходила с Арамчиком без нее… Если вор сейчас не сознается и не отдаст деньги, я буду звонить в полицию. Обещаю, что если отдадите, то никаких последствий не будет. Даю слово! Только отдайте мне мое.

На глаза женщины навернулись слезы, губы и голос дрожали. Она схватила телефон, демонстрируя всем, что полна решимости привести угрозу в действие.

Все молчали. Мне было очевидно, что из присутствующих никто не совершал этого преступления.

— Послушайте, — начал я, — я и мой друг все время находились в автобусе. Я не видел, чтобы кто-то трогал вашу сумку. Петя, что скажешь ты?

— Да, я тоже ничего такого не видел. Я ведь сижу на заднем сиденье и наверняка заметил бы.

— А может, вы сами и стащили? — подозрительно бросила нам пострадавшая.

Я развел руками и покачал головой.

— Или ты? — бабушка Арамчика показала на молодую жену. — Ведь ты сидишь рядом с нами…

Та залилась пунцовой краской.

— Во-первых, вы мне не «тыкайте». А во-вторых, у меня и без вашего кошелька проблем хватает. Зря я все же дала себя уговорить продолжить поездку.

— Слушай, никто не брал твоих вещей, — вмешался грузин. — Сама потеряла или забыла, куда положила. Иди поищи как следует в другой сумке.

— Я достану твой чемодан, — предложил водитель. — Нам уже пора ехать вообще-то.

Старик оказался прав. Кошелек был найден в чемодане. Бабушка Арамчика скупо извинилась перед нами и оплатила общий счет в кафе.

Несмотря на неприятный инцидент, к границе мы приехали сплоченные. Наш маленький отряд прошел проверку, среди нас никто не оказался вором. Стояла глубокая ночь, и мы весело болтали в очереди. Старик травил байки, а бабушка Арамчика и молодая жена так заразительно смеялись, что пограничники сделали замечание нашей почти подружившейся компании.

Оказавшись в Грузии, все пассажиры быстро заснули. Я открыл глаза, когда начинало светать и уже можно было разглядеть величественные пейзажи, открывающиеся со всех сторон Военно-Грузинской дороги. Нас встречали заснеженные горы и восходящее солнце — и ни души. В миг куда-то рассосались все машины с пограничного пункта, мы ехали по дороге почти одни. Было тихо и торжественно. Желание спать еще не оставило меня полностью, поэтому я периодически проваливался в дрему. Как мигающий светофор, то включался, то гас. Из-за этого увиденное в мире грез и увиденное за окном слипалось в общую сюрреалистическую историю, и теперь наше путешествие еще больше походило на миф. Мы петляли серпантином между диких гор, покрытых снегом, и казалось, что были последними выжившими из рода человеческого. В этот ранний час все встречающиеся у дороги отели и кафе выглядели давно покинутыми людьми. Это было великолепно, по-настоящему катарсически, как из постапокалиптического фильма. Нет, мои попутчики вряд ли понимали, в какое они попали действо. Но что-то особое все же, должно быть, проникло в их предрассветную дрему, поскольку лица спящих в этот момент выглядели необыкновенно одухотворенными. Жаль, они не могли видеть самих себя.

А внизу — сочная зелень холмов и пронзительная голубизна реки.

Мы как-то быстро доехали до Тбилиси, и наш «дилижанс» распался. Собственно, дальше, в Ереван, поехали лишь Арамчик со своей бабушкой, остальные пассажиры вышли в разных частях города.

Словно продолжением нашей дорожной эпопеи стал спектакль «Рамона» в Театре марионеток Резо Габриадзе. И там тоже была тема дороги — такая же торжественная и трагикомичная, как и наше путешествие, затягивающая, как тот серпантин, по которому мы петляли в горах.

На представлении было таинство, была загадка, то, что невероятно трогало и смешило. Это было цельно. Это полностью поглощало, и хотелось еще и еще.

И я захотел похожего эффекта для нашего Дворца. Только так он смог бы стать чем-то большим, чем просто Центр дополнительного образования.

Я понял, что нам нужен сюжет или сюжеты, в которые были бы красиво вписаны наши программы. Ведь Дворец — что это, как не шкатулка, ларец, табакерка, где хранятся самые невероятные истории. И у нас было все, чтобы эти истории ожили. У нас был театр, была библиотека, были музеи, студии. Само здание Дворца было пропитано историей, и его стены многое могли рассказать. Я чувствовал, что это желание превращения сильно объединяет нас с прежним начальником методотдела. Более того, странным образом я ощущал на себе обязательство завершить то, что, как мне казалось, хотел осуществить он. Это было сродни тому, как будто бы я лично пообещал ему — своему другу — это сделать.

Глава XXV, в которой начальник методотдела рассуждает о сложной природе профессии методиста

Раньше я с некоторым презрением относился к тем, кто зовется методистом. Ведь всем известно, что методисты — бесполезные люди, для кого суть работы в бумагах, которые хорошо если на двадцать процентов отражают реальность. Там сплошная ложь и сплошные ошибки. Да плюс ко всему никто не понимает, для чего нужны эти методисты, и получается, что они всегда работают как бы для себя, так как только они одни и понимают значимость своего труда. Ну, может быть, еще всякого рода проверяющие, но ведь и те мало вчитываются в груды текста — больше смотрят на его наличие или на какие-то отдельные пункты. Учитывая, что в нынешний век многие документы, не облекаясь плотью, так и остаются в виртуальном пространстве, вопрос об осязаемости результата методического труда становится не таким уж и праздным. В конце концов, для кого-то это просто слова, ценность которых вовсе не очевидна.

И мне поначалу мучительно не хватало действия. Я не хотел быть вспомогательным, я привык быть главным. А тут так случилось, что я стал бесполезным человеком. Наверное, когда однажды ты открываешь свою ненужность в каком-то одном деле, то готов стать еще ненужнее в другом и во всех последующих случаях.

Быть методистом, пусть даже самым главным, то есть начальником, разумеется, никогда не являлось моей целью. Так уж вышло. И я принял то дело, которое раньше презирал, но так и не смог стать его типичным представителем, какими были Максим Петрович, Таня или Зина. В этом смысле я был абсолютной подделкой или засланным агентом. Мне были мучительно скучны составления всяких реестров, расписаний, подсчет часов, написание бюрократических отчетов, справок и ответов на запросы… Кстати, все это не имеет ничего общего с подлинной методической работой. Разумеется, без этого обойтись нельзя, но относиться к такой рутине как к основному важному делу совершенно недопустимо. В противном случае методотдел осядет невзрачным осадком, уподобится жадному упырю-паразиту на здоровом теле. Так зачастую и происходит, отчего неловкость и стеснение.

Нет, ну правда, какой-нибудь «проектный офис» на первый взгляд звучит гораздо более модно, чем «методотдел». Однако если поскрести пальцем… Если поскрести, то будет как минимум то же самое или даже много хуже. Но поверхностный ум не способен это понять. Он не может отличить основательность от создания непродолжительного эффекта и потому стыдится такого, как ему кажется, невзрачного названия, а самого же методиста с легкостью переименовывает в более благородного «методолога». Правда, и методисты в том виде, в каком существует подавляющая часть этой братии, приложили немало усилий, чтобы ими не хотели становиться.

Я как какой-нибудь еврей-антисемит во многом превратился в методиста-антиметодиста. Со временем я особенно стал непримирим в вопросе разрыва между написанным и реализуемым. Всякий формализм для меня превратился в нечто ненавистное, при сохранении понимания того, что методотдел призван выдавать «дисциплинированные» тексты.

Методист — это тот, кто знает, как делать. Но кто же знает, как надо на самом деле?

В Америке у методистов есть целая церковь, своя церковь. Они, конечно, другие методисты, но, в сущности, между нами нет никакой разницы, как и между всеми людьми вообще. Хотя нет, все же некоторое различие есть. Те методисты идут по проложенному пути, а мы вынуждены зачастую прокладывать его сами. Получается, что мы даже больше боговдохновлены миссионерской идеей вести за собой паству. Если вдуматься, мы — более религиозны, чем те, равно как и преступны, поскольку берем на себя слишком много, а значит, преисполнены гордыни.

Наверное, из-за высокомерия, взращенного необходимостью постоянно оценивать, судить, исправлять, делать замечания, жизнь методиста сера и уныла. Это расплата за забытое сократовское «Я знаю, что ничего не знаю». Безусловно, такая жизнь — наказание, и прощенный методист, чтобы обрести крылья, обязательно должен быть расхристан на манер есенинского бродяги. Но это могут сделать лишь жалкие единицы, и посему методическое племя в массе своей обречено оставаться покалеченным. А вот когда настанет час этих самых расхристанных методистов, тогда многое действительно изменится — может быть, даже судьбы всего человечества! И тогда методисты станут архитекторами нового мира, главным свойством которого окажется проточность.

Глава XXVI, в которой начальник методотдела представляет свое видение будущего Дворца

В назначенный час все сотрудники Дворца собрались в театральном зале. В первом ряду сидели Горовиц, Ванда, Эльвира и Инга Кузьминична. Это была, так сказать, основная комиссия по приемке новой концепции. Остальные рассредоточились по залу и сидели небольшими стайками. Мои разместились в третьем ряду все вместе: улыбающийся Петя, немного встревоженная Таня, задумчивая Рита, кислолицая Зина, ухмыляющийся Максим Петрович — все как обычно.

Когда уже все расселись, в зал тихо вошел неизвестный мне пожилой мужчина. Незаметно для остальных он сел в самое крайнее к проходу кресло, по-хозяйски положив ногу на ногу. С бабочкой на шее и в белоснежном пиджаке он выглядел эдаким старомодным щеголем. Уголки рта были опущены вниз, а брови приподняты в легком недоумении. Однако больше всего в глаза бросались крашеные волосы, и это было гораздо неприятнее беззвучной походки и разочарованного взгляда. Я понял, что гость оказался здесь неслучайно, и почему-то не ждал ничего хорошего от его визита.

Я ужасно волновался и не только не ждал поддержки, а напротив, мысленно готовил себя к полному разносу. Это было похоже на судебный процесс, где положение обвиняемого совсем безнадежно. Но терять мне было совершенно нечего, ведь я уже находился в несвободе.

Взял микрофон и вышел на сцену.

— Друзья, мы с вами работаем в уникальном месте со славным прошлым. За годы своего существования Дворец столько всего пережил: он то расширялся, то сужался… Самое главное — благодаря вам он выжил. Значит, есть что-то такое особенное в этом деле, а главное — нужное. Но пришла пора подумать, как будет развиваться наш Дворец дальше. Я понимаю, что все то, что я сейчас предложу, может показаться многим абсолютно неприемлемым. Однако все же призываю попробовать. Позволю себе дерзость говорить не только об изменении формата работы, но и об изменении нас самих.

Я старался не всматриваться в лица, а скользить по ним, потому что в массе своей они выражали невероятный скепсис и недоумение. Я боялся, что все это меня собьет, такое уже случалось в моем раннем лекторском опыте. Только в глазах пары человек ощущалась поддержка, но и на них я не стал опираться, чтобы не войти в коварное обольщение.

— Я очень долго думал, какая модель подойдет Дворцу больше всего, — продолжил я. — Необходимо было учесть его историю, эстетику, возможности персонала и ожидания детей и их родителей.

— А можно уже ближе к делу? — перебил меня директор с определенным раздражением в голосе.

Я кивнул.

— Итак, я предлагаю в работе Дворца отказаться от изолированных друг от друга кружков, а объединить их в единое творчество. Для этого необходимо использовать общую для всех легенду, сюжет. Пожалуйста, можно презентацию.

Витька запустил презентацию.

На слайде были круглые механические часы, в самом центре которых размещался силуэт Дворца, а по кругу часовой стрелки шли значки, символизирующие различные направления деятельности: «книга», «амфора», «театральная маска», «подзорная труба», «мольберт», «блокнот» и другие.

— Изображенные артефакты — это своеобразные ключи к новым смыслам Дворца. И каждый ребенок, который приходит к нам, будет связан со всеми. Отныне все наши дети — это воспитанники всего Дворца, а не какой-то отдельной студии. Если хотите, они становятся теперь носителями идей некоего ордена, школы, братства, тайного общества. Можно подумать, как это лучше назвать. Нам нужно создать нечто, с чем дети захотят подтверждать свою идентичность; принадлежность к этому будет составлять особую гордость ребенка, да что ребенка — нам нужно сделать так, чтобы даже во взрослой жизни годы, проведенные во Дворце, считались бы определяющими для становления личности и счастливейшим временем. Амбициозная задача? Чрезвычайно.

Что нужно сделать, чтобы это случилось? Прежде всего, необходимо насытить пространство Дворца символами и символическими действиями. Именно через них можно достичь поставленные задачи. Как шестеренки в часах, они должны оживить весь наш механизм под названием «целеполагание». Впрочем, давайте по порядку.

Все занятия во Дворце будут подчинены общему ходу вещей, в соответствии с чем каждый наш воспитанник, пройдя символическое посвящение, прикоснется к различным знаниям-таинствам. И это будет, что называется, игра в долгую. Ребята буду придумывать истории в нашем «волшебном сундучке» и учиться по-разному их представлять.

Все в этом мире состоит из новелл: больших и маленьких, серьезных и ироничных, счастливых и не очень. У каждого из нас есть свои новеллы, которые заплетаются в судьбу, определяя наш характер, привычки и образ жизни. Одни истории яркие, иные серые, у кого-то интересные истории не успевают сменять друг друга, а кто-то увяз в одной и той же и не знает, как оттуда выбраться. Я подумал, как хорошо, если дети будут учиться придумывать свои истории сами. Пусть при этом они смогут примерять их на себя, выбирать, в каких из них им нравится больше. Разве сформированный вкус к хорошим историям не нужный навык в жизни?

В зависимости от числа воспитанников Дворца, прежде всего учитывая их возраст, будут сформированы группы составом не более пятнадцати человек. Дети каждой группы в той или иной мере смогут принять участие в работе пяти мастерских. Необязательно, что ребенок примет активное участие во всех мастерских, достаточно двух-трех. Каждая группа будет трудиться над одной, ну, может быть, двумя историями в году. Причем за основу может быть взято любое известное произведение. Это может быть все что угодно, обязательно лишь — авторское переосмысление. Представляете, по мотивам сочинений Гомера, Сервантеса, Шекспира, Стивенсона, Кэрролла и многих-многих других дети могут создать новые увлекательные истории.

Итак, мастерские.

На слайде появилась старая печатная машинка.

— В этой мастерской дети будут учиться придумывать истории. Они попробуют заново прочесть многие шедевры мировой литературы и впервые открыть то, с чем еще не успели познакомиться. Для того чтобы это сделать, они узнают, что такое композиция, драматургия, писательские приемы… Им предстоит проделать большую и очень серьезную работу по созданию текста.

На следующем слайде на черном фоне в свете прожектора была представлена кукла-марионетка.

— Свою историю дети затем покажут при помощи кукол. Для этого им придется по собственным эскизам сначала изготовить их, а также декорации, затем подобрать музыку, поставить свет, ну и потом, разумеется, оживить своих кукол и дать им свои голоса.

Далее.

На слайде была изображена распахнутая книга с картинками.

— Придуманную историю нужно будет собрать в книгу. Здесь дети выступят корректорами, дизайнерами и иллюстраторами. Они сами сделают буктрейлеры и займутся пиаром книги в социальных сетях.

Дальше.

Слайд представил заводную механическую игрушку.

— Каждая история будет иметь свою экспозицию в музее. Ребята будут делать связанные с ней арт-объекты и сами займутся проведением экскурсий.

И наконец, последний слайд.

На слайде красовалась античная муза.

— В зависимости от способностей детей придуманная история будет обыграна в вокально-танцевальном жанре мюзикла или в варианте драматической постановки.

Правда, здорово получается?

Разумеется, что новая концепция Дворца потребует полного переформатирования нашей работы. У каждой группы воспитанников должен появиться свой куратор, должны возникнуть мастерские, необходимо будет пополнить штат Дворца некоторым количеством новых специалистов, закупить оборудование и материалы. То есть, конечно, нужно будет серьезно вложиться, и даже не столько финансово, сколько духовно, но может получиться очень интересный проект. У меня все.

Я закончил свою речь. По нахмуренным бровям и кислым физиономиям большинства присутствующих я понял, что аплодисментов мне сегодня ждать явно не стоит. В зале стояла абсолютная тишина — все ждали, что скажет Горовиц. Тот смотрел в пол и молчал, о чем-то думая. Затем он громко выдохнул:

— Ну, не знаю, не знаю… Намудрил ты, братец! Намудрил, кстати, довольно неплохо, красиво, но как-то это…

Эльвира скептически качала головой:

— Вы хоть понимаете, сколько это будет стоить? А что, те музейные экспозиции, которые есть сейчас, уже будут не нужны?

— Почему же не нужны, — пытался объяснить я, — все это будет продолжать свою работу…

— Но я не увидела это у вас! Они полностью выпали из вашей концепции.

Зал загудел.

— И нам что-то отводится совсем уж незавидная роль, — возмутилась Тамара. — Я думаю, что вместо того чтобы с нуля делать кукольный театр, надо усиливать уже существующую театральную студию.

— Где вы возьмете специалистов-кукольников? — спросила Фируза и тут же сама ответила: — А нигде. Их попросту здесь нет.

— Простите, а что будет с библиотекой? — задала свой вопрос Агнесса Карловна.

— Вы меня извините, Егор Степанович, но я думаю, что нам это совершенно не подходит, — сказал Максим Петрович, встав со своего места. — Дворец всегда славился традициями своих кружков, их четкой и слаженной работой, я подчеркиваю, четкой и слаженной, где не было сбоев. Тут же столько непродуманного, умозрительного, что нас явно ожидают провалы. Я не вижу здесь этого совершенно!

— Это не реалистично! — соглашалась Зина.

— А у меня возникает вопрос, как к этому отнесутся родители? — отреагировал Завадский. — Будут ли они и дети готовы к такой сложной схеме? Ведь это увеличит нагрузку на ребят. Если раньше ребенок ходил в одну студию, теперь, получается, ему придется ходить сразу в несколько.

— Совершенно верно, — вторили Завадскому голоса коллег.

— Позвольте мне сказать, — встрял пожилой мужчина, тот самый, что зашел в зал самым последним.

Все обернулись назад, и «старички» Дворца тут же принялись дружно приветствовать его и улюлюкать. Гость полупоклоном поздоровался в ответ. По всему было видно, что говорить он будет много.

— Дорогие коллеги, вчера мы с Ильей Борисовичем пересеклись на одном приеме, и так как я имею некоторое отношение к истории Дворца, он любезно пригласил меня на сегодняшнее обсуждение. Для новых коллег представлюсь — Поликарпов Василий Валентинович. Некогда был здесь директором. Хотя я давно отошел от дел, но по-прежнему внимательно слежу за жизнью Дворца, потому что он — моя жизнь.

Мужчина говорил пафосно-казенно, точь-в-точь как филармонический конферансье из советского времени, и дело было даже не столько в словах, сколько в его голосе и интонации. Они были немного слащавыми, однако самым неприятным казалась какая-то неживая речь выступающего, словно он рассказывал наизусть текст из своей программки. Он напоминал эдакого поэта Цветика из «Незнайки»: «Я при луне люблю мечтать…» — вроде бы и возвышенно, но нелепо.

— Хочу напомнить, что работа во Дворце — это целое служение, самое настоящее подвижничество, — продолжал Поликарпов. — Вся его история говорит об особой миссии — давать детям путевку в жизнь. А это значит, на первый взгляд, учить очень простым вещам: умению дружить, быть искренними, радоваться успехам своего товарища, понимать, что такое чувство собственного достоинства, честь, взаимовыручка. Это все гораздо сложнее, чем научить играть на гитаре или делать мягкую игрушку. Именно наш Дворец всегда был лучшим в этом деле!

Теперь что касается услышанного. Предложенная идея, безусловно, любопытна. Она, знаете, такая яркая, как красивый фантик. Сейчас в моде красивые обертки, когда в погоне за успехом с легкостью предается забвению все надежное и проверенное. Самое печальное, что потом ничего уже не вернешь. И вот в докладе начальника методического отдела я услышал очень тревожный сигнал. Ведь его, с позволения сказать, реформа уничтожит прежний Дворец. Но зачем городить огороды, если наше, фигурально выражаясь, педагогическое сооружение уже давным-давно построено? Не лучше ли направить энергию на укрепление фасада? В конце концов, есть много других замечательных мест, где можно попробовать воплотить в жизнь этот воздушный замок.

Отвечать на все это было бессмысленно. Такая реакция являлась столь ожидаемой, что я не смог сдержать улыбку.

— Что вы улыбаетесь? — спросил директор.

— Когда мне забавно, я улыбаюсь. Сейчас мне забавно.

Мой дерзкий ответ вывел его из себя.

— Так, все! — сказал он. — Достаточно. Ваш проект не принимается. Все свободны. Работаем дальше.

Лицо Горовица выражало досаду, но кроме раздражения на меня было видно, что он недоволен собой, и я сразу понял из-за чего. Должно быть, бедняга ужасно себя корил за простодушное приглашение Поликарпова на мою презентацию. Теперь получалось, что не он, а именно гость решил исход обсуждения. Такового Горовиц никак не мог допустить.

— Впрочем, постойте… — сказал он залу, чтобы люди не успели разойтись. — Мы так накинулись на коллегу — это нехорошо. Я думаю, надо все же дать шанс этому проекту.

Затем он развернулся ко мне.

— Все обозначенное вами требует прежде всего специалистов, под руководством которых дети буду работать. Ведь так?

— Безусловно.

— Так вот, я предлагаю, чтобы ваш отдел подал пример. Сами сочините историю, проиллюстрируете ее, сделаете пару арт-объектов и инсталляций для выставки и в завершение поставьте кукольный спектакль. Ну хотя ладно, пусть будет только спектакль. Если получится интересно, значит, будем запускать проект, не получится — значит, методотдел придется сократить.

В отделе со мной никто не разговаривал, да и между собой в тот день методисты почти не общались. Я понимал, что было причиной этой натянутости, и если бы не субординация, то я бы, верно, услышал много неприятного в свой адрес. Но, клянусь, мне не в чем было оправдываться перед ними. Разве я был виной тому, что они хотели продолжать сидеть в болоте? «Ну что же вы все такие?!» — вопрошал я в сердцах. Даже Петя поддался общему настроению и как-то сторонился меня. Так прошел день.

На следующее утро я решил провести совещание. Все сели за наш большой стол, и никто, кроме Пети, не смотрел в мою сторону. Это был самый настоящий бойкот.

— Коллеги, я прошу меня внимательно выслушать. Я уже давно понял, что вы ничего не хотите менять в работе, но вы тоже должны понимать, что изменения неизбежны, что директор обязательно перезапустит всю работу Дворца. И чем это все станет — неизвестно! Не лучше ли нам самим взять инициативу в свои руки и сделать так, как нам будет интересно работать?

— Но нам не интересно то, что вы предложили! — прервал меня Агарев.

— Я это понял, но и вы, Максим Петрович, со своей стороны ничего не предложили. Точнее то, что вы все предлагали, Горовиц выкинул в корзину. У вас у всех был шанс, но не я отверг ваши предложения, коллеги! Вы видели тот документ, который я передал в приемную. В нем я обобщил все озвученные идеи отдела, ни одну не выкинул, но не прошло. А сейчас я о том, что прошло, хотя бы и на условиях эксперимента. Так давайте попробуем теперь эту возможность. Прошу сказать, на кого я могу рассчитывать.

— На меня, — сразу отреагировал Петя.

Этого было крайне мало. Теперь я ждал поддержки со стороны Бережной и Кайсиной. Конечно, то, что сейчас я впился в них глазами, — это был запрещенный прием. Знаю, что ни та, ни другая не хотели участвовать, но они не могли мне отказать, потому что я всегда был исключительно добр к ним.

— И на меня можете — наконец подтвердила Таня, согласие которой переломило ход совещания окончательно в мою пользу.

— Да, хорошо — согласилась Рита.

Остались двое. Все смотрели на Зину и Максима Петровича, глаза которых были опущены вниз. Они оба, наверняка про себя называя своих коллег предателями, по-прежнему не принимали мой проект, но в складывающихся обстоятельствах осознавали, что вынуждены согласиться.

Первой сдалась Зина:

— Чем смогу…

— Ну, что ж… Давайте попробуем, что из этого получится, — быстро пробормотал Агарев.

Теперь нужно было придумать историю. Но о чем?..

Глава XXVII

Любовь злой карлицы

(Волшебная история)

«Карлицы не родят», — сказала бабушка.

Есть такая земля на свете, где вода на лугах, чистейшей прозрачности, стоит почти круглый год. Глубина здесь разная: где чуть покрывает землю, и в некоторых местах даже выглядывает ярко-зеленая травка, но иные пространства затоплены по колено, а то и вовсе по пояс. Там, где глубоко, довольно высокая трава, превращаясь в водоросли, волосами развевается по течению, и в них запутываются редкие рыбки. Особенно интересно видеть, как из воды растут деревья, сбившиеся в маленькие рощицы, как они отражаются в зеркальной глади по утрам или на закате солнца. В их ветвях можно рассмотреть диковинных птиц. Здесь всегда свежо, даже в самый знойный день, и запаха стоячей воды совсем не чувствуется. Здесь нет комаров. Когда идет дождь, вода сверху и вода снизу сливается в одно целое и перевертышем смывает всяческие различия, а когда светит солнце — яркий свет каждый раз торжественно являет картину вновь сотворенного мира. И как же чудесно, проезжая по этим местам в поезде, наблюдать из окна столь благословенный пейзаж!

В поезде? Через всю лагуну проходит насыпь, по которой проложено железнодорожное полотно. Рельсы едва выступают из воды, кажется, будто ты плывешь, хотя нет — скользишь, и притом очень быстро, как какая-нибудь водомерка, едва соприкасаясь с водой. Нет привычной тряски поезда — вместо этого легкое подпрыгивание на воздушной подушке. Иногда за окном можно любоваться лотосовыми полями, нежными кувшинками, и уж совсем невозможно оторвать взгляд от застывших длинноногих фламинго где-то на горизонте. А если повезет, то необыкновенным зрелищем, небесным добрым знаком будет встреча с одиноко пасущимися лошадьми, которые забредают сюда за сочностью здешней зелени — тут покойно, никто не потревожит их.

Поезда проходят через этот многокилометровый участок утром и вечером, собственно, когда тут особенно красиво. Кондукторы загодя специально идут по вагону, чтобы объявить «заливные луга». Пассажиры стараются пошире открыть окна, чтобы подышать этим благотворным воздухом, бурно повосхищаться и пофотографировать. Каждый раз все повторяется снова и снова, в том числе с теми, кто не раз бывал в этих краях, потому что привыкнуть к этому невозможно.

Но не думайте, что поезд едет безостановочно весь путь; здесь есть две станции: крохотные, едва обозначенные. С этих станций, если позволяет глубина, лодочники переправляют пассажиров на большую землю, там же, где мелко, — проложены мостки.

Станции представляют из себя небольшие площадки на сваях, с павильоном, где разметаются касса, буфет, газетный лоток, крохотная продуктовая лавка и маленький зальчик ожидания. Гостями павильонов являются не только пассажиры (за день тут проходят лишь два поезда), но и обитатели окрестных мест, переезжающие из хутора в хутор. Станции составляют некоторое подобие перевалочного пункта, где перекусывают, пьют кофе, обмениваются новостями, где можно позвонить или отправить письмо. В последнее время частыми посетителями станций стали путешественники да натуралисты, охочие до местных природных красот.

Эта земля была крайне необычной и даже странной. Кроме природы таковой ее делала одна примечательная особа — одна злая карлица, сделавшая эти края местом своей любимой резиденции. Она была весьма деловой дамой и после насыщенных поездок любила лагуну за уединенность. Ее могло по-настоящему захватывать лишь нечто нетривиальное, поэтому казалось, что лагуна была создана специально для нее. Карлица приезжала сюда, когда в ее жизни случались серьезные огорчения или провалы, ведь только здесь она могла успешно зализывать раны после неудачных авантюр. Она была злой и склочной, и хотя никогда не жила здесь подолгу, все равно держала всю округу в некотором интригующем волнении, где между собой переплелись интерес и тревога. Поговаривали, что она водится с нечистой силой.

Карлица была богата, чрезвычайно проницательна и умна, держала вокруг себя интернациональное окружение. Ее сложно было увидеть. Даже из близлежащих хуторов редкий житель мог похвастаться, что разговаривал с ней лично. Но между тем некоторые отчаявшиеся по жизни люди специально приезжали сюда, надеясь с ней встретиться. Говорили, что она могла здорово помочь: деньгами, обширными связями, советом и еще колдовством, которое ей приписывала молва. Что только про нее не болтали… Ходили даже слухи, что она была руководительницей международного преступного синдиката, только я не верю этому. А еще она безумно искала любви, без которой очень страдала…

Луиза, именно так звали злую карлицу, была очень непоседливой дамой. Она никогда не задерживалась в одном месте слишком долго отчасти из-за своего характера, требующего перемен, но отчасти из-за множества дел, которые обязывали ее лично присутствовать в самых разных частях света. Она внезапно могла появиться в обожаемом ею замке Шенонсо в долине Луары, на крыше мельбурнского небоскреба Риалто Тауэрс, в одном из монастырей Непала, в морском порту Йокогамы или на Египетском базаре Стамбула. В Лондоне и Нью-Йорке у карлицы были финансовые дела, в Париже, Риме и Мадриде — интересы в сфере искусства. Луиза обожала пляжи острова Маргариты в Карибском море. Ей была не страшна преступность Каракаса и Гватемалы. Специально в Перу она ездила посмотреть на кулачные бои, а в Колумбию — на петушиные. Ей по сердцу были одинокие прогулки по гаванскому кладбищу Колон и набережной славного города Сан-Салвадора-да-Баия-ди-Тодуш-уш-Сантош, куда она, будучи азартной, приезжала для подпольной игры в «жогу дэ биту».

Луиза одевалась на редкость старомодно: пышная гофрированная фиолетовая юбка, блузка из зеленого атласа, худенькие плечики часто покрывал цветастый платок в русском стиле, из-под шляпки торчали рыжеватые букли. Черты ее веснушчатого лица, особенно нос, были неприятным образом заострены, а между верхними передними зубами бросалась в глаза лукавая щербинка. Несмотря на то что карлица была некрасива, когда того требовали обстоятельства, она могла преобразиться в элегантную леди, образ которой уводил от ее невзрачной внешности. Словно хамелеон она умела делать так, чтобы ее воспринимали сообразно обстоятельствам. Если ей было нужно стать незамеченной, то никто впоследствии и вспомнить не мог о ее присутствии, а если имелась необходимость произвести фурор, то карлицу, напротив, очень долго не могли забыть.

В поездках Луиза снимала просторные двухэтажные апартаменты или коттедж, а иногда, когда не было ничего подходящего, — несколько квартир на этаже. Для нее было крайне важно, чтобы ее свита находилась всегда поблизости.

Едва проснувшись утром, карлица любила подолгу стоять перед большим зеркалом и расчесывать волосы. Она мечтательно разглядывала собственное отражение, трепетно перебирая пряди жидких волос. Луиза широко улыбалась, радуясь, как блестит ее позолоченный гребень, как он проворно ходит вверх-вниз, организуя огненно-рыжие локоны. «И все же я хороша, как хороша…» — прерывистым голосом говорила она. При этом Луиза заливалась звонким девичьим хохотом, кружась вокруг себя, расставив руки в стороны. Белая шелковая сорочка карлицы, отделанная кружевами, воланом закручивалась в воронку, ускоряясь с каждым новым витком.

Позавтракав, она разбирала в кабинете почту и читала новости. Она крайне внимательно следила за тем, что происходит в мире. Как опытный рыбак, накануне расставивший сети, теперь Луиза проверяла, что в них попало. У нее было много самых разных источников информации, порой довольно неожиданных.

Каждое утро ей приносили сырое куриное яйцо на блюде. Луиза брала яйцо в руки, и ей сразу все становилось понятным про этот день. Или же с вечера она наливала стакан воды, ставила его на окно, а на утро сделанный из него глоток лучше любых аналитиков предсказывал о грядущих событиях. Иногда, когда карлица рано просыпалась, она открывала окно и начинала нюхать воздух — и лучше всяких информационных агентств знала, что происходит там, откуда дул ветер.

Собрав необходимые сведения. Луиза была готова дать поручения своему конеголовому секретарю Ричарду. Обычно к этому времени он уже ожидал в соседней комнате ее приглашения войти. Карлица садилась в кресло и начинала очень быстро надиктовывать задания, периодически упрекая своего помощника в нерасторопности. Затем Ричард еще раз пробегался по каждому пункту. Из личного опыта он знал, как дорого ему придется заплатить за недоразумение, вызванное неправильно понятым распоряжением своей хозяйки.

Распорядок дня Луизы включал обязательную прогулку. Конечно, ее маршрут во многом определялся тем местом, где она находилась в данный момент. Больше всего Луиза любила гулять в парках и на набережных. «Водоем, зелень листвы и ветер — вот все, что мне нужно от жизни», — часто кокетничала карлица, умолчав об огромных суммах, что она тратила ежедневно на свои прихоти.

На прогулке ее всегда сопровождала Торсвик — тихая и скромная девушка, выполнявшая обязанности прислуги и наперсницы одновременно. Девушка поражала бледностью своего лица и темными кругами под ясными голубыми глазами. Кожа Торсвик была настолько бледной, будто она специально для этого использовала белила. Впрочем, эту особенность отчасти объясняло скандинавское происхождение молодой особы.

В тени каштана или пальмы Торсвик читала своей госпоже книгу, чаще какой-нибудь роман о возвышенных чувствах, в котором красивые люди совершали благородные поступки во имя прекрасной любви. Порой, впечатлившись услышанным, Луиза просила Торсвик отложить книгу, и тогда девушке приходилось внимать пространным и непонятным рассуждениям карлицы о том, что составляет счастье жизни, а затем отвечать на пытливые вопросы своей строптивой хозяйки. Сама Торсвик ни в коем случае не должна была перечить карлице, равно как и проявлять какую бы то ни было инициативу в общении.

Когда пасторальная безмятежность лужаек и скверов угрожала карлице потерять внутренний стержень, ей помогал прийти в себя большой город. Луиза, хотя и не переносила шум и суету, но время от времени вместе со своим телохранителем — лысым здоровяком Бульдонежем, отправлялась в самую толчею улиц мегаполисов. Она стремительно врезалась в толпу и, активно работая локтями, пробивала себе дорогу вперед. Бывало, Бульдонеж, еле поспевая за ней, уже выбивался из сил, а карлица все семенила своими маленькими ножками.

Самой настоящей слабостью и страстью Луизы были продуктовые и блошиные рынки. Нередко вместе со своей кухаркой, бразильянкой Далвой, карлица лично отправлялась туда, чтобы пополнить запасы. Впрочем, дело было не только в том, что карлица наслаждалась колоритом этих мест, — многое из того, что могло понадобиться ей для тайных занятий, она должна была выбрать непременно сама. Луиза была без ума от барселонской Бокерии, мадридского рынка Святого Мигеля, каирского Хан-эль-Халили и Рынка ведьм в Ла-Пасе.

После обеда Луиза дремала. Обычно она засыпала под звуки аккордеона, на котором ей играл самый юный из числа приближенных — чернокожий воспитанник и паж Ипполит. Она подобрала сироту на улице Найроби, когда он пытался ее обокрасть. «Вот было бы всегда так легко, как сейчас», — думал мальчик, когда выхватил у карлицы сумочку в толпе. Но он был тут же схвачен за шею могучей рукой Бульдонежа, который шел всегда немного позади своей госпожи. Никто не мог ускользнуть от могучего лионца, настигавшего ловких плутов даже в темных трабулях своего родного города. Луиза простила подростка и, увидев в глазах бедняжки талант, взяла его к себе на воспитание, дав ему новое имя — Ипполит, в честь героя своей любимой трагедии Еврипида. Обладая многими незаурядными талантами, Ипполит выполнял некоторые особенно деликатные поручения карлицы.

После полдника Луиза могла неохотно дать аудиенцию. Вообще, она не любила принимать у себя, поэтому гости, даже хоть и во временных ее пристанищах, были большой редкостью. Карлица предпочитала деловые встречи на нейтральной территории. Довольно часто Луиза назначала их в весьма неожиданных местах — на вокзалах и кладбищах, в музеях и выставочных залах, на блошиных рынках, в метро, на городских свалках и в театрах. Невозможно было предсказать, где в следующий раз свои переговоры проведет Луиза. Но наряду с этим карлица была не прочь сходить в гости в хороший дом, особенно если окна этого дома выходили на Колизей, Мулен Руж или Пер-Лашез.

Находясь в поездках, Луиза ужинала всегда в самых дорогих ресторанах, где существовал строгий дресс-код и играла живая музыка. Больше всего она любила рестораны, где исполняли танго. А как она любила смотреть на танцующие пары… Наблюдательный человек тотчас бы увидел в ее глазах тоску по несбывшейся мечте со жгучим красавцем выписывать на паркете сложные фигуры этого страстного танца. Право, временами карлица была очень сентиментальна.

За ужином Луиза не только обсуждала дела вместе с Ричардом, но и болтала о всякой ерунде, шутила, сплетничала, предавалась воспоминаниям. Ричард давно был влюблен в свою хозяйку. Конечно, Луиза знала про это, и ей доставляло удовольствие немного помучить своего секретаря, заставляя его поддаться соблазну думать, что его чувства взаимны. Впрочем, карлица быстро охлаждала Ричарда, когда тот забывался и называл ее по имени.

— Сколько раз тебе говорить — называй меня госпожа, — раздражено восклицала карлица. — Моя госпожа. Что, это так сложно запомнить?

Перед сном Луиза принимала ванну, которую ей готовила Торсвик по особой схеме. В строгой последовательности служанка добавляла в воду более двадцати самых разных снадобий, природа происхождения которых держалась в строжайшем секрете. Перламутровая купальня в форме морской раковины была точно в пору, и могло создаться впечатление, что маленькая женщина, подобно моллюску, благополучно проживает в ней. Лежа в ванне, карлица любила слушать свою любимую запись — серенаду Шуберта под звуки морской волны. Луиза часто просила ставить именно эту пластинку, которая, успокаивая, смягчала ее природную гневливость. Из двух диковинных ламп-медуз лился приглушенный фиолетовый свет. Карлица каждый вечер купалась в море фиолета, отчего ее ванная комната напоминала лабораторию фармацевта. Так Луиза отдыхала.

После принятия ванны карлица в роскошном китайском халате шла в свою спальню, и теперь до утра никто не смел ее тревожить. Стены овальной комнаты были обиты зеленым бархатом. Атмосферу леса довершал потолок, весь расписанный затейливым цветочно-травчатым узором. И без того мягкий от высоковорсного ковра пол был застелен многочисленными подушками и валиками. Центр спальни занимало ложе. Форма кровати, покрывало и постель, а также балдахин были увеличенной копией сиреневого листа.

Через некоторое время, по обычаю, дверь опочивальни отворялась, и в комнату входила Торсвик с холодным травяным чаем. Луиза молча выпивала чай и бросала в спину уходящей девушке: «Очень душно». И тогда, постепенно набирая обороты, начинал крутить свои лопасти огромный вентилятор, висевший под потолком прямо над ложем карлицы. Механизм был устроен так, что вращение его крыльев сопровождалось звуками шелестящих листьев, будто сам ветер, играя, ласкал ветви и макушки деревьев, слегка наклоняя их в разные стороны. С каждым новым оборотом вентилятор распространял по комнате запах леса — затейливое сочетание ароматов дубовой коры, папоротника, ландыша, ночной фиалки, грибов, гниющих осенних листьев, мха и земляники.

Кухарка Далва и Торсвик считали, что хозяйка не сразу ложится спать, а по ночам проводит свои колдовские обряды. Луиза каждый вечер просила, чтобы к ней в комнату приносили разные предметы. Многие из них накануне она покупала сама вместе с Далвой, как, например, клейкий сок драконова дерева из Кабо-Верде, сушеных жаб амазонской сельвы, кожу дальневосточного черного ската, туркменскую траву гармалу и множество другой всякой всячины.

Эта история началась на Чистопрудном бульваре в Москве, когда Луиза приехала на день рождения к двоюродной сестре Тине. Свою простодушную, болтливую кузину и ее окружение Луиза не могла долго выносить, а потому пользовалась малейшим предлогом, чтобы куда-нибудь улизнуть. Отчасти именно поэтому со временем у карлицы появилось много любимых мест в русской столице. Больше всего Луиза предпочитала Чистые пруды, куда наведывалась по нескольку раз в каждый свой приезд.

И вот однажды, когда она сидела на скамейке и безмятежно ела мороженое, к ней подсел красивый парень со статью античного бога. Молодому человеку на вид нельзя было дать больше двадцати пяти лет. У него были русые волосы и светлые глаза. Приятные черты лица незнакомца сразу наводили на предположение о том, что он был добрым и порядочным. Он излучал благородство, на какое в настоящее время существует большой спрос, словно был из эпохи барокко. Парень присел на скамью, чтобы сделать какую-то запись в своем блокноте. Он достал из рюкзака записную книжку.

— Простите, у вас не будет ручки на минуту? — спросил он у карлицы.

— Не будет, — ответила та, сначала даже не взглянув в его сторону. Но затем, когда голос молодого человека дошел до кончика ее носа, она непроизвольно повернула к нему голову. — Вот возьмите, — сказала Луиза, у которой в руках неожиданно появилась шариковая ручка.

— Спасибо.

Он улыбнулся ей, а карлица подумала: «Это он!»

Луиза вдруг вспомнила, как примерно месяц назад, когда она купалась в термальном источнике в Исландии, ей привиделся образ этого человека, а еще за месяц до этого оракул предсказал, что она обретет большую любовь. «Безусловно, это он. Сомнений быть не может», — ликовала карлица, разглядывая незнакомца с интересом и нежностью.

— Вас зовут Яков, верно?

— Да. Мы знакомы?

— Госпожа, зачем он тебе? — говорил вечером в ресторане Ричард. — Он ровным счетом ничего собой не представляет. Обычный смертный, да и только. Ты вскоре это поймешь, но тогда тебе будет больно, а я не хочу, чтобы тебе было больно. Я люблю тебя, и ты знаешь как…

— Оставь эти признания, — перебила карлица, — они ужасно мне надоели… Впрочем, как и ты сам. Иногда я жалею, что той лондонской ночью подобрала тебя. Ты был таким жалким, мокрым. Какая ж я дура… Ну, выкладывай, что узнал.

Ричард покраснел. Луиза говорила так громко, что люди за соседними столиками, которые и без того держали в поле зрения эту странную пару, стали на них оборачиваться.

— Прежде всего, он — такая посредственность. Его мысли очень примитивны, мечты — мещанские.

Карлица громко рассмеялась.

— А ты думаешь, я не знала этого?.. Но какое тебе дело? Вот ведь ты — обычный конь, а я сделала из тебя человека. Если б не я… да что там говорить…

— Не все так просто, — замялся Ричард. — Дело в том, что он влюблен в одну прелестную, очень юную особу…

— Что мне до этого? — ядовито перебила Луиза.

— Но та девушка… — глубоко вздохнул Ричард. — С ней совершенно невозможно соперничество…

Возникла пауза. Лицо карлицы исказилось в ужасной гримасе, от элегантной маленькой леди не осталось и следа.

— Изведу я всех, изведу, — прошипела Луиза. Она со всей силы сжала бокал, так что он треснул, и струйки его содержимого, смешавшись с капельками крови карлицы, растеклись по скатерти.

С тех пор как Яков встретил Луизу на Чистых прудах, он стал чувствовать, что за ним постоянно кто-то наблюдает, даже если он был в комнате совершенно один. Это жутко нервировало парня, у которого всегда была безупречная выдержка. Поначалу он никак не связывал это со своей новой знакомой. Тогда на бульваре выяснилось, что, оказывается, Луиза одно время была дружна с родителями Якова и помнит его еще совсем маленьким. Она была примерно его возраста в настоящем времени, когда эта прекрасная пара погибла в автокатастрофе. Яков помнил родителей в основном только по фотографиям, но свято хранил к ним любовь в своем сердце, и ему были дороги все, кто имел к ним хоть какое-то отношение, — так его воспитала тетка. «Какое счастье, что у Луизы феноменальная память на лица и она сразу узнала меня. И как замечательно, что Москва бывает такой маленькой», — думал Яков.

Луиза рассказала Якову, что в Москве сейчас по делам, что у нее здесь никого нет, и было бы чудесно, если бы он смог иногда проводить с ней время. Яков согласился, и они стали прогуливаться по вечерам в центре города. Яков показывал ей Москву и составлял компанию в походах по магазинам. Правда, вскоре он понял, что в магазины они заходят в основном ради него — Луиза делала ему дорогие подарки, не забывая при этом и о его невесте и тетке. Иногда они заходили куда-нибудь поужинать, пару раз карлица просилась в театр. По ее просьбе они с экскурсией посетили Мосфильм, Третьяковскую галерею и Мавзолей. Все расходы Луиза брала на себя.

Яков познакомил Луизу с самыми близкими своими людьми — возлюбленной Настенькой и теткой Рогнедой.

Луиза сразу понравилась юной и восторженной Настеньке. На самом деле карлице это было сделать совсем не сложно, достаточно описать несколько экзотических мест, куда она часто наведывалась, да подарить пару блестящих побрякушек. А вот Рогнеда Луизу никак не принимала. «Что-то я не помню эту малышку в окружении твоих родителей!» — делилась тетка с Яковом своими сомнениями, но Луиза сообщала столько разных деталей про их тогдашнюю жизнь, что не поверить ей было просто невозможно. В конце концов, она была богата, имела множество связей в самых разных кругах, а значит, могла быть полезна ее племяннику. И все же Рогнеда хотела, чтобы иностранка поскорее уехала.

— Ты просто ревнуешь, — улыбаясь, говорила Настенька, — но это вполне естественно.

— Что ж, может, и так, только все равно я предпочла бы, что она держалась подальше от нашего Якова.

Так случилось, что на время пребывания карлицы в Москве пришелся день рождения Настеньки. Виновница торжества сама решила пригласить Луизу на ужин для самых близких. Ее восхищала деятельная натура карлицы, то, какая она была уверенная в себе, как быстро могла решать самые разные проблемы. Казалось, для нее не существовало ничего невозможного. Настенька думала, что, когда придет время им с Яковом завести ребенка, Луиза должна непременно стать его крестной.

Родители Настеньки позвали гостей к себе на дачу.

— У вас тут отменные сосны и просто великолепный газон, — расхваливала Луиза хозяев дачи.

Она сидела на качелях и думала о чем-то своем, пока на лужайке накрывали на стол. От ее взгляда, конечно, не могло ускользнуть, как особенно хороша в этот день была Настенька. Нежная, как фиалка, она заставляла любоваться собой каждого из гостей, и это было совершенно справедливо: красота, молодость, легкость, энергия, природный ум — сама жизнь во всем своем великолепии предстала перед ними. Сердце Луизы разрывалось на части, когда она видела глаза своего Якова, влюбленные в ту, с кем, по словам Ричарда, «соперничество невозможно». А после того как было объявлено о предстоящей свадьбе пары, карлица и вовсе позеленела от ярости. «Ну, ничего, мы еще посмотрим», — прошептала она.

В тот вечер Луиза подарила Настеньке роскошную камею. Старинная брошь, выполненная из яшмы, изображала прекрасный женский профиль героини эллинистического мира. Все как один, гости тут же принялись восхищаться этой чудной работой и отмечать, что лучше подарка и быть не может.

— Только пообещай мне, что будешь ее носить, — просила Луиза. — Эта камея особая. Она приносит удачу.

— Очень похожа на сестру Клеопатры — несчастную Арсиною, — сам себе пробубнил один старичок, внимательно рассматривая брошь в завершение вечера.

Луиза уже лежала в кровати, когда Торсвик принесла ей травяной чай на ночь.

— Присядь, побудь со мной, — приказала она девушке.

Торсвик села на край постели, скрестила руки на коленях.

— Скажи, Торсвик, что, по-твоему, любовь? — слегка приподняв бровь, спросила карлица. — Что происходит, когда любовь?

Торсвик удивленно улыбнулась.

— Однажды я сидела у озера и расчесывала волосы, — в никуда ответила девушка. — Я пела одну печальную норвежскую песню, и слезы текли по моим щекам. А трава была кругом зелено-сочная, примятая, и юбка моя стала цвета малахита. Душа моя от легкости вознеслась к поднебесью, и вроде счастлива я, а слезы… Вот так.

— Вот дура! Ничего не понятно, — прошептала карлица.

— И мне.

— Выходит, что любовь — это когда ничего не понятно?

— Очень похоже, что да.

— Значит, у меня любовь?

Торсвик молчала.

— Так значит, у меня любовь? — повторила Луиза свой вопрос.

Не получив ответа она одним глотком допила чай и в сердцах швырнула чашку на пол.

Впервые Яков соотнес ощущение, что за ним следят, с персоной Луизы после одного сновидения.

В том сне они сидели на скамейке в парке.

— Поцелуй меня, — протягивая свои коротенькие ручки к Якову, говорила карлица.

Он смотрел, как вдали на лужайке весело играют в бадминтон дети, не смея обернуться к своей собеседнице. Карлица взволнованно теребила его руку:

— Ну, Яша, что с тобой? Яшенька, я умею любить, поверь мне, откройся. — Голос карлицы на удивление был приятным и свежим, его мягкие тона завораживали. — Да ты знаешь, как любят-то? — спросила она так, как, должно быть, разговаривают русалки или мертвые панночки-утопленницы.

«Ведьма», — подумал во сне Яков. Он никак не мог понять, зачем он здесь. Как получилось, что он — молодой, красивый, успешный — теперь объясняется с этой нелепицей? Ему вдруг подумалось, что его могут застать товарищи, а потом будут эти дурацкие злые шутки. «Боже мой, что за наваждение? Как же я допустил, чтобы эта карлица увязалась за мной?» — недоумевал Яков. Между тем карлица уже переместилась на его колени и смотрела на него снизу вверх, исподлобья.

— Поцелуй меня, Яша! — пропела она, пытаясь дотянуться до его лица своими губами.

Яков был мертвенно бледен. Сердце бешено колотилось, но отнюдь не от любовного томления, а от безграничного страха и брезгливости. Когда их лица поравнялись, лягушачье лицо карлицы расплылось в мольбе:

— Я ведь тоже, тоже хочу любви, Яша.

— Нет! — закричал молодой человек.

Он стремительно отшвырнул свою воздыхательницу, и та кубарем покатилась в сторону лужайки, где резвились дети. Яков поспешил убраться вон.

В летний знойный день в парке было прохладно, пели птицы. Вековые дубовые аллеи располагали к раздумьям и неспешности, а мраморные скульптуры необыкновенно умиротворяли. У паркового пруда, где плавали черные и белые лебеди, сидела жалкая злая карлица-тролль и горько плакала. «Но почему, — говорила она, — мне, злой тролльчихе, даже отказано любить? Ведь злые карлицы как никто заслуживают это. Отчего так? Эх, Яша, милый… ну, подожди у меня».

— Боюсь, что бедняжке будет очень плохо, — рассуждала на кухне Далва. — Уже давно я не видела хозяйку такой озабоченной. Это значит, она не уверена в себе, а следовательно, готова решиться на что угодно. Вот увидишь. Жаль девочку, ведь Луиза может ее обезобразить, как она сделала однажды с Жанной из Анси. А за парня я спокойна, она не причинит ему вреда. Тина говорила, что любовь избранника Луизы обязательно должна быть свободной в своей взаимности, без всякой там магии. Это непременное условие.

Торсвик внимательно глядела на свою старшую подругу Далву, как будто ждала, что та все-таки скажет что-нибудь обнадеживающее, до того ей было жалко Настеньку.

— Она же влюблена, ее сердце должно быть размягченным… Я попробую с ней поговорить, — рассуждала Торсвик.

Далва резко оторвалась от плиты и в ужасе посмотрела на свою подругу:

— Ты что, не вздумай! Слышишь?

Но Луиза не хотела на этот раз действовать грубо. Она уважала свою соперницу, поэтому решила быть предельно деликатной.

— Она сама откажется от Якова, — внезапно перебила карлица Торсвик, когда та читала ей книгу. — И не смотри на меня так удивленно, я же знаю, как ты ей сострадаешь. Ходите все — перешептываетесь, переглядываетесь. А кто меня пожалеет?

Торсвик опустила голову, не смея ничего говорить, чтобы не разозлить свою хозяйку.

— Да не бойся, я не уничтожу ее.

— Спасибо, госпожа. Это очень великодушно!

— Ну, еще бы… Тебе, верно, хочется узнать, что произойдет? На день рождения я подарила этой девочке волшебную камею. Теперь всю работу сделает она и Ипполит, а я буду просто ждать.

Через неделю Яков заметил, что Настенька вдруг резко переменилась к нему. Под разными предлогами она стала отменять их встречи, до нее теперь было сложно дозвониться, а на сообщения она отвечала лишь скупыми фразами.

— Я не понимаю, что произошло, — делился Яков с Рогнедой.

— Поговори с ней, — советовала тетка.

— Но как? Она избегает меня.

Однажды Яков застал свою невесту около ее дома. Он сразу почувствовал, что в ней что-то изменилось — фиалковая Настенька превратилась в ледышку. Она по-прежнему была прекрасна, но теперь ее красоту покинули теплота и озорство, ее юность отныне не была с ней. «Она будто прибавила в годах. Совсем как та камея, которую ей подарила Луиза», — подумал Яков.

— Что случилось? Почему ты меня избегаешь? — спросил он.

Настенька уверенно смотрела в глаза Якова. Она выглядела совершенно спокойной — никакого волнения перед объяснением.

— Я думаю, нам пора повзрослеть, но вместе мы этого никогда не сделаем, потому что знакомы с детства. Понимаешь?

— Нет. Я ничего не понимаю.

— Ты обязательно потом поймешь, а пока просто прими это. Недавно Луиза познакомила меня с мальчиком из Кении, которого она взяла на воспитание. Он очень много рассказывал об этой замечательной стране и о том, какая там чудовищная бедность. И я приняла решение ехать туда волонтером, потому что это прямой ответ на тот запрос, который у меня возник. Луиза пообещала все организовать.

— Луиза? Опять Луиза…

— Прости, я должна идти.

Злая карлица ликовала: соперница была устранена. Луиза курила на кухне сигарету из длинного мундштука, пила бальзам и раскладывала пасьянс. Свет был приглушен. В дальнем углу комнаты на табуретке сидел Ипполит. Он тихо играл на аккордеоне старинную мелодию давно минувших лет.

— Все ко мне, — скомандовала карлица, не отрываясь от карт.

Вскоре незаметно вошла Торсвик, а за ней и Далва с Бульдонежем. Последним в дверях появился Ричард. Они встали вокруг стола.

— Всем бальзама, — распорядилась Луиза, продолжая заниматься пасьянсом, — мальчик, иди к нам тоже.

Ипполит подошел к столу, где Торсвик разливала тягучий пряный напиток. Слуги молча пили бальзам из широких чаш под тиканье больших настенных часов. Они знали, какое событие отмечает карлица, что в ее деле все идет хорошо, но они также чувствовали, что она сильно нервничает.

— Сегодня замечательный день, — говорила она им.

Луиза поджидала Якова в Сокольниках, где он любил совершать пробежку.

— Яков, — позвала карлица.

Яков остановился не сразу. Печальный и погруженный в свои мысли, он никого не замечал. Лишь после второго оклика он оглянулся на Луизу.

— Присядь со мной, — мягко, но властно сказала карлица.

— Не могу, мне надо бежать, извини.

— Да от кого ж ты бежишь? Подожди. Я хочу кое-что предложить тебе.

Яков остановился не потому, что его заинтересовало предложение Луизы, а потому что услышал, как ее голос дрогнул, и ему стало жаль ее.

Луиза довольно быстро приблизилась к нему.

— Постой, — сказала она взволнованно. — Я хочу предложить тебе партнерство. Мне нужен помощник в моих делах, и я уверена — лучше тебя мне не найти. Поверь, я знаю, что говорю. Ты даже не представляешь, какие грандиозные проекты тебя ожидают! Перед тобой откроется весь мир! Ты побываешь везде, где только захочешь, я покажу тебе те места, которые видят очень немногие люди. Я открою для тебя множество тайн, научу тому, что не подвластно смертным. Это твой блестящий шанс, какой не выпадает обычным людям. Не упусти его.

Яков внимательно выслушал ее.

— Нет, Луиза. Я всего этого не хочу, — он набрал побольше воздуха в легкие, словно для смелости. — И вообще, мне ничего от тебя не надо. Более того, я прошу тебя навсегда уйти из моей жизни. Все, хватит.

Луиза смотрела в спину быстро удаляющемуся Якову, его пробежка теперь превратилась в самое настоящее бегство от нее. Крупные слезы катились по ее веснушчатому лицу. Луиза плакала первый раз в своей жизни.

— А я ведь могу просто стереть тебя в порошок. Это так просто…

В съемной квартире карлицы было суетно. Она собиралась съезжать.

— Я вам говорила, что из этого ничего не выйдет, — делилась Далва с Бульдонежем, складывая на кухне банки в корзину. — Но это еще все хорошо закончилось.

— Такая уж у нас влюбчивая хозяйка, — отвечал Бульдонеж. Он перетягивал бечевкой коробки. — Видимо, здесь ничего не поделать. Бедняжка, она будет мучиться все время в своей безответственности. Должно быть, в этом есть какой-то смысл. Не зря же болтунья Тина однажды сказала, что весь этот мир держится на безответной любви злой карлицы — нашей госпожи.

Далва покачала головой.

Злая карлица Луиза со своим кортежем покинула город на рассвете в направлении аэропорта.

Сквозь плотную ткань портьер солнечный свет почти не проникал. Приятный полумрак завладел пространством — то была небольшая столовая комната. Ее стены, обшитые резными дубовыми панелями, источали уютное древесное тепло. В центре стоял массивный стол овальной формы, накрытый голубой льняной скатертью. Шесть громоздких стульев с витыми подлокотниками и высокими спинками стройным оцеплением выстроились вокруг охраняемой столешницы. В углу висела большая клетка с певчими птицами.

За столом спиной к окну сидела Рогнеда с забранными в пучок волосами. Ее открытое широкое лицо располагало к себе, оно дышало покоем. Серо-зеленые глаза дамы мягко улыбались сидящему напротив племяннику.

— Яша, как я по тебе соскучилась, — сказала она голосом негромким и плавным. Она чуть всплеснула руками, соединила пальцы на уровни груди, затем поставила локти на стол и положила в чашу своих ладоней безукоризненно ухоженную голову. Тетка любовалась своим мальчиком.

— Как мне хорошо здесь у тебя, как будто и не уходил никуда отсюда, — признался Яков.

Рогнеда накрыла стол тем, что так любил Яша в детстве. В глубокой вазе лежали крупные кисти зеленого и черного винограда. По многочисленным вазочкам и розеткам были разложены имбирные пряники, яблочные дольки в янтарной карамели, цукаты, конфеты, апельсиновое варенье, крендельки с тмином, соленое сырное печенье… Яков и Рогнеда пили кофе с корицей из чашек тончайшего китайского сервиза.

Рогнеда вспоминала разные истории из детства своего племянника, как он причинял ей доброе беспокойство, как был необыкновенно любознателен и, несмотря на проказы, не по годам благороден. Ее речи уносили Якова в безмятежность, где ничто не могло омрачать мыслей и чувств. Рогнеда как кот Баюн заговаривала все его тревоги, а Яков вспоминал, как в детстве тетка баловала его разными кушаньями и лакомствами, сладкими как мед сказками, диковинными игрушками. Сейчас было все так, как тогда, «только кофе с корицей стал еще лучше», признался Яков.

Он остался ночевать у тетки в своей комнате, которая ждала его в любое время. Засыпая, он все еще ощущал корицу. Ее нежный запах расслаблял тело и, казалось, уносил куда-то высоко, к расписному потолку столовой, где они только что сидели. Ему чудилось, что он в пустыне, в окружении крутых серповидных барханов. Яков слышал, как свистит ветер, видел, как снимает мелкую светло-коричневую стружку с песчаных холмов. Он шел по пустыне, и его ноги проваливались где по щиколотку, а где и почти по колено. Песок был на удивление мягким, словно пух. Он совсем не обжигал ног, хотя нещадно пекло солнце. У Якова вдруг возникло желание зарыться в этот песок, закопаться в нем с головой, им хотелось умыться. Тогда он присел на корточки, взял пригоршню песка и поднес к лицу. Песок источал пряный, такой знакомый аромат.

— Так ведь это корица! — воскликнул Яков.

Вдруг он увидел Настеньку, такую же фиалковую, как и тогда на дне рождения. Она появилась, будто бы из облака, и ее окружала легкая дымка. Босая, она невесомо танцевала по этому песку. Девушка звонко смеялась и не сводила с него своих прекрасных глаз. Яков любовался ею, протягивая навстречу руки, совершенно не думая о том, что будет дальше.

Когда он проснулся и открыл глаза, то увидел, что на краешке его постели сидит Настенька и держит его за руку.

Глава XXVIII, рассказывающая о счастливом воплощении задуманного

Я закончил читать. Лица коллег выражали разное, но никто не решался высказаться первым.

— Ну, что скажете? — спросил я.

На стуле заерзал Агарев. Он тяжело выдохнул, и это было сигналом к его наступлению.

— Мне кажется, — начал он, — получилось довольно оригинально, но вот совсем не для детей. Это притча для взрослых, и я не вижу ее во Дворце. Сами посудите — там же какое-то торжество чертовщины, колдовство, странные персонажи и сновидения. Кстати, о чем это вообще все? — Агарев брезгливо сморщился.

— Это просто такой оборот, такая метафора, — с жаром пытался объяснить я.

— Ничего себе сказочка, — ухмыльнулась Дрозд. — С курящей и пьющей подозрительный бальзам ведьмой… У меня нет слов.

Я чувствовал, что сделался красным, как свекла. Было ужасно стыдно, и я уже жалел, что затеял все это, но теперь нужно было принять все как есть.

Повисла тишина. Агарев и Дрозд не собирались идти на попятную, показывая всем своим видом, что уже сказали свое слово. Трое других коллег молчали, потому что, видимо, их сомнения не могли перевесить в какую-то одну сторону. Даже Петя, в чьих глазах читалось желание меня поддержать, не мог найти нужных аргументов в защиту моей карлицы. Я начинал думать, что битва проиграна. Однако дальнейший ход обсуждения, равно как и судьбу всей этой затеи, резко повернуло мнение Риты:

— А мне кажется, это довольно светлая история. Там есть то, что может увлечь подростков. Я имею в виду необычный сюжет, загадку, колоритные образы. Что мешает теперь написать сценарий?

И вновь катализатор, позволяющий достичь перевеса в мою сторону, сработал. В результате Таня, Рита и Петя подтвердили свой интерес к тексту, а Зине и Максиму Петровичу пришлось допустить возможность, что эта история может быть показана старшим школьникам, если, конечно, изрядно потрудиться над сценарием.

Начиналась большая работа по подготовке к спектаклю.

Сначала героев нужно было нарисовать. В этом мне могла помочь только Таня. Она терпеливо выслушивала мои описания и по нескольку раз переписывала каждый портрет, ругая меня не только «маленьким язычком», но и выговаривая вслух, что «уже не знает, что я хочу, чтобы мне понравилось». Но все получилось замечательно, особенно карлица и ее свита. Правда все положительные персонажи, как мы ни старались с Таней, вышли красивыми и какими-то уж слишком правильными — видимо, ничего с этим не поделаешь, таков уж закон жанра.

Далее шло самое сложное — следовало изготовить куклы. Для этого мы сначала перелопатили большое количество литературы, а затем задумались о материалах. Кроме самих кукол и их одежды нужно было сделать массу всевозможных предметов кукольной жизни, а из того, что имелось во Дворце, почти ничего не подходило. Наверное, я заглянул в каждый его угол, где хранились какие-то вещи; у театралов и вовсе устроил настоящую ревизию, чем вызвал, в общем-то, справедливый гнев Тамары. Как ни крути, все упиралось в деньги, и на этом этапе мой проект мог быстро свернуться. Но, к счастью, тронутый-таки нашим рвением директор выделил достаточную сумму, которая лишь ненамного урезала авторские фантазии.

Поле закупки всего необходимого обозначился следующий вопрос: кто все это будет делать? Здесь совершенно точно можно сказать, что без рвения Порослева ничего бы не вышло. Мне очень повезло, что он был рукастым. Буквально к каждой кукле Петя приложил свои руки, чтобы та обрела полноценную кукольную плоть. В Интернете он подружился с каким-то кукольным мастером, и тот в прямом эфире давал все необходимые консультации. Максим Петрович помогал Пете ожидаемо лениво, но все же помогал, зато Витька стал отличным напарником в этом деле. Ребята заметно сдружились, а значит, один из воспитательных эффектов работы над спектаклем уже был доказан, что не могло меня не радовать. Совсем удивительным для всех нас оказалось участие нелюдимой Аннушки, у которой вдруг проснулось желание мастерить, и самое интересное, что у нее неплохо получалось. Вообще, мы меньше стали ссориться во Дворце, все это действительно объединило нас — таких разных и разобщенных. Таня, Рита, Зина и Агнесса Карловна обшивали наших кукол и занимались отделкой декораций. Виталий Семенович подобрал из музейных запасников артефакты для спектакля. Тамара предложила позаниматься сценической речью с теми, кто будет озвучивать наших персонажей.

Когда куклы были готовы, нужно было выбрать тех, кто будет актерами. Я, Петя, Витек, Таня и Рита — ну а кто еще?..

Это было сложно — подружиться с марионетками. Поначалу они совершенно отказывались слушаться, просто ни в какую. Самым трудным оказалось синхронизировать движения куклы, чтобы она могла одновременно, скажем, кивать, махать рукой и сгибать колени. От напряжения у нас дрожали руки, заставляя психовать и срываться друг на друге. А иногда мы были охвачены приступами дикого хохота, потому что и правда все это порождало множество комичных ситуаций. Очень уж смешная получилась марионетка Луиза, которой водил я и за которую на репетициях, до записи фонограммы, мне приходилось произносить реплики. Коллеги умирали со смеху, когда я входил в образ карлицы, и мы часто слетали с текста и уносились в дурашливую импровизацию.

В озвучивании кукол принимал участие более широкий круг обитателей Дворца. Тамара сразу согласилась озвучивать две роли — карлицу и Рогнеду, и хочу заметить, что это было стопроцентное попадание. У Тамары был шикарный голос с небольшой хрипотцой. В зависимости от нужного эффекта он мог становится то бархатно мягким, то угрожающе скрипучим, но в обоих случаях он завораживал. Завадский, у которого был приятный баритон, напротив, долго не соглашался, но затем все-таки взял на себя роль Якова, также роли достались Агнессе Карловне, Рите, Тане, Виталию Семеновичу и Толику. Я же читал текст от автора.

Я не пускал на репетиции никого из администрации, хотя Капралова и Горовиц порывались посмотреть, что мы затеваем. Конечно, информация о сюжете спектакля просочилась за пределы нашего кабинета уже на следующий день после того, как я прочитал коллегам свою сказочную историю, но одно дело — слышать, а другое — самому увидеть это представление, обещающее быть весьма необычным. Одним словом — интрига удалась.

Я хотел показать этим спектаклем то, во что искреннее верил сам. Я был глубоко убежден, как убежден и по сей день, что выхолощенное знание, существующее изолировано от другого знания, лишенное интереса и радости, а значит, искусственно оторванное от самой жизни, — ошибочно. И эта ошибка оборачивается очень дорогой ценой для всех, кто ее разделяет, возможно, слишком дорогой, даже фатальной, потому что является преступной духу самой жизни. Я, конечно, прекрасно понимал, что шансы прочно закрепить новый опыт во Дворце ничтожны, что их почти нет, но именно это и стало основанием не отменять усилия, а снова и снова поднимать свои полки на штурм неприступного бастиона.

За несколько дней до премьеры меня вызвал к себе директор.

— Слушай, а я ведь на тебя обиделся, — сказал Илья Борисович, положив одну ногу на другую.

— А что такое? — удивился я.

— Ну, как что? — Горовиц снял очки и принялся тереть переносицу. — Ты скрываешь от меня свой спектакль, не пускаешь на репетиции… А я, между прочим, хотел бы и поучаствовать каким-то образом. Что вытаращился? Да, хотел бы.

Это действительно стало для меня полной неожиданностью. Я всегда видел в его отношении к моей идее снобизм, но никогда не замечал за этим тоску по настоящему творческому делу. Мне даже стало как-то жаль его, во всяком случае, я почувствовал вину и тотчас нашел ему дело.

— Вот и прекрасно! Вы замечательно играете на губной гармошке. Нам это очень нужно для спектакля.

Казалось, какое-то время директор решал, стоит ли обижаться на это предложение или нет. Причем его больше смущала несолидность быстрого согласия на такую вроде бы совсем несерьезную роль. Я сразу это почувствовал и решил помочь ему соблюсти необходимое приличие.

— Я очень большое значение отвожу музыке в спектакле. Было бы здорово, если бы вы согласились взглянуть на весь саундтрек, возможно, там нужно что-то поменять, ну а соло на губной гармошке в вашем исполнении звучало бы на премьере и вовсе незабываемо.

Все сомнения оказались развеяны. Горовиц понимающе кивнул.

Наступил день представления. Сначала Ванда поставила условие, что спектакль будет закрытым. «Только для сотрудников Дворца», — таково было ее категоричное решение. Это, конечно, немного расстроило всех нас, но мы и не очень-то обольщались на сей счет. Когда же нашим музыкальным редактором и исполнителем партии на губной гармошке стал сам директор, было объявлено, что посещение спектакля будет открытым для всех желающих воспитанников Дворца и их родителей.

В день премьеры — в пятницу — зал оказался забит до отказа. Мы жутко волновались. Больше всего мы опасались за управление марионетками. На репетициях леска часто запутывалась, и с синхронностью движений кукол тоже были проблемы. Кроме того, так как все диалоги были заранее записаны на фонограмму, малейшее замешательство могло привести к сбою всего хода постановки. Перед самым началом я вспомнил, что забыл проверить наличие магических принадлежностей карлицы, но уже на это не оставалось времени. «Как будет», — махнул я рукой. Свет в зрительном зале погас. Спектакль начался.

Я плохо помню само представление. Точнее сказать, этот час пролетел для меня так быстро, что его детали отдельными островками всплывали в моей памяти еще всю последующую неделю. Меня настолько захватило действо, что я проглотил спектакль не жуя, одним махом, а потом хотел повторять его снова и создавать новые истории.

Зал принимал блестяще. Самым удачным в смысле обаяния вышел образ карлицы. Именно она была подлинной и единственной героиней происходящего. Зритель догадывался, что у влюбленных персонажей все будет хорошо и так, а потому по-настоящему сопереживал только лишь ей. На премьере вся история развернулась совершенно по-иному, чем на репетициях. Она вдруг открылась каким-то новым милым трагизмом, который могли передать только марионетки.

Нам долго аплодировали стоя. Разумеется, в этом была определенная персональная заслуга директора, а именно его сольная партия на губной гармошке в самом финале, но было очевидно и то, что триумфальный прием был вызван впечатлением от всей постановки.

Мы достойно приняли вызов. За короткий срок мы придумали спектакль, освоив множество занятий почти (ну или почти-почти) на профессиональном уровне. Эта штука работала. И возможно, для взрослых она была бы не менее важной, чем для детей, потому как им нужен катарсис в гораздо большей степени. А потом мы закатили пир в «Ветерке» и, безумно уставшие, но счастливые, разошлись по домам глубокой ночью.

Последовавшие выходные пролетели для меня в беззаботном умиротворении. Я был абсолютно уверен в нашей убедительности. Участие в спектакле директора и энергичные поздравления Ванды после премьеры давали возможность не беспокоиться о будущем проекта во Дворце. Я уже начал планировать работу методотдела в новом свете. Какая интересная жизнь открывалась перед всеми нами. Вот она — реальная возможность обретения методиста нового формата, освобожденного от скуки, застоя и «работы в стол». И это все будет у нас во Дворце. Слово и действие здесь уже больше никогда не разойдутся врозь. Правильно сформированные намерения непременно дадут продуктивные всходы. Тут воссияют смыслы развития, локомотивом которых и станет методист с горящими, полными жажды жизни глазами. Его подлинным и, по сути, единственным призванием станет потребность вдохновлять людей на поиск собственного источника счастья.

Утро понедельника, быть может, было самым счастливым моим утром в Ялте за все время. Я впервые шел на работу опьяненный предвкушением тех изменений в жизни Дворца, которые после спектакля не могли не начаться. В кабинет я пришел минут на пятнадцать раньше обычного, чего никогда не случалось прежде, — мне просто не терпелось работать. Все мои коллеги еще переживали успех, даже Зине и Максиму Петровичу было приятно, ну, во всяком случае, мне так казалось. Эмоции ликования уже улеглись, но еще оставалась тихая радость, с которой было так правильно начинать нашу новую жизнь.

— Хорошо бы поставить «Дон Кихота», — делился я мечтами в отделе.

— Ух, интересно! А почему бы и нет, в самом деле, — отзывались коллеги.

Мы тут же кинулись придумывать новый спектакль, забыв, что по нашему замыслу это все должны были делать уже сами дети. Мы стали прикидывать, какие эпизоды романа должны быть обязательно поставлены, как должны выглядеть куклы главных героев, что можно изменить в сюжете и для чего это нужно сделать.

Это было прекрасное утро.

Ближе к обеду позвонила Инга:

— Добрый день, Егор Степанович! Вас ждет Илья Борисович. Зайдите сейчас к нему.

Директор и Ванда пили кофе.

— А вот и наш триумфатор, — приветствовал меня Горовиц, как только увидел меня в дверях. — Проходи. Будешь кофе?

Инга принесла мне чашку эспрессо.

Вроде бы все было хорошо, однако в кабинете едва улавливалось некоторое напряжение. Я это понял по лицам моих начальников. В них читалась какая-то еле заметная озабоченность, как будто бы что-то случилось, и они знали то, о чем мне еще не было известно.

— Слушай, старина, я тебе уже говорил, но скажу еще раз, спектакль в пятницу был классным! Вы — молодцы! — хвалил Горовиц. — Я, признаться, не верил, что у тебя получится. Просто браво!

— И мне тоже очень понравилось, Егор Степанович, — затараторила Ванда. — Чудесно. Никогда бы не подумала, что эти люди, кроме вас, разумеется, могут оказаться способными на такое. Какая очаровательная история получилась! Прелесть какая!

— Твои методисты тебя не подвели. Это действительно так, — подтвердил директор.

— Ой, я смеялась до слез, когда карлица признавалась в любви… Сколько страсти… И совсем все не по-детски.

— А мне кажется, это было ничуть не смешно, но напротив, невероятно трогательно, — возразил Илья Борисович.

— Спасибо, спасибо, коллеги, — благодарил я. — Я очень рад, что вам понравилось. Поверьте, мы очень-очень старались, но ведь что-то не так, да?

Улыбки медленно сползли с лиц моих собеседников.

Горовиц поправил очки и откашлялся в кулак.

— В общем, несмотря на то что все прошло отлично, к сожалению, мы не сможем принять твою концепцию.

В моих глазах застыл вопрос. Я ощутил себя просто-таки гигантским вопросительным знаком.

— Да, да, не можем, извини, — раздраженно отрезал директор.

Разговор стал бессмысленен. Такая категоричность оскорбляла меня, и я решил, что ни за что не стану ничего выклянчивать. Я пожал плечами и встал, чтобы уйти.

— Постой, — остановил меня директор. — Скорее всего, Поликарпов задействовал свои старые связи. Вот, взгляни.

Он протянул мне бумагу. Это было министерское предписание, касающееся концепции развития Дворца. В нем говорилось, что во Дворце должны быть возрождены классические методы работы и кружки из его легендарного прошлого.

— Выходит, что все равно версия методотдела принята, — пытался шутить я. — Ведь в первом варианте наших предложений были изложены мысли Агарева, а это один в один совпадает с тем, что написано.

Стоя уже в дверях, я обернулся.

— Постойте, а когда пришла эта бумага? — спросил я. — Ведь не сегодня же и не вчера?

Горовиц и Капралова молчали.

Я понял, что предписание пришло давно, а значит, им все было известно заранее.

— Спасибо, что не остановили нас, — поблагодарил я и вышел.

Глава XXIX, повествующая об одной долгожданной находке

Свое решение об уходе я объявил в самом конце рабочего дня — все никак не выпадал подходящий момент. Мне было грустно, но не жаль. Грустно — потому что, когда покидаешь место, где ты мечтал и несмотря ни на что воплотил свою мечту в жизнь, всегда скребут кошки на душе, а не жаль — так как я слишком хорошо понимал, что мне здесь больше нечего было делать.

Как отреагировали мои коллеги? Пожалуй, как и предполагалось, без особой драмы. Нет, разумеется, все они были шокированы. Я никогда не скрывал, что мое присутствие тут временно, но никто не ожидал, что это время уже истекло, тем более сразу после нашего триумфа. Приятно, что в чьих-то глазах я увидел искреннее сожаление, но после директорского вердикта никто и не пытался меня отговаривать. Я не люблю всякого рода затянутые прощания, так называемые проставления и прочее. Этого ничего не нужно, поскольку, если ты был с кем-то дружен во время работы, достаточно крепких объятий на дорожку, а с кем был врозь — то застолье уже не сблизит, а лишь отравит речи лживым елеем напутственных пожеланий.

Сразу после обеда к нам в отдел заглянула еще ничего не знающая о моем решении Тамара.

— Коллеги, не забудьте к нам прийти на конкурс. У нас сегодня вечером «Родари фест».

Методисты вяло отреагировали.

— Егор, ты не забыл, что ты в жюри? — обратилась Тамара теперь уже ко мне.

— Ну, как можно забыть, — шутил я.

— Дай еще кого-нибудь из методистов. Директор не сможет, Агнесса приболела, Завадский — сам знаешь, какой сложный. Будут Ванда, Эльвира, Виталий Семенович, ты, и еще нужен пятый.

Присутствующие вжались в плечи.

— Петя, пойдешь? — спросил я у Порослева.

Тот охотно кивнул.

— Ну, вот и славно, мальчики, — сказала довольная Тамара и, положив программку на мой стол, побежала дальше по своим делам.

Праздник был приурочен к 100-летию со дня рождения писателя. На суд жюри было предложено семь десятиминутных спектаклей: «Джельсомино в Стране лжецов», «Путешествие Голубой стрелы», две версии «Чиполлино» и три спектакля по мотивам сборника «Сказки по телефону».

Идея провести «Родари фест» принадлежала методотделу. В конце года мы всегда составляли проект предложений ключевых мероприятий — то есть, простите, дел — на будущий год для театралов, музейщиков, библиотекарей и студий, затем все это обсуждалось и утверждалось лично Горовицем. Обсуждения эти всегда проходили очень жарко. Казалось бы, всего лишь Дворец детского творчества, но какие нешуточные страсти кипели в его чреве. Как правило, методотдел обвиняли, что он навязывает свою волю, мы же указывали на отсутствие встречных интересных предложений, и ни одна сторона не хотела изменить своего мнения. Это были самые настоящие бои. По одну линию фронта всегда вместе находились Ванда, Эльвира, Тамара и Фируза, иногда к ним примыкали Агнесса Карловна и Завадский, а также мои изменники — Агарев и Дрозд, которые вполне ожидаемо сдавали свои позиции. По другую линию — вместе со мной были Петя, Таня, Рита, Витька и Виталий Семенович. Толик и Аннушка всегда держали нейтралитет, причем у последней он был явно вооруженным. Безусловно, силы были не равны. Ванда, Эльвира и Тамара своей бешеной энергетикой катком сметали все на своем пути. Ну что могли противопоставить этому тактичный Петя, тихоголосая Рита и всегда боящаяся кого-нибудь обидеть Таня?.. Витька же и Виталий Семенович не могли выражать свою позицию настолько свободно, так как находились в прямом подчинении у Тамары и Эльвиры. Таким образом, зачастую именно мне приходилось держать удар.

«Что ты такой агрессивный, братец?» — однажды спросил у меня Горовиц, когда я принялся его в чем-то убеждать. А как тут было не стать таким, когда тебя не дослушивают до конца, вечно перебивают, всячески пытаются заткнуть рот, называют интересные идеи бредом, а вместо этого пропихивают отлакированное вранье или откровенный нафталин. Подумать только, оказывается, между методистом и рыцарем много общего. Будучи начальником методотдела я стал настоящим воином. Методист — это, оказывается, путь воина! Вот оно как бывает…

«Родари фест», как и многое другое — а это почти все из того, что я предлагал, — был принят очень тяжело. Я хотел в этом конкурсе использовать только «Сказки по телефону» — то, что менее известно, но, на мой взгляд, довольно оригинально. Тамара упрямо отказывалась, говорила, что не видит этого, «а один „Чиполлино“ на фесте — это явный перебор». Мне повезло — Ванда и Эльвира молчали, потому что ничего не знали об этих сказках, и на помощь мне пришли Агнесса Карловна и Виталий Семенович, которые внезапно загорелись озвученной идеей, ручаясь, что это может быть очень любопытно.

Я просидел на работе до самого вечера, разбирая ящики своего письменного стола, забитые бумагами. Написав заявление, зашел к Капраловой, чтобы завизировать его, перед тем как передать в приемную.

Та готовилась к переезду в другой кабинет и потому тоже решила разобрать свой шкаф. Она выгребла все на середину стола из разных углов. Две большие коробки уже были заполнены макулатурой.

— А, это вы! — сказала Ванда. — Что-то срочное? Ну, заходите, раз пришли.

У нее зазвонил телефон.

— Зачем? Зачем? — вдруг закричала в трубку Ванда, а затем, не обращая на меня внимания, вышла из кабинета.

Я остался один. «Ну вот, соберешься уволиться, а тебе даже внимание толком не уделят», — думал я. От нечего делать я принялся рассматривать валявшиеся кругом бумаги. В основном это были старые планы, отчеты и забракованные варианты программ, распечатанные на листах формата А4. Среди всего этого однообразия мое внимание сразу привлекла потрепанная толстая тетрадь серого цвета, валявшаяся на полу рядом с коробкой. Видимо, когда Ванда бросала ее с противоположной стороны кабинета, плохо прицелилась и промахнулась. Я поднял тетрадь и принялся ее листать.

Мое внимание привлекли рисунки, сделанные карандашом. Их было очень много, они были разбросаны по всей тетради, и никакой системы в этом я не видел. Сначала шли изображения аэропланов и легкомоторных самолетов, за ними — какие-то расчеты, чертежи, наброски механизмов и конструкций в разных проекциях. Все это было непонятно, а потому увлекло.

Далее следовала целая галерея образов, чем-то напоминающих карты Таро или страницы средневековой книги. Среди них можно было найти заботливых ангелов, отважных рыцарей, красивых принцесс, добрых фей, волшебников и ведьм, гномов, русалок, великанов и великанш, странствующих актеров, цыганок-предсказательниц и колченогих пиратов. Особняком шла череда невероятных существ, напоминающих людей, — у одних были огромные, свисающие до самой земли уши; другие имели одну ногу с гигантской ступней, растущую из середины туловища; у третьих отсутствовали головы, а их лица располагались на крепких торсах; четвертым, подобно циклопам, художник нарисовал на лбу единственный глаз; ну, а у пятых подбородок вытягивался вперед длинным полумесяцем. Кроме всего этого великого множества персонажей в тетради был собран свой бестиарий, где единороги на спинах несли обезьян и павлинов с распущенными хвостами, где драконы играли в шахматы с медведями и львами, где слоны, олени и жирафы завороженно смотрели, как танцуют птица додо и фламинго. Это были великолепные рисунки человека, который, без сомнения, был наделен большим талантом.

Каждый рисунок сопровождался небольшим описанием, характеризующим героя, но текста было очень мало. Мелкими фрагментами он рассыпался по всей тетради. Его островки или, вернее сказать, стайки состояли из таких мелких букв, что читать их оказалось почти невозможно. К тому же карандаш местами сильно выцвел — словно эти тайнописные знаки, не предназначенные для посторонних глаз, были запрограммированы на самоуничтожение. Тут меня внезапно осенило, что передо мной та самая пропавшая тетрадь бывшего начальника методотдела. Странное совпадение, теперь я уже тоже стал бывшим.

Сложно передать чувства, вызванные этой находкой. Вот она — награда и подтверждение правильности моего дела. Как удивительно я совпал с ней по духу, как замечательно, что я продолжил начатое. Да, мой предшественник не успел воплотить намеченное, но зато это сделал я — и за него, и за себя.

Забрав тетрадь с собой, потому что, как известно, русские своих не бросают, я оставил свое заявление на столе и покинул кабинет.

Скоро должен был начаться фестиваль. Чиполлиновцы в костюмах фруктов и овощей стали появляться в холле первого этажа. Во Дворце катастрофически не хватало гримерок, и потому дети, переодевшись в свои наряды, были вынуждены слоняться по его коридорам и во что-нибудь играть. Младшие — в прятки и догонялки, дети постарше — в мафию или чаще всего в игру «Кто я?», наклеив себе на лоб клочки бумаги.

Я рассматривал выставленные на мольбертах афиши представлений.

Позабавил Нептун, глаза которого сильно косили в разные стороны, а борода переходила в ту часть туловища, где начинался хвост. Это выглядело так, будто морской царь только что заправил бороду в трусы и еще не успел полностью вынуть оттуда руку, чтобы кое-что там себе почесать. Я все никак не мог понять, какое произведение Родари может представлять этот плакат.

Больше всего мне понравилась афиша к одному из спектаклей по «Сказкам по телефону». В центре плаката был помещен дворец, похожий на наш, но только из мороженого. Его стены были из пломбира, а крыша — из шоколадной глазури. К нему навстречу с раскинутыми в разные стороны руками бежал рассеянный мальчик. Он бежал и терял части своего тела: ухо, палец, ногу… За ним стояла пожилая сеньора с блокнотом и карандашом из рассказа про женщину, считавшую, кто сколько раз чихнет. По рисунку складывалось впечатление, что на этот раз она считает потерянные части тела сорванца. А на самом верху афиши, в нарисованном небе, завис странный сеньор в шезлонге вместе с пляжным зонтом. Он держал перед собой раскрытую газету, но не читал ее, а смотрел на происходящее внизу и мило улыбался. Это афиша была какой-то особенно нежной. Она вдруг напомнила мне собственное счастливое детство, ту беспечность, что питала мои летние дни, полные приключений и озорства.

Мимо пронеслась Фируза, она искала мальчика по имени Денис. Вручила мне оценочные листы и побежала дальше. Я хотел было поделиться с ней впечатлениями от понравившейся афиши, но тут во всем Дворце погас свет.

Внезапно все провалилось в какую-то изнанку реальности, как если бы кэрролловская Алиса вновь бросилась вслед за кроликом в нору. Тотчас вокруг завертелась совершенно другая история со своими звуками, ощущениями и даже красками. Передо мной сновали тени детей в костюмах, которые теперь казались невероятно замысловатыми. Из-за того что в темноте угадывались лишь контуры фигур, невозможно было в полной мере понять, какого персонажа представляет тот или иной ребенок. Все пространство двигалось, шелестело, роилось, волновалось, как море при легком шторме. Свет телефонных фонариков проецировал на стены дворцового холла искаженные гигантские образы героев Родари. Вот на носилках пронесли домик Тыквы. Его тень была похожа на причудливый паланкин, а носильщики — на диких полинезийских туземцев. Я моментально забыл, что сегодня написал заявление. Все мысли и переживания, связанные с этим, вдруг исчезли вместе с погасшим светом во Дворце. Теперь это совершенно не трогало меня, будто бы случилось сто лет тому назад.

Я прислонился к стене, скрестив руки на груди, и вперил взгляд в распахнутый передо мной мрак. Он вовсе не страшил, но мягко заключал в свои объятия, словно черный бархат. Вот оно — начало нового.

Обычно все, что открыто днем, закрывается на ночь, однако в отношении меня тут правила иная закономерность: новое часто распахивалось передо мной именно тогда, когда вокруг было темно.

Почти ночью я впервые оказался около Дворца. В полутьме я домысливал его очертания и масштаб прилегающего парка. Желтый матовый свет фонаря тускло освещал на тот момент диковинный для меня мир с мушмулой, магнолиями и доской почета лучших студийцев. Окна в здании уже погасли, но казалось, что Дворец смотрит на пришельца. Да, он разглядывал меня и делал это настороженно, но все же с любопытством, как огромное доброе животное вроде слона или коровы. И если бы мой приезд случился днем, то уверен, что я не понял бы этого, потому что при дневном свете, как известно, толком ничего и не увидишь.

Поздним вечером я впервые увидел Ялту и Гурзуф. Я запомнил их шумом моря и теплым южным запахом, который так приятно вдыхать в феврале, сбежав от морозных будней именно ночью. Из-за темноты одни загадки. Гурзуф и вовсе какой-то нереальный, словно случай таинственной истории из одного сна.

Здесь я мог убедиться, что темнота за меня. Однажды вечером, будучи запертым в жилищно-коммунальной конторе, меня посетило долгожданное озарение, вдохнувшее смысл в мое пребывание во Дворце, а в предрассветных сумерках, пусть и не в Крыму, а на Военно-Грузинской дороге, я увидел прекрасное безмолвие, в чьих чертогах только и возможно рождение свободного голоса. Мне никогда не забыть одного теплого июньского вечера на летней эстраде, когда я был так нужен детям, так своевременен для их юных вопрошаний, и уж конечно, наша триумфальная премьера будет также со мной навсегда. И вот теперь это…

Черноту то и дело дырявили огоньки рукотворных светлячков, и можно было подумать, что я нахожусь в ночном лесу. Голоса детей — все одно что щебет птиц, их звонко разносило по всему холлу дворцовое эхо. Иногда светлячки пролетали совсем близко, и тогда я мог видеть, что в этом лесу все полно жизни. Огоньки выхватывали из темноты такие разные лица: от совсем еще детских и подростковых до взрослых, лица мальчиков и девочек, мужчин и женщин, красивые, смешные и совсем обычные. Так как свет падал на лица снизу, все они были немного не настоящие, как маски, но только живые. Рядом со мной плыли эпохи, и океаны на своих спинах несли континенты; целые планеты проходили мимо меня по своим орбитам. В один момент мне причудилось, что головы всех этих людей увенчаны венками из трав, как на Ивана Купалу. Мне даже показалось, что я отчетливо услышал запах чабреца и душицы. Готов поклясться, что вдалеке в отблеске луны я видел ветку папоротника.

Кто-то из детей сел за рояль, что стоял здесь же в холле у окна. Никогда бы не подумал, что современные дети будут играть «Бабушка рядышком с дедушкой…» Музыку песни латышского ансамбля «Кукушечка» из далеких восьмидесятых прошлого века играл модно подстриженный тринадцатилетний мальчишка с серьгой в ухе. Задорный проигрыш песенки тотчас вывел меня из загадочного леса. Зажегся свет.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Злая карлица Луиза сидела в плетеном кресле на балконе с колоннами и ела оладушки, запивая их горячим чаем. С самого раннего утра она много работала: отвечала на письма, читала, конспектировала толстую книгу, а потом увлеклась изучением одной старой, порядком поистрепавшейся тетради. Она замечательно потрудилась. Довольная собой, теперь Луиза с большим аппетитом принялась за второй завтрак. Она отправляла оладушек целиком себе в рот, затем, откинувшись на спинку кресла, принималась энергично его пережевывать. После этого Луиза делала глоток чая, и ее рука вновь тянулась за ароматной жареной лепешкой.

Стояла летняя жара; стрекот цикад полностью завладел миром вокруг, делая воздух почти осязаемым. Всегда любившая этих пучеглазых трещоток карлица внимательно вслушивалась в их пение, будто различая в нем отдельные слова или целые фразы. Время от времени она понимающе чему-то кивала, и тогда еле заметная тень улыбки скользила по ее лицу. Оказывается, у нее на щечках были ямочки… Луиза любовалась кедрами, растущими вдали кипарисами, манящим своим блеском морем внизу. Ей все очень нравилось в то утро, даже невыносимая жара и вечная нерасторопность приближенных. Закончив с едой, Луиза долго сидела в задумчивости, скрестив руки на коленях, а потом еще столько же, умиротворенно прикрыв глаза, пока не начала мурлыкать себе под нос мелодию знаменитой «Голубки». И вот уже она оставила свое кресло, чтобы покружиться на импровизированной эстраде-балконе. «Где б ты ни плавал, всюду к тебе, мой милый, я прилечу голубкой сизокрылой…» — напевала карлица.

Будь то танго, милонга или хабанера — все это парные танцы, но когда партнерша не может найти достойного напарника, она танцует одна, и от этого выписываемые ею фигуры не становятся менее выразительными. В таких одиноких танцах бывает куда больше чувственности, чем в привычных дуэтах. Тут всегда нужно додумать — отчего она танцует: оттого, что ей хорошо или плохо? Что ее всколыхнуло? Что в этом на сей раз? Научившись прекрасно понимать разные настроения своей хозяйки, Торсвик, наблюдавшая за карлицей у балконной двери, тут же включила на проигрывателе ее любимые танго. «Пусть хоть потанцует», — думала добрая девушка. И Луиза танцевала. С лиричных медленных поворотов она перешла к быстрым, ритмичным танцевальным па сообразно звучавшей музыке. Ее движения были красивыми и изысканными, впрочем, это не удивляло, учитывая, что в прошлом она брала уроки у знаменитой русской балерины. Сейчас исчезли ее рост, возраст, невзрачность — все внешнее, осталась лишь пульсация горящей свечи. Танец магнетически приковывал к себе, словно Луиза не танцевала вовсе, а занималась ворожбой. Подтверждением тому явились высунутые головы слуг в дверном проеме, которые не могли оторваться от этого зрелища. Даже толстокожий Бульдонеж, далекий от всяческих сантиментов, умиленно смотрел на свою хозяйку. Луиза танцевала самозабвенно, страстно, неслучайно. Она достойно вершила свою работу, казавшуюся совершенно необходимым делом. Возможно, это всего лишь из-за марева, но в какой-то момент слугам почудилось, что нечто едва уловимое, переливающееся, подобно оптической иллюзии, стало отделяться от их госпожи и волнами разноситься вокруг, заставляя опьяневших цикад стрекотать еще сильнее, обволакивая кедры, кипарисы и блестящее море внизу. Все постепенно заполнялось ею — безответной любовью злой карлицы.

Гурзуф, 2020 год

Content

Юрий Хилимов
МЕТОДОТДЕЛ

ОТ АВТОРА

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Глава I, в которой рассказывается, как у Дворца появился новый начальник методического отдела

Глава II, где повествуется о скромном жилище и быте начальника методотдела

Глава III, в которой читатель может познакомиться с обитателями Дворца

Глава IV, из которой читатель сможет узнать о бывшем начальнике методотдела и его загадочном дневнике

Глава V, где рассказывается о странном исчезновении Риты Кайсиной и ее счастливом возвращении

Глава VI, где описывается одно воспоминание начальника методотдела, в котором ключевую роль сыграли щи

Глава VII, более подробно знакомящая читателя с директором Дворца, его причудами и планами, а также с продолжением поисков загадочной тетради

Глава VIII, где главным действующим лицом выступает хозяйка местного бара по имени Приянка

Глава IX, в которой описываются летние уикенды методистов и серая вереница зимних дней

Глава X, в которой говорится о том, как в методотделе неожиданно появилось новое вакантное место

Глава XI, рассказывающая о непростых взаимоотношениях между обитателями Дворца

Глава XII, повествующая о том, как в методотделе появился живой уголок

Глава XIII, в которой речь пойдет о старом букинистическом магазинчике

Глава XIV, повествующая о кризисе поиска концепции Дворца

Глава XV, рассказывающая о ложной и настоящей, но безответной любви во Дворце

Глава XVI, рассказывающая о славной ялтинской набережной и ее необыкновенных завсегдатаях

Глава XVII, где речь идет о покорении обитателями Дворца вершины Мангупа

Глава XVIII, повествующая о кратковременной романтической связи начальника методотдела с одной сладкоголосой певуньей

Глава XIX, из которой читатель сможет узнать о некоторых приключениях начальника методотдела в компании Ванды Капраловой и Эльвиры Толмачевой

Глава XX, посвященная знакомству начальника методотдела с вольным московским писателем и художником Львом Узбековым

Глава XXI, из которой читатель узнает об опыте общения начальника методотдела с воспитанниками Дворца

Глава XXII, приоткрывающая завесу тайны над мечтами и увлечениями методистов отдела

Глава XXIII, описывающая внезапный временный переезд методотдела и инсайт, которому он способствовал

Глава XXIV, в которой читатель узнает об авантюрном путешествии начальника методотдела и Пети Порослева в Тбилиси

Глава XXV, в которой начальник методотдела рассуждает о сложной природе профессии методиста

Глава XXVI, в которой начальник методотдела представляет свое видение будущего Дворца

Глава XXVII Любовь злой карлицы (Волшебная история)

Глава XXVIII, рассказывающая о счастливом воплощении задуманного

Глава XXIX, повествующая об одной долгожданной находке

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ