Роберт де Борд

Психотерапия для депрессивных жаб

Robert de Board

Counselling for Toads 1st edition

© 1998 Robert de Board

© В. М. Липка, перевод, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

1. Крот находит Жаба в плачевном состоянии

Погода на берегу реки менялась. В атмосфере ощущалось нечто зловещее, ранее неведомое. Над горизонтом нависли грозные грозовые тучи. Меж живых изгородей бесцельно порхали немногочисленные птицы, напевая песни, ноты которых, по всей видимости, с трудом могли запомнить. Даже утки, привычно крякавшие и устраивавшие перебранки по поводу предполагаемых оскорблений и мнимых обид, невозмутимо устроились в камышах и не оставляли без внимания разве что самые вопиющие нападки. Одна только река, извилистая и черная, несла свои воды, постоянно меняясь, но при этом оставаясь прежней, одним представителям фауны служа преградой, другим – транспортной артерией, сдерживая свою силу и мощь, которые превращаются в угрозу, только если их игнорировать.

И вот в такую безрадостную погоду Крот решил выйти прогуляться. Если честно, жизнь с Крысом внушала ему некоторую тревогу – если, конечно, не надоела до смерти. Но от одной мысли об этом его тут же охватывало чувство вины. Вот каково ему было бы, не подружись с ним Крыс, не забери из его унылого старого дома и не познакомь со своими веселыми приятелями? Вот это друзья! А сколько они вместе пережили приключений! Плавали на лодке по реке, встречались с Барсуком, катались с Жабом в фургоне и, наконец, сыграли поистине героическую роль в спасении Жабо-Холла от обитателей Дикого Леса.

И все же, и все же… Крот вряд ли смог бы описать, что именно чувствовал, но точно знал, что ему надо делать что-то с собственным «я». По сути, дело было именно в этом. Он чувствовал, что постоянно оставался в тени Крыса, поэтому мог редко быть самим собой. Когда они садились в лодку и плыли по реке, он обычно упрекал его в неверных действиях, заявляя, например, что Крот не так гребет веслами. А когда приставали к берегу, проверял фалинь на носу – надежно ли закрепил его Крот, неизменно наматывал его еще раз на причальную стойку. Стоило им заблудиться, как Крыс всегда говорил, куда надо идти, как в тот день, когда ему во время снежной бури пришлось спасать Крота в Диком Лесу. Ну или когда они во время длительной прогулки наткнулись на старый дом Крота – и его по вполне понятным причинам захлестнула волна эмоций. Чего никак нельзя было сказать о гениальном во всем Крысе, который взял все в свои руки, снарядил мышей-полевок купить поесть-попить, а потом устроил великолепную вечеринку.

Проблема заключалась в том, что Крыс, вероятно, действительно был способнее его самого. Лучше греб веслами, знал больше узлов (даже умел вязать их квадратом) и всерьез заботился о Кроте. Но, несмотря на его дружеское расположение и доброту, тот испытывал в душе недовольство. Он хотел, чтобы у Крыса было поменьше талантов, чтобы он не мешал ему делать что-то самому как его душе угодно, пусть даже и неправильно. Так оно, естественно, и случалось, как в тот день, когда он впервые забрался в лодку Крыса, схватился за весла и, как водится, ее перевернул. Он его спас, сдобрив операцию толикой добродушного юмора, однако в голове у Крота билась одна и та же мысль: «Если еще хоть раз расскажет за обедом эту историю, я заору!»

Об этом он и размышлял, надевая дождевик и зюйдвестку.

– Я только загляну к Жабу немного поболтать. Мы его уже сто лет не видели, к тому же прогулка пойдет мне на пользу.

Крыс, бормотавший под нос какие-то стишки и усиленно подыскивавший рифму к слову «искрометный», едва поднял глаза, но, когда Крот уже занес ногу, чтобы переступить порог, вдруг закричал:

– Будь осторожен, Крошка. Не забывай, чем закончилось дело, когда ты в прошлый раз один вышел из дома!

Конечно же, имея в виду тот день, когда Крот заблудился в Диком Лесу и ему пришлось его выручать. Тот пришел в ярость и мысленно обозвал Крыса парой нелестных слов. Однако произнес совсем другое:

– Спасибо, Крыс, буду осторожен.

А про себя добавил:

– …тупая косоглазая тварь. Тебе только и дай чего-нибудь погрызть.

Крыс его не услышал, как и было задумано. Но Кроту от этого стало легче.

И вот в таком расположении духа он отправился в Жабо-Холл, вяло отвечая на приветствия попадавшихся на пути кроликов. Знал, что заслужил их уважение после того, как поселился на берегу реки, и теперь уже никто не будет с него ничего требовать, как раньше. Пусть только попробуют! Тем не менее до его слуха донеслись брошенные кем-то мерзкие слова: «Странно. Вам часто приходилось видеть, чтобы Крот разгуливал в одиночку?» Или это ему только показалось?

В таком дурном настроении он зашагал по тропинке к Жабо-Холлу. То было строение весьма внушительное, и двух мнений в этом отношении быть просто не могло. Не так давно один окружной глянцевый журнал назвал его «жилищем настоящих аристократов, выгодно расположенным в уединенном уголке на берегу реки, с которого открывается роскошный вид на Дикий Лес вплоть до самого горизонта». «Ансамбль окружен садами в расцвете своей зрелости, с выгонами и хозяйственными постройками». Неудивительно, что Жаб им так гордился.

Но, дойдя до конца длинной подъездной дорожки, Крот, к своему удивлению, увидел, как там все изменилось и пришло в упадок. Живые изгороди давно никто не подстригал, клумбы с розами заросли сорняками. Лужайки покрывал толстый слой листьев, участок выглядел неухоженным и заброшенным. Даже сам Холл, казалось, приобрел угрюмый, отталкивающий вид. Белая краска, когда-то сияющая на солнце, потускнела и облупилась. Ползучие растения и вьющиеся розы, раньше окрашивавшие стены яркими цветными пятнами, зачахли и свисали черными веревками. Окна, неизменно сиявшие чистотой, будто отражали мрачную, застывшую в ожидании погоду, внося свою нотку в атмосферу предчувствия беды.

Крот с дрожью нажал кнопку звонка и услышал в глубине дома трель. Когда ему никто не ответил, он попытался еще раз. Снова донесся громкий перелив – и опять без результата.

– Ну что же, – подумал Крот, – надо полагать, Жаб и сам решил поразвлечься и отправился в свой клуб резаться в бильярд.

В этой игре Жаб поднаторел особенно. Не желая уходить, Крот обошел дом вдоль стены, которой был обнесен огород, оказался у двери черного хода и заглянул через окно на кухню, пытаясь что-нибудь разглядеть. В помещении никого не было, хотя по ряду признаков он понял, что там разожгли печь. Комнату эту он знал довольно хорошо – там стояли старые удобные стулья, на которых они с Жабом зимними днями без конца баловали себя чашечками горячего кофе. Тут ему на глаза попалась большая куча старого тряпья на стуле. Еще мгновение – и она зашевелилась! Крот, как и положено робкому созданию, собрался было уже дать стрекача и ринуться в сад, но в этот момент тряпки попадали и из-под них показался… Жаб! Дернув на себя дверь черного хода, Крот с удивлением обнаружил, что она не заперта. Таким печальным, как сейчас, он Жаба еще не видел. Его неизменно большие глаза потускнели и померкли. Свитер для игры в крикет был заляпан пятнами от еды. А спортивные брюки, всегда безупречные и идеальной длины, больше походили на два мешка с картошкой, свисавшие с пояса по бокам.

– Привет, – сказал Жаб, – прости за беспорядок, но сейчас я далеко не в лучшем состоянии.

И с этими словами залился слезами.

2. С такими друзьями…

По пути из Жабо-Холла Крот смятенно терялся в догадках. Как Жаб, существо столь волнительное и впечатлительное, дошел до такого жалкого состояния? В голове Крота роились воспоминания о бесчисленных часах, проведенных за долгие годы с Жабом. Чем бы они ни занимались, он всегда был одет элегантно – ни дать ни взять образец для подражания. Особенно в память Кроту врезались одержимость Жаба мощными, большими автомобилями и соответствующий подобным наклонностям наряд: широкий клетчатый макинтош с накидкой, льняной пыльник с кепкой в тон, которую он неизменно носил задом наперед, и очки-консервы. Плюс желтые кожаные перчатки невероятных размеров.

В свое время Барсук высмеял внешний вид Жаба, заявив, что в своих нелепых одеждах тот отстал от жизни и поэтому с ним не станет водиться ни одна уважающая себя зверушка. Но оказался неправ. Сравнивая с жизнерадостным нарядом Жаба собственный мрачный черный смокинг, в котором ему обычно доводилось ходить, Крот считал, что он смотрится в нем чрезвычайно стильно. И при этом понимал, что неряшливый вид Жаба свидетельствовал о серьезных внутренних переменах в его душевном настрое. Раньше его элегантный, а порой и броский гардероб незаурядного живого существа демонстративно отражал напор и радость жизни. Энергия и важные манеры идеально находили отражение в твидовых жакетах кричащих расцветок и просторных брюках для гольфа, которые выгодно оттенялись розовым галстуком-бабочкой от Leander Club. Теперь же он сидел неряшливый и неумытый, да к тому же еще и в свитере с засохшими пятнами от еды. И что это могло означать в плане его эмоционального состояния? К тому же, если бы Крот осмелился это признать, от Жаба, обычно пользовавшегося хорошими духами, дурно попахивало.

В тот же день вечером, после ужина, Крот и Крыс сидели у пылающего камина, грея пальцы лап, и маленькими глотками пили из чашек горячий пунш. Крот, конечно же, рассказал другу о Жабе и о том, в каком состоянии его нашел. После этого они ни о чем другом больше не говорили. Без конца горестно ойкали и цокали языками, размышляя, чем все это вызвано и как в такой ситуации можно помочь. Постепенно их разговор затих, каждый сидел, неподвижно уставившись на огонь и предаваясь собственным мыслям.

Наконец, Крыс взял местный еженедельник и стал небрежно его листать. Крот к тому моменту уже погрузился в дрему, но вдруг он резко выпрямился.

– Нет, Крот, ты только послушай! – скомандовал он.

– Ох, Крыс, надеюсь, ты не собираешься перечитывать мне частные объявления, – сонно ответил он.

Крыс обожал искать выгодные предложения, хотя попадались они редко.

– Помолчи, – непривычно суровым тоном отрезал он, – слушай.

И стал читать рекламное объявление, напечатанное в «Горне с речного откоса».

– «Квалифицированный психотерапевт принимает новых клиентов. Зверюшек с личными проблемами, доставляющими душевные страдания, от которых они чувствуют себя несчастными, приглашают записаться на прием. Звонить в «Цаплино гнездовье» по телефону 576».

– Ну и что? – протянул Крот, слушавший его без особого внимания.

– Какая же ты глупая, дурацкая скотина, – ответил на это Крыс, обозвав его так уже не в первый раз. – Неужели не видишь? Это же может помочь нашему бедному Жабу!

На этот раз сон с Крота будто рукой сняло.

– Ты же не хочешь сказать, что Жаб в депрессии, правда? Скорее всего, у него просто расстройство желудка. Ты не хуже меня знаешь, как он любит поесть. Да и выпить тоже не дурак.

Надо признать, что порой Жаб, по его собственному выражению, «слишком кое в чем себе потакал», давно прославившись привычкой хватануть лишку. Крыс с Кротом редко позволяли себе что-то больше сухого хереса или бокала пива и к регулярным пирушкам Жаба относились как истинные пуритане.

– Верно, не говорю, – сказал Крыс. – Как создание незамысловатое и лишенное любых изысков, не утверждаю, будто что-то в этом понимаю.

Крот при этом закашлялся, что-то пробормотал, не отнимая чашку от рта, и в оправдание сказал, что пунш попал ему не в то горло.

– Но за Жаба, – продолжал Крыс, – я очень переживаю, поэтому предлагаю нам с тобой завтра его навестить. Боюсь, как бы он не сотворил какую-нибудь глупость.

Хотя Крыс не стал объяснять, что именно имелось в виду, они обменялись встревоженными взглядами.

– Более того, нам, мне кажется, надо показать ему рекламное объявление этого психотерапевта и убедить его к нему сходить.

– Думаешь, получится? – спросил Крот. – Что ни говори, а он может быть очень своенравным и упрямым, вечно себе на уме.

– Ты совершенно прав. – согласился Крыс. – Но в том состоянии, в котором он, по твоим словам, сейчас находится, из него хоть веревки вей.

С этими словами друзья улеглись спать каждый в свою постель, страшась завтрашнего дня и размышляя, как Жаб отреагирует на предложенный ими план спасения. Чтобы помочь, они обязательно к нему пойдут, независимо от того, понравится ему это или нет.

В итоге на следующее утро после завтрака Крот снова торопливо шагал по тропинке к Жабо-Холлу, на этот раз в компании с Крысом. По дороге они опять взялись обсуждать плачевное положение Жаба, размышляя о его причинах и о том, как можно помочь его беде. И хотя Крот уже запомнил номер телефона психоаналитика, Крыс все же захватил с собой газету с его рекламой. В этот момент где-то слева от них пророкотал утробный бас:

– Крыс, душка моя. Да еще и с Крошкой. Что вы здесь делаете?

Крот подпрыгнул на месте, но Крыс ответил:

– Это всего лишь Барсук.

Повернув головы налево и вглядевшись в заросли, они увидели сначала полосатую голову, а потом и все тело Барсука.

– Это ты, старик! – обратился к нему Крыс. – Вот это сюрприз! Я думал, ты дома дрых…

Но осекся и добавил:

– В смысле, работаешь…

– Я и правда работал, – ответил на это Барсук, – просто у меня здесь были кое-какие дела. По сути, это касается заявки на производство строительных работ, а поскольку я состою членом Окружного Совета (эти слова он произнес с большой буквы), мне в голову пришла мысль прийти сюда и самому все посмотреть.

Потом добавил в своей добродушной манере:

– Но что здесь делаете вы? У вас обоих такой серьезный вид.

В лесу была поляна, на которой они втроем и уселись. При поддержке Крыса Крот поведал Барсуку печальную историю Жаба, рассказал, в каком состоянии его нашел, и добавил, что в это самое время они идут помочь несчастному живому созданию. Их приятель помрачнел.

– Меня это ничуть не удивляет, – сказал он, – друзей негоже критиковать, хотя (этого «хотя» Крот с готовностью ждал) я давно видел, что к этому все и идет. Несмотря на ряд поистине замечательных качеств, которые здесь нет нужды уточнять, Жаб по сути своей зверюшка слабая и непостоянная. В отсутствие друзей, когда-то дававших ему такие хорошие советы и говоривших, как именно себя надо вести, он распустился и теперь предается глупым мрачным мыслям. А раз так, то я тоже с вами пойду, присоединюсь к вашей спасательной миссии. Ему надо недвусмысленно велеть собраться!

Вдохновленные оптимизмом и решимостью Барсука, Крот и Крыс взяли его с двух сторон под руки и теперь уже втроем целеустремленно зашагали к Жабо-Холлу. Жабу повезло! Помощь была на подходе.

3. Первая встреча Жаба с психотерапевтом

Рассказывать обо всем, что произошло в последующие несколько дней, было бы слишком долго. Сначала друзья ухаживали за Жабом как за больным. Затем ободряли. Потом самым строгим образом велели собраться. И наконец растолковали, сколь тягостное и безрадостное будущее его ждет, если он, как красноречиво выразился Барсук, не возьмется за ум. Но все это не оказало на него ровным счетом никакого влияния. Жаб отвечал как мог, однако друзья не узнавали в нем старого приятеля, фонтанировавшего жизнью и всегда жаждущего обвести их вокруг пальца, когда они читали ему мораль, руководствуясь самыми благими намерениями. Вместо этого он все так же барахтался в депрессии, а чем больше друзья в подробностях расписывали, что именно нужно делать, тем глубже погружался в тоску.

В конце концов Барсуку все это надоело. Хотя сей бесподобный господин поднаторел в проповедях, у него кончилось терпение.

– А теперь, Жаб, послушай меня. Так больше продолжаться не может. Мы все стараемся тебе помочь, только вот ты, похоже, помочь себе не хочешь («Или не может», – проницательно подумал Крот). Остается только одно. Тебе надо обратиться к психотерапевту!

Все потрясенно затихли. Даже Жаб и тот сел чуть прямее. Из них никто толком не понимал, что представляет собой психотерапия, но все знали, что к такого рода мерам прибегают в отношении тех, кто пережил горестные и шокирующие события.

– Думаешь, с Жабом настолько все плохо? – сказал Крыс, в душе неизменно придерживавшийся традиций. – В том смысле, что… Тебе не кажется, что вся эта психотерапия – просто дань моде? Если верить газетам, сегодня все будто только то и делают, что таскаются к психотерапевтам. В мое время, если у кого-то были проблемы, он обходился парой таблеток аспирина. Пользы от которых, к слову, было гораздо больше.

Он прекрасно помнил, что сам первым предложил сводить Жаба к психотерапевту, и теперь от этого нервничал.

– Но ведь у нас есть адрес местного специалиста по таким вопросам, – заявил Крот, – мне казалось, мы пришли к единодушному мнению, что Жабу надо его повидать. Так что я согласен с Барсуком.

– Отлично сказано, – отозвался тот, – да не волнуйся ты так, Крыс. Состояние здоровья нашего друга и без того хуже некуда, так что, даже если мой совет пролетит мимо его ушей, ничего страшного не случится. Ты, Жаб, можешь упрямиться сколько угодно, но тебе, похоже, и в самом деле нужна помощь, которую друзья, как ни удивительно, не могут тебе оказать. Чрезвычайные обстоятельства требуют таких же чрезвычайных средств. Нам обязательно надо попробовать психотерапию.

Вот так и получилось, что после долгих телефонных переговоров, обсуждения деталей, настойчивых убеждений и просьб Жаб пришел в огромный дом, известный как «Цаплино гнездовье». Это было квадратное трехэтажное строение, выкрашенное в приятный терракотовый цвет, кое-где разбавленный желтыми полосами. Здание производило впечатление незыблемого, напоминало о здравых ценностях и выглядело как дом, в котором может надолго поселиться семья. Жаб позвонил в дверь, и его проводили в уставленную книжными шкафами комнату с несколькими креслами и столом, на котором стояли разные безделушки, включая китайского болванчика с надписью «Френология Л. Н. Фаулера» на черепе.

Переступив порог, Цапля, высокая и мудрая, села напротив Жаба, поздоровалась, пожелав доброго утра, тихо застыла и внимательно в него всмотрелась. Тот, давно привыкнув к лекциям в свой адрес, ждал, когда ему начнут читать мораль. Но так и не дождался. В повисшей тишине Жаб чувствовал, как в голове пульсирует кровь, будто нагнетая в комнату напряжение. В какой-то момент ему стало очень неуютно. Цапля не сводила с него глаз. Наконец Жаб не выдержал и жалобно спросил:

– Может, скажете, наконец, что мне делать?

– В каком смысле?

– Ну… Например, что я должен сделать, чтобы мне стало лучше.

– А вам что, плохо?

– Ну да. Они же наверняка вам все обо мне рассказали, разве нет?

– «Они» – это кто? – спросила Цапля.

– А то вы не знаете. Барсук, Крыс и все остальные.

С этими словами Жаб залился слезами и вывалил целый ворох бед, которые, сам того не подозревая, долго таил в душе. Цапля, не говоря ни слова, подвинула к нему ближе пачку бумажных салфеток. Наконец, рыдания Жаба стихли, он вздохнул и почувствовал себя чуточку лучше. Тогда Цапля задала первый вопрос:

– Не хотите сказать мне, по какой причине сюда пришли?

– Я пришел, потому что меня заставили, – ответил собеседник, – сказали, что мне нужна психотерапия, а ваше имя выудили из газет. Теперь я готов выслушать вас и сделать то, что, на ваш взгляд, будет лучше всего. Мне прекрасно известно, что в глубине души они желают мне только добра.

– И кто же тогда мой клиент? – спросила выступавшая в роли психотерапевта Цапля. – Вы или они?

Жаб толком ничего не понял.

– Послушайте, – продолжала Цапля, – друзья хотят, чтобы я вас проконсультировала, заботясь о том, чтобы вам стало лучше. Вы же хотите, чтобы вам помогли, из желания им понравиться. Поэтому я думаю, что в действительности мои клиенты не вы, а ваши друзья.

Жаб от происходящего смутился и даже не подумал это скрывать.

– Пожалуй, нам следует прояснить ситуацию, – продолжала Цапля. – Кто будет платить за эти сеансы?

«Можно было и самой догадаться, – подумал Жаб, – она точно такая же, как все: только о деньгах и думает».

– Об этом вам беспокоиться не стоит, – произнес он вслух, в некоторой степени возвращая свое былое «я». – О материальной стороне вопроса обещал позаботиться Барсук. Поэтому не волнуйтесь, вам заплатят сполна.

– Благодарю вас, – ответила на это Цапля, – но так, боюсь, не пойдет. Полагаю, нам следует прямо сейчас закончить разговор, низведя его до ранга банального эксперимента.

Впервые за много дней в душе Жаба шевельнулась злоба.

– Знаете, – уже громче заявил он, – вы не можете со мной так поступить. Называете себя психотерапевтом, а я пришел сюда как раз за психотерапией. Прождал вас, надеясь услышать что-нибудь полезное, а теперь вы говорите, что мои деньги для вас недостаточно хороши. Что еще мне сделать, чтобы мы, наконец, начали?

– Отличный вопрос, на который я с удовольствием отвечу, – сказала Цапля. – Психотерапия всегда процесс сугубо добровольный как для специалиста, так и для его клиента, из чего следует, что работать вместе мы можем только в том случае, если вы стремитесь к этому единственно ради своего блага, а не с тем, чтобы понравиться друзьям. При обоюдном согласии нам надо заключить соглашение, и по завершении наших сеансов я пришлю вам счет. Как видите, деньги здесь ни при чем. Просто всю полноту ответственности должны нести только вы и больше никто.

Мысли в голове у Жаба понеслись вскачь. Не сознавая до конца всю значимость слов Цапли, он понял, что его просят взять на себя ответственность за эти сеансы. Но психотерапевт ведь не он!

Вместе с тем Цапля использовала слово «работа», подразумевавшее самую активную вовлеченность Жаба в происходящее, что бы оно собой ни представляло. Все это было бесконечно далеко от его первоначальных представлений: он-то думал, что немного подождет – и ему скажут, что именно надо делать. Эти мысли повергали в волнение, но вместе с тем будоражили воображение. Может, из его бедственного положения есть выход, который удастся нащупать. Промолчав будто целую вечность, Жаб сказал:

– Похоже, я в который раз свалял дурака. Но, думаю, начинаю понимать, к чему вы ведете, и хотел бы с вами работать. Как насчет того, чтобы начать по новой?

– Полагаю, мы уже начали, – ответила на это Цапля.

Затем она в подробностях изложила, как все будет выглядеть, если они согласятся совместно работать по программе психотерапии.

– Мы будем встречаться раз в семь дней и общаться по часу до тех пор, пока не отпадет необходимость. Думаю, по вторникам в десять утра. Начнем на следующей неделе. В ходе последнего сеанса проанализируем, что мы сделали и чему вы смогли научиться, а заодно обсудим ваши возможные планы на будущее.

– И сколько вы берете? – спросил практичный Жаб.

– Сорок фунтов за сеанс, – ответила Цапля, – счет на такую сумму я буду присылать вам после каждого из них.

После продолжительной паузы она добавила:

– Ну так что вы решили?

Обдуманные решения Жабу приходилось принимать нечасто. Выбор он делал либо под влиянием момента, потом всю жизнь о нем сожалея, как в тот раз, когда укатил на чужом автомобиле только потому, что он ему приглянулся, либо делая то, что ему велели – чаще всего Барсук, и от этого чувствуя себя несчастным. Он был не прочь посоветоваться с мудрым Крысом – «Крыс, как думаешь, что мне делать?» – и тем самым снять со своих плеч груз ответственности. Но Цапля смотрела на него каким-то особенным взглядом, будто ничуть не сомневалась, что Жаб и сам примет здравое решение.

– Я хотел бы с вами поработать, – наконец произнес он. – Чтобы понять, почему дошел до такой жалкой жизни и что можно сделать, дабы добиться улучшений. Я захватил с собой ежедневник. Вы согласны проводить сеансы в указанные даты?

Когда Цапля провожала его до двери, Жаб повернулся к ней и спросил:

– Как думаете, я могу надеяться на улучшение?

Та остановилась, посмотрела ему прямо в глаза и ответила:

– Если бы я считала, что мы неспособны добиться прогресса и перемен, то никогда бы ничем подобным не занималась. Вам не обязательно станет лучше. Обещать я могу только одно – безраздельно уделять вам все мое внимание. Точно того же ожидаю и от вас. При совместной работе на таких принципах есть все основания надеяться на положительный результат. Но в итоге все будет зависеть от вас.

Жаб зашагал по тропинке, пытаясь постичь смысл ее слов.

4. Почему Жаб погрузился в такую депрессию

По мнению Жаба, неделя тянулась на редкость медленно. Он так же рано просыпался, его одолевала апатия, в голове роились мрачные нездоровые мысли. После обеда ему обычно становилось немного лучше, но по вечерам изводила мучительная тревога. Каждый день он заставлял себя выходить на прогулку, но, несмотря на унылое зимнее солнце, все виделось ему монохромно – как на старой, окрашенной в тона сепии фотографии.

Поначалу к нему заходили друзья, стараясь ободрить. С Крысом они постоянно играли в криббедж («пятнадцать-два, пятнадцать-четыре и пара-шесть»), а Крот усиленно развлекал его последними новостями с берега реки («Ты даже не представляешь, что на прошлой неделе отчебучила Выдра!»).

Барсук сидел, наблюдая за происходящим, а когда наступала тишина, заводил долгий и далеко не всегда скучный рассказ о молодых похождениях с отцом Жаба («До дома была не одна миля, в карманах ни гроша, и вот тут-то мне в голову пришла очень умная мысль»).

После этого Жаб без сил ложился в постель, чтобы в три часа ночи проснуться, а потом ворочаться и метаться до самого утра.

Когда наконец наступил вторник и он медленно зашагал в «Цаплино гнездовье», в его душе роился вихрь эмоций. Во-первых, некоторое облегчение от счастливой возможности увидеть своего психотерапевта, хотя та и внушала ему смешанные чувства. А во-вторых, тревогу, ведь он даже не догадывался, о чем во время сеанса пойдет разговор и что они будут делать. Ему и так уже пришлось дать настоящий бой, чтобы самостоятельно проделать этот путь. Но если после предыдущей встречи до Жаба что-то и дошло, так это то, что работу эту за него никто не сделает. В голове постепенно зрело осознание того, что вообще-то пора уже и повзрослеть.

Вскоре он уже во второй раз сидел в кабинете, а напротив устроилась психотерапевт. В комнате вновь царила тишина, Жаб вновь чувствовал уже знакомое растущее напряжение, в его душе накалялась тревога. Наконец, Цапля заговорила:

– Ну как вы себя сегодня чувствуете, господин Жаб?

– Отлично, спасибо, – ответил он словами, заученными по чьей-то подсказке чуть ли не с младенческого возраста, которые ему неизменно приходилось использовать в виде машинального ответа на этот вопрос.

Притом что в действительности они не означали ровным счетом ничего. Впрочем, Цаплю подобные вербальные пустяки ничуть не интересовали.

– Позвольте мне повторить мой вопрос. Как вы действительно себя чувствуете?

Жабу стало очень неуютно.

– Что вы имеете в виду?

Нет, он не решил специально выставить себя дураком. Просто, подобно подавляющему большинству, никогда не рассматривал собственные эмоции под углом, позволявшим описать их себе, а уж тем более кому-то другому. По факту он, пусть и неосознанно, изобрел целый ряд стратегических поведенческих уловок с тем, чтобы не узнавать о себе ничего нового. Давно превратился в большого «мастера приветствий», а при встрече с другими животными постоянно использовал хитрый тактический ход – весело говорил: «Привет, ребята!» – и тут же добавлял что-нибудь вроде: «Ни за что не догадаетесь, чем я сейчас занимаюсь!» или «Нет, вы только посмотрите!». В итоге никто никогда не спрашивал ни как у него дела, ни тем более как он себя чувствует.

Поэтому, когда ему сейчас задали этот вопрос, причем не кто-то, а специалист, жаждавший получить на него правдивый ответ, в нем зазвучали какие-то новые нотки и тревога. Но, неизменно чураясь любого самоанализа, Жаб и сам не знал, как описать свое внутреннее состояние.

– Давайте я сформулирую вопрос иначе, – сказала Цапля. – Предположим, у нас есть термометр, способный измерять градус вашего самочувствия по десятибалльной шкале. Нижнее его значение – поистине ужасное состояние и, вероятно, мысли о самоубийстве. Посередине расположена пятерка, означающая, что вы чувствуете себя не так уж плохо. Высший балл – десятка – свидетельствует о чувстве эйфории.

С этими словами Цапля нарисовала искомый «Термометр чувств» рядом на флипчарте, протянула Жабу мелок и сказала:

– Так во сколько вы, господин Жаб, оцениваете в данный момент свое самочувствие?

Ни секунды не колеблясь, тот поставил на шкале отметку посередине между единицей и двойкой.

– Суицидальные мысли вас когда-либо посещали? – напрямую спросила психотерапевт.

Жаба этот вопрос напугал и поверг в шок.

Но одновременно с этим он испытал что-то вроде облегчения.

– Да, посещали, – тихо ответил он, – месяца три назад все предстало предо мной в совершенно мрачном свете, и я, не видя выхода, подумал, что могу совершить какую-то глупость. Но это было еще до того, как ко мне пришел Крот. После этого я по-прежнему чувствую себя подавленным, но таких жутких мыслей у меня больше нет.

Он собрался с духом и добавил:

– К тому же сейчас я ничего такого делать не стал бы.

– Ну так как вы себя сейчас чувствуете?

Опять тот же самый вопрос.

– Так, будто почти ничего не стою. Постоянно думаю о том, что испоганил себе жизнь. В отличие от Крыса, Крота и тем более Барсука, пользующихся всеобщим уважением. По правде говоря, в определенном смысле я превратился в объект для шуток. Да, меня считают отзывчивым, говорят, что со мной можно посмеяться и что я великодушен сверх всякой меры. Называют старым добрым Жабом. Только вот что я сделал с собственной жизнью? Чего в ней добился?

С этими словами Жаб зарыдал, мучительно сотрясаясь всем телом.

Цапля подвинула ему пачку бумажных салфеток, немного помолчала и спросила:

– Вас всегда преследовали эти мысли?

– Думаю, да, по крайней мере время от времени. Впервые я об этом подумал довольно давно. Причем, заметьте, иногда мне становится немного лучше и я могу чем-то не на шутку увлечься. Но потом настроение опять портится, я в очередной раз теряю ко всему интерес и погружаюсь в пучину хорошо знакомых мрачных эмоций. Вот как сейчас.

– Что же, на ваш взгляд, в данный момент делает вас таким несчастным? – спросила Цапля.

– Это долгая история, – ответил Жаб.

– Ничего, я послушаю, – сказала психотерапевт.

И Жаб начал свой рассказ.

– Вам, конечно же, известно, как я бежал из тюрьмы, как обошелся с той прачкой, о катерах, машинах и лошадях. В моей жизни не было событий, которыми я бы особо гордился. Однако о них много говорили и писали, поэтому здесь мне нечего больше добавить. Разве что вы сами меня о чем-нибудь спросите.

Жаб умолк, бросил на Цаплю вопросительный взгляд, а когда та ничего не ответила, продолжил рассказ.

– Эти события, безусловно, оказали на меня огромное влияние, но их, думаю, я давным-давно пережил, как и многое другое. В действительности же мне больно от того, как со мной стали обращаться по возвращении.

– Вам запомнилось что-нибудь особенное? – спросила Цапля.

– Да, запомнилось. Я снова и снова прокручиваю случившееся в голове, не в состоянии остановиться до тех пор, пока не перечислю все до единого события.

– И какое же из них было первым? – спросила Цапля.

– Для начала после моего последнего побега из тюрьмы, совершенного явно не без ума, за мной погналась толпа хулиганов и зевак, вечно сующих нос не в свои дела. По чистому невезению я упал в реку и чуть не утонул. К счастью, Крыс вытащил меня из воды, за что я до конца дней своих буду ему благодарен.

– Тогда я не очень понимаю, с чего вам чувствовать себя таким несчастным, – заметила Цапля.

– Все дело в его отношении ко мне, – ответил Жаб. – Не успела еще высохнуть моя одежда, как я тут же бросился рассказывать ему о своих похождениях. Но он, вместо того чтобы проявить к ним интерес, обвинил меня в «фанфаронстве», настойчиво заявил, что я должен пойти переодеться и привести себя в порядок, дабы выглядеть как подобает джентльмену. Если «это вообще возможно». Представляете? Мы не виделись несколько месяцев – а он со мной вот так заговорил.

– И что же вы почувствовали после его слов? – спросила Цапля.

– Сначала разозлился. В конце концов, приказов я с лихвой наслушался еще в тюрьме. Но это никоим образом не убило чувства благодарности к Крысу, которое я, как уже говорилось выше, к нему испытывал. Мы пообедали (к тому времени я ужасно проголодался), и я поведал о своих приключениях. Знаете, они и правда чрезвычайно интересные, а треволнений в них куда больше, чем в сером существовании Крыса.

– А что он сказал вам в ответ? – задала следующий вопрос Цапля.

– Вы не поверите, но буквально: «Неужели ты сам не видишь, каким жутким стал ослом?» От этого мне взаправду стало больно, возникло ощущение, что он решил меня отчитать.

От горестных воспоминаний на глаза Жаба навернулись слезы.

– И что вы сделали потом? – спросила Цапля.

– Полагаю, то, что обычно. Если я кому-то не нравлюсь, от этого мне становится неуютно, и я стараюсь как-то умаслить их, дабы отвратить гнев. И обещаю сделать что угодно, лишь бы меня снова полюбили. В итоге я согласился, что действительно вел себя как жуткий осел, и дал слово поработать над своим поведением.

– Ну и как, сработало? – поинтересовалась Цапля.

– В каком смысле? – спросил Жаб.

– Отношение Крыса к вам изменилось в лучшую сторону?

– Не уверен, – ответил Жаб. – Ведь сразу после этого он сообщил мне ужасную новость о захвате Жабо-Холла обитателями Дикого Леса. После этого я рассердился уже не на шутку. Со мной такое бывает не часто, но тогда именно так и произошло. Совершенно бездумно с моей стороны. Я бросился прочь, дабы отвоевать любимый дом, но он был во власти этих дикарей, которые чуть было не влепили мне в лоб пулю. Потом они потопили мою лодку, поэтому, возвратившись к Крысу, я весь промок, выбился из сил и совсем приуныл. И это при том, что дома провел только полдня! Мне это показалось очень несправедливым.

От этих горестных воспоминаний Жаб опять зарыдал. Цапля молча сидела, внимала каждому его слову, но сама ничего не говорила. Постепенно Жаб перестал плакать и лишь тихонько всхлипывал, превратившись в живое воплощение бед с соплей на кончике носа. Когда Цапля опять протянула ему пачку салфеток, он с видом маленького послушного ребенка взял их, высморкался и промокнул глаза.

– И как Крыс встретил вас на этот раз? – после некоторой паузы спросила психотерапевт.

Жаб прилагал массу усилий, чтобы в его голосе не пробивалось волнение.

– Как он меня встретил? Вы не поверите, но опять на меня разозлился! Обозвал «несносным животным» и сказал, что понятия не имеет, как у меня вообще могут быть друзья. Должен признать, что в определенном смысле его раздражение мне понятно. В конце концов, лодка, которую утопили дикари, принадлежала именно ему, хотя моей вины в этом не было никакой. К тому же он знал, что я, как всегда до этого, все равно оплачу ему покупку новой.

Последние слова он произнес довольно плаксивым тоном.

– И как вы на это отреагировали? – опять спросила Цапля.

– Полагаю, точно так же, как раньше, то есть попытался его умилостивить. Помню, что бросился лебезить, сказал, что раньше действительно был своеволен и упрям, но заверил, что впредь буду смиренен и покорен. Вспоминая об этом теперь, я досадую, тушуюсь и сам удивляюсь, как мог такое ляпнуть. Но ради того, чтобы на меня не злились и не ругали, готов сказать что угодно. Особенно Крысу, которого я всегда считал другом.

– И после этого вам стало лучше? – поинтересовалась Цапля.

– Ну… на какую-то минуту да… – ответил Жаб. – Помню, тогда к нему пришел Крот – чуть ли не единственный, кого интересовали мои похождения. Но в тот момент, когда я приступил к самой занятной части повествования, вошел кое-кто другой – единственный, кто внушал мне страх.

– Кого вы имеете в виду? – спросила Цапля.

– Барсука, – ответил Жаб.

– С какой стати вам его бояться?

– Во-первых, – без малейшего промедления ответил Жаб, – он большой, сильный и умеет принимать грозный вид. А во-вторых, глядя на меня своим суровым взглядом, он напоминает мне отца, который постоянно меня бранил. Так или иначе, Барсук устроил мне самую настоящую выволочку, всецело оправдав мои ожидания. Я до сих пор в точности помню его слова: «Жаб ты Жаб, паршивая тварь, от которой вечно одни проблемы. Неужели тебе не стыдно? Что бы на все это сказал твой отец?» Эти неодобрительные слова так меня расстроили, что я заревел и не смог ничего сказать.

И Жаб умолк, барахтаясь в пучине этих горестных воспоминаний и прилагая отчаянные усилия, дабы опять не дать воли слезам.

– Потом Барсук сказал, – продолжил он через некоторое время, когда к нему вернулась способность говорить, – что кто прошлое помянет, тому глаз вон, и мы стали разрабатывать план сражения, которое позволило бы нам в ту же ночь отбить Жабо-Холл. Хотя дом, который мы собирались отвоевать, принадлежал мне, лидером выступал он. Я не возражал, он ведь не виноват, что природа от рождения наделила его качествами лидера. Беда лишь в том, что на этот раз он из кожи вон лез, стараясь меня унизить.

– В чем это выражалось? – задала вопрос Цапля.

– Он заявил, что к Холлу есть потайной ход. Я ничего об этом не знал, но Барсук сказал, что о нем ему рассказывал мой отец. Проблема в том, что моего родителя он называл животным «достойным», гораздо лучше некоторых, кого не стоит даже упоминать. И при этих словах посмотрел прямо на меня. После этого мне стало крайне неуютно.

Жаб опять умолк, сглотнул застрявший в горле ком и шмыгнул носом, являя все признаки мужественной борьбы с эмоциями слишком сильными, чтобы их безболезненно пережить.

– А потом, будто этого ему было мало, он добавил, что мой отец велел ему ничего мне не говорить, заявив, что – цитирую – «мальчик он хороший, но с ветреным, легкомысленным характером!» Когда остальные на меня посмотрели, я, дабы скрыть смущение, изобразил на лице полнейшее счастье, хотя в душе был унижен и уязвлен.

Жаб затих, перебирая в памяти тягостные чувства.

– Что-то еще вас беспокоит? – спросила его через несколько мгновений Цапля.

– Да, – ответил он, – но говорить об этом я больше не хочу, потому что и так уже чересчур расстроен. Так или иначе, вы и без того уже видите, отчего мне стало так тоскливо. Все вели себя со мной просто ужасно, хотя моей вины во всем этом нет.

Надолго повисла тишина, ни психотерапевт, ни его клиент не произносили ни звука. Затем Цапля сказала:

– Да, на этом этапе нам действительно неплохо остановиться и посмотреть, какие из случившегося можно извлечь уроки.

– Вы не возражаете, если я малость разомну ноги? – спросил Жаб. – А то у меня уже немного заболела спина.

Цапля окинула его суровым взглядом.

– Послушайте, Жаб, я не могу позволять или запрещать вам принимать решения. Чего вы хотите?

– Немного походить, – не без некоторого воодушевления ответил тот.

А про себя тихо добавил: «И действительно похожу, чего бы мне это ни стоило».

– Теперь, выслушав вашу историю, – продолжала Цапля, – я хочу задать вам один вопрос.

– Какой? – спросил Жаб, вновь опускаясь в кресло.

– В каком, по-вашему, состоянии вы пребывали во время всех этих событий?

– Я не понял, – ответил Жаб, – что вы подразумеваете под «состоянием»?

– Я спрашиваю вас, как бы вы могли описать свои чувства и поступки во время только что описанных вами событий?

– Я уже говорил вам, что был очень опечален и несчастен. К тому же испытывал чувство вины и терпел в свой адрес резкую критику.

– В таком случае позвольте мне повторить мой вопрос, – ответила на это Цапля, – в каком состоянии вы тогда находились?

Жаб неподвижно замер и глубоко задумался. Хотя концентрация мысли никогда не была его коньком, сейчас он прокручивал в голове все эти неприятные события, пытаясь понять, какой общий урок можно извлечь из каждого из них.

– Полагаю, что… – медленно произнес он. – …можно сказать, что я чувствовал себя примерно как в детстве. Может, как ребенок? Вы это имеете в виду?

– В данном случае важнее то, что имеете в виду вы, Жаб. По-вашему, так оно и было?

– Ну да. Конечно, да!

В его голосе все больше пробивался положительный настрой.

– Именно так я себя и чувствовал. Те же эмоции одолевали меня в детстве, когда меня сурово отчитывал за что-нибудь отец.

– В таком случае давайте назовем это эго-состоянием ребенка, – предложила Цапля.

На лице Жаба отразилось замешательство.

– В действительности все проще простого, – продолжала Цапля, – из школьного курса вы должны помнить, что ego в переводе с латыни означает «я». А спрашивая, в каком кто-то находится состоянии, на деле мы задаем вопрос о модели его существования. Поэтому, когда я говорю, что мой клиент пребывает в «эго-состоянии ребенка», имеется в виду, что он чувствует и ведет себя как ребенок. Это отнюдь не означает инфантильно – скорее по-детски.

– Похоже, я вас понял, – сказал Жаб, – но разве плохо пребывать в таком детском состоянии?

– Само по себе это не хорошо и не плохо, – продолжала Цапля. – Данный термин лишь описывает то, что представляет собой мой пациент. Более уместным, пожалуй, здесь будет вопрос, насколько эффективно пребывать в таком состоянии.

– Понятно, – ответил Жаб, – хотя, на мой взгляд, пользы от такой его постановки мало, потому как изменить это состояние явно нельзя. Поэтому, эффективно оно или нет, к делу не относится. По вполне понятным причинам это зависит от конкретной личности. А это уже неподвластно контролю с вашей стороны.

– Я не ошиблась? – спросила Цапля. – Вы и сейчас находитесь в детском состоянии?

– Разумеется, нет. Я ведь разговариваю с вами.

– Тогда почему нет?

– Да не знаю я, – в раздражении бросил Жаб, – мне бы очень хотелось, чтобы вы перестали ко мне придираться. Так нечестно. У меня уже закипели мозги. Вы задаете слишком много вопросов. Я, знаете ли, не психолог.

– В таком случае нам на этом лучше остановиться.

На том они и порешили.

5. Следующий сеанс

Встретившись с психотерапевтом через неделю, Жаб устроился на своем обычном месте. Очень быстро привыкнув к порядку их работы, он уже считал это кресло своим и немало тому удивлялся. А порой даже задавался вопросом, сидел ли когда-либо в нем кто-то другой и не использовалась ли комната только раз в неделю исключительно ради него.

Но больше всего в сеансах психотерапии его впечатлял тот факт, что Цапля безраздельно уделяла ему все свое внимание. До Жаба стало доходить, что так к нему еще не относились ни разу в жизни. А вот вопрос, окружал ли он кого-либо вниманием сам, ему еще только предстояло себе задать.

Цапля все время ловила каждое его слово, будто на целый час без остатка посвящала себя Жабу, сосредотачиваясь на его ситуации и исключая все остальное.

Как следствие, ему не надо было без конца произносить фразы типа «Вы понимаете, что я имею в виду?» или «Я ясно выражаюсь?», к которым он обычно прибегал в оправдание склонности к болтовне, равно как отсутствия конкретики и точности.

Благодаря стараниям Жаба, который находил слова для описания своих мыслей, Цапля слушала и все понимала. А когда чего-то все же не могла, так и говорила, и тогда пациент подбирал выражения и слова, точнее передающие то, что имелось в виду. Манера Цапли слушать его, то и дело подгоняя своими вопросами, позволила ему вывести все без исключения мысли и чувства на сознательный уровень. Постепенно он обнаружил и стал изучать те аспекты своего «я», о которых раньше даже не догадывался. Иными словами, наш Жаб стал учиться.

– Ну что? – начала сеанс Цапля. – Как вы себя чувствуете?

На этот раз вопрос был ожидаем и Жаба ничуть не удивил.

– Не так, как раньше. – ответил он. – Подавленность никуда не делась, но я постоянно прокручиваю в голове наш предыдущий разговор об «эго-состоянии ребенка». Сегодня мы опять будем об этом говорить?

– Да, – ответила Цапля, – мне бы хотелось с вашей помощью присмотреться к нему внимательнее. Но это означает, что нам надо поменяться ролями.

– Как это? – спросил Жаб.

– Сегодня, – ответила Цапля, – я буду вести себя по-другому. Если мне предстоит объяснить вам, что представляет собой «детское состояние», я должна буду взять на себя роль учителя. Разница, помимо прочего, будет заключаться в том, что теперь мне придется больше говорить, в то время как вам – слушать. Если я успешно растолкую вам, что такое «эго-состояние ребенка», вы, опираясь на полученные представления, сможете больше изучить как себя, так и ваш жизненный опыт. Не забывайте, что на свете нет ничего практичнее, чем хорошая теория!

Пока Жаб пытался сообразить, о чем вообще идет речь, Цапля встала, подошла к флипчарту и начала:

– «Эго-состояние ребенка» состоит из архаичных реликтов нашего детства. В него входят все чувства, которые мы испытывали, когда были маленькими. Вы, вероятно, помните, что при рождении природа наделяет нас лишь базовыми эмоциями. В первые годы мы постепенно формируем более сложные и замысловатые модели поведения, которые потом играют главную роль в отношении нашего «я», образуют частицу нашего естества и определяют наши действия и поступки до конца жизни. В итоге сейчас, в специфичных обстоятельствах и ситуациях, которые для каждого из нас свои, мы реагируем автоматически, исходя из этих базовых позиций. Повторю еще раз, что мы отвечаем на них как дети, которыми когда-то были.

– Вы не могли бы объяснить немного подробнее? – попросил Жаб.

– Разумеется, – согласилась Цапля. – Я хочу сказать, что мы рождаемся с определенным набором базовых, сходных для всех детей эмоций, которые можно уподобить основным цветам. Но по мере развития личности каждого из нас наши реакции и чувства приобретают индивидуальный характер, в точности как основные цвета, смешиваясь друг с другом, порождают самые разные оттенки. Это понятно?

– Да, – сказал Жаб, – это мне понятно.

– Вот и хорошо, – ответила на это Цапля. – Что же, на ваш взгляд, представляют собой эти базовые эмоции?

Жаб нахмурился, почесал макушку, но придумать ничего так и не смог.

– Попробуйте взглянуть на эту проблему вот под каким углом, – продолжала Цапля. – Вы не женаты, это мне известно, но племянники или племянницы у вас есть?

– Ну конечно же! – воскликнул Жаб. – Я никогда не забываю о днях их рождения, а на Рождество с радостью покупаю им подарки. Если по правде, они, думаю, меня очень любят.

– Отлично, – ответила Цапля. – Тогда как бы вы определили хотя бы некоторые их эмоции?

– Ну… Они постоянно веселятся и носятся во всех направлениях. Откуда у них только силы берутся! А когда появляюсь я, груженный подарками, бросаются меня обнимать и осыпают градом поцелуев. Это потрясающе! Причем, заметьте, – продолжал Жаб, – дело не только в подарках, ведь подобный прием они оказывают каждый раз, когда я к ним прихожу. Просто они очень ласковые.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, – сказала психотерапевт. – Давайте это запишем.

Затем подошла к флипчарту, написала заголовок «Базовые детские эмоции», а под ним «веселье и ласковость».

– Можете назвать что-нибудь еще? – задала вопрос Цапля.

– Еще они могут злиться друг на дружку, – продолжал Жаб. – Я видел между ними самые ужасные драки, когда их приходилось буквально растаскивать силой. Просто маленькие бесенята.

– Стало быть, это еще одна базовая эмоция, – произнесла Цапля и приписала на доске слово «злость».

– Да-да, в этом я с вами точно соглашусь.

– Еще что-нибудь придумать можете? – спросила Цапля.

– Что-то меня малость заклинило, – после некоторого молчания ответил Жаб.

– А вы подойдите к вопросу с другой стороны, – предложила психотерапевт. – С какими базовыми эмоциями мы появляемся на свет? Какими из них нас самым естественным образом наделяет природа, чтобы нам не надо было им учиться?

– Не знаю, к этому вы клоните или нет, – продолжал Жаб, – но мои маленькие племянники и племянницы легко расстраиваются и впадают в уныние. Помню, в последний мой приход они ревели потому, что у них умер щенок. Я пытался их как-то утешить, но у них ручьем катились слезы. Так что пользы от меня было немного. В конечном счете я и сам расплакался. Понимаете, в действительности у меня очень ранимое сердце.

С этими словами Жаб высморкался, потеребил галстук-бабочку, и в его глазах заблестели слезы.

– Да, эта эмоция и правда представляется самой что ни на есть базовой, – произнесла Цапля и приписала к перечню слово «печаль». – Еще?

– Нет, больше я ничего придумать не могу, – покачал головой Жаб.

– А как по поводу страха? – спросила Цапля. – На личном опыте я не раз убеждалась, что дети могут бояться даже пустяков, что их ничего не стоит напугать. Вы не поверите, но некоторые взрослые просто обожают на этом играть, хотя это уже совсем другая история. Ну так как, согласны насчет страха?

– А то! – ответил Жаб. – Я до сих пор помню, как пробудился от первого в жизни кошмара, когда был совсем еще маленьким. Причем меня никто не учил себя так вести. Я просто заорал, и все. Это вышло естественно, само по себе.

– Совершенно верно, – сказала Цапля. – Думаю, он-то и дополнит наш список.

И дописала на доске слово «страх». Итоговый перечень принял такой вид:

– Взятые вместе, эти чувства образуют так называемого естественного ребенка и формируют значимую часть детского эго-состояния, – сказала психотерапевт.

– Значит если кто-то ластится, злится, печалится или боится, можно сказать, что он пребывает в состоянии естественного ребенка, так?

– Совершенно верно, – ответила Цапля, – хотя злость представляется чувством более сложным. Позже эту специфичную эмоцию мы рассмотрим более подробно.

– Стало быть, пребывать в детском состоянии можно в любом возрасте? – задал вопрос Жаб.

– Несомненно, – ответила Цапля, – вне зависимости от того, сколько нам в действительности лет, впав в эго-состояние ребенка, мы чувствуем и ведем себя точно так же, как в детстве.

Стало тихо, Жаб погрузился в глубокие раздумья. И только после долгой паузы наконец заговорил:

– Думаю, я часто пребываю в эго-состоянии ребенка.

Потом снова затих.

– Но это еще не целостная картина, а только ее половина, – продолжала Цапля.

– Как это? – спросил Жаб. – Разве о состоянии детского эго можно сказать что-то еще?

– Вне всяких сомнений, – ответила Цапля. – Причем много чего. Как мы уже убедились, естественное поведение ребенка представляет собой мозаику базовых эмоций.

И показала на флипчарт.

– К примеру, ребенок будет кричать, чтобы его покормили и одарили вниманием, пить молоко, сколько сможет, а когда насытится, довольно уляжется спать. Все эти естественные эмоции вступают в игру с первого дня жизни, но по мере его роста и укрепления физической крепости эмоциональная жизнь тоже получает развитие и набирает силу. Одновременно с этим активную роль начинают играть и другие факторы, самым значимым из которых являются родители ребенка. В его сознание они вторгаются с самого начала. Что бы он ни делал, за этим неизменно следует некая реакция матери или отца, которая производит на него глубочайшее впечатление.

В ответ на крик ребенка мать обычно бросается ласкать его и утешать. В то же время в действиях и поступках родителей может и не быть любви. Устав или даже заболев, мать может ответить резкостью. А отец может придерживаться строгих взглядов на воспитание чада и сознательно игнорировать детские крики из страха его «избаловать».

– На этом фоне сразу понимаешь, до какой степени уязвимы дети… – задумчиво протянул Жаб. – Раньше я никогда не задумывался о том, какой властью над ними обладают взрослые. Это же самое тотальное подчинение. Детей можно любить, а можно отвергать, можно ласково обнимать, а можно обращаться жестоко. И какие тебе достанутся родители сродни лотерее.

Он совсем затих и глубоко задумался о собственном детстве, пытаясь вспомнить, какие чувства его тогда одолевали.

– Вы совершенно правы, – после некоторой паузы вновь заговорила Цапля, – большинство родителей ради детей из кожи вон лезут, и лишь очень немногие из них не желают отпрыскам добра. Но, будучи всего лишь людьми, они передают им не только гены, но и верования и модели поведения. Детям же в итоге не остается ничего другого, кроме как с этим как-то справляться и защищать себя от последствий.

– А как вообще с этим можно справиться? – спросил Жаб, разволновавшись не на шутку и явно напрягая мысль. – Дети ведь не умеют рассуждать логически, они не могут сесть и придумать план противостояния поведению отца или матери.

Эти слова он чуть ли не выкрикнул, будто речь шла не об аспекте детской психологии, труднодоступном для понимания, а о чем-то глубоко личном. В действительности так оно и было.

– Да, ребенок действительно не может рассматривать вопросы подобного рода сознательно и логично, – произнесла Цапля. – Но зато очень даже может учиться на собственном опыте. В процессе такого обучения задействуется не только мозг, но и все наше «я». В этом случае мы учимся не какой-то ерунде, а стратегии выживания, вырабатывая модели поведения, позволяющие справляться с родителями – и не только с ними. И если повезет, у нас еще останется достаточно энергии, чтобы наслаждаться жизнью.

Из этого следует, что каждые мальчик и девочка должны учиться адаптировать свое базовое поведение к изначально сложившейся ситуации. Адаптации такого рода становятся тем ядром, вокруг которого развиваются и идут в рост все остальные аспекты поведения. Вполне естественно, что на более поздних жизненных этапах на нас оказывают влияние и многие другие события. Но опыт, приобретаемый в самом начале, формирует нашу основу, и мы не можем ни отвергнуть его, ни забыть.

– Вы не могли бы объяснять помедленнее? – взмолился Жаб. – Стоит мне подумать, что до меня наконец что-то дошло, как вы тут же перескакиваете на что-то другое.

– Прошу прощения, – улыбнулась Цапля, – я знаю о своей склонности распространяться на эти темы несколько пространнее необходимого, но при этом считаю их чрезвычайно важными. В нашей с вами, Жаб, совместной работе разобраться с вашим детством означает получить ключ к пониманию себя. Как сказал Фрейд, где есть ид, там будет и эго[1]. Но об этом мы поговорим позже. А сейчас позвольте спросить, какие конкретно специфические моменты вы не смогли понять.

– Вы сказали, что каждый из нас, учась успешно справляться с жизнью в детстве, должен адаптировать свое естественное поведение. Что под этим имеется в виду?

– Прекрасный вопрос, – сказала Цапля. – Позвольте мне в виде ответа поведать вам коротенькую историю. Она относится к области научной фантастики, так что можете дать волю воображению.

Представьте небольшую планету, на которой живут только три живых существа – вы и двое других. Эта парочка более чем вдвое превосходит вас по размерам, и вы во всем от нее зависите. Причем это касается не только еды, но и эмоциональных потребностей. Обычно они ведут себя по отношению к вам хорошо, и тогда вы отвечаете им любовью. Но порой кто-то из них на вас злится, отчего вы пугаетесь и впадаете в тоску. А поскольку они такие большие и сильные, чувствуете себя совершенно беспомощным. Что вы думаете о такой ситуации?

– Эта история мне совсем не по душе, – ответил Жаб, – лично я, оказавшись там, построил бы космический корабль и бежал как можно быстрее.

– К сожалению, бежать вы не можете. В итоге вам не остается ничего другого, кроме как терпеть и справляться в сложившихся условиях в рамках имеющихся возможностей.

– Иными словами, – сказал Жаб, наконец ухватив подлинную суть рассказа, – я буду вынужден приспосабливать поведение к этой специфичной ситуации.

– Отлично! – ответила Цапля. – Теперь процесс обучения у вас пошел. Вы ведь поняли, что мой рассказ не что иное, как аллегория детства. На начальном этапе жизни нас сопровождают только двое родителей, если, конечно, не один. Они настолько больше нас, что мы во всем от них зависим. А так как возможности бежать у нас нет, единственный вариант – приспособиться к их прихотям и капризам. Чтобы проиллюстрировать это, давайте изобразим небольшую диаграмму.

Она подошла к флипчарту, нарисовала круг и написала над ним «Эго-состояние ребенка». Затем провела горизонтальную линию, разделив его пополам, в верхней части начертала «Естественный ребенок», а в нижней – «Адаптировавшийся ребенок». В результате картина приняла следующий вид.

– На этом, Жаб, на сегодня мы закончим, – сказала Цапля. – Наш сеанс был в высшей мере всеобъемлющим, из него вы узнали много того, о чем можете теперь подумать. Так что позвольте мне дать вам что-то вроде домашнего задания, которое нужно будет подготовить к нашей следующей встрече.

– О нет! – с тревогой на лице воскликнул Жаб. – Только не домашнее задание! Я всегда ненавидел сидеть за уроками и не думаю, что смогу сделать что-нибудь на этой неделе. По факту, я хорошо запомнил, что мне предстоит большая работа. Возможно, придется съездить в город.

Он чуть запнулся и добавил:

– И сделать много чего еще.

Повисла долгая пауза.

– А как бы вы сами проанализировали только что сказанные вами слова? – спросила Цапля. – Этот вопрос я задаю вам из чистого интереса.

– Ладно, – ответил Жаб, – я только сказал вам, что не в состоянии выполнять никакие домашние работы.

На его лице отразилось смущение, он поймал себя на мысли, что не может посмотреть психотерапевту в глаза.

– А как, по-вашему, их восприняла я?

– Честно говоря, не знаю, – сказал Жаб, ерзая в кресле, – я лишь объяснил вам причины, по которым не могу этого делать.

– Так это были причины? – спросила Цапля и умолкла.

– А вы увидели в моих словах попытку оправдаться? – нарушил молчание Жаб.

– Вы сами-то как думаете? – задала следующий вопрос Цапля.

– Ход ваших мыслей я понять могу, – ответил Жаб, – беда лишь в том, что само словосочетание «домашняя работа» порождает в моей душе самые нехорошие чувства. Я даже точно не помню, что чувствовал в школе по вечерам, когда пытался выучить латинские глаголы или зубрил стихи. Лишь страх перед наказанием за каждую допущенную ошибку по утрам.

– Тогда в каком состоянии вы пребывали несколько минут назад, когда я предложила вам выполнить домашнее задание? – спросила Цапля.

– В детском, – тут же ответил Жаб. – На меня нахлынули старые тревоги и страхи. Слушайте, Цапля, может со мной что-то не так, раз уж я так себя веду?

– Конечно, нет, – сердечно заверила его психотерапевт, – для каждого из нас есть свои слова или ситуации, приводящие в действие детские эмоции. На мой взгляд, самым распространенным понятием, способным запустить этот процесс, является «стоматолог».

– Нет-нет, только не это! – сказал Жаб и стиснул зубы, демонстративно изображая агонию.

– Тогда я не буду использовать выражение «домашняя работа», которое вас так страшит, а всего лишь попрошу кое-что приготовить к нашей следующей встрече.

– А конкретно? – спросил Жаб, не особо желая сдавать оборонительные позиции.

– Просто поразмыслите о своем детстве. Подумайте о первом периоде жизни и самых ранних воспоминаниях. Потом мы проверим, сможет ли наша совместная работа в этом кабинете пролить на них свет. До свидания, Жаб. Я с нетерпением буду ждать нашего сеанса на будущей неделе.

6. Жаб анализирует детство

Последовавшие за этой встречей дни показались Жабу тревожными и странными. Он постоянно воскрешал в памяти давно забытые случаи из детства. А попутно снова и снова прокручивал в голове запомнившиеся события, частенько сопровождавшиеся мыслями о родителях, бабушках и дедушках. Поднявшись на чердак, он нашел старый альбом с семейными фотографиями. От них в его душе поселилась глубокая печаль – не столько потому, что близких уже давно не было на свете, сколько из-за того, что сам он на них почти не походил.

Он помнил строгого, требовательного отца, неизменно дававшего понять, что Жаб не соответствовал его высоким стандартам и никогда соответствовать им не будет, что было еще хуже. В его воспоминаниях мир населяли большие успешные господа, добившиеся, как ему казалось, огромных успехов в различных сферах. Дедушка по отцовской линии основал пивоваренную компанию, а потом передал дело отцу, который, в свою очередь, возглавил семейный бизнес. Он хорошо помнил, как в детстве его брали на предприятие, а он страшился грохота, запахов и пара. Прекрасно знал, что ему самому пророчили работу в этом жутком месте, но уже тогда понимал, что этому не бывать.

Помнил мать, тихую даму, всецело подчиненную мужу, в точности как когда-то отцу. Тот прославился как священнослужитель и в итоге стал викарным епископом. После этого его неизменно величали этим титулом – даже собственная дочь. Память рисовала Жабу высокого импозантного господина с большим распятием на груди, который, когда подавали чай, с восторженным удивлением всегда говорил: «А, кексики!»

Жаб помнил, что в те времена маму переполняло веселье, но при этом чувствовал, что та постоянно заботилась о том, чтобы ее по достоинству оценил муж, и постоянно выискивала признаки неодобрения с его стороны. Как результат, она постоянно обходила сына любовью, дабы не нарваться на недовольство супруга и соответствовать его суровым воззрениям.

В воспоминаниях Жабы мать пестовала его очень редко.

По мере приближения следующего сеанса он все больше испытывал неведомую ему доселе гамму чувств. Львиную долю в ней занимали депрессия и тоска, порожденные воспоминаниями об одиноком, несчастном детстве, в котором лишь в мизерных количествах присутствовали радость и любовь. Но даже в этом состоянии он мог вспомнить тех, кто ненадолго врывался в его жизнь, несколькими мазками подсознательно рисовал незнакомые ему модели поведения и внушал чувства, намекавшие, что жизнь может быть и другой. Тогда они казались ему «статистами».

В основном такое случалось на Рождество, когда к ним с ежегодным визитом вежливости приходили самые разные гости засвидетельствовать свое почтение и приносили подарки в надежде получить из подвалов пивоварни несколько темных бутылочек. Он помнил престарелую тетушку с непомерной черной шляпой на голове, прикрепленной к волосам огромными булавками, торчавшими, как ему тогда казалось, прямо из головы. Присутствовал там и странный веселый тип, показывавший фокусы, который однажды, оставшись с Жабом наедине, поразил его воображение тем, что поджег собственные кишечные газы. Еще у него был пожилой дядя с золотой цепочкой от часов на большом животе, который давал Жабу соверен и крепко прижимал к себе самым безобразным образом.

За всеми этими воспоминаниями, безудержным потоком заполонившими его мозг, скрывалась ярая, но бессильная злоба. Бессильная по той простой причине, что он сам не мог сказать, на кого или на что злился. И в результате даже чувствовал себя виноватым в том, что позволил себе такое чувство! Потому что где-то на задворках сознания знал, что эта ярость бушует в его душе от родителей, хотя не признался бы в этом никому, даже Цапле. Вместе с тем его злость выявляла проблемы, решить которые было очень нелегко. По всеобщему убеждению, в детстве родители делали для него все, что от них зависело, и теперь он жил в прекрасном доме, доставшемся от них в наследство. Они же позаботились о том, чтобы надлежащим образом его обеспечить, и это еще мягко сказано. Еще больше ситуация усугублялась тем, что их обоих уже давно не было в живых! Поэтому Жаб считал совершенно невозможным злиться на них сейчас, точно так же как это казалось ему немыслимым при их жизни! Однако злость не проходила. Поэтому, когда он позвонил в дверь «Цаплино гнездовье» и устроился на привычном месте в кабинете, в его душе бушевал ураган эмоций.

– Доброе утро, Жаб, – поприветствовала его Цапля, – как прошла неделя?

– Даже не знаю, что вам сказать… – тихо молвил он. – Меня опять одолела депрессия… Это беспокоит меня и пугает, я ведь думал, мне станет лучше.

– А почему, по-вашему, у вас возникли такие чувства? – спросила Цапля.

– Думаю, из-за той «домашней работы», которую вы мне задали, – ответил пациент. – Воспоминания о событиях детства оказались для меня весьма мучительными и наполнили сердце тоской.

Впервые за довольно долгое время Жаб залился слезами.

Когда Цапля протянула ему пачку салфеток, он вытащил одну и промокнул глаза. Затем взял вторую и громогласно высморкался.

После некоторого молчания психотерапевт спросила пациента, не стало ли ему лучше.

– Удивительно, но да, – ответил тот.

– Как видите, – продолжала Цапля, – для вашей нынешней тоски есть вполне реальные, зримые причины. Вы воскрешаете в памяти безрадостные времена и самым естественным образом реагируете на эти воспоминания ощущением печали и боли, а потом плачете. Для вас приемлемо такое объяснение?

– Думаю, да, – сказал Жаб, шмыгая носом, – только я не люблю вот так реветь.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, – ответила Цапля, – но если хотите больше в себе разобраться, то вам нужно войти в контакт со своими эмоциями и попытаться в них разобраться. Иначе вы просто их отвергаете, когда игнорируя, когда подавляя. Результат в чем-то напоминает ампутацию. Вы будто лишаетесь жизненно важного органа и превращаетесь в инвалида – в той или иной степени.

– Значит, когда ты плачешь, в этом нет ничего плохого? – спросил Жаб. – Отец, помнится, в этом отношении был очень строг. Когда мне на глаза наворачивались слезы, он тут же говорил: «Немедленно прекрати реветь! А то я страшно рассержусь!» И я, конечно же, тут же умолкал.

– У вас есть выбор. – совершенно серьезно сказала Цапля. – Либо подчиняться голосу покойного отца, либо выдать себе разрешение и стать хозяином собственной судьбы.

– Трактовать таким образом проблему… Это как-то чересчур… – сказал Жаб, явно чувствуя себя неуютно. – В конце концов, я лишь поинтересовался насчет плача и спросил, хорошо это или нет. А говорить в данной ситуации о «голосе покойного отца» как-то слишком… трагично, что ли… Вам так не кажется?

– Возможно, – ответила Цапля, – но и события мы с вами разбираем тоже трагичные. Этот ваш ответ, по сути довольно простой, порождает много других важных вопросов, которые могут оказать самое глубокое воздействие на приобретение вами познаний и, как следствие, на всю оставшуюся жизнь.

К этому моменту Жаб уже был весь внимание. Слезы в его глазах высохли, он предельно собрался и обратился в слух.

– Продолжайте, Цапля, – сказал он, – я вас внимательно слушаю.

– В таком случае я опять возьму на себя роль ментора, чтобы помочь вам заглянуть глубже в ваше «я». Вы помните наш разговор об эго-состоянии ребенка, состоящем из естественного ребенка и ребенка адаптировавшегося?

– Конечно, помню, – сказал Жаб, – он оказал на меня огромное влияние, и мы, надеюсь, сегодня опять о нем поговорим. Я к этому готов.

– Верю вам, – ответила Цапля, – поэтому давайте начинать. Жаб, кто в детстве оказывал на вас самое большое влияние?

– Тут и думать нечего, – ответил Жаб, – отец с матерью, конечно же. Ну и бабушки с дедушками, но уже на втором плане.

– Для начала давайте сосредоточимся на родителях. Какие качества характеризовали вашего отца?

– Мрачность, суровость и честность. Помню, он постоянно меня за что-нибудь отчитывал, не за одно, так за другое. Смотрел на меня с выражением крайнего неодобрения на лице и говорил: «Теофил, я сколько раз тебе говорил никогда больше так не делать!» Без конца бранил меня и костерил. Постепенно я смирился с тем, что он всегда прав, а я виноват, и после этого его нотации в мой адрес стали казаться вполне логичными.

– Он когда-то вас бил? – спросила Цапля.

– Нет-нет, – ответил Жаб, – в этом просто не было нужды. Достаточно было одного его взгляда! Да и потом, он напрочь лишал меня своей любви и доброты, хотя и сам по себе был не очень щедр на теплые чувства. Самым суровым наказанием для меня было, когда он ледяным голосом говорил: «Ступай в свою комнату! Вернешься, когда будешь готов попросить прощения!»

Помню те редкие случаи, когда он решал со мной поиграть, хотя ничего хорошего из этого все равно никогда не выходило. Отчаянно пытаясь добиться от него любви, я глупел на глазах и совершал ошибки. Помню, как после очередного такого случая он снял меня с колен, обратился к матери и сказал: «Терпеть не могу, когда он себя так ведет». Потом вышел из комнаты. Я же разразился рыданиями.

В глазах Жабы заблестели слезы, хотя он их все же сдержал.

– А как насчет матери? – после недолгого молчания спросила Цапля.

– Он крепко держал ее в узде, но я всегда чувствовал, что по сравнению с ним она мне гораздо ближе. Время от времени могла меня приласкать, хотя и нечасто. А если я подбегал к ней, когда отец вел себя со мной ужасно, говорила: «Не глупи, деточка, я уверена, что ничего плохого он не хотел». Так как я был ее единственным ребенком, думаю, что иначе как к маленькому она могла ко мне относиться с большим трудом. Сколько раз она ставила меня в неловкое положение, особенно когда приходила в школу в дни спортивных состязаний и в присутствии других мальчиков и девочек называла «крошкой Тео». Да при этом еще норовила причесать меня.

– А когда вы выросли, ситуация в этом отношении стала лучше? – спросила Цапля.

– Ничуть, – ответил Жаб. – Вот вам пример: когда в университете я приглашал погостить друзей, отец всегда находил, за что нас покритиковать, а мать все так же вгоняла меня в краску. Однажды даже при друзьях спросила, надел ли я с утра чистое белье! Сейчас мне смешно, но тогда, уверяю вас, было не до веселья. А теперь я поведаю одну историю, которая может вас заинтересовать, – продолжал Жаб. – Однажды, незадолго до ее смерти, я набрался храбрости и сказал ей: «Мама, когда ты уже перестанешь обращаться со мной как с маленьким мальчиком?» И знаете, что она мне сказала?

– Думаю, догадываюсь, – ответила Цапля, – но будет лучше, если вы расскажете это сами.

– Она ответила так: «Я перестану обращаться с тобой как с маленьким мальчиком, когда ты перестанешь вести себя как дитя!» Ответить на это я ничего не смог и просто вышел из комнаты.

– Ее слова, надо полагать, очень вас разозлили, – после некоторого молчания произнесла Цапля.

– Нет-нет, – с едва заметной улыбкой на лице сказал Жаб, – это не в моем духе.

– Как же вы тогда справляетесь с чувством гнева? – спросила психотерапевт.

Пациент выпрямился и сглотнул в горле ком.

– Э-э-э… А что именно вы вкладываете в термин «гнев»?

– Перестаньте, Жаб, – нетерпеливо ответила на это Цапля, – вам прекрасно известно, что это такое. Как вы справляетесь с этим чувством? Когда вам в последний раз доводилось злиться?

Жаб пришел в замешательство – во-первых, в тот момент совсем не думал о гневе, а во-вторых, вообще с трудом признавал, что злится. Его никогда не отпускало ощущение, что стоит другим увидеть, что он рассвирепел, как его тут же накажут. И в результате подавлял эмоции такого рода, вместо этого терзаясь чувством вины. Но почему Цапля ни с того ни с сего затронула эту тему? От мыслей о злости в груди Жабы вспыхнула тревога и захотелось сменить тему разговора. Но Цапля в упор смотрела на него, ожидая ответа, и Жаб почувствовал, что у него нет другого выхода, кроме как продолжать.

– По правде говоря, я не могу с уверенностью сказать, когда злился. И теперь, думая об этом, понимаю, что вообще редко испытываю гнев. В моих глазах в нем нет никакой надобности, да и потом, это не мой стиль.

С этими словами он улыбнулся обезоруживающей улыбкой.

– Ну хорошо, – сказала Цапля, – думаю, вам было полезно об этом поразмышлять. В конце концов, вы уже согласились, что это одна из базовых эмоций, с которыми мы все приходим в этот мир. Посмотрите на этот вопрос вот с какой стороны. Что, по-вашему, происходило, когда вы злились в детстве?

Задумавшись об этом, Жаб вспомнил отца – высокого, сурового и грозного. За ним, словно в тени, маячили дедушки, само воплощение порядочности и силы духа, одно присутствие которых свидетельствовало о высочайших моральных стандартах. Жаб чувствовал, что их влияние господствовало над всей его жизнью – в точности как портреты каждого из них господствовали в библиотеке Жабо-Холла.

– Мне кажется, что, когда в памяти всплывает ранний период жизни, вспоминается не столько моя собственная злость, сколько гнев родителей. Мне всегда говорили, что надо делать. Отец постоянно выходил из себя, когда я вел себя как-то не так.

– Таким образом, – сказала на это Цапля, – перед лицом суровых, вечно недовольных им родителей ребенок вынужденно учится как-то с ними справляться и адаптировать свое естественное поведение, чтобы лучшим образом совладать со сложившейся ситуацией. Что, по-вашему, он, скорее всего, станет делать?

– Вы хотите сказать, что здесь мы опять возвращаемся к состоянию адаптировавшегося ребенка? – спросил Жаб.

– Совершенно верно. – ответила Цапля. – Запомните, что в состоянии естественного ребенка каждому из нас присущи базовые эмоции, которые можно сравнить с первичными цветами на палитре художника. Но потом жизнь заставляет нас подгонять естественное поведение к специфичным в каждом отдельном случае обстоятельствам, смягчая краски и добавляя к ним разные тона, чтобы мы могли выжить и сохранить личностную целостность. В числе множества других факторов это подразумевает приобретение навыков, позволяющих справляться с гневом, причем как нашим собственным, так и родительским.

Она на несколько мгновений умолкла, потом спросила:

– И что вы, Жаб, об этом думаете?

– Представить такое довольно трудно, – задумчиво ответил Жаб, – я все думаю о вашем предложении представить эмоции в виде цветов и пытаюсь изобразить картину борьбы ребенка, у которого только-только развиваются эмоции и чувства, с его родителями. Они неизмеримо сильнее его, у них давным-давно устоялись представления о том, что плохо, а что хорошо. Как маленькому существу вообще выжить в подобном сражении?

– Вы считаете, что взросление в обязательном порядке должно превращаться в борьбу? – спросила Цапля.

– Полагаю, что в моем случае именно так и было, – ответил Жаб. – Когда я в детстве должен был справляться с родителями, постоянно устраивавшими выволочки, на меня, по-видимому, оказывалось огромное давление.

Он смолк В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов в углу комнаты. По прошествии некоторого времени Жаб тихо спросил:

– Мне даже самому интересно, как я научился все это преодолевать.

– Чтобы разобраться в этом, – ответила Цапля, – нам придется задействовать ум и логику. Позвольте спросить, как, по-вашему, будет реагировать запуганная жертва перед лицом индивидуума невообразимо сильнее его в ситуации, когда нет возможности бежать?

– Если это существо действительно беспомощное и беззащитное, ему надо научиться каким-то образом ладить с деспотом. Иначе жизнь станет просто невыносимой.

– В самую точку, – сказала Цапля, – таким образом, в детстве вам точно пришлось учиться соответствовать строгим требованиям и желаниям родителей, так?

Чуточку подумав, Жаб согласился, что именно так оно и было.

– И что конкретно вам приходилось делать? – спросила Цапля.

Жаб опять погрузился в раздумье. Вспоминая те далекие времена, он испытывал печаль и тоску. И хотя все это происходило с ним давным-давно, воспоминания о тех событиях отличались невероятной живостью, будто относились не к прошлому, а к настоящему. В то же время какая-то другая часть его «я» была начеку, будто ей бросили вызов, и сохраняла способность рассуждать о случившемся объективно, не поддаваясь его влиянию.

– Мне кажется, – медленно произнес он, – когда тебе приходится вынужденно с кем-то ладить, ты избегаешь с ним конфликтов, постоянно соглашаешься и никогда не споришь.

– Отлично, – сказала Цапля, – давайте это запишем, ведь, на мой взгляд, вы только что осознали нечто очень важное.

Она подошла к флипчарту, изобразила вверху словосочетание «Покладистое поведение», а внизу приписала «Соглашательство».

Потом спросила:

– Что-нибудь еще?

Жаб ненадолго задумался.

– Мне кажется, что, желая соответствовать желаниям родителям, я в числе прочего постоянно хотел им понравиться. Не знаю, удавалось мне это или нет, но я точно помню, что стремился к их одобрению, чтобы они мной гордились.

Он опять глубоко погрузился в свои мысли.

– Вероятно, именно по этой причине у меня и развилась склонность хвастаться и выставлять себя напоказ. Мне казалось, мои поступки никогда не вызывали у них восторга и не производили особого впечатления, поэтому я, пытаясь привлечь их внимание, стал совершать экстравагантные глупости. Скажите, Цапля, все было действительно так?

Внимательно всмотревшись в Жаба, та поняла, что голос и внешность пациента в этот момент всецело дополняли его слова. Он выглядел и говорил как чрезвычайно опечаленный ребенок, наверняка испытывая в душе соответствующие чувства. На Цаплю его тоска произвела самое глубокое впечатление. Тихо сидя в кресле, она попыталась проникнуться воспоминаниями Жаба и разделить его печаль – в той мере, в какой один человек вообще может испытывать чувства другого. Это называется сопереживанием. Жаб чувствовал эти понимание и поддержку, пусть даже и не высказанные, которые укрепляли его дух до самых потаенных закоулков души.

– Насколько я понимаю, – произнесла после некоторого молчания Цапля, – вы, Жаб, вероятно, правы.

И снова умолкла, вместе с пациентом погрузившись в океан его одиночества.

Потом некоторое время не произносила ни звука, а когда посчитала, что пришло время нарушить молчание, сказала:

– Ладно, нам надо выдерживать темп. Вы сказали, что всегда хотели понравиться родителям. Должна ли я включить этот момент в графу «Покладистое поведение»?

– Ну конечно же! – ответил Жаб, на этот раз уже громче. – Туда же добавьте еще одно слово – «Извинения». Я постоянно извинялся в детстве, извиняюсь сейчас и прекрасно это осознаю. Перед тем как что-либо сделать, всегда заблаговременно просил прощения, чтобы умаслить отца.

– Может, запишете это сами? – спросила Цапля.

Впервые за все время Жаб взял мелок, приписал к списку слово «Извинения», повернулся к Цапле и сказал:

– Знаете, я начинаю потихоньку понимать, что этот перечень описывает не только мое прошлое, но и настоящее. Приобретенные в детстве познания самым поразительным образом сближаются с моим нынешним поведением. Даже не знаю, удивляться этому или нет.

– На мой взгляд, – ответила Цапля, – удивительно другое: осознать, как много моделей поведения, приобретенных в детстве, мы берем с собой во взрослую жизнь. Но стоит об этом хорошенько подумать, как все становится очевидным. Самые сильные чувства, которые мы испытываем в детстве, регулярно сопровождают нас и потом. Видимо, именно это имел в виду поэт, написав, что «дитя – отец мужчины». А теперь, если вы не против, я хотела бы включить в наш список еще один пункт.

– Какой именно? – спросил Жаб.

– «Зависимость», – ответила Цапля.

– Вы в этом уверены? – после недолгого молчания спросил Жаб. – Я в том смысле, что разве не все дети зависимы от своих родителей? Разве подобный механизм поведения не является естественным, когда ты маленький и беспомощный?

– Да, это действительно так, – ответила Цапля. – Но в подавляющем большинстве случаев сама суть взросления сводится к тому, чтобы сначала ослабить, а потом и вовсе разорвать узы этой зависимости, чтобы в итоге стать совершенно самостоятельной, свободной личностью. Полностью это удается только единицам, некоторые добиваются на этом пути частичных успехов, а многие сохраняют зависимость на всю жизнь.

– Но какое отношение это имеет к покладистому поведению? – не без некоторой настороженности спросил Жаб.

– Я имею в виду, – ответила Цапля, – что покладистое поведение может быть результатом приобретения зависимости как образа жизни. При таком подходе повзрослеть в принципе нельзя.

– Я полагаю, вы намекаете на меня, – захихикал Жаб.

– Думаю, да, – ответила Цапля и тоже засмеялась – впервые за все время.

Смех у нее получился довольно сухой, будто она позволяла его себе очень и очень редко. Но зато самый что ни на есть настоящий – благодаря ему Жаб, до этого лишь раздраженно фыркавший, разразился хохотом.

– Простите меня, пожалуйста, – сказал он, вытирая глаза, – просто мы обсуждали самые что ни на есть серьезные вопросы, но вдруг все оказалось так смешно. Я попросту не мог не рассмеяться.

– Не надо извинений, – ответила на это Цапля, – так или иначе, но нам пора заканчивать, и то, что мы можем сделать это на радостной ноте, очень и очень мило.

На этот раз Цапля проводила Жаба до двери, а когда тот уже собирался откланяться, повернулась и сказала:

– Знаете, на мой взгляд, вы делаете успехи. Вам, конечно же, еще очень многое предстоит сделать, но вы твердо встали на путь познаний и сходить с него уже не намерены.

По-дружески махнув на прощание рукой, Цапля закрыла за пациентом дверь. Жаб же зашагал домой по берегу реки, испытывая в душе счастье, которого не знал уже очень давно.

7. Жаб встречается с ребенком-бунтарем

В неделю, предшествовавшую следующему сеансу, Жаб многое узнал как о своем собственном гневе, так и об этом чувстве в целом, попутно обнаружив, что он связывал его с ощущением вины. Помимо отца, больше других злившегося на него во взрослой жизни, был еще Барсук – крупный сильный зверь, давным-давно пытавшийся отбить у него любовь к легковым автомобилям и говоривший с такой суровостью в голосе, что ему приходилось глотать горькие слезы раскаяния, обещая измениться. И это во многом пошло ему на пользу. В миг озарения Жаб вдруг понял, что психотерапевтом Барсуку не бывать – просто потому, что он никогда никого не слушал. Подобно остальным злым особам, он только и хотел, что диктовать свою волю другим, а потом критиковать их за недостатки.

Жаб вспомнил, еще раз пережил и переосмыслил одну конкретную ситуацию с Барсуком. Это случилось несколько лет назад, когда в его жизни был весьма трудный период. В один прекрасный день, вскоре после того, как ему довелось разбить пару машин, к нему ни с того ни с сего заявились Барсук, Крыс и Крот и стали отчитывать, убеждая изменить жизнь. Жаб хорошо запомнил, как Барсук, сидя в курительной комнате Жабо-Холла, читал самые невыносимые лекции на темы морали, а ему оставалось только раскаиваться да лить слезы. Но, когда выволочка подошла к концу, Барсук подобрел и в большей степени воплотил в себе черты идеальной фигуры отца, в его душе вновь заявила данная ему от природы гибкость.

К этому моменту Барсук уже требовал, чтобы он признался Крысу и Кроту в совершенных грехах и публично признал ошибочность избранного пути. Ничего такого он, конечно же, делать не стал. Тот случай в памяти Жаба запечатлелся во всех подробностях, что дало возможность в точности запомнить все его слова.

– Нет, – сказал он, – я ни о чем не жалею. И никакая это не глупость. Напротив, все было восхитительно!

Увидев, что Барсука его слова повергли в шок, он нетерпеливо добавил:

– А что, я ведь ничего такого не сказал!

В том-то и дело, что сказал. Жаб вдруг понял, что его ответ, выглядевший покаянным, на деле представлял собой защитную реакцию на нападки Барсука. Никоим образом не шел от его сердца и не свидетельствовал ни о каких переменах. «Ну вот, – подумал он, – опять та же старая песня. Злюсь ведь всегда не я, а кто-нибудь другой. Знать бы только почему…»

Наконец, наступил день следующего сеанса, и Жаб опять оказался в уже знакомой ему комнате в «Цаплином гнездовье» напротив своего психотерапевта.

– Доброе утро, Жаб, – начала хозяйка кабинета. – Как настроение?

– Думаю, чуточку оптимистичнее, – ответил пациент, – я стал лучше спать и больше интересоваться жизнью. К примеру, теперь каждый день опять покупаю газету и взаправду ее читаю. А были времена, когда даже пальцем не хотел пошевелить, чтобы ее развернуть.

– Прекрасно, – ответила Цапля. – И какой же, по-вашему, градус показывает наш Термометр чувств?

Перевернув на флипчарте несколько листов, она нашла диаграмму, нарисованную во время их первого сеанса и представлявшую собой прямую вертикальную линию с двумя числами – единицей внизу и десяткой вверху.

– Думаю, в районе пятерки или шестерки, – ответил Жаб.

– А видите, где находились на момент нашей первой встречи? – задала вопрос Цапля и ткнула в точку между единицей и двойкой, которую пациент сам отметил несколько недель назад. Они посмотрели друг на друга и умолкли. Жабу это молчание показалось преисполненным дружелюбия.

– Цапля, – наконец, заговорил он, – вы позволите мне самому предложить программу работы на сегодняшний сеанс?

– Ну конечно же, – ответила Цапля. – Я буду просто в восторге. Хотя если по правде, то повестку дня во время каждой нашей встречи и раньше определяли вы, а я лишь старалась помочь вам прорабатывать темы, способствующие величайшим озарениям и дающие максимум знаний. Поэтому, если теперь вы можете определять их сами, значит, мы действительно делаем успехи.

– Ну что же, – сказал на это Жаб, – мне хотелось бы проанализировать собственный гнев. Точнее, его отсутствие. Во время предыдущей встречи мы говорили о том, как я приспосабливал поведение, чтобы справиться с вечно ругавшими меня родителями. Вы еще назвали это покладистым поведением.

– Да-да, я помню, – ответила Цапля, – это тоже есть на флипчарте.

И с этими словами она открыла лист с надписью «Покладистое поведение», под которой шли слова «Соглашательство», «Желание понравиться», «Извинения» и «Зависимость».

– Я предположила, что таким образом вы защищались от родительской агрессии и гнева. Так о чем, Жаб, вы хотели меня спросить?

– В действительности все проще простого, только я никак не могу найти ответ. Почему я сам никогда не злюсь? Только и всего.

– Вас, что же, никогда не пробирает гнев? – спросила Цапля.

– По крайней мере, не так, как Барсука. В моменты злости он бесится, орет и без конца тычет пальцем. Говорю же вам, ему ничего не стоит меня до смерти напугать!

– А с вами, стало быть, такого не бывает? – гнула свое Цапля.

Жаб глубоко задумался.

– Один раз, думаю, все же было. В тот раз, когда мы с друзьями сражались с обитателями Дикого Леса, захватившими мой дом. Меня охватила такая ярость, что я с боевым кличем бросился прямо на ласку, которая была у них вожаком. Потом прилично ее отдубасил и вышвырнул вон вместе с остальными. Но та ситуация была совсем уж необычной. И когда все закончилось, меня одолела такая усталость, что встать на следующий день я смог только ближе к обеду. Это шло вразрез с самой моей природой. По натуре я совсем не боец. Но при этом должен сказать, что горжусь тем, что сделал в тот вечер. Если честно, то даже очень горжусь.

– Для этого у вас есть все основания, – сердечно произнесла Цапля. – Однако я до сих пор не знаю доподлинно сути вопроса, который вас так заботит. Не могли бы вы сформулировать его точнее?

– Ну хорошо, – сказал Жаб. – На одном из предыдущих сеансов вы сказали, что гнев представляет собой одну из базовых эмоций, и я с вами в этом согласился. Помню, вы тогда добавили, что эти базовые эмоции напоминают собой первичные цвета на палитре художника. С учетом этого мой вопрос звучит так: «Если гнев представляет собой основную составляющую моего поведения, то почему я не злюсь?»

– По правде говоря, Жаб, вы задали самый что ни на есть замечательный вопрос, – ответила Цапля. – Но подобно другим, тоже хорошим, из-за него вам придется узнать о себе много чего, и знания эти порой могут оказаться весьма болезненными. Вы к этому готовы?

Жаб в упор посмотрел на Цаплю и сказал:

– На этом пути я зашел уже довольно далеко и останавливаться уже не могу.

– Вот и замечательно, – ответила Цапля. – В таком случае для начала, пожалуй, лучше всего прибегнуть к нашему мозгу и рассудку, хотя вопрос, по сути, касается исключительно эмоций и чувств. Перво-наперво давайте представим следующую ситуацию. Вас держат в плену некие доброжелательные деспоты. Они заботятся о вас, ухаживают, но при этом всецело подавляют. Как бы вы в таких обстоятельствах себя чувствовали?

– Скорее всего, питал бы к ним очень смешанные чувства, – ответил Жаб.

– Совершенно верно! Именно эти эмоции вы и испытывали в детстве. Как вообще можно было злиться на родителей, этих добрых деспотов, полностью державших вас в своей власти, от которых вы во всем зависели и которых, ко всему прочему, любили?

– Мне кажется, – отметила Цапля, – что ответ здесь может быть только один.

– И в чем же он заключается? – спросил Жаб.

– Вам пришлось научиться злиться, не проявляя агрессию!

– Но это невозможно! – быстро отозвался Жаб. – Ведь гнев по определению означает агрессию. Вероятнее всего, мне пришлось учиться всецело его подавлять.

– У меня на этот счет имеются очень большие сомнения, – возразила Цапля. – Гнев до такой степени представляет собой неотъемлемую часть нашего поведения, что подавить его без остатка невозможно в принципе. Давайте воспользуемся другой метафорой, на этот раз научной. Представьте наполненный газом цилиндр, который все больше нагревается. Давление в нем при этом постоянно растет, и он грозит вот-вот взорваться. Что можно по-быстрому предпринять, чтобы это давление снизить?

– Но это же очевидно, – ответил Жаб, – в первую очередь надо поскорее открыть вентиль и мощной струей выпустить газ в атмосферу.

– В самую точку! – сказала Цапля. – Именно так некоторые учатся преодолевать свой гнев. Выпускают его на избранную цель мощной струей, а потом возвращаются к нормальному поведению. Но при этом забывают – или предпочитают не замечать, – что подобный подход оказывает на их отношения с окружающими неблагоприятное влияние и наносит непоправимый вред.

– Но тогда получается, что гнев, как я уже говорил, неразрывно связан с агрессией? – спросил Жаб, упорно не желая сдавать позиции.

– Да, в данном примере все так и есть, и как раз это я и хотела вам продемонстрировать. Но теперь давайте подумаем вот о чем. Вернемся к нашему цилиндру с газом, в котором от нагрева повышается давление. Другой, не столь радикальный способ его снизить есть?

– Полагаю, что при желании себя можно вести сдержаннее и осторожнее, приоткрывая клапан самую малость, чтобы газ выходил из него постепенно. Вы это имеете в виду?

– Ну да! – воскликнула Цапля. – Вот видите, Жаб, вы сами нашли ответ на свой вопрос! По примеру очень многих других вы научились злиться, не проявляя агрессии. Взяли в привычку выпускать гнев медленно и по чуть-чуть, почти незаметно, чтобы никого не расстраивать.

– Но как? – горестно произнес Жаб. – Я не помню, чтобы когда-либо так себя вел.

– На вашей памяти у вас были приступы детского раздражения?

– А что, это и был гнев? – не без удивления спросил Жаб. – Я в том смысле, что пользы с них никакой и достигнуть с их помощью ничего нельзя.

– В том-то все и дело, мой дорогой Жаб, – терпеливо произнесла Цапля. – Приступы детского раздражения представляют собой проявления детского гнева, зачастую в виде реакции на произнесенное в адрес ребенка слово «нельзя». Сам он в такие моменты страшно злится, но его поведение лишено потенциала насилия и агрессии по отношению к источнику гнева. Он падает на пол, орет и топочет ногами, но не более того. Когда так поступают взрослые, порой говорят, что они закатывают истерику.

– Хмм… – протянул Жаб. – Думаю, что со мной в свое время такое тоже случалось.

И тут же добавил:

– Правда, уже довольно давно.

А потом продолжил:

– Вы говорили, что такого рода формы неагрессивной злости со временем могут затягиваться. Но приступ детского раздражения не может длиться очень долго.

– Это действительно так, – ответила Цапля, – хотя в некоторых случаях они могут быть очень даже продолжительными. Давайте подумаем о реакциях, которые могут затянуться на несколько часов, а может, и дней.

– Например? – спросил Жаб.

– Например, когда ребенок начинает дуться.

– Дуться? – переспросил Жаб. – Никогда не думал, что дуться и злиться – это одно и то же.

– А вот я думаю, что так оно и есть, – ответила Цапля. – Дуясь, ребенок ведет себя замкнуто и мрачно, хотя и непривычно тихо. Знаете, Жаб, на мой взгляд, из всех моделей поведения адаптировавшегося ребенка склонность дуться является лучшим примером использования времени с тем, чтобы смягчить гнев. Как правило, таким образом он реагирует на чужую власть, лишенный возможности поступить по-своему. Во взрослой жизни так обычно случается, когда проигрывают борьбу за власть. По большому счету привычка дуться представляет собой реакцию проигравшего на победу более сильного соперника. Таким образом, достигается то, о чем мы только что говорили. Ребенок смягчает свой гнев, выпуская его медленно и крохотными дозами. А попутно вполне естественно снижает градус агрессии.

Когда они над этим задумались, в комнате воцарилась тишина. Жаб все больше осознавал, что в основе его поведения во взрослой жизни лежал адаптировавшийся ребенок. А Цапля все пыталась уяснить, как далеко ее пациент зашел в понимании этих вопросов и не перестаралась ли она сама с подобными разговорами.

– А сколько еще есть способов справиться с гневом? – наконец спросил Жаб.

– Не одна сотня, будьте в этом уверены, – ответила Цапля. – Если хорошенько подумать, каждый из нас был вынужден приспосабливаться к специфичным особенностям своего детства. Это что-то вроде огромной мозаики моделей поведения – с чувствами и эмоциями, которые с ними непосредственно связаны.

– А вы не могли бы для меня их проанализировать? – попросил Жаб.

– Разумеется, – ответила Цапля, – давайте изобразим диаграмму.

Вот что у нее получилось:

– Весь вопрос в том, – продолжала психотерапевт, – что все эти модели поведения, по сути, представляют собой механизмы защиты от опасностей, которым мы подвергаемся в детстве, как реальных, так и мнимых. Впрочем, вы, как я вижу, и сами это уже начали понимать. Видя, как взрослые дуются, устраивают истерики, лениво слоняются без дела или жалуются на скуку, мы вправе задаться вопросом, адекватно ли их поведение или, опять же, подчинено эмоциям детства.

– И что в этом плохого? – недовольно спросил Жаб, понимая, что Цапля видит его как на ладони. – Каждый из нас время от времени имеет право побыть ребенком, разве нет?

– С точки зрения нравственности и морали ничего «плохого» в этом действительно нет, – ответила Цапля. – В моем анализе нет даже толики осуждения. В то же время подобные модели поведения влекут за собой сразу два отрицательных последствия. Во-первых, это вызывает насмешки. Видеть, как взрослый дуется или устраивает истерики, может, и забавно, но, с другой стороны, зрелище подобного рода озадачивает и смущает. Но куда более важным представляется тот факт, что подобное поведение представляет его в роли неудачника.

– Если бы вы только знали, как мне от всего этого плохо, – сказал Жаб, – мы проделали такую работу, а в результате я понял, что большую часть своей жизни был дураком. И что мне теперь делать, а, Цапля? Как научиться быть взрослым?

– Может, вернемся к этому во время следующего сеанса? – предложила психотерапевт и проводила Жаба до двери.

8. Неожиданный визит мистера Барсука

Был вечер, близилось время пить чай. Жаб смотрел по телевизору матч по крикету. Эту игру он всегда обожал, и хотя сам больше не играл, это не мешало ему оставаться президентом деревенской команды и питать неподдельный интерес к окружным состязаниям. И вот в тот самый момент, когда он уже подумывал заварить чай, раздался звонок в парадную дверь.

Прислуги в Жабо-Холле больше не было. Раз в неделю приходила наводить порядок наемная уборщица, а целый ряд больших комнат был постоянно заперт. Жаб по большому счету проводил время на уютной теплой кухне и в примыкавшей к ней небольшой столовой с телевизором, откуда открывался удивительный вид на реку и сад. Парадная дверь была заперта, сам он всегда пользовался черным ходом.

Поэтому, когда прозвенел звонок, он вскочил и зашагал по длинному темному коридору, отодвигая задвижки и снимая цепочки. А отворив широкую, обитую железом дверь, к величайшему изумлению увидел перед собой… Барсука!

– Добрый день, Жаб, – поспешно бросил тот, переступил порог и решительно двинулся по коридору.

Тот, поначалу лишившись дара речи, кое-как запер парадную дверь и бросился за ним, извиняясь за беспорядок в доме.

– Ну почему вы не предупредили меня о своем приходе? – приговаривал он на ходу, от этого лепета чувствуя себя полным идиотом.

Барсук, как близкий друг его отца, прекрасно знавший Жабо-Холл, собрался уже было открыть дверь гостиной, но он его опередил.

– В последнее время я очень редко пользуюсь этой комнатой, – произнес Жаб. – Давайте лучше пройдем вон туда.

Истина же заключалась в том, что в гостиной он не бывал уже не один год. Там было пыльно, пахло плесенью, а со штор фестонами свисала паутина.

Жаб проводил Барсука в столовую, подхватил с пола газету, задвинул под стол тапочки и предложил сесть. Его одолевала тревога, и было не по себе.

– Что-нибудь будете, Барсук? Чашечку чая или, может, кусочек торта?

– Нет, спасибо, я никогда ничего не ем между завтраком, обедом и ужином. И вот что, Жаб, ты не мог бы выключить этот твой телевизор? А то я за ним свои мысли не слышу.

И тут же добавил:

– А не рановато ли смотреть ящик? Лично я никогда не включаю его раньше шести. И то только поглядеть новости. Кроме них, там смотреть нечего.

Жаб тотчас выключил экран, доставивший столько проблем.

После чего присел на краешек стула, сделал над собой усилие и завел разговор:

– Теплеет, правда? Уже некоторые крокусы зацвели.

– Только крокусы? – удивленно спросил Барсук. – Ты бы видел мои нарциссы. У меня их знаешь сколько!

Бедный Жаб – у него нарциссы только-только проклевывались из земли. Почувствовав себя совсем уж скверным садовником, он залился краской стыда.

– Но как же много ты, Жаб, говоришь, – строго заметил он, – тебе неплохо было бы и послушать других, просто чтобы сменить амплуа.

– Простите, – машинально ответил он и кротко замер на месте, дожидаясь продолжения.

– Послушай, Жаб, – начал он, – я пришел сюда по той простой причине, что нам надо кое-что обсудить. Мне стало известно, что в последнее время ты сам не свой, да и вообще куда-то пропал. Только вот мир, знаешь ли, движется вперед и не может остановиться только потому, что ты плохо себя чувствуешь.

– Конечно, не может, – ответил на это Жаб, – и думать так с моей стороны было бы глупостью.

– Поскольку меня это беспокоит, в моих интересах что-то предпринять. Тем более что именно этого хотел бы и твой отец.

– Да-да, конечно, – прошептал Жаб, – только этого и больше ничего.

Хотя даже понятия не имел, что имел в виду Барсук.

– Ты ведь понимаешь, о чем я говорю, а, Жаб?

– По правде говоря, не очень… – ответил он. – Вы не могли бы изъясняться чуточку яснее?

– Здесь и так все яснее ясного. Речь о том, что ты заведуешь нашей деревенской школой.

– Да-да… – произнес Жаб. – В последнее время я и в самом деле пропустил несколько собраний, потому что…

Здесь он осекся, немного помолчал и добавил:

– …потому что плохо себя чувствовал. Но совсем скоро снова вернусь к своим обязанностям.

Деревенская школа была совсем маленькой и состояла всего из двух классов, хотя училось в ней не одно поколение сельчан. Теперь же жители все больше уезжали в соседний городок, учеников с каждым годом было все меньше и даже поговаривали о ее закрытии. Однако Жаб стойко ратовал за сохранение учебного заведения и провел в комитете не один час, пытаясь собрать средства для поддержания надлежащих стандартов.

– В том-то и дело, – сказал Барсук, – всем известно, что в последнее время тебя не было на собраниях, хотя за это время назрело множество очень важных вопросов.

– Я знаю, – ответил Жаб, – и следующую встречу уже не пропущу.

Он и правда только что получил протокол последнего собрания и как раз собирался написать викарию, председательствовавшему в комитете, что теперь-то уж точно придет.

– Но к тому времени ты, не исключено, опять будешь плохо себя чувствовать, так? – спросил Барсук. – У тебя и сейчас какой-то больной вид. А что говорит эта твоя психотерапевт? Депрессия, да? Забавно, но я за всю свою жизнь ни разу не испытывал чувства подавленности. Надо полагать, просто потому, что у меня всегда слишком много дел. И нет времени, чтобы сидеть и киснуть.

Жаб чувствовал, что Барсук не сводит с него укоризненного взгляда. В его душе полыхнул гнев, но тут же сменился печалью и жалостью к себе. Когда до него дошло, что он считал его симулянтом, ему захотелось собраться с духом, чтобы больше походить на него.

– В итоге я переговорил с викарием и добился его согласия, – продолжал Барсук. – Тебе больше нет нужды беспокоиться.

– Его согласия? – нерешительно спросил Жаб. – Но на что?

– Как это на что? Назначить меня заведующим школой вместо тебя, – строго заявил Барсук, глядя на него поверх очков, стекла которых напоминали два полумесяца. – Времени на это, по правде говоря, у меня нет: поскольку я занят в суде и окружном совете, в сутках мне не хватает часов. Но в этой жизни надо делать все, что в твоих силах.

– Но я по-прежнему состою в комитете, – сказал Жаб, испытывая некоторый прилив сил, – и вам это известно.

– Да, – ответил на это Барсук, – однако если ты откажешься, сославшись на проблемы со здоровьем, то необходимость в выборах тут же отпадет и викарий, по его собственному заверению, сможет ввести меня в его состав. Знаешь, Жаб, мне в голову пришла мысль, что ты прямо сейчас мог бы написать письмо о добровольном сложении полномочий, которое я отнесу непосредственно ему, тем самым избавив тебя от необходимости посылать его по почте.

Жаб смутился и пришел в такую ярость, что даже захотел заехать Барсуку кулаком в нос. Да как он посмел! Как набрался наглости обратиться за его спиной к викарию и попытаться добиться его исключения из школьного комитета! Какое бесстыдство! Самому ему очень нравилось в нем состоять. Он чувствовал, что может кое-что предложить, и неизменно радовался, устраивая летом на лужайках Жабо-Холла школьные праздники.

Но тут ему подумалось, что в данном случае Барсук, пожалуй, прав. Ему, вероятно, и правда лучше сложить полномочия и уступить ему. Он-то уж точно пустит в дело всю свою энергию, хотя при этом привнесет и кое-что еще. В частности, нетерпимость, неуравновешенный нрав и способность бесить других. «Полагаю, это и есть та цена, которую приходится платить за Барсука, – проницательно подумал он. – Но не многовато ли?»

– Ну так что, Жаб, будешь писать письмо или нет? – нетерпеливо спросил Барсук.

Он даже не знал, что делать. Против него самого, маленького и подверженного сомнениям, Барсук казался таким сильным и уверенным в себе.

– Думаю, мне понадобится денек-другой, чтобы все обдумать, – едва слышно произнес он. – Что ни говорите, а я заведую школой уже давно и боюсь, что мне этого будет не хватать.

– Совершенно верно, Жаб. Тебе, пожалуй, и правда хотелось бы поразмыслить об этом пару дней. Однако мы не должны поддаваться эмоциям. Не забывай, что это плохо отражается на школе. Нельзя идти на поводу собственных чувств, чтобы они вставали у нас на пути.

– Ну конечно же нет, Барсук, – ответил на это он, – надеюсь, я не веду себя как эгоист.

– Вот что, – сказал он, – давай сделаем так: ты об этом подумаешь и вечером мне позвонишь, договорились? Тогда у меня еще будет время связаться с викарием и все устроить.

– Полагаю, что мне понадобится немного больше времени, – возразил Жаб, собрав всю свою храбрость. – Я позвоню вам завтра вечером.

Вспомнив, что на следующее утро у него следующий сеанс психоанализа, он почувствовал острую потребность в поддержке Цапли.

– Будь по-твоему, – ответил Барсук. – Сколько я, Жаб, тебя помню, ты никогда не отличался особой решительностью. Будь я так же нерешителен, как ты, я бы никогда не добился нынешних высот! Увидел проблему, выработал решение – и воплотил его в жизнь! Вот каков мой подход к вопросам, в чем бы они ни заключались.

С этими словами он поднялся со стула.

– Если хочешь меня проводить, не трудись, дорогу я найду и сам, – сказал он и тут же добавил: – На твоем месте, Жаб, я бы рано ложился спать. Выглядишь-то ты неважно. Тебе надо больше о себе заботиться. Как я в таких случаях говорю, «присматривать за собственной персоной».

И ушел.

Перед тем как в изнеможении рухнуть на небольшой диван, сил Жабу хватило только на то, чтобы плеснуть себе бренди покрепче и добавить к нему содовой.

9. После визита Барсука

Жаб никак не мог дождаться следующего сеанса, назначенного на завтрашнее утро. Он рассвирепел и чуть не прыгал от злости. («Что для жабы очень даже уместно», – в момент просветления подумалось ему.)

– Ну погоди, дай мне только рассказать обо всем Цапле, – говорил он себе. – Она в жизни такому не поверит! Чтобы Барсук без приглашения пришел ко мне домой и попытался убедить меня отказаться заведовать школой? Да ни в жизнь! Пусть больше не является сюда на огонек с этой своей физиономией, иначе ему несдобровать! Я ему еще покажу.

В то же время следует понимать, что все это исступление, вся эта злость клокотали лишь в душе Жаба. Какие эмоции! Какой гнев! Но вот внешних признаков, по которым окружающий мир мог бы догадаться, какого они достигли накала, ничуть не наблюдалось.

К вечеру буря в душе улеглась и он вновь погрузился в привычное состояние духа, унылое и несчастное. «Нет, что ни говори, а Барсук прав, – думал он. – Заведовать школой он будет гораздо лучше меня. В нем столько напора и решимости. А меня на эту должность, по-видимому, назначили только потому, что я живу в Холле, в саду которого можно устраивать летние праздники».

Ночью он спал плохо и проснулся ни свет ни заря.

А утром, придя в «Цаплино гнездовье», совсем упал духом и казался себе совершенно несчастным.

– Доброе утро, Жаб, как вы себя чувствуете? – спросила Цапля, встретив его на пороге кабинета.

– Хреновее некуда, – ответил пациент, обычно не использовавший слов на грани неприличия, но на этот раз почувствовав, что реликты былого гнева пронеслись над ним «хвостом» урагана.

– Почему бы тогда вам не поделиться вашими переживаниями со мной? – спросила Цапля.

Тогда Жаб поведал ей историю визита Барсука, в деталях расписав, как он пытался заставить его добровольно выйти из школьного комитета.

– И как вы себя после этого почувствовали? – спросила Цапля.

– Ужасно, – ответил Жаб, – я ровным счетом ничего собой не представляю как в собственных глазах, так и в представлении других. Только что я окончательно решил сложить с себя полномочия и известить об этом викария письмом. Так будет лучше для всех.

Цапля довольно долго хранила молчание. Нет-нет, она понимала, в каком положении оказался Жаб, и очень даже хорошо, но при этом никак не могла решить, по какому пути познания им лучше пойти.

– Должна вас поздравить, Жаб, – произнесла наконец она, – вы отлично сыграли свою партию.

– Партию? – озадаченно поднял на нее глаза Жаб. – Какую еще партию? Я ни во что не играл…

– Ну как же! – продолжала Цапля. – Вы ведете замечательную игру под названием БЯН.

– Бян? – переспросил Жаб. – Какой еще бян? Что это вообще значит?

– БЯН расшифровывается как «бедный я несчастный». В эту игру вы выигрываете всегда. Ну или проигрываете – все зависит от точки зрения.

– Я правда никак не возьму в толк, что вы имеете в виду, – в раздражении заявил Жаб, – и даже не думаю играть в какие-то игры. Просто честно выложил вам правду о крайне неприятной для меня ситуации, в которой оказался, а вы морочите мне голову какими-то партиями.

И с упреком посмотрел на Цаплю.

– «Честно», говорите? – произнесла Цапля. – Интересное слово.

– Хотите сказать, что я вру? – спросил Жаб, чувствуя, что его опять пробирает злость.

Как ни крути, а девиз их семьи звучал как «Береги честь!».

– Думаю, да, – неожиданно заявила Цапля, – правда, не в традиционном понимании этого слова. Мне кажется, вы врете самому себе. Вот скажите, почему вы вечно попадаете в ситуации, когда сами себе кажетесь глупым, когда вами кто-то руководит и вы снова чувствуете себя маленьким несчастным ребенком? Что это, по-вашему, такое – злая судьба или же вы каким-то образом сами активизируете этот процесс?

– Активизирую? – спросил Жаб. – В каком смысле?

– В смысле некоего тайного соглашения. Говоря, что вы активизируете процесс, я имею в виду, что вы, сами того не сознавая, подспудно входите в сговор с другими, дабы множить свои несчастья. Именно поэтому все так обожают играть в психологические игры, выигрыш в которых неизменно оборачивается проигрышем, – загадочно произнесла психотерапевт.

– Послушайте, Цапля, – решительно заявил Жаб, всеми силами противясь подобным предположениям, – ни в какой «сговор», как вы его называете, я ни с кем не вступаю. И даже не догадывался, что ко мне собирался зайти Барсук, дабы попросить меня сложить полномочия. К тому же я и дальше хочу заведовать школой. Все это свалилось на меня как снег на голову. И как я мог действовать с ним заодно, будь то тайно или как-то еще?

Жаб явно очень расстроился.

В этот момент Цапля произнесла слова, которые вполне можно было принять за извинение. Раньше Жаб ни разу ничего такого от нее не слышал.

– Прошу прощения, – сказала психотерапевт, – видимо, я не смогла в точности донести до вас мою позицию. А может, вы просто еще не готовы рассматривать столь специфичную мысль. Вам кажется, будто я вас обвиняю, хотя я ничего такого даже близко не говорила. Поэтому давайте пока поставим в этом вопросе точку и вернемся к нему потом.

– Ну если так… – обиженно протянул Жаб. – Но вообще-то мне хотелось бы больше узнать об этих так называемых играх. Насколько я понимаю, есть и другие, в которые, на ваш взгляд, играю и я, так?

– Да, думаю, так оно и есть, – ответила Цапля. – Но, уходя в такую глухую защиту, на данном этапе вы просто не в состоянии их анализировать. Давайте лучше перейдем к другим вопросам.

Стало тихо. Жаб понял, что слова Цапли вызвали в его душе бурю эмоций, но не мог взять в толк почему.

– Ладно, – произнес он, – хотя в ваших словах, полагаю, действительно может быть правда. Когда вы сказали, что я вступаю в сговор с другими, чтобы сделать себя несчастным, это страшно вывело меня из себя. Добровольно лишать себя счастья? Это же несусветная глупость!

– Послушайте, Жаб, – ответила на это Цапля, – некоторые мысли, возникающие в результате нашей с вами работы, поначалу могут казаться дурацкими, нелогичными, а порой даже и пугать. И самое ожесточенное сопротивление мы оказываем как раз тем идеям, которые могут привести к самым грандиозным озарениям.

– Почему это? – спросил Жаб.

– Потому что они больше всего угрожают нашему душевному равновесию, – ответила Цапля. – Такого рода представления обладают максимальным потенциалом к личностным переменам на самом глубинном уровне. А это процесс болезненный, хотя в этом, полагаю, вы уже убедились. Увиденное при взгляде на себя нравится нам далеко не всегда. Переход от нынешних позиций к желаемым неизбежно влечет за собой изменения в плане поведения и отношения к различным жизненным аспектам. Чтобы добиться этого, требуются смелость, решимость и упорный труд. Теперь, Жаб, вы и сами понимаете, почему не хотите открыть дверь, ведущую к столь непростому, болезненному пути.

– Но ведь этот путь ведет к огромному пониманию… – тихо молвил Жаб.

– Несомненно, – ответила Цапля, – как раз по этой причине мы с вами и работаем, двигаясь по нему вместе.

Они сели и надолго умолкли. В воцарившейся тишине явственно сквозили дружелюбные нотки.

– Ну что, давайте дальше? – спросила наконец Цапля. – Вы рассказали мне о визите Барсука и о чувствах, которые он вызвал в вашей душе. А раз так, то позвольте мне задать вам один вопрос. Как по-вашему, в каком состоянии он находился, когда к вам зашел?

– Ну уж точно не в эго-состоянии ребенка, – ответил Жаб. – Мне с большим трудом верится, что он вообще когда-то был маленьким.

– Отлично, Жаб. Думаю, вы совершенно правы. По сути, Барсук пребывал в эго-состоянии родителя.

– И что это означает? – спросил Жаб.

– В таком состоянии мы ведем себя как родители. Не забывайте, что они первые, с кем нам приходится сталкиваться в жизни. Поэтому их влияние на нас не поддается никакому измерению. Эго-состояние родителя включает в себя все ценности, всю мораль, которые они прививают нам с момента рождения, включая и жизненные стандарты. Благодаря ему мы получаем возможность отделять добро от зла, понимать, что правильно, а что нет. За этими ценностями стоят именно родители, оказывающие на наше поведение основополагающее влияние. Их поступки и слова определяют первые годы нашего существования и оказывают неизбежное воздействие на всю нашу дальнейшую жизнь.

– Стало быть, вы думаете, что Барсук ведет себя именно так, а не иначе потому, что его родители были строгими моралистами? – спросил Жаб.

– Вполне возможно, – ответила Цапля. – Но запомните, что ни один из нас не выступает в роли банального клона своих родителей. Да, они действительно оказывают на нас огромное влияние, но в силу нашей уникальности каждый является не простой копией матери или отца, но самостоятельной личностью. А раз так, – продолжала Цапля, – то позвольте задать вопрос, какого поведения вы сами ожидали бы от собеседника, пребывающего в эго-состоянии родителя?

– В том смысле, как он выглядит? – спросил Жаб. – Я помню своего отца… Временами он казался очень недовольным и суровым.

– Отлично, – ответила Цапля, – а как он говорил?

– Злобно. Мог сохранять спокойствие и быть холодным, как лед, но мог так раскричаться, что пугал меня до смерти. Если честно, я не могу с уверенностью сказать, что больше меня страшило, первое или второе.

– Вы можете привести другие примеры того, как при общении с вами кто-нибудь пребывал в эго-состоянии родителя? – спросила Цапля.

Жаб ненадолго задумался.

– Да, мне и правда приходилось сталкиваться с такими типами. К ним наверняка можно отнести некоторых моих школьных учителей.

Он ненадолго умолк, но тут же продолжил:

– Знаете, стоит об этом задуматься, как примеры такого поведения встречаются буквально на каждом шагу. Я помню, как однажды отправился на поле для игры в крикет посмотреть, как идет подготовка к субботнему матчу. Стадионный смотритель, которому на тот момент уже было много лет, чертил белые линии, на которых во время игры располагаются игроки, отбивающие мяч. Подойдя к нему поболтать, я спросил, как у него дела. Он посмотрел мне в глаза и ответил: «Пока сюда не приперся ты, было все отлично». Мне от его слов стало очень неуютно.

– Пример, по-видимому, просто замечательный, – с улыбкой ответила Цапля. – Что-нибудь еще можете вспомнить?

– Со мной, помнится, действительно был такой случай, – ответил Жаб. – От одних воспоминаний о нем меня душит злоба. Как-то раз я отправился в химчистку, чтобы сдать несколько моих галстуков-бабочек. Они совершенно испачкались, покрылись пятнами от супа и все такое прочее. Бросив на один из них взгляд, приемщица сказала: «Да вам не химчистка, а детский слюнявчик нужен!» Вот она, женская дерзость.

Цапля улыбнулась и ответила:

– Вы и на этот раз вспомнили о чрезвычайно важном моменте. Давайте это запишем.

С этими словами она подошла к флипчарту, написала в виде заголовка «Эго-состояние родителя», изобразила под ним круг, разделила его вертикальной линией пополам и в правой половинке начертала «Родитель-критик».

– А теперь, Жаб, скажите, какими словами вы описали бы собеседника в эго-состоянии родителя-критика?

– Мне кажется, они сегодня уже звучали, – ответил пациент, взял мелок и написал два слова: «Суровость» и «Злость». – Я так думаю, должно быть еще много других?

– Несомненно, – ответила ему Цапля, – но эти два, вероятно, вкратце описывают саму суть родителя-критика.

Жаб сел, уставился на начертанные строки, немного помолчал и сказал:

– Знаете, Цапля, я никак не могу взять в толк одну вещь.

– Вы не могли бы сформулировать это в виде конкретного вопроса? – спросила Цапля. – Обычно это способствует прогрессу процесса познания.

– Пока я в этом не уверен, – ответил пациент. – Видите ли, в действительности ваш рассказ об эго-состоянии родителя открыл мне глаза. В частности, он так хорошо объясняет поведение Барсука. Каждый раз, когда он являлся ко мне домой, во всех его словах неизменно присутствовали осуждение и критика. Поэтому нет ничего удивительного, что он так напоминает мне отца. Обладая нынешним знанием, я могу довольно точно предсказать, что скажет Барсук во время нашей следующей встречи и как при этом себя поведет.

– Великолепно! – сказала на это Цапля. – Ваш эмоциональный интеллект явно встал на путь устойчивого развития.

– В самом деле? – удивленно спросил Жаб.

– Ну конечно же! – ответила Цапля. – Разум – это не только IQ, то есть коэффициент интеллекта, но и EQ, иными словами, коэффициент эмоций.

– Понятно… – произнес Жаб. – Мой следующий вопрос может прозвучать довольно глупо: «А куда подевался родитель-критик во мне?» Вы ведь сами сказали, что он, представляя собой результат всего, что говорили и как вели себя с нами в детстве родители, есть в каждом из нас. С его помощью наверняка можно описать поведение не только Барсука, но и многих других. Но как тогда насчет меня самого? Где мой родитель-критик? Откровенно говоря, я вообще не думаю, что он во мне есть. Хотя бы потому, что почти никогда не злюсь. Да-да, Цапля, это чистая правда, я и в самом деле практически никогда ни на кого не злюсь. Не ору, не обрушиваюсь на ближних с критикой. По факту, чаще все обстоит с точностью до наоборот – я вижу в них только лучшие качества, подбадриваю и поощряю их. Да, в этой ситуации мне в известной степени приходится выступать с позиции слабости, но уж как есть.

Перед тем как ответить, Цапля выдержала долгую паузу.

– Скажите, Жаб, вы готовы к дальнейшему самопознанию? Я имею в виду, на более глубоком уровне?

– Да, готов, – ответил Жаб, глядя психотерапевту прямо в глаза. – Но порой это доставляет мне боль, хотя это вы и без меня знаете. Да, на меня то и дело нисходит озарение, проблема лишь в том, что открытия, которые я делаю, нравятся мне далеко не всегда.

– В этом вы правы, – сочувственно сказала Цапля, – но как говорят, не отрубить дубка, не надсадя пупка.

– Знаю, хотя такого рода поговорки бесят меня больше всего, – с достоинством в голосе ответил Жаб. – Обычно их можно прочесть в календарях с фотографиями чаек и розовых закатных облаков. Банальная ерунда. А то и чушь.

– Даже если так, – произнесла Цапля тоном, в котором Жаб, как ему показалось, уловил высокопарные нотки, – давайте все равно попытаемся найти ответ на сформулированную вами проблему. Думаю, что, записав ее, нам будет легче все прояснить.

Она подошла к флипчарту, нашла чистый лист и написала:

«Присуще ли Жабу эго-состояние родителя?»

А затем сказала:

– Давайте приведем здесь некоторые параметры этой проблемы.

После чего опять взяла мелок и написала:

– И каков же будет следующий вопрос? – спросила она, повернувшись к пациенту.

– Это же очевидно! – ответил тот. – Почему этого состояния нет у меня?

– Мне кажется, логика диктует нам здесь немножко другое.

– Что именно? – сказал Жаб.

– Например, можно спросить: «Как все это действует?»

Жаб на миг задумался и наконец сказал:

– Ничего не понял. Я думал, вы согласились, что мне эго-состояние родителя не присуще. А раз так, то как оно в моем случае может вообще действовать?

– По сути, я даже не думала отрицать, что оно у вас есть, – возразила Цапля, – как по мне, есть – и даже очень. Вопрос лишь в том, как это работает. Вполне очевидно, что у вас эго-состояние родителя проявляет себя совсем не так, как в случае с Барсуком.

– Вы вконец меня запутали, – пожаловался Жаб, – я уже не понимаю, о чем, собственно, речь.

– На мой взгляд, замешательство представляет собой первую стадию процесса познания, – взялась объяснять Цапля. – Это чувство мы испытываем, когда отрицаем незыблемость границ и сталкиваемся с новой данностью, которая бросает вызов устоявшимся представлениям и поведению. Порождая тревогу, инициирующую процесс перемен, оно может стимулировать созидательный потенциал.

Судя по виду, Жаба объяснение Цапли ничуть не убедило.

– Я воспринимать такой вещь несколько иначе, – угрюмо молвил он, презрев правила грамматики.

– Тогда давайте подойдем к проблеме с другой стороны, – предложила Цапля, – и посмотрим на эго-состояние родителя глазами судьи, который ищет кого бы обвинить, находит, действительно объявляет виновным и, вполне логично, наказывает. Как по-вашему, в этом есть смысл?

– Конечно есть, – ответил Жаб.

– А как вы думаете, Барсук вчера вечером тоже вел себя как судья?

– Сто процентов! – сказал Жаб. – Самый что ни на есть настоящий, в то время как я чувствовал себя как узник за решеткой. Вы же понимаете, у меня есть все основания говорить о таких вещах, опираясь на собственный опыт. Когда тебя признают виновным, это ужасно. Но чувствовать себя виноватым неизмеримо хуже!

– Жаб, а кого судите вы?

– В том-то и дело, что никого. Я совсем другой.

– Предлагаю вам подумать еще раз и спросить себя, кого судите вы.

Повисла долгая, долгая пауза.

– Я понимаю, к чему вы клоните… – произнес наконец Жаб. – Хотите сказать, что я постоянно сужу себя самого?

Цапля на это ничего не ответила, продолжая спокойно сидеть.

По прошествии некоторого времени Жаб заговорил вновь:

– Но тогда получается, что я сам себя обвиняю и сам же выношу приговор, так?

– Более жесткой критики, чем самокритика, в мире просто не существует, – ответила Цапля.

– Боже правый! – воскликнул Жаб. – Вы хотите сказать, что мы можем наказывать сами себя?

– И самым безжалостным образом, – ответила Цапля, – включая пытки, а в экстремальных случаях и казнь. Но в действительности проблема совсем в другом – даже в случае легкого наказания мы можем назначить его себе на всю жизнь.

– И что мне тогда делать? – спросил Жаб. – Мне еще жить и жить. И если я действительно себя наказываю, то больше не хочу. Мне бы хоть капельку счастья. Цапля, что же мне делать? Вы можете мне помочь?

– Мои слова, Жаб, могут прозвучать несколько непреклонно, но помочь себе можете только вы и больше никто. Для этого вам надо рассмотреть великое множество вопросов. Например, о том, можете ли вы перестать себя судить. Можете ли к себе добрее относиться. А потом задать, пожалуй, самый важный из них: в состоянии ли вы себя полюбить?

Жаб сидел не двигаясь.

– Вы в порядке? – спросила через какое-то время Цапля. – Вам пора идти.

– Да-да, – ответил Жаб, – в порядке. Но вы подкинули мне столько тем для размышлений, что у меня кипят мозги и идет кругом голова.

– По пути домой будьте осторожны, – сказала Цапля, – увидимся через неделю.

И через миг добавила:

– Вам и правда надо себя поберечь.

Медленно прошагав по подъездной дорожке, Жаб вышел в ворота.

10. Обед у крыса

После последнего сеанса у Цапли Жаба охватило уныние. Концепцию родителя-критика он отлично понимал в приложении к другим, особенно к Барсуку, но, когда примерял ее на себя, мысль о самокритике и самонаказании лишала его душевного спокойствия.

В то же время он отчетливо осознавал, что с ним происходят перемены, и в глубине души чувствовал себя сильнее. Жаб обнаружил, что теперь может рациональнее рассматривать эти вопросы, в высшей степени эмоциональные и тревожные. Пытаясь судить о себе объективно, он меньше нервничал, что позволяло ему лучше себя понимать и познавать, хотя на уровне разума отдавал себе отчет, что ему по-прежнему недостает какого-то фрагмента пазла.

Теперь ему было совершенно ясно, сколько времени он пребывал в состоянии адаптировавшегося ребенка. В душе постепенно зрело осознание собственной склонности порицать и наказывать себя точно так же, как в детстве его порицали и наказывали родители. Более того, он даже испытывал в этом потребность. Из головы не шли слова Цапли о сговоре – «подспудном, неосознанном взаимодействии с другими». Как вообще можно вступать с собой в сговор, чтобы затем себя же и наказать, при этом даже не зная, что делаешь, не отдавая отчета в своих поступках?

Разбираться со всеми этими идеями, особенно когда они касались его самого, Жабу было очень трудно. Они тенями мелькали в голове, и ухватить какую-то одну, чтобы рассмотреть, было практически невозможно. Где же оно, это поступательное движение вперед? Цапля без конца говорила о понимании и познании, но куда все это его вело? Впервые за все время работы с ней он задумался, насколько затянутся их сеансы.

В то же время Жаб начинал чувствовать некоторый прилив сил. Как-то утром он вдруг понял, что шагает по садовой дорожке в сухой док, где стояли на приколе несколько гоночных лодок. Осмотрев их, он выбрал ту, которая, по его мнению, пребывала в хорошем состоянии, оттащил ее к воде, взял весла, осторожно забрался внутрь и стал грести вверх по течению. Получилось очень даже неплохо. Если раньше в таких случаях он постоянно устраивал качку и поднимал целые фонтаны брызг, то на этот раз сознательно себя сдерживал. Через некоторое время развернулся и воротился назад. А когда вылез, то запыхался и мучился от боли в спине, хотя в остальном чувствовал себя хорошо. «А ведь мне понравилось, – сказал он себе, – по этому поводу в самый раз выпить пива!» В итоге пошел и действительно взял себе бокал.

Ближе к концу недели Крыс с Кротом пригласили его на обед. После того как он впал в депрессию, они, по сути, оставили его наедине со всеми проблемами. Причин тому было несколько. Во-первых, Жаб с самого начала озадачил их своим поведением, с которым они не знали, что делать. А во-вторых, подобно всем остальным больным или раненым животным, Жаб просто хотел куда-нибудь забиться, чтобы его оставили в покое, и недвусмысленно дал им это понять.

Однако теперь многое изменилось. Для начала наладилась погода. Солнце с каждым днем грело все теплее, вверх и вниз по реке владельцы красили и полировали лодки, готовясь к летнему сезону. Прошел слух, что Жаб снова стал появляться на воде, да и выглядит совсем не плохо. Но самое главное, Крыс с Кротом очень по нему соскучились и в итоге пригласили на обед.

Направляясь по берегу реки к Крысу домой, Жаб чувствовал себя очень уязвимым. Ему казалось, что с него сняли привычную броню. Чувства, особенно зрение, будто невероятно обострились. Цвет деревьев и травы приобрел необычную насыщенность, он подумал, что еще никогда в жизни не замечал такого количества оттенков зеленого. Он вошел в соприкосновение с миром, активно вбирал чувствами все, что его окружало, и по дороге анализировал свои чувства примерно так же, как летчик проверяет перед взлетом приборы. Да, немного побаивался встречи с друзьями, но в целом ему было хорошо. И думал, что, задай ему сейчас Цапля вопрос об отметке на шкале Термометра чувств, он бы оценил свое состояние на восемь.

По прибытии друзья оказали ему самый теплый прием и предоставили лучшее кресло у огня, потому как в доме было еще прохладно. Крот взбил вокруг него подушки, стараясь, чтобы ему действительно было удобно.

– Ох, Жаб, – сказал он, – как же здорово тебя опять видеть. Мы так за тебя переживали.

– Да-да, – поддакнул ему Крыс, неспособный выражать свои эмоции с той же легкостью, что и его друг. – Нам явно тебя очень не хватало. Как насчет хереса?

Жабу принесли маленький бокальчик сухого шерри, который он стал пить мелкими глотками, не понимая, как вообще можно растягивать такие крохотные фужерчики. Сам он отдавал предпочтение бренди с содовой, а когда пил херес дома, наливал его в бокалы для вина.

– Как вы, ребятки? – спросил он. – Выглядите хорошо, что один, что другой. Что-нибудь интересное на берегу реки за это время было? Я ничего не пропустил?

– Нет-нет, ничего особенного, – ответил Крот, – ты и сам знаешь, каково здесь зимой. Вся жизнь стихает, а в этом году к тому же было слишком холодно, чтобы куда-то ходить.

Потом немного помолчал и продолжил:

– Слушай, Жаб, а ты сам ничего не заметил? На декор этой комнаты я потратил уйму времени. Тебе нравятся эти обои? Дизайн Уильяма Морриса, называется «Ивовые сучья».

Посмотрев по сторонам, Жаб увидел, что комната и правда выглядит совсем не так, какой он видел ее в последний раз. Стены были оклеены обоями с витым узором в виде коричневых веточек ивы, на которых красовались зеленые и желтые листья. Крот побелил потолок, и все помещение с его старой дубовой мебелью и полыхающим камином приобрело вид незыблемого комфорта и разумных жизненных ценностей.

– Здорово! – воскликнул Жаб. – Ты отлично справился, Крошка. Хотел бы я, чтобы Жабо-Холл выглядел так же элегантно или хотя бы наполовину.

И в этот момент малость опечалился.

– А теперь, – вклинился в их разговор Крыс, – я предлагаю отобедать. Ничего выдающегося у нас нет, потому как живем мы предельно просто.

Крот при этом хотел было добавить: «Не то что ты в своем Жабо-Холле», но промолчал, увидев, в каком состоянии пребывает друг.

Обед оказался хорошим, хоть и без особых изысков. Крыс приготовил густой луковый суп с гренками. К нему в больших количествах прилагались свежий хрустящий хлеб, сливочное масло и соленья. На десерт подали блюдо с лучшими яблоками сорта «оранжевый пиппин Кокса», а под занавес – кувшин пенного пива.

Вскоре у всех развязались языки и Жабу на душе стало спокойно и легко, почти как в старые добрые времена. Он поймал себя на мысли, что хохочет над анекдотом Крыса, и в ответ рассказал какой-то сам. Затем Крот спросил, давно ли он встречался с Барсуком.

– А то мы его уже сто лет не видели.

– Странно, – ответил Жаб, – ко мне он заходил буквально на днях.

– Он к тебе заходил? – воскликнул Крыс. – Ну тогда, дорогой мой, он точно вообразил тебя пупом земли. Я не припомню случая, чтобы Барсук когда-либо являлся к кому-нибудь с визитом.

– Ну на деле все было немного иначе, – ответил гость, поведав, как он уговаривал его сложить с себя полномочия заведующего школой, чтобы эта должность досталась ему.

– Будь я проклят! – сказал Крот, когда Жаб довел до конца свой рассказ. – Вот это напор! У Барсука целая куча положительных качеств, да и энергии ему не занимать. В то же время он может вести себя очень надменно. Ну и сила!

– Верно, – согласился Крыс, – но ты до сих пор не рассказал нам, что решил.

– Не рассказал? – переспросил Жаб. – И то правда. Знаете, я долго над этим размышлял и даже обратился за советом к Цапле.

– Это к той, что занимается с тобой психоанализом? – перебил его Крот. – И как у тебя на этом фронте дела?

– Неплохо, – ответил Жаб и тут же добавил: – Поначалу я решил действительно отказаться от этого места. Просто подумал, что больше не могу противиться Барсуку, такому сильному и уверенному в себе. Но потом мне в голову пришла другая мысль: «А с какой, собственно, стати?» Какого черта я должен ему уступать? Почему я не могу заниматься тем, чем хочу? Если честно, он меня жутко взбесил.

– Так ты что, встретился с Барсуком и высказал все, что обо всем этом думаешь? – спросил Крот тоном, в котором сквозил неподдельный интерес.

– Нет, этого я решил не делать, – ответил Жаб. – Понял, что если увижу его, то обязательно проиграю. Да, признаю, с моей стороны это чистой воды инфантилизм, но уж как есть. Вместо этого я отправил ему записку, сообщив, что по зрелому размышлению все же решил не слагать с себя полномочий, потому что чувствую себя гораздо лучше. А если ему уж так хочется, то пусть в сентябре выдвинет свою кандидатуру на перевыборы, а мы посмотрим, что из этого получится.

– Отлично! – задушевным голосом произнес Крыс. – На мой взгляд, с учетом обстоятельств ты разрешил этот вопрос просто блестяще.

– Это точно, – согласился с ним Крот, – я бы даже сказал, что победа осталась за тобой.

– Вы правда так думаете? – спросил Жаб, чувствуя в душе какую-то странную радость. – Под конец всей этой истории я совершенно выбился из сил и чувствовал себя так, будто принял участие в навязанном мне сражении. Ладно, это уже дело прошлое.

А про себя тихонько добавил: «Я, по крайней мере, очень на это надеюсь».

Еще немного поболтав, Жаб засобирался домой.

Крыс с Кротом выразили желание его проводить, решив немного размять ноги. В итоге трое приятелей зашагали по дорожке к Жабо-Холлу. Потом Жаб поблагодарил их за обед, и они договорились вскоре встретиться снова.

– Как насчет партейки в бридж? – предложил Крыс, здорово игравший сам и обучивший азам этой игры Крота.

– Тогда нам понадобится четвертый, – сказал тот.

– Только не Барсук, – решительно заявил Жаб.

– Нет-нет, – ответил Крыс, – я думал пригласить Выдру. Ладно, давайте на сегодня закроем этот вопрос и будем на связи. До свидания.

И они ушли.

– Ну и что ты об этом думаешь? – спросил Крот Крыса на обратном пути.

– О чем именно? – спросил тот, витая мыслями где-то далеко-далеко.

– О Жабе, конечно же. Тебе не кажется, что он изменился?

– Кажется, – ответил Крыс, – хотя говорить об этом наверняка я бы все же не стал.

– Он стал больше слушать, – продолжал Крот. – Да-да, так оно и было. Он действительно слушал, но что еще важнее, внешне проявлял к нашим словам живейший интерес. Притом что обычно не успеваешь еще договорить, как он уже лезет со своими комментариями. Если честно, мне он показался как-то симпатичнее, спокойнее, что ли. И, к тому же, не так меня утомлял.

– Что да, то да, я понимаю, что ты имеешь в виду, – согласился Крыс. – Раньше он и в самом деле нередко вел себя как осел. Вечно хвастался, был весь такой из себя. Но этот срыв (именно так они договорились между собой называть ситуацию, в которой оказался Жаб), по всей видимости, выбил из него всю эту шелуху. Хотя лично я с удивлением слушал историю с Барсуком. Раньше Жаб ни в жизнь не пошел бы ему наперекор. Вот это прогресс!

– Так-то оно так, – с тоской в голосе заметил Крот, – но мне показалось, что он лишился какой-то своей изюминки.

11. Жаб знакомится с эго-состоянием взрослого

– Ну что, – спросила Цапля, когда ее пациент пришел на следующий сеанс, – как вы себя сегодня чувствуете?

Жаб не только ожидал этого вопроса, но и жаждал на него ответить.

– Значительно лучше, – сказал он, – мне явно радостнее на душе, да и сил тоже стало гораздо больше.

Потом поведал Цапле о прогулке на лодке по реке и обеде с друзьями.

– Вот и славно, – ответила Цапля, – но скажите, вы не думали, почему с вами произошли эти перемены?

– Сказать это наверняка я не могу, – ответил после долгой паузы пациент. – Разобраться, что происходит в твоей собственной голове, задачка не из простых. Но я точно чувствую себя энергичнее. Это трудно объяснить. Притом что порой на меня все равно накатывают хорошо знакомая тоска и ощущение собственной никчемности. Они по-прежнему скрываются в недрах моего естества, но больше не играют первых ролей. У меня словно появилась возможность отодвигать их в сторону, чтобы они надо мной не довлели.

– Очень рада это слышать, – произнесла Цапля. – Вы явно делаете успехи на пути самопознания и развиваете эмоциональный интеллект.

Потом окинула Жаба строгим взглядом и добавила:

– Но позвольте задать вам такой вопрос: в каком эго-состоянии вы пребывали, когда об этом рассказывали?

Немного подумав, Жаб ответил:

– Точно не в эго-состоянии родителя. Но и не ребенка.

Потом немного помолчал и добавил:

– Недавно мне в голову пришла мысль, что обязательно должно существовать еще одно эго-состояние, в котором мы ведем себя, с одной стороны, не как родители, с другой – не как дети, но как взрослые. Скорее, как вы в данный момент, если в этом вообще есть какой-то смысл.

– Разумеется, есть, – с восторгом ответила Цапля. – Такое состояние существует в действительности, и открыли вы его сами, без посторонней помощи. Отличная работа!

– Да? – не без удивления спросил Жаб. – И как же оно называется? Состояние совершеннолетнего?

– Не совсем, – ответила Цапля. – Оно называется состоянием взрослого и замыкает собой тройку ключевых эго-состояний – родителя, взрослого и ребенка, которые и описывают нашу индивидуальность. Это можно изобразить с помощью очень простой схемы.

С этими словами она взяла мелок и уже хотела было написать что-то на флипчарте, но ее опередил Жаб.

– А можно я? – спросил он. – Просто мне доподлинно известно, как это надо сделать.

И вот что в итоге у него получилось:

Затем он повернулся к Цапле и спросил:

– Вы не могли бы рассказать мне об этом эго-состоянии?

– Эго-состояние взрослого, – ответила та, – представляет собой рациональную, бесстрастную, лишенную эмоций модель поведения, позволяющую нам разрешать ситуации, возникающие в реальной жизни здесь и сейчас.

– И что это на деле означает? – спросил пациент.

– На деле это означает, – ответила психотерапевт, – что в таком состоянии мы можем обдумывать варианты, планировать, принимать решения и переходить к конкретным действиям. В этом состоянии наши действия и поступки продиктованы рациональной логикой, мы располагаем всеми знаниями и навыками, которыми можно незамедлительно воспользоваться. Нас не направляют голоса родителей, давно ставшие уделом прошлого, и не переполняют детские эмоции. Вместо этого мы можем здраво рассматривать текущую ситуацию и решать, что в ней лучше всего предпринять, опираясь на факты.

– Но тогда получается, что эго-состояние взрослого важнее всех остальных? – спросил Жаб.

– Не совсем, – ответила Цапля, – все эти состояния представляются жизненно необходимыми для нашего успешного существования. Они развивались сотни тысяч лет, и поэтому каждое из них одинаково важно и одинаково обладает ценностью в плане выживания. Но при этом у нас есть все основания утверждать, что эго-состояние взрослого отличает специфическая особенность.

Жаб ее внимательно слушал.

– Все дело в том, что узнать о себе что-то новое мы можем только в эго-состоянии взрослого.

Цапля надолго умолкла.

– А вы в этом уверены? – спросил после паузы пациент. – Неужели я не могу ничего познать в эго-состоянии ребенка?

– Не можете, – ответила психотерапевт, – я так не думаю. В этом состоянии вас обуревают детские эмоции, как хорошие, так и плохие. Вы действуете точно так же, как тогда, и испытываете точно те же чувства. Чему-либо научиться в таких условиях нельзя.

– Понятно, – произнес Жаб, – а как насчет эго-состояния родителя? В нем можно что-то о себе узнать?

– На мой взгляд, ответ на этот вопрос тоже отрицательный, правда, по другой причине, – ответила Цапля. – В эго-состоянии родителя мы либо воспитываем, либо критикуем. И при этом в обоих случаях повторяем слова, действия и поступки наших родителей. Вам хочется показать их и рассказать о них другим. К тому же это состояние полной уверенности, в котором новым знаниям и идеям просто нет места. В нем безраздельно правят бал устоявшиеся старые представления. Именно по этой причине нельзя поменять мнение в результате ссоры. Старые воззрения в этом случае укореняются еще глубже.

– Значит, по-вашему, – произнес после паузы Жаб, – что-то о себе я могу узнать только в эго-состоянии взрослого?

– Да, – ответила Цапля, – думаю, что так будет правильно. Ведь только в этом случае у вас появляется возможность обдумывать новые факты, оценивать собственное поведение или выслушивать мнение других, с ходу его не отвергая, а это очень и очень трудно.

– Тогда почему мне так тяжело двигаться по пути познания? – спросил Жаб. – Если ваши слова правда, то почему бы вам просто не погрузить меня в эго-состояние взрослого и сказать, что делать? Это позволило бы сэкономить уйму времени.

– Я даже не понимаю, всерьез вы говорите или нет, – ответила Цапля, – но буду исходить из предположения, что все же серьезно. Во-первых, погрузить насильно в эго-состояние взрослого изначально нельзя. К этому можно только подталкивать, как постоянно вас подталкиваю я. Но вот заставлять не могу. Взять на вооружение именно эту модель поведения можете только вы сами.

Здесь Цапля умолкла и пристально посмотрела на Жаба.

– А во-вторых? – быстро спросил Жаб, пытаясь сбросить сковавшее его напряжение.

– А во-вторых, – продолжала Цапля, – я понятия не имею, что вам делать. Своей главной целью наши психологические сеансы ставят помочь вам самостоятельно понять, как поступить. Я могу в той или иной степени облегчить этот процесс, но решать все равно вам.

– Согласен, – медленно произнес Жаб, – но почему он все-таки идет с таким скрипом?

– С таким скрипом, – ответила Цапля, немного подумав, – он идет только потому, что требует упорного труда и сознательного мышления. Для действий и поступков в двух других эго-состояниях, чтобы вести себя как родитель или ребенок, думать по большому счету и не требуется. Доподлинно зная, что надо делать и говорить, мы ведем себя совершенно бездумно. Это примерно то же, что играть спектакль.

– В каком смысле? – спросил Жаб, обожавший любительский театр.

– Это сродни любимой роли, которую мы знаем назубок. Выучили до последней строчки слова и все без исключения жесты. В качестве примера возьмите роль Злого. Он ведь прекрасно знает, как злиться. И в надлежащей ситуации (в которые он каким-то странным образом попадает очень даже часто) эта роль у него буквально отскакивает от зубов. Без всяких мысленных усилий с его стороны голос приобретает необходимую высоту и тон, он автоматически подбирает нужные слова и всем своим видом демонстрирует гневные чувства. Словом, идеально разыгрывает роль, но главное – даже не задумываясь! Со стороны может показаться, что эту постановку он репетировал всю жизнь. А поскольку играл ее уже не раз и не два, то с каждым разом совершенствует мастерство.

На лице Жаба отразилось живейшее беспокойство.

– Вы хотите сказать, – спросил он, – что злые ведут себя так преднамеренно только потому, что выбрали для себя эту роль?

– Разумеется, – ответила Цапля, – а с чего бы им иначе так поступать?

– Ну, может, их кто-то разозлил… – после недолгого молчания предположил Жаб.

– Вы, Жаб, задали чрезвычайно важный вопрос, к которому следует присмотреться внимательнее. Я не думаю, что кто-то способен внушить нам те или иные чувства, разве что с помощью принуждения и силы. Так или иначе, мы сами выбираем свои чувства и решаем, гневаться или тосковать.

– Но послушайте, – перебил ее Жаб, – никто в здравом уме не станет упиваться несчастьем и тоской. Это же полная чушь.

– Я понимаю, звучит действительно неправдоподобно, – ответила на это Цапля, – но, несмотря ни на что, все обстоит именно так. Ну сами подумайте – кто может забраться к вам в голову и заставить испытывать те или иные чувства? Нет-нет, в принципе это возможно. Другие могут оказывать на вас влияние и убеждать. Но в конечном счете только вы сами решаете, что делать с собственными эмоциями, и делаете соответствующий выбор.

Жаба охватило замешательство.

– Так вы говорите, что мы сами выбираем душевные страдания и муки? Поверить не могу.

– Да, согласна, принять такое действительно трудно, – сказала Цапля.

– Как на меня, так это просто какой-то бред, – пробормотал под нос Жаб.

Цапля его явно не услышала.

– Ладно, – ответила она, – по сути, говорить о «выборе» в данном случае не совсем уместно. В своих чувствах мы определяемся несколько иначе, чем решаем купить еще одну шоколадку. Просто этот выбор мы делаем подсознательно. Это своего рода условный рефлекс.

– Какой еще условный рефлекс? – спросил Жаб.

– Условный рефлекс представляет собой машинальную реакцию на те или иные раздражители. Вы, наверное, слышали о знаменитом эксперименте Павлова, когда у собак при звуках колокольчика, которые в их сознании ассоциировались с кормежкой, выделялась слюна. У несчастных животных на этот стимул выработался условный рефлекс. И сделать с собой они ничего не могли. Этот рефлекс приобрел автоматический характер.

– Думаю, примерно то же происходит, когда врач бьет молоточком по коленке – и у вас сама по себе подпрыгивает нога. С этим ведь тоже нельзя ничего поделать.

– Вот именно! – с энтузиазмом в голосе воскликнула Цапля. – Этот пример великолепно иллюстрирует мои слова. С той лишь разницей, что мы говорим о поведении с точки зрения эмоций. Потому что благодаря приобретенному опыту научились машинально реагировать на определенные ситуации, даже не задумываясь. Можно сказать, что, подобно собакам, мы тоже не можем с собой ничего поделать.

– Да я же о том и говорю! – перебил ее Жаб. – Но если так, то нашей вины в этом нет. Вы не можете упрекнуть меня, что я страдаю от депрессии: это было бы бесполезно.

Немного помолчав, он добавил:

– И очень нечестно.

Повисла долгая пауза, во время которой Жаб почувствовал себя очень неуютно.

– В таком случае, – наконец нарушила ее Цапля, – кто виноват в том, что в последнее время вы были так несчастны? Кто заставил вас так страдать?

Жаб задумался. Внутри что-то подсказывало, что его манит ложный путь, но, страшно оживившись, остановиться он уже не мог.

– Перво-наперво Барсук. Потом Крыс. И в некоторой степени Крот. Я же рассказывал вам, как ужасно они со мной обошлись, когда я вышел из…

Здесь он осекся и через мгновение добавил:

– Когда вернулся после отлучки. А потом вы помогли мне осознать, что это родители плохо обращались со мной в детстве, из-за чего я и стал таким, какой есть. Они, понятное дело, сами не знали, что творят, но вины с них это никоим образом не снимает. Я их действительно виню. Только их и больше никого. Я прожил паршивую жизнь.

Жаб смахнул горькие слезы гнева.

– Так нечестно, – сказал он, – нечестно, и все.

И разрыдался.

Цапля сидела, не двигаясь с места и даже не пытаясь подвинуть ему пачку салфеток. Всего лишь сидела – не более того. А когда наконец заговорила, какие-то нотки в ее голосе заставили пациента навострить уши.

– Вот что, Жаб, вы вышли на перепутье дорог и возврата для вас уже нет. По какому пути вы хотите пойти?

– Не могу сказать, что я вас понял, – сказал Жаб, вытирая глаза, – по-вашему, я должен сделать какой-то выбор, да?

– Верно, – ответила Цапля. – И сводится он к следующему: сколько еще вы будете винить в собственных несчастьях других?

– Альтернатива вам прекрасно известна! – недовольно воскликнул Жаб. – Вы хотите, чтобы я во всем обвинял себя. Не дождетесь!

– А я вам ничего такого и не предлагаю, – сказала на это Цапля, – привычку обвинять породило ваше эго-состояние ребенка, в вашем случае, пожалуй, любимое. Но какой адекватный ответ вы могли бы дать в эго-состоянии взрослого?

Жаб попытался собрать в кучу мысли и, хотя его раздирали самые противоречивые чувства, подсознательно знал, что сейчас ему предстоит узнать о себе что-то чрезвычайно важное.

– Честно говоря, я даже не знаю, – сказал он.

– Может, вместо того, чтобы постоянно обвинять, пора взять на себя ответственность?

Они опять надолго умолкли.

– Не уверен, что могу до конца проследить за вашей мыслью, – едва слышно произнес наконец Жаб. – Вы хотите сказать, что я должен взять на себя ответственность за собственные решения и поступки?

– И за чувства тоже, – добавила Цапля. – Это, конечно, очень трудно, но именно так поступают настоящие взрослые. И заметьте, по сравнению с привычкой обвинять других в этом случае вы получаете значительное преимущество.

– И какое же? – спросил Жаб.

– У вас появится возможность со всем этим что-то делать. Решив за себя отвечать, вы понимаете, что все в вашей власти. И как следствие, осознаете, что можете изменить не только ситуацию, но и себя, что гораздо важнее.

– А как же тогда мои родители? – спросил пациент. – С ними-то что делать? Как мне взять над ними реванш?

– Они у вас живы?

– Нет, – ответил Жаб, – с некоторых пор уже лежат в могиле.

– В таком случае вам остается только одно, – произнесла Цапля.

– Что вы имеете в виду? – с тревогой в голосе спросил пациент.

– Простить их, – выдержав паузу, ответила Цапля.

Жаб открыл рот, чтобы заговорить. Хотел спросить, с какой стати ему их прощать, если они сделали его жизнь такой презренной. Почему бы ему им не отомстить, доставив такую же боль, какую они в свое время доставили ему? Его охватила злоба – как на Цаплю, так и на собственных родителей, которые в его сознании слились в один сплошной объект ненависти. До него дошло, что еще немного, и он взорвется приступом ярости, которая, если выпустить ее наружу, нанесет непоправимый вред. Может, даже кого-то убьет. У него в груди в бешеном ритме колотилось сердце, стало невыносимо жарко. Но этот неистовый гнев стал привычно испаряться, уступая место усталости и печали.

Сознавала ли Цапля эмоциональное смятение Жаба, сказать очень трудно.

– На сегодня, думаю, нам лучше закончить, – после некоторой паузы сказала она и проводила пациента до двери.

У порога тот повернулся к ней и спросил:

– Скажите, Цапля, вы действительно питаете ко мне интерес?

– Вот уж странный вопрос! – ответила психотерапевт. – Конечно, питаю, и самый что ни на есть неподдельный, пытаясь постичь все, что с вами произошло, доведя до нынешнего состояния.

– Это-то я знаю, – продолжал Жаб, – но вы понимаете, через что мне пришлось пройти? Можете осмыслить всю мою жизнь в целом?

– Если формулировать вопрос подобным образом, то думаю, что нет, – ответила Цапля, – я знаю лишь некоторые ее фрагменты, особенно из детства. Но история с начала до конца остается для меня загадкой. Вы сами не хотите мне ее поведать?

– Хочу, – ответил Жаб, – и даже очень. Мне хотелось бы рассказать вам ее до последней мелочи, притом что раньше никогда ее никому не доверял. В ней нет ничего особенного. По сути, она даже банальна. Я лишь хотел бы поделиться с кем-нибудь всем, что со мной когда-либо случалось. Один-единственный раз. Чтобы вы поняли.

– Отлично, – сказала на это Цапля, – давайте тогда займемся этим через неделю, когда у нас будет следующий сеанс. Выступив в роли рассказчика, вы поведаете мне «Подлинную историю Жаба». Ну как, договорились?

– Спасибо, – ответил Жаб, – и до свидания.

Пройдя по дорожке и выйдя в ворота, он стал планировать, что говорить.

12. Подлинная история Жаба Теофилия

Неделю спустя Жаб сидел напротив Цапли, сгорая от желания начать свой рассказ. И чувствовал себя при этом довольно взволнованным, прекрасно понимая, что у него никогда еще не было возможности поделиться историей всей своей жизни с внимательным слушателем.

– С чего мне лучше начать? – спросил он.

– Да с чего угодно, – ответила Цапля.

– Ну хорошо. В моих самых ранних воспоминаниях я сижу под зонтом на песке и печалюсь. В отпуск мы всегда уезжали в Корнуолл, где у нас был большой мрачный дом, называемый «Мшистой Террасой». Подниматься туда надо было по лестнице, из него открывался великолепный вид на гавань. Но меня там неизменно одолевала печаль. Отец приезжал к нам только в выходные и я, как единственный ребенок, оставался наедине с няней и мамой, которая всегда была так занята, что мне то и дело приходилось проводить время одному – и тосковать.

– А остальные члены семьи? – спросила Цапля.

– Если начинать с самого начала, то первым делом я хотел бы упомянуть Корнелия, моего деда по отцовской линии. Именно он основал пивоварню «Старое аббатство», работающую по сей день. К несчастью, сегодня она принадлежит Национальной пивной компании и занимается производством светлых сортов. Брр!

Мне кажется, он был типичным представителем своего поколения: по-отечески относился к своему персоналу и без конца читал мораль членам семьи. Отец рассказывал, что в те времена все получали каждый день в обед пару пинт пива и индейку на Рождество. Помню, когда я был еще совсем маленьким, дед таскал меня с собой по пивоварне. В такие моменты ко мне обращались там как к «юному господину Жабу». Еще я помню, как он показывал на меня заведующему производством пальцем и говорил: «В будущем главой нашего предприятия станет он». Меня это неизменно пугало.

– Из-за чего? – спросила Цапля.

– Понимаете, я уже тогда знал, что никогда не буду там работать.

– Почему?

– Потому что дед меня пугал. Он был крупный физически, и я нутром чувствовал, что от него исходит огромная сила. Мы жили в большом доме в деревне, а он в Жабо-Холле. Вы даже представить себе не можете, каково было навещать их с бабушкой. Там была целая армия горничных, слуг, садовников и поваров. А в дни проведения ежегодной регаты дом заполоняли толпы гостей. Как-то раз мне сказали, что к нам на лодке приплыли принц с принцессой, в честь чего на лужайке устроили восхитительный обед. Хотя сегодня, боюсь, от тамошнего былого величия не осталось даже половины.

Жаб умолк, по его щеке покатилась крупная слеза.

– А как насчет вашего отца? – немного помолчав, спросила Цапля.

Пациент высморкался и повел рассказ далее.

– Я всегда чувствовал, что он хотел больше походить на деда, чем мог на самом деле. Мне кажется, что именно поэтому он вел себя со мной строже, выступая с позиций подлинного деспота. Даже сейчас, когда он вот уже двадцать лет как в могиле, я, думая о нем, чувствую его неодобрительное ко мне отношение. Я никогда не был той жабой, какой он хотел меня видеть!

Томас, мой отец, упорно работал и многого достиг, руководствуясь подлинно протестантской трудовой этикой. Как по мне, он всегда чувствовал на себе бремя наследства, причем не только самой пивоварни, но и должности исполнительного директора. Особенно это проявилось, когда дед ушел на пенсию, но при этом сохранил за собой пост главы компании. Я ничуть не сомневаюсь, что отец, занимая пост управляющего директора, полагал, что дед постоянно его затмевает, поэтому считал долгом доказывать свою состоятельность в любых начинаниях.

– И каким же он вам запомнился? – спросила Цапля.

– Безжалостным. К тому ж он никогда и ни в чем меня не одобрял. Мне всегда хотелось, чтобы он любил меня и уделял внимание, но ни того ни другого, мне не доставалось. В числе прочего у мамы вошло в привычку повторять одну и ту же фразу: «Не сейчас, Тео (при крещении меня назвали Теофилием), разве ты не видишь, что отец занят?» Сам же он любил говорить так: «Теофилий! Меня от этого просто бросает в дрожь».

– Теперь расскажите о вашей матери, – попросила Цапля.

– К счастью, мама любила меня больше, я даже помню, как она не раз крепко прижимала меня к себе. Но никогда при отце. В его присутствии вела себя со мной строже, отчего я тревожился и чувствовал себя виноватым. Никогда не понимал, какими поступками мог заслужить столь резкие перемены в ее отношении ко мне. В то же время она умела веселиться, и я помню, как здорово мы с ней играли, особенно когда наряжались и пели. Однажды домой неожиданно вернулся отец, и она сразу сникла. Меня по сей день время от времени донимает то самое чувство беспричинной тревоги и вины.

– Как насчет ее родителей? – спросила Цапля. – Их вы помните?

– Забавно, что вы меня об этом спросили, – ответил Жаб, воодушевляясь чуть больше, чем раньше. – На самом раннем этапе моей жизни ее отец, мой дед по материнской линии, оказал на меня огромное влияние. Сначала он входил в совет какого-то колледжа в Кембридже, потом стал приходским священником недалеко от нас и принял самое деятельное участие в организации похода к Южным морям. Затем, ко всеобщему удивлению, стал викарным епископом Блюбери и широко прославился своими проповедями. Мне всегда казалось, что я унаследовал от него толику ораторских способностей.

Видя, что Цапля никак не реагирует на это замечание, Жаб продолжил:

– Все, даже моя мать, называли его не иначе как Епископом. Виделись с ним мы редко, но я все же помню, как однажды он приехал к нам и прочел в местной церкви миссионерскую проповедь. Мама всячески поддерживала его во всех начинаниях, поэтому у нас дома имелось немало коробок для сбора пожертвований в виде соломенных шляп с прорезью в верхней части, куда следовало класть пенни. Мне говорили, что эти деньги помогут Епископу организовать школы и больницы в Южных морях, хотя лично меня больше волновало другое: на пожертвования можно было построить корабль и ходить на нем к далеким островам.

– Но какое отношение это имело к визиту Епископа, который вам так запомнился? – спросила Цапля.

– Я как раз к этому и веду, – ответил Жаб. – Явившись прочесть проповедь, он устроил нам мысленную экскурсию по своему кораблю, на тот момент существовавшему только на бумаге. Потом попросил благословить каждый пиллерс, рангоут и поршень, а под конец мы хором помолились за тех, кто в море. Я тогда страшно очаровался. Думаю, именно после этого в моей душе родилась пожизненная любовь к лодкам и лодочному спорту.

– Какие воспоминания у вас сохранились о школе? – спросила Цапля.

– Это уже другая история, – ответил Жаб. – В возрасте семи лет меня послали в Брайтон, в подготовительную школу «Гэлиэнс». Там я постоянно чувствовал себя глубоко несчастным. К счастью, директор там был добрый и достойный, хотя и малость контуженный во время войны. В целом к нам относились неплохо, но порой не хватало еды. Два воспоминания о пребывании там живы и сегодня.

– Что вы имеете в виду? – спросила Цапля.

– Во-первых, одиночество и печаль, охватывавшие меня каждый раз, когда я уезжал из дома перед началом очередного семестра. А во-вторых, радостное волнение по возвращении по его окончании, чуть ли не на следующий день сменявшееся сплошным разочарованием и ощущением того, что тебя там никто не ждет.

Когда мне исполнилось тринадцать, я поступил в Сен-Эндимион, небольшую частную школу в Йоркшире, средоточием которой, как в структурном, так и в организационном плане, была часовня. Строилось это учебное заведение на принципах «мускулистого христианства», от чего я задыхался в самом прямом смысле слова и никогда не питал к нему ни малейшей симпатии. Школу я терпеть не мог, а командные игры ввергали меня в состояние, близкое к агонии. При мне то и дело упоминали моего деда Епископа, который, как выяснилось, входил в ее попечительский совет. К тому же мне недвусмысленно дали понять, что я совсем не радую его своим поведением.

– Словом, Жаб, сплошные страдания и тоска, так? – поинтересовалась Цапля.

– Ну почему же, совсем нет, – весьма энергично возразил пациент. – Мне нравилось петь в хоре, а однажды, под занавес очередного семестра, я даже с триумфом исполнил женскую партию из какой-то оперетты. Там я стал играть в гольф, сократив фору, которую мне давали, до двенадцати очков. Но что гораздо важнее, понял, что у меня могут быть друзья.

Я всегда умел рассмешить и с позволения отца то и дело угощал всех в кондитерской. Меня прозвали Старым Добрым Жабом, что мне очень нравилось. Если вдуматься, то нравится и сейчас. Пожалуй, именно поэтому я так люблю Крота.

Он умолк и на минуту задумался. Цапля ему мешать не стала.

– Приложив достаточно усилий, я сумел перейти в шестой класс и примерно в это же время стал во многих отношениях себя познавать. Впервые надел тогда галстук-бабочку. До сих пор помню, как рассердился отец, когда я первый раз явился в нем домой. Поначалу его реакция меня очень даже обрадовала. Если ему так хотелось меня порицать, я, по крайней мере, дал ему для этого хоть какой-то повод! С тех пор я этот галстук практически не снимаю.

С этими словами он подсознательно потеребил на шее темно-синюю бабочку в горошек.

– Кроме того, я организовал в школе обеденный клуб «Пудинги», выступив в роли его учредителя и президента. Мы подпольно собирались в соседней деревне, примерно в этот же период я впервые почувствовал интерес к еде и вину, не угасший и сейчас. К тому же, поскольку за мной стала закрепляться репутация представителя богемы, я накупил записей Стравинского и Берга. Полагаю, в ряде случаев эти великие мастера действительно могут произвести впечатление, хотя мои вкусы с тех пор изменились и сегодня я предпочитаю Шуберта.

Если эти откровения и удивили Цаплю, виду она не показала, разве что перекинула с одной на другую свои длинные ноги.

– И что же было потом? – спросила она.

– Я стал студентом Кембриджа. Каким-то непонятным образом сдал вступительный экзамен по латыни и заполучил одно из мест, отведенных выпускникам моей школы. Первоначально начальство посоветовало мне изучать теологию. Представляете? Но потом быстро охладело к этой идее и вместо нее предложило историю, которую я просто ненавидел.

– Тогда почему согласились? – спросила Цапля.

– Ха, вам легко говорить! – в раздражении ответил Жаб. – Неужели вы не видите, что решения за меня всю жизнь принимали другие?

Ответив, что нет, психотерапевт предложила пациенту продолжить.

– Несмотря на все это, в Кембридже мне действительно нравилось. У меня была куча подруг и друзей, пусть даже не совсем таких, которых хотелось бы моему отцу, с которыми мы основали «Эолийское поэтическое общество». Раз в неделю собирались на завтрак у кого-нибудь дома, читали свои стихи и пили белое бургундское. В дополнение к этому я прослыл мастером ходить на веслах по реке, поэтому в летний семестр мы без конца брали корзинки с едой, отправлялись в Гранчестер и устраивали там пикники.

– А как насчет учебы? – спросила Цапля.

– Не торопитесь, я ровно к ней и веду, – ответил Жаб, – хотя воспоминания об этом и сейчас причиняют мне боль.

Он на какое-то время умолк и глубоко задумался.

– Все эти разнообразные занятия отрицательно влияли на мою успеваемость. Если совсем честно, то я, можно сказать, практически не учился. Постоянно пропускал занятия, а потом посылал преподавателям очаровательную записку с извинениями, не забыв приложить к ней бутылочку винтажного портвейна. И мне никто ничего не говорил, по крайней мере до последнего семестра.

– И что с вами случилось тогда? – спросила Цапля, чуть подаваясь вперед в кресле.

– Ну… – начал Жаб, судя по виду, чувствуя себя крайне неуютно. – Раньше я никому не рассказывал об этом. Меня вызвали в кабинет к главе колледжа, который сделал мне самое строгое предупреждение. Произнес несколько весьма болезненных слов, в которых, как по мне, не было никакой необходимости. Опять же, поставил мне в пример Епископа, который, как оказалось, состоял в попечительском совете этого учебного заведения. Сравнение, как вы понимаете, было отнюдь не в мою пользу.

Но самую мучительную рану мне нанесли, когда капеллан нашего колледжа, присутствовавший на одном из наших эолийских завтраков, прислал записку, приглашая в ней поразмышлять над библейским текстом, который навсегда врезался в мою память.

– И что же это за текст? – без особого интереса спросила Цапля.

– Книга пророка Даниила, глава 5, стих 27. Там говорится о пире Валтасара и надписи на стене, начертанной таинственной кистью руки.

– Продолжайте, продолжайте, – произнесла Цапля, которую это, судя по всему, мало волновало. – Что там было написано?

– «Мене, мене, текел, упарсин». Эту историю я знал с самого раннего возраста, сама фраза казалась нам чем-то вроде детской считалочки, наподобие «эники, беники ели вареники». Но ее подлинное значение напрочь вылетело у меня из головы.

– Послушайте, Жаб, что вы все тянете? – нетерпеливо спросила Цапля. – Что это на самом деле означает?

– «Ты взвешен на весах и найден очень легким»! Причем под «легким» в данном случае подразумевается «неимущим».

В комнате воцарилась тишина. Жаб беспокойно ерзал, Цапля смотрела перед собой невидящим взглядом. А когда пациент, казалось, собрался с духом, психотерапевт задала следующий вопрос:

– И что же было потом?

– Больше всего студенты колледжа не хотели провалить выпускные экзамены. В итоге мне назначили «специальный» курс, поручив подготовить одну-единственную работу под названием «Жизнь Нельсона». И поскольку у меня был целый месяц, чтобы все вызубрить, экзамен я в итоге сдал. Узнав о моем «специальном» дипломе, отец так обрадовался и удивился, что даже повысил мне денежное содержание. Но я прекрасно понимал, что над горизонтом сгущаются тучи, вот-вот готовые разразиться бурей.

– Кстати о бурях, – вставила слово Цапля, – полагаю, у нас сейчас тоже будет гроза.

И вышла из комнаты. Вскоре Жаб услышал звук льющейся воды. Некоторое время спустя Цапля вернулась.

– Так на чем мы остановились? – спросила она. – Ах да, помню, вы ждали грозу. Продолжайте, пожалуйста.

– Хорошо, – вел далее свой рассказ пациент. – Я вот о чем хотел вам рассказать. Отец уже давно намекал, что я должен возглавить эту пивоварню. Сама мысль об этом повергала меня в ужас – все эти запахи, пар, да еще и необходимость вставать в половине восьмого и отправляться на работу! Притом что обычно я нежусь в постели как минимум до десяти! Однажды он взялся убеждать меня, что это мой долг и что бизнес должен всегда оставаться семейным. От его слов я почувствовал себя вконец жалким и ни на что не годным, меня преследовало ощущение, что такое мне не по плечу. Он же после этого на меня набросился, обозвал никчемным, наговорил всяких гадостей обо мне, о моих подругах и друзьях и не забыл добавить, что чем-чем, а бизнесом в жизни я могу заниматься лишь в самую последнюю очередь!

– И как вы себя в результате почувствовали? – поинтересовалась Цапля.

– А вы сами как думаете? Был разбит горем, постоянно торчал в коктейль-баре местного отеля и домой возвращался в весьма плачевном состоянии.

– Что же было потом?

– Одна приятельница из Кембриджа сообщила мне, что брайтонская подготовительная школа «Гэлиэнс», в которой я сам когда-то занимался, ищет молодого учителя. Выставив на эту должность свою кандидатуру, я с удивлением обнаружил, что меня взяли. Отлично ладя с учениками, я, как предполагалось, должен был всему их учить. Вместе с тем школа страшно гордилась своими морскими традициями, и мои глубокие знания о Нельсоне там оказались поистине бесценными. По сути, я снискал себе немалую популярность, и если совсем честно, мне это очень даже нравилось. Меня прозвали Поганым Жабом, хотя слова эти, как мне казалось, произносили с любовью.

– Взрослый среди детей и дитя среди взрослых, – тихо молвила Цапля.

– О чем это вы? – спросил Жаб.

– Да так, ерунда, не обращайте внимания, – ответила психотерапевт. – Давайте дальше.

– Проработав там около года, я вдруг получил телеграмму с известием, что отец скончался от сердечного приступа, и мне пришлось срочно возвратиться домой. Незадолго до этого он продал пивоварню, и, по моему разумению, его убил вызванный этим стресс. Мама, у которой оказалась целая куча акций предприятия, уехала к сестре в Западное графство, я же унаследовал Жабо-Холл и приличную сумму денег.

– Это добавило вам счастья? – спросила Цапля.

– Нет! – страстно воскликнул Жаб. – Я был очень несчастен и снова чувствовал себя ни на что не годным. Жабо-Холл – это огромный дом с банкетным залом и обширными земельными угодьями. Я вдруг обнаружил, что должен обо всем этом заботиться, включая поваров, прислугу в доме и за его пределами. По вечерам бродил по комнатам, во многих из которых до этого ни разу не бывал, чувствуя себя очень одиноко.

Но постепенно все же стал налаживать жизнь. Приглашал на обед некоторых друзей и подруг. Садиться за стол в одиночку мне было ненавистно. Потом чрезвычайно заинтересовался лодочным спортом и подружился сначала с Крысом, а затем и с его приятелем Кротом. Поймал себя на мысли, что другие то и дело приглашали меня в свои организации. Скорее всего, это объяснялось тем простым обстоятельством, что в моем распоряжении теперь был Жабо-Холл, но меня позвали в президенты деревенского крикетного клуба, а позже и в попечительский совет местного Британского легиона заниматься вопросами ветеранов. Потом, как в свое время моего отца, меня избрали в приходской совет и поручили исполнять обязанности ктитора.

В свое время отец учредил благотворительный трест, занимавшийся жилищным обеспечением местных жителей. Состоя в нем одним из членов совета, я был вынужден тратить на всю эту деятельность далеко не один день в месяц. Постепенно меня без остатка захватил водоворот взаимоотношений с социумом и гражданским обществом.

– Насколько я понимаю, жизнь в ваших глазах стала приобретать смысл, так? – задала очередной вопрос Цапля.

– Немного, – ответил Жаб, – но, когда не происходило ничего особенного, меня вновь одолевали привычная тоска и ощущение изолированности от других. В таких случаях мне выпадала пара паршивых деньков.

– И как же вы реагировали на подобные чувства? – спросила Цапля.

– Всегда искал занятие, в котором можно было отличиться, чтобы окружающие глядели на меня и говорили: «Вы только посмотрите на нашего Жаба. Разве он не чудо?» Сначала это был лодочный спорт. Я приобрел пару действительно неплохих яликов и упорно трудился над достижением результатов. Никому не признаваясь, лелеял в душе надежду поучаствовать в «Бриллиантовых веслах», этих ежегодных соревнованиях по гребле между одиночками на Хенлейской регате, но к тому времени уже достиг своего потолка. Надо мной потешались даже утки. В итоге, проснувшись в один прекрасный день, я подумал: «Да ну его к черту, весь этот гребной спорт!» – и после этого больше никогда не брался за весла. По крайней мере до того утра, о котором вам уже говорил. И вот теперь мой ангар забит замечательными лодками, которые стоят на приколе и гниют.

Потом я увлекся автотуризмом и даже купил с этой целью жилой фургон. Перед этим посмотрел в журналах рекламные картинки и остановился на лучшем – великолепном трейлере для настоящих бродяг, выкрашенном в канареечный цвет, украшенном красными и зелеными колесами, к тому же оборудованном от и до. Он и сейчас стоит перед моим мысленным взором. Небольшие кушетки, складной столик у стены, кухонная плита, ящички, полки и даже клетка с птичкой. Плюс к этому кастрюли, сковородки, кувшинчики и чайники всех размеров и мастей.

Вспомнив эти золотые деньки, Жаб умолк и устремил вдаль невидящий взор.

– Так уж случилось, что в тот самый день, когда его доставили, ко мне на обед пришел Крыс и его приятель Крот, которые согласились поехать со мной и устроить грандиозный праздник. Я, по крайней мере, думал именно так!

Жаб вздохнул, по его щекам покатились слезы.

– Бедный я, несчастный. Знать бы тогда то, что известно мне сейчас. На тот момент все выглядело так волнительно и невинно. Как мир перед грехопадением. На какое-то время мы вновь превратились в маленьких детей. Я, по крайней мере, точно. Мне казалось, будто стрелки церковных часов замерли на без десяти три, но к чаю еще осталось немного меда.

Он помолчал, потом заговорил вновь.

– А потом все пошло наперекосяк.

Жаб затих. Вспоминая, как в его мир вошло зло, он всхлипнул и заплакал. Потом наконец вытер глаза, немного выпрямился, обратился к Цапле и сказал:

– Что случилось со мной потом, вам, полагаю, хорошо известно?

– Да, – ответила Цапля, – я читала об этом, как и все остальные. Боюсь, что этот отрезок вашей жизни навсегда останется достоянием гласности.

Затем чуть помолчала и добавила:

– Может, нам на этом прерваться? Вы весьма подробно поведали мне историю своей жизни и, надеюсь, понимаете, что благодаря этому мне легче будет разобраться с тем, что происходит в вашей душе.

– Да, понимаю, – чуть приободрившись, ответил Жаб. – И если говорить откровенно, Цапля, эта история представляет немалый интерес, правда?

– Еще какой, – ответила та. – Весь вопрос в том, какой урок из этого можете извлечь вы сами.

С этими словами Цапля объявила сеанс оконченным и проводила Жаба до двери. А когда тот уже собрался переступить порог, сказала:

– Кстати, Жаб. Знаете, я вот о чем частенько думаю: а что после того инцидента случилось с птичкой в клетке в вашем фургоне?

– Ее забрал к себе Крот, чтобы ухаживать, – ответил пациент, – по сути, она и сейчас у него. И милая же он зверюшка, этот наш Крот.

По пути домой Жаб размышлял, что большую часть жизни тоже чувствовал себя будто в клетке, как это несчастное пернатое. Неужели ему уже никогда не удастся порвать с прошлым и обрести свободу? Ему было доподлинно известно, что по этому поводу сказала бы Цапля. «Хороший вопрос, Жаб. А как бы вы сами могли бы его прокомментировать?» Такая фраза может взбесить кого угодно. Но, шагая к Жабо-Холлу, он уже размышлял над ответом.

13. Дальнейшее сотворение знакомого мира Жаба

Обретенная способность рассказать Цапле о своей жизни впечатлила Жаба гораздо больше, чем он желал признать. Поделившись переживаниями по поводу приобретенного жизненного опыта общения с кем-то другим, который не высмеял его и не отверг, он испытал невероятное облегчение. Вот она какова, его жизнь, хорошая или плохая. И вот он сам – не великий святой, не неисправимый грешник, а самый обыкновенный Жаб. Больше всего его радовал тот факт, что Цапля, судя по всему, питала ко всему этому неподдельный интерес.

Рассказ о жизни предоставил ему возможность посмотреть на себя со всех сторон. До него стало доходить, какое влияние на него в течение долгого времени оказывали окружающие и разные события. Он разглядел в своем поведении определенные тенденции и определил механизмы, из-за которых одни события выливались в другие. Раньше воспоминания о том, что было в прошлом, представляли собой отдельные сполохи в ночи, внешне никак между собой не связанные. Время от времени ему вспоминались продолжительные периоды жизни, в том числе пребывание в тюрьме, но стоило ему о них задуматься, как он усердно гнал от себя эти неприятные мысли, стараясь переключиться на что-то другое. Но вот теперь постепенно приобретал способность размышлять о них, ничуть себя не порицая. Устанавливал между событиями связь и объективно о них судил, ничего не вменяя себе в вину. Мало-помалу он стал понимать, почему в ряде случаев с ним случилось то, что случилось, и какие последствия это за собой повлекло. Иными словами, Жаб, размышляя о своем поведении, теперь делал выводы.

Оценивая свою жизнь с точки зрения стратегии, он понимал, что некоторые идеи, подкинутые ему Цаплей, могут принести огромную пользу. Идея о жизни как спектакле сама по себе была не нова – новым было предположение, что для нее давно написан определенный «сценарий», который он по возможности играл как по нотам. Но еще больше его тревожил тот факт, что он неумышленно создавал ситуации, в которых его можно было бы реализовать. Неужели где-то в глубинах подсознания (теперь он пользовался этим словом без малейшего смущения) может даже быть запрограммирован весь его «жизненный сюжет» с некоей специфичной развязкой, к которой вели неведомые силы? Если эти идеи были справедливы или, как сказала бы Цапля, если бы в них «имелось зерно истины», то что вообще представляла собой данная постановка? Порой она представлялась ему в виде комедии, в которой сам он выступал в роли объекта пренебрежительных, язвительных насмешек, сценарий которой, как ни старайся, ему было не переписать. Однако в последнее время он стал все больше сознавать, что можно жить и по-другому, не следуя заранее написанному сценарию, а вообще без него. Или как минимум сочинять его, так сказать, по мере развития событий. Это может пугать: поди узнай, что делать и говорить, если у тебя не расписано каждое слово. Но при этом как минимум решает проблему самостоятельного мышления и принятия независимых решений. Если у тебя нет заранее составленной программы, можно лишь сказать «здрасьте», понятия не имея, что делать дальше. С другой стороны, сознавать, что каждый момент подспудно бросает тебе некий вызов, тая в себе уникальные возможности, было в высшей степени волнительно. Жаб решил, что это и означает стать настоящим, научившись должным образом реагировать на требования текущего момента. Это обладало потенциалом разрушить причинно-следственную связь, которая могла тянуться еще с детства, и предоставить свободу быть самим собой, явив миру свое подлинное «я», освобожденное от оков прошлого. В итоге он решил, что теперь будет жить по-настоящему и сам тоже станет чуточку естественнее.

В ночь перед следующим сеансом Жабу приснился страшный сон, будто он летел на аэроплане в старом макинтоше для автомобильных прогулок, перчатках и очках. При этом сидел сзади за пилотом в открытой кабине. В какой-то момент тот вдруг повернулся и страшно оскалился, продемонстрировав все свои зубы. Барсук. «Теперь давай сам, Жаб», – закричал он, прыгнул вниз – и он увидел внизу раскрывшийся купол его парашюта.

Никогда не управлявший самолетом, он страшно струсил и стушевался, но как-то все же посадил его на поле. Тут же выскочил и отбежал в сторону, а уже в следующее мгновение машина взорвалась, полыхнув огненным шаром. Он проснулся в холодном поту, объятый страхом, но вместе с тем в восторге от того, что ему удалось самостоятельно посадить самолет и вывернуться из объятий смерти.

А утром пришел на следующий сеанс психотерапии с Цаплей. Едва они обменялись приветствиями, Жаб бросился делиться мыслями, родившимися в его голове после их предыдущей встречи, когда он поведал историю своей жизни.

– Как видите, Цапля, – сказал он, – теперь я проявляю к ней целостный подход, а написанный заранее сценарий считаю своей личной драмой. Но вот чего доподлинно не могу понять, так это откуда берутся такие вещи? Можно ли вообще разобраться в том, как именно написана эта моя программа? Я ведь не могу сказать, что в восторге от отведенной мне роли, да и сама постановка до настоящего времени не доставляла мне особого удовольствия. Узнав, из какого источника это все происходит, можно было бы попытаться что-то изменить. Мне больше нравятся спектакли со счастливым концом.

– Я понимаю, Жаб, что вы имеете в виду, – с улыбкой ответила Цапля. – Как здорово было бы играть в постановке, где можно избежать любых «рогаток и стрел, уготовленных нам злодейкой-судьбой». Позже мы внимательно рассмотрим, как можно справиться с такого рода ситуациями. Но, насколько я поняла, вам хочется проанализировать корни вашего базового поведения и ряда жизненных позиций, так?

– Совершенно верно, – ответил Жаб, – только я не знаю, с какой стороны к этой проблеме подойти.

– Понятно. Думаю, если я скажу, что для понимания настоящего вам в обязательном порядке следует покопаться в прошлом, вы не удивитесь. И не просто в прошлом, а в самом глубоком детстве, лет эдак до четырех-пяти, когда с вами произошли все события, оказавшие самое значимое влияние как на вас, так и на ваше личностное развитие. Иначе и быть не может. От них зависит то, как вы воспринимаете себя и других. В результате у вас сформировались представления о мире, который вам дано видеть исключительно в их рамках. Вы можете всю жизнь прожить в этом коконе, глядя на все со своей колокольни.

– Вы хотите сказать, – немного подумав, произнес Жаб, – что я как тот астроном, который, вооружившись некими специфичными представлениями о небе, строит на них все свои концепции и расчеты, забывая об их ограниченности и узости?

– В самую точку, – произнесла Цапля. – С той лишь разницей, что мы имеем в виду психологические представления о вашем личном мире, позаимствованные из глубин вашего естества. Можно даже сказать, из самых потайных закоулков души.

– И каким же предо мной предстал этот мир? – спросил Жаб.

– Каждый из нас видит его по-своему, исходя из природы опыта, приобретенного на самом раннем этапе жизни, – ответила психотерапевт. – Порой эти миры радикально отличаются друг от друга, базируясь на таких разных предпосылках и верованиях, что примирить их можно только путем большого кровопролития на более поздних этапах жизни.

– Ничего не понимаю, – заявил Жаб. – Раз мы все живем на планете Земля, то столь огромных различий между нами просто быть не может!

– Может, еще как может, – ответила Цапля. – Впрочем, вы и сами знаете это не хуже меня. Для примера сравните свое детство с юными годами ребят в трущобах Бразилии. Или, что еще нагляднее, с нежным возрастом другого английского ребенка, из гораздо менее обеспеченной семьи, но при этом горячо любимого.

Глаза Жаба заблестели от невыплаканных слез.

– Каждый из них выработал собственные, уникальные представления о мире, радикально отличающиеся от ваших. Теперь понимаете?

– Теперь да, – ответил Жаб. – Например, если взять фотоаппарат и запротоколировать с его помощью один день из нашего с ними детства, снимки получатся абсолютно разные, так?

– Совершенно верно, – сказала Цапля. – Но не забывайте, что в данном случае мы говорим не о физическом мире, а о мире психологическом, внутреннем, сотканном из чувств и эмоций, формирующемся на основе жизненного опыта, приобретаемого на раннем этапе жизни. Ее первые годы оказывают на ребенка столь яркое и могучее влияние, что на их основе у него формируются уникальные, свойственные лишь ему одному представления о мире.

С этими словами Цапля похлопала себя по груди и добавила:

– Иными словами, окружающий мир находит пристанище вот здесь и становится нашим внутренним. Эти воззрения, какими бы они ни были, будут влиять на ваше поведение до конца жизни, делая вас счастливым либо несчастным. Пока вы живы, так будет продолжаться всегда. Разве что…

Здесь она посмотрела Жабу прямо в глаза.

– …вам не захочется измениться.

– Вы продолжайте, продолжайте, – сказал на это пациент. – Уж моя-то жизнь точно не обусловлена теми ранними годами. Я тогда только начинал жить, и с тех пор чего со мной только не было. Прошел через череду самых волнительных, а порой и пугающих событий, оказавших на меня самое решительное влияние.

– Боюсь, что окольным путем здесь не пройти, – произнесла Цапля, – в жизни в обязательном порядке есть начало, середина и конец. И начало, по вполне понятным причинам, воздействует на все последующие этапы. Как следствие, видение мира формируется на основе опыта, приобретенного нами в глубоком детстве.

– Я никак не могу переварить до конца эту мысль о «видении мира», – пожаловался Жаб. – Не могли бы вы растолковать мне ее подробнее?

– Да, думаю, могла бы. – ответила Цапля. – Представьте, что в первые годы, в четыре-пять лет, вы пытаетесь ответить на два вопроса.

– Какие еще два вопроса? – подозрительно спросил Жаб.

– Первый звучит так: «Что я думаю о себе? Со мной все в порядке?» А вот и второй: «Что я думаю о других? С ними все в порядке?»

Когда Жаб задумался над этими экзистенциальными сентенциями, в комнате воцарилась тишина.

– И кто же эти два вопроса мне задавал? – наконец спросил он.

– Сама жизнь, – ответила Цапля, – и в особенности процесс ее познания вами.

– А что вы в точности подразумеваете под этим вашим «в порядке»?

– «В порядке» означает где-то конкретно хорошо, «не в порядке» – где-то конкретно плохо.

– И как же я мог ответить на эти вопросы? – спросил Жаб. – «Да» на один и «нет» на другой?

– Совершенно верно, – ответила Цапля. – Поскольку на каждый из них можно ответить либо положительно, либо отрицательно, в результате у нас получается четыре потенциальные комбинации. Давайте мы их изобразим.

Она подошла к флипчарту, взяла мелок и написала:

– Это понятно? – спросила Цапля.

– Что-то я не поспеваю за вашей мыслью. Вы не могли бы изъясняться яснее?

– Давайте я изображу это в виде диаграммы, – предложила психотерапевт, – не исключено, что с ее помощью вы разберетесь быстрее.

И с этими словами изобразила следующую схему:

– Как видите, – продолжала Цапля, – четверти нашей диаграммы определяют четыре жизненные позиции, которые я только что описала. Сейчас мы каждую из них проанализируем и уточним ее значение.

– А почему это так важно? – спросил Жаб, нетерпеливо ерзая в кресле и всем своим видом давая понять, что принимает слова психотерапевта в штыки. – Даже если все обстоит именно так, хотя я понятия не имею, с чего вы это взяли, почему сейчас это так важно? В конце концов, в возрасте трех-четырех лет я действительно мог занять одну из этих так называемых позиций, однако теперь, когда мне уже…

Жаб вдруг осекся, но тут же продолжил:

– Когда я повзрослел, это, по-видимому, больше не имеет к делу ни малейшего отношения.

Он, что любопытно, никогда не называл своего точного возраста, которого Цапля в итоге так и не знала.

– Мой дорогой Жаб, – терпеливо ответила на это психотерапевт, – весь вопрос в том, что это не что иное, как жизненные позиции. Выработав их в детстве, мы придерживаемся их всю дальнейшую жизнь. Они становятся самой сутью всего нашего бытия. С этого момента мы строим свой мир, который лишь поддерживает и утверждает такого рода верования и ожидания. Иными словами, превращаем нашу жизнь в пророчество, сбывающееся само по себе.

– Погодите, – произнес Жаб, – вы меня опять запутали. Я думал, что пророчество представляет собой то, что должно сбыться. Как у Исайи, Осии и прочих древних библейских пророков.

– Правильно, – согласилась Цапля, – только в этом случае мы сами контролируем события, чтобы оно обязательно воплотилось в жизнь, заботясь, чтобы мир в полной мере соответствовал нашим ожиданиям.

– Да каким, черт возьми, образом это вообще можно делать? – не без удивления в голосе спросил Жаб. – Мы же не знаем, что случится в будущем, а раз так, то и влияния на него оказывать не можем. Даже если факты не вызывают сомнений, знать наверняка, что именно произойдет, не дано никому.

Посещая не один год скачки, Жаб приобрел немалый опыт, доказывающий истинность этих слов.

– Думаю, если я подкину здесь некую новую идею, вам будет легче, – сказала Цапля, подошла к флипчарту и, не дожидаясь ответа Жаба, написала: «Неотвратимые последствия».

Пациент сосредоточенно нахмурил брови и спросил:

– Не могли бы вы на конкретном примере объяснить, что здесь имеется в виду?

– Разумеется, – ответила Цапля. – Каковы будут неминуемые последствия, если перебрать спиртного?

– Окосеешь, надо полагать, – сказал Жаб, которому не раз приходилось хватить лишку.

– И все? – спросила Цапля.

– На следующий день будешь чувствовать себя хуже некуда. Похмелье замучает. Вы это хотели сказать?

– Совершенно верно, – подтвердила его догадку Цапля. – Все это неизбежные последствия злоупотребления спиртным. Таким образом, можно с уверенностью сказать, что посредством подобного метода можно определять будущее. Если вы, к примеру, напьетесь, считая, что жизнь обошлась с вами как с врагом, лишив даже толики радости, то благодаря этому завтра гарантированно сбудутся все ваши самые мрачные прогнозы – лучшего способа для этого просто не сыскать. В итоге получается, что вы творите пророчество, сбывающееся само по себе.

– Но послушайте, – возразил Жаб, – да, я действительно могу опрокинуть с друзьями пару стаканчиков и назавтра проснуться с тяжелой головой, но разве это повод все так пространно объяснять?

– Конечно же, нет, – ответила Цапля, – в данном случае я лишь описываю модель поведения, к которой мы регулярно прибегаем в течение длительного периода времени, может, даже всю жизнь. По сути, данная конкретная игра называется «алкоголизм».

– Игра! – воскликнул Жаб. – Ну, знаете, лично я так точно не думаю.

– Имеется в виду игра психологическая, – ответила Цапля, – одна из тех, которые приведены в знаменитой работе Эрика Берна «Игры, в которые играют люди», выделяющей и описывающей таковых около сотни. Все они влекут за собой неизбежные последствия – увлекаясь ими, вы в конечном счете чувствуете себя скверно и забываете, что такое счастье.

– А вы можете привести мне еще какой-нибудь пример такой игры? – спросил Жаб.

– Да сколько угодно, – ответила Цапля, – но прежде чем двигаться дальше, мне нужно, чтобы вы ответили на следующий вопрос: какую идею, обладающую первостепенным значением, мы теперь должны будем первым делом рассмотреть?

Жаб попытался немного поразмышлять, Цапля спросила его об этом так стремительно, что он даже смешался.

– Погодите… Я опять не поспеваю за вашей мыслью.

– Да ладно вам, Жаб, – нетерпеливо сказала Цапля, – кроме вас, у меня сегодня есть еще куча других дел. Что касается ответа, то он лежит на поверхности. Так что думайте, дорогой мой, думайте!

Пациент почувствовал себя школьником, услышавшим вопрос, на который ему ровным счетом нечего сказать.

– И туго же вы соображаете, – произнесла Цапля, – неужели вообще не обращаете внимания на то, что я говорю?

Жаб пробормотал, что не может взять в толк, что конкретно подразумевал этот вопрос, но Цапля вдруг захохотала.

– Ну что, понравилась вам эта игра?

– Мне кажется, что задавать мне с такой стремительностью подобный вопрос просто нечестно, – произнес Жаб, угрюмо насупившись. – Я понятия не имел, как на него отвечать. И из-за вас почувствовал себя полным идиотом.

– Прошу прощения, – ответила Цапля, – но это была игра.

– В самом деле? – удивился Жаб, по-прежнему недовольно пыхтя. – И как же она называется – эта ваша, с позволения сказать, игра?

– Она называется «Угадай, о чем я думаю». Учителя годами играют в нее с учениками, и победа, естественно, всегда остается за ними. Студенты при этом неизменно чувствуют себя дураками, в точности как только что вы, а преподаватель одерживает верх над несведущими воспитанниками, тем самым доказывая свое превосходство. Должна признать, – добавила Цапля, – я даже не догадывалась, что вы такой сильный игрок. Просто перешла прямо к делу, без всяких околичностей.

– Но тогда получается, что об «игре забавы ради» речь в данном случае не идет, так? – спросил Жаб. – Это же просто ужас какой-то.

– В этом вы правы. Каждая такая игра по сути своей несправедлива, а ее результат, как правило, не столько волнителен, сколько драматичен. Решая фактические вопросы, мы внешне полагаем, что с ними все понятно, но наша мотивация в этом случае носит куда более глубинный, скрытый характер. В игры такого рода играют на двух уровнях. Первый – социальный, здесь все вроде бы честно и открыто. Второй – психологический, где уже задействована потайная мотивация. Вот где творится подлинная несправедливость. И без приложения в виде отрицательных эмоций здесь не обойтись.

В комнате повисла тишина, которую долго-долго никто не нарушал. Жаб чувствовал, что полностью выбился из сил. На одном уровне ему хотелось подвергнуть все эти идеи логическому осмыслению, но на другом, подсознательном и более глубоком, они входили в непосредственный контакт с самим его «я», порождая смятение чувств. Он жаждал остаться в одиночестве, чтобы новые мысли завладели им без остатка и увели в нужном направлении. Куда именно, не знал, лишь чувствовал, что в направлении его дальнейшего личностного роста.

– На сегодня, думаю, будет достаточно, – произнесла Цапля, видя, что ее пациент глубоко погрузился в себя и занялся самоанализом.

На том сеанс закончился. Однако на пути к двери Жаб повернулся к ней и сказал:

– Знаете, у меня в голове какая-то каша. Да, я знаю, все эти идеи об играх и жизненных позициях чрезвычайно важны, но мне нужно время для их дополнительного анализа. У меня такое ощущение, будто вы прошли лишь по самому краешку некоей территории, которая мне совершенно неведома.

– И это чистая правда, – ответила Цапля, – идеи такого рода с одной стороны важны, с другой – довольно трудны для понимания. Сегодня у вас с ними состоялось только первое знакомство. Давайте во время нашей следующей встречи остановимся на них более подробно, в первую очередь на психологических играх. Если вы, конечно, не против.

– Спасибо, – ответил Жаб. – Именно этим я и сам хотел заняться. До встречи через неделю.

И вышел.

14. Игры в игры, или Победитель терпит поражение по всем фронтам

– Дабы извлечь максимальную пользу, вам следует осознать, что между играми, в которые мы играем, и нашими жизненными позициями существует прямая связь, – произнесла Цапля в начале их следующего сеанса. – Вы же не забыли четыре жизненные позиции, правда?

– Помню все назубок, – ответил Жаб, подошел к висевшему на стене флипчарту, перевернул несколько листов и открыл диаграмму, начертанную Цаплей на минувшей неделе.

– Отлично, – продолжала психотерапевт, – здесь отчетливо видны четыре жизненные позиции, по одной в четверти. Я предлагаю по очереди рассмотреть каждую из них, чтобы понять, к какого рода играм будут больше всего склонны те, кто ее придерживается. Как вам такой подход?

– Как по мне, так просто великолепен, – ответил Жаб. – А я могу выбрать, с какой жизненной позиции начать?

– Ну конечно же, – ответила Цапля, – вперед.

Жаб повернулся, открыл чистый лист бумаги и написал: «Я не в порядке; вы в порядке».

– А теперь объясните, что это на деле означает.

– Здесь речь идет о модели поведения индивидуума, который придерживается о себе не самого высокого мнения и при этом считает, что окружающие лучше его.

– А в чем именно лучше?

– Да практически во всем, – ответила Цапля. – На фоне заниженной самооценки мы полагаем, что с нами самими жизнь обошлась далеко не лучшим образом, в то время как с другими гораздо лучше. В общем случае те, кто придерживается подобной жизненной позиции, считают себя жертвами судьбы и играют в игры, помогающие им в действительности таковыми быть.

– Например? – спросил Жаб.

– «Как же мне не везет», – ответила Цапля.

– Как это? – удивленно спросил Жаб.

– Это так называется игра. А играют в нее те, кто считает себя несчастными и в любой момент готовы снабдить вас длинным перечнем напастей, которые с ними когда-либо произошли. Некоторые, к примеру, в своих злоключениях винят дом, в котором живут, а то и его расположение на мнимых энергетических линиях земли, попутно веря всем без исключения предрассудкам, пророчащим беду, типа разбитого зеркала или просыпанной соли.

– Но мы ведь и в самом деле можем быть несчастны, разве нет? – спросил Жаб. – Я, например, в жизни не выигрывал в лотерею и не думаю, что это у меня когда-либо получится.

– Здесь речь идет о вещах гораздо более серьезных. Я говорю о тех, кто изо всех сил отбирает и запоминает только все скверное и плохое, напрочь забывая хорошее и не принимая его в расчет.

– Такая жизнь, надо полагать, сплошная тоска, – сказал Жаб.

– Справедливое замечание, – ответила на это Цапля, – ведь те, кто придерживается подобной жизненной позиции, действительно страдают от депрессий. Им кажется, будто их жизнь находится под влиянием злых сил, из-за чего они не могут ее контролировать, в итоге терзаясь от тревоги и чувствуя себя ни на что не годными.

– А как насчет других игр? – после недолгого молчания спросил Жаб.

– БЯН, – ответила Цапля.

– Ну эту-то я помню, – тут же отозвался пациент. – Это расшифровывается «бедный я, несчастный», на одном из предыдущих сеансов вы обвинили меня, что я в нее играю!

– Да, я действительно о ней упоминала, хотя вас, насколько мне не изменяет память, ни в чем не обвиняла, – возразила Цапля. – Моя задача – не обвинить вас, а помочь понять, в какие игры вы сами играете, чтобы в итоге от них можно было отказаться.

– И вы действительно считаете, что я играю в эту игру? – спросил Жаб.

– А вы как думаете? – ответила вопросом на вопрос Цапля. – Вам не кажется, что, когда мы только начинали вместе работать, вас как-то одолел приступ самой острой жалости к себе?

– Да, вы совершенно правы. Я действительно считал, что ко мне все придираются и изводят, особенно когда вернулся домой после своих похождений. В тот момент действительно чувствовал себя подавленным и ни на что не годным. Мне всегда хотелось, чтобы окружающие только и делали, что любили меня, что бы я ни делал.

– А вот это уже другая игра, – сказала Цапля.

– Это какая же?

– «Любите меня, что бы я ни сделал». Некоторые безобразничают и влипают в самые разные истории только для того, чтобы понять, как далеко можно зайти перед тем, как их перестанут прощать и начнут отвергать. «Вот оно, – могут сказать они, – доказательство того, что я полная дрянь или дурак».

– В моем случае такие игры чрезвычайно опасны, – сказал Жаб, – ведь, когда от тебя отказывается тот, кого ты любишь, тебе становится совсем одиноко и тоскливо.

– Согласна, – ответила Цапля, – вот до вас и стало доходить, насколько опасны эти игры и сколь серьезный вред здоровью они могут нанести.

Они затихли и глубоко задумались.

– А как по-вашему, какой самой экстремальной линии поведения может придерживаться тот, кто считает, будто с ним все «не в порядке»?

– Вы имеете в виду самоубийство? – тихо спросил Жаб.

– Да, – продолжала Цапля. – Вы не подумайте, я никоим образом не хочу сказать, что каждый, считающий себя «не в порядке», собирается наложить на себя руки. Но вам известно, что суицид занимает одну из лидирующих позиций среди причин смертности молодых людей в Англии?

– Нет, впервые слышу, – ответил Жаб, – хотя поверить могу вполне. Я и сам был в такой ситуации, чувствовал себя всеми брошенным и не мог утешиться. К тому же мне было очень страшно.

Он опять затих, вспоминая, как близко подошел тогда к краю пропасти.

– Как по-вашему, в каком эго-состоянии находятся те, кто играет в эти жертвенные игры? – после недолгого молчания спросила Цапля.

– Надо полагать, в состоянии «печального ребенка», – ответил Жаб.

И тут же с удвоенной энергией добавил:

– Нет, я скажу категоричнее. Точно в состоянии печального ребенка. Я говорю так, потому что знаю на собственном опыте.

И снова умолк.

– Может, перейдем к другой жизненной позиции? – немного погодя спросила Цапля и написала на флипчарте: «Я в порядке, вы не в порядке». – Скажите, Жаб, вы понимаете, что эта позиция означает?

– Думаю, да, – ответил тот. – Скорее всего, она описывает тех, кто считает себя лучше других. И я полагаю, что они играют в игры, позволяющие эту убежденность укрепить, правильно?

– Правильно, – ответила Цапля. – Обычно в такого рода играх игрок злится или как минимум осуждает и критикует окружающих. Те, кто придерживается данной жизненной позиции, зачастую занимают должности, наделяющие их авторитетом и властью, после чего и получают возможность играть в свои игры.

Она взяла мелок и написала на флипчарте следующую аббревиатуру:

– Что это, черт возьми, такое? – спросил Жаб.

– Это первые буквы названия игры. Расшифровываются как «Вот я до тебя и добрался, сукин ты сын».

– Звучит как самое настоящее уродство, – заметил Жаб, весьма ревностно относившийся к корректному использованию английского языка.

– Согласна, – не стала противоречить ему Цапля, – сама игра по своей сути тоже уродлива.

– И в чем же она состоит? – спросил Жаб.

– Видите ли, – произнесла психотерапевт, – чаще всего в такие игры играют на работе. Перво-наперво тот или иной сотрудник совершает ошибку, как вы понимаете, такое отнюдь не редкость. Начальник ее замечает, вызывает нерадивого подчиненного к себе в кабинет и устраивает ему разнос с угрозами и криками, явно несоразмерный с допущенной оплошностью. Как видите, эта игра позволяет злому индивидууму злиться, внешне вроде даже по праву, таким образом утверждая свою жизненную позицию «Со мной все в порядке; с вами нет». Благодаря этому он может доказать две вещи: во-первых, что окружающие в общем случае некомпетентны и на них совершенно нельзя положиться; а во-вторых, что наказать и выпороть их должен не кто-то, а именно он сам. «В противном случае, – говорит он, – кто-то может решить, что ему все сойдет с рук!»

– Ого! – воскликнул Жаб. – Сочувствую всем, кто вынужден играть с ним в такие игры. Это явно напоминает мне отца, каким он запомнился мне в детстве. И не только. Теперь я отчетливо понимаю, что ВЯДТДСТС была одной из его любимейших игр.

– К сожалению, она все больше и больше набирает обороты, особенно в корпоративном секторе, – ответила Цапля. – Начальнику, облеченному властью, ничего не стоит воплотить в жизнь свои фантазии, представив себя в роли карающего отца, и вести себя с персоналом подобно капризному ребенку. В газетах полно репортажей о примерах подобного буллинга. В вашем случае вы не могли по этому поводу ни к кому обратиться.

Те, кто придерживается позиции «со мной все в порядке, с вами нет», играют и в другие игры, которые нетрудно узнать, – продолжала Цапля. – Например, «Ну почему ты вечно меня подводишь?»

– Боже правый! – воскликнул Жаб. – Опять отец. Он без конца мне так говорил.

– Или играл в эту игру, – поправила Цапля.

– Да-да, – ответил пациент, – он и в самом деле регулярно со мной в нее играл. И это неизменно срабатывало. В конечном счете я чувствовал себя кругом виноватым и никчемным, а он утверждался в моей никчемности и чувствовал себя существом высшего порядка. Как думаете, Цапля, так оно и было?

– Боюсь, что да, – ответила психотерапевт. – Данная игра всегда укрепляет чувство морального превосходства и нередко сопровождается другой, которая называется «Да как ты смеешь?».

– У меня складывается ощущение, что сторонникам жизненной позиции «я в порядке, а вы нет» всегда надо на кого-нибудь нападать или порицать.

– Вы попали в самую точку, – подтвердила его догадку Цапля. – Это настоящие гонители, при первой же возможности создающие ситуации, которые предоставляют им возможность судить или наказывать других. Здесь уместно задуматься над вопросом об их собственных внутренних гонителях, заставляющих себя так вести.

Она немного помолчала и спросила:

– Как по-вашему, до каких крайностей в поведении могут дойти те, кто придерживается жизненной позиции «я в порядке, вы нет»?

– Думаю, до убийства, – ответил Жаб, чуточку подумав.

– Правильно, – ответила Цапля. – К счастью, так далеко заходят очень и очень немногие. Но вам наверняка не раз приходилось слышать, как кто-то, отзываясь о начальнике, говорил: «Работать с ним – сущее убийство!» По сути, так оно и есть.

– Значит, сторонники этой жизненной позиции играют в свои игры в эго-состоянии родителя? – задумчиво протянул Жаб.

– И не просто родителя, а родителя-критика, – поправила его психотерапевт. – Им ничего не стоит устроить разнос, чтобы побыстрее себя же и разозлить, они без конца стремятся судить окружающих, руководствуясь совершенно немыслимыми стандартами. Вполне естественно, что порой они могут выставлять себя в ипостаси родителя-кормильца, в таких случаях говоря что-нибудь вроде «мне от этого даже хуже, чем тебе», или «я делаю это ради твоего же собственного блага», хотя большинству из нас не составляет никакого труда уловить скрывающееся за этими словами лицемерие. Вместе с тем в отношении тех, кто занимает данную позицию, установлен один небезынтересный факт, – продолжала Цапля. – Они очень редко страдают от депрессии, если страдают вообще.

– Почему это? – удивился Жаб.

– Да потому, что гнев представляет собой великолепный защитный механизм от тягостных мыслей, – ответила психотерапевт. – Злые индивидуумы никогда не чувствуют за собой вины, потому что всегда перекладывают ее на плечи других. Оберегая себя, они проецируют на других свои внутренние страхи, чтобы сердиться на них, но никак не на себя.

Увидев на лице Жаба замешательство, Цапля поспешила добавить:

– Давайте я объясню свои слова на конкретном примере. Представим, что индивидуум, выступающий с жизненной позиции «я в порядке, вы нет», вызвал такси, но оно так и не пришло. Как, по-вашему, он после этого будет себя чувствовать?

– Наверное, страшно разозлится, – ответил Жаб, – я так и представляю, как Барсук бесится и играет в игру ВЯДТДСТС, общаясь с таксопарком по телефону.

– Совершенно верно, – произнесла Цапля, – а теперь представьте, что в такой же ситуации оказался индивидуум, придерживающийся позиции «я не в порядке, вы да». Как он будет себя при этом чувствовать?

Немного подумав, Жаб сделал выводы, хотя они ему совсем не понравились.

– Злиться точно не станет… – ответил он. – Даже не знаю, как он после такого поступит.

Тогда Цапля видоизменила условия задачи.

– В таком случае, Жаб, представьте, что это произошло с вами. Вы ждете такси, но оно все не приходит. Каково вам будет в этот момент?

– Думаю, я затоскую и начну терзаться вопросом, почему водитель обо мне позабыл, – после недолгих размышлений ответил Жаб. – Вероятно, решу, что у него много других клиентов, а я оказался в самом конце списка.

Потом чуть помолчал и добавил:

– Не исключено, что начну обвинять себя, что не смог толком ни о чем договориться.

– Разницу видите?

– Вижу, конечно, вижу, – резко бросил Жаб. – И какой вывод из этого мне следует сделать? Что мне, как и Барсуку, тоже надо беситься, говорить окружающим все, что я о них думаю, и исступленно орать? Вы это хотите сказать?

Потом на несколько мгновений умолк, но тут же посмотрел Цапле прямо в глаза и добавил:

– В вашем представлении я «не в порядке» и вы считаете меня полной тряпкой, так?

– Ничуть, – ответила психотерапевт, – представления такого рода нельзя использовать для навешивания ярлыков, чтобы потом набрасываться и оскорблять окружающих. Это всего лишь модель, позволяющая разобраться в поведении, в первую очередь в нашем собственном.

– А ведь вы, похоже, себя сейчас защищаете, – произнес Жаб, – притом что я даже не думаю на вас нападать. Но должен признаться, что вы меня действительно разозлили. У меня внутри уже некоторое время все кипит, и мне так и хочется выпустить наружу эмоции.

Цапля удивилась, хотя сделала все, чтобы этого не показать.

– Вы постоянно подводите меня к тому, чтобы я признал собственные неудачи и ошибки, – продолжал пациент, – но ни разу не сказали напрямую, какого сами обо мне мнения. Только и повторяете: «Что вы, Жаб, об этом думаете?» да «Как вы, Жаб, себя чувствуете?». Но даже намеком не говорите, как относитесь ко мне, хотя и считаетесь квалифицированным психотерапевтом, что бы этот термин ни означал. А порой даже ведете себя аккурат как мой отец. Знаете, у меня все это уже в печенках сидит!

С этими словами он откинулся в кресле и дерзко посмотрел психотерапевту прямо в глаза.

Воцарилась гробовая тишина.

– И что вы намерены со всем этим делать? – спросила наконец Цапля.

Жаб буквально взорвался.

– Опять вы за свое. Опять вопросы, вопросы и снова вопросы. Позвольте заметить, что они мне уже просто осточертели.

Он посмотрел на психотерапевта с таким видом, будто сам удивлялся своей наглости. В его груди гулко билось сердце, но даже не думало сбиваться с ритма. Он понял, что действительно злится, но при этом всецело держит себя в руках. Еще до него со всей ясностью дошло, что несколько мгновений назад ему удалось совершить поступок исключительной важности, каким-то непонятным образом касавшийся как Цапли, так и его собственного отца.

Если совсем честно, то какую-то частичку его «я» произошедшее очень напугало. Он ведь не только нагрубил Цапле и дал ей отпор, но и в каком-то смысле низверг. Причем все это как-то было связано с его отцом. Он вдруг понял, что ему больше не обязательно играть роль покорного раба. У него есть полное право на самоутверждение, равно как и право говорить все, что думаешь. С другой стороны, он прекрасно понимал, что потом придется разбираться с новой ситуацией, которая неизбежно за всем этим последует. Например, как теперь вести себя с Цаплей?

– Мне жаль, что все так получилось, – сказал он. – Но просить прощения у вас я не собираюсь. Просто уже давно хотел вам высказать все в лицо, а теперь решил, что сейчас для этого самый подходящий момент. Вы меня понимаете?

– Думаю, да, – ответила Цапля. – Вы хотите, чтобы вам отпустили грехи?

– Нет, – возразил Жаб. – Я лишь отстаиваю то, что сказал. На этом, полагаю, наши сеансы можно считать законченными?

– Вероятно, да, – ответила Цапля. – Хотя я бы хотела встретиться с вами еще раз.

– Зачем это? – спросил Жаб. – Я ведь и правда чувствую, что нашей совместной работе пришел конец.

– Так оно и есть, – ответила Цапля. – Вопрос лишь в том, что мы еще не поставили в ней точку. О еще одной, последней встрече я прошу вас по двум причинам. Во-первых, хочу, чтобы вы обобщили все приобретенные здесь познания и решили, что с этим делать дальше. Иными словами, как вы намерены изменить свою жизнь.

– Ладно, с этим я согласен, – сказал Жаб. – А вторая причина?

– Мне кажется, нам стоит осмыслить новые отношения между нами, формирующиеся на данном этапе, и попытаться понять, что произошло.

– Будь по-вашему, – ответил Жаб и тут же добавил: – Спасибо вам, Цапля.

После чего с серьезным видом пожал психотерапевту руку и ушел.

15. Последний сеанс

Возвратившись в Холл, Жаб первым делом решил заглянуть в ежедневник. До недавних пор он практически лежал без дела и пользовался Жаб им, разве что когда вносил сведения об очередном сеансе с Цаплей. Однако теперь, когда его общественная жизнь стала налаживаться, записей становилось все больше и больше. Погрузившись в состояние депрессии, незадолго до того, как его обнаружил Крот, Жаб испытал самую жуткую тоску. Время для него тянулось, словно безбрежная пустыня, напрочь лишенная ориентиров и целей. Каждый новый день приносил с собой единственно пустоту, напрочь лишая жизнь смысла. Чтобы хоть как-то упорядочить свое существование, он ежедневно гулял, а сеансы психотерапии стали вехами, пусть даже и самыми незначительными и мелкими, отделявшими одну безликую неделю от другой.

Но со временем он почувствовал себя немного лучше, и все стало постепенно меняться. Порой ему казалось, что набиравшая обороты общественная жизнь отражает собой прогресс в развитии его внутреннего мира. На прошлой неделе, например, он сходил на ежегодное общее собрание крикетного клуба «Бэнксайд», президентом которого его единогласно переизбрали. Подходя и здороваясь с ним, все радовались, что теперь он выглядит гораздо лучше.

Ему подарили новый клубный галстук, выдержанный в лимонно-зеленых, розовато-лиловых и шоколадных тонах, что, с одной стороны, удивило его, с другой – очень обрадовало. Когда он снял старый и надел новый, это встретили возгласами одобрения, наполнив его душу самыми теплыми чувствами. Кроме того, он понял, что все субботы в грядущем сезоне будет посвящать крикету, и внес в ежедневник соответствующий пункт. В пустыне его одиночества вновь стали расцветать цветы. Просмотрев ежедневник, Жаб увидел запись об обеде в отеле «Красный лев» через несколько недель и испытал радостное предвкушение. Приглашение Крыс прислал ему только вчера, указав, что обед намечается «праздничный». Не зная толком, по какому поводу торжество, Жаб позвонил ему и спросил, что они собираются отмечать. К его величайшему изумлению, тот ответил: «Как что? Твое выздоровление, конечно же, там соберутся буквально все!»

Но больше всего о смене Жабом жизненной позиции свидетельствовали записи из категории «Мои новые начинания». Раньше он считал, что в принципе не совместим с работой, главным образом из-за детских и юношеских страхов перед трудом на пивоварне по принуждению отца. Но, поразмышляв над своими сеансами с Цаплей, Жаб понял, что для дальнейшего улучшения и развития ему необходима цель, а для цели требуется работа. Доставшееся в наследство состояние слишком долго ограждало его от необходимости трудиться, подрывая внутренние силы и ресурсы, будто у спортсмена, позабывшего о тренировках. Однако теперь он чувствовал себя совсем иначе – ему хотелось вступить в борьбу и одержать победу!

Постепенно и неторопливо Жаб стал строить планы на будущее, что в итоге привело к встрече с парой старых знакомых, теперь работавших в Сити. Кроме того, он сходил к представителям банка, всегда обслуживавшего интересы их семьи, впервые за все время внимательно присмотрелся к счетам и понял, в сколь плачевном состоянии находились Жабо-Холл и его владения.

Все это сподвигло его задуматься, чем ему в действительности хотелось бы заниматься. Постепенно в голове сформировалась мысль: он должен открыть собственное дело!

Когда ему позвонила Цапля, к его удивлению попросив перенести следующий сеанс на более поздний срок, он даже не расстроился. Та извинилась и предложила встретиться недели через три. Жабу, по сути, это подходило как нельзя лучше, потому как в этот период он как раз проводил в рамках реализации нового проекта разнообразные встречи, на которые требовалось дополнительное время. В итоге они сговорились увидеться утром того самого дня, когда друзья пригласили Жаба на обед. Записи об этих двух мероприятиях он внес в ежедневник, обведя каждое из них кружком, дабы подчеркнуть значимость.

Проснувшись на рассвете, Жаб немного полежал в постели, размышляя, как может пройти последний сеанс с Цаплей. Этой встречи он немного побаивался – как и Цапля, хотя пациент ничего об этом не знал. После их предыдущего разговора три недели назад сложилась довольно любопытная ситуация, которую никто из них толком не понимал. Жаб осознавал, что разозлился на Цаплю, но самообладания все же не потерял. Та, в свою очередь, видела, что пациент дал ей отпор, хотя до этого в склонности к бунту замечен не был, и ей, как специалисту, это казалось очень значимым. Так или иначе, это событие, важное и результативное, изменило характер их взаимоотношений. Но как ситуация будет развиваться дальше, никто из них с уверенностью сказать не мог.

После завтрака Жаб, увидев, что на дворе стоит дивное утро, решил поехать на велосипеде и немного погодя уже катил по тропинкам в «Цаплино гнездовье». А вскоре прислонил велосипед к стене и в последний раз позвонил в дверь. Когда психотерапевт ему открыла, они сухо поздоровались и устроились на привычных местах.

– Ну что, Жаб, сегодня у нас с вами последний сеанс.

– Верно, – ответил тот, – хотя от мысли, что сегодня мы видимся в последний раз, я чувствую себя как-то странно.

– Вам известно, сколько раз мы с вами встречались?

– Собственно говоря, да, – ответил Жаб. – Я просмотрел ежедневник. Если не считать первого сеанса, весьма и весьма неудачного, мы с вами общались здесь десять раз. Хотя мне кажется, что больше.

– В самом деле? – спросила Цапля. – Да, меня тоже не покидает ощущение, что с тех пор, как вы впервые пришли сюда и я спросила вас о самочувствии, прошло очень много времени. Помните, что тогда с вами было?

– Еще как помню, – ответил Жаб, – я расплакался, а на шкале чувств расположил себя где-то между единицей и двойкой.

– Но сегодня явно выглядите намного веселее, – произнесла Цапля, – притом что на первом сеансе являли собой живое воплощение уныния и тоски. Теперь же вид у вас весьма бодрый и счастливый.

Жаб и правда лучился благополучием. У него окрасились румянцем щеки и прояснился взор больших сияющих глаз. На нем был недавно купленный костюм в клетку, дополняемый новым клубным галстуком.

– И как же вы чувствуете себя сейчас? – спросила Цапля.

– Я ждал, что вы зададите мне этот вопрос, – с улыбкой ответил Жаб. – Разумеется, неизмеримо лучше. Ко мне вернулся аппетит и здоровый сон. Знаете, одно время я спал хуже некуда и просыпался ни свет ни заря. Вы не знаете почему?

– Точную причину назвать сложно, но считается, что бессонница принадлежит к числу симптомов у тех, кто страдает от депрессий, – ответила Цапля. – По моему личному убеждению, это связано с внутренними страхами. Когда вы себя подобным образом чувствуете, в ваше сознание закрадываются тревожные мысли, не давая расслабиться. Они выступают в роли своеобразного тревожного звоночка в душе, предупреждающего, что у вас все не так, в надежде, что вы с этим что-нибудь сделаете.

– Похоже, вы правы, – сказал Жаб, немного поразмышляв. – Вместе с тем сейчас я стал намного энергичнее. Не в физическом плане, но в душевном. Притом что раньше даже не мог ничем взаправду заинтересоваться, потому как для этого требовалось слишком много сил. Знаете, мне даже газету читать удавалось с большим трудом. А вот сейчас все по-другому. Я стал строить планы на будущее. Это не просто благие намерения по типу решений, которые мы принимаем на Новый год, а конкретные проекты, с подробными деталями и графиком.

– Отлично, – произнесла Цапля. – Ну и как вы себя с учетом всего этого чувствуете?

– Знаете, – сказал Жаб, – мой ответ, конечно же, может показаться банальным, но я счастлив. С нетерпением жду каждого следующего дня, сулящего новые волнительные возможности, хотя еще совсем недавно считал все полной бессмыслицей. Это ведь и есть настоящие перемены, правда?

– Вне всяких сомнений, – подтвердила его слова Цапля. – И как бы вы сегодня оценили свое состояние на Термометре чувств?

– На девять баллов, – без промедления ответил Жаб. – Мог бы и на десять, но эту цифру лучше оставить на потом – на тот случай, если жизнь станет еще лучше.

– А отношение к окружающим у вас как-то изменилось? – спросила Цапля.

– Странно, что вы меня об этом спрашиваете, – ответил Жаб. – Не знаю почему, но на момент нашей первой встречи я напрочь утратил интерес к друзьям и тому, чем они занимаются. По сути, в моем представлении они превратились чуть ли не в гонителей. Но теперь я, конечно же, ничего такого к ним больше не испытываю и проявляю к их жизни живейший интерес.

Он мгновение помолчал и добавил:

– Надеюсь, они тоже принимают во мне такое же участие.

Он поведал Цапле об обеде и о планах поделиться на нем новостями с друзьями.

– И суицидальных мыслей у вас, стало быть, больше нет? – сказала Цапля, не столько спрашивая, сколько констатируя факт.

– Даже близко, – ответил Жаб. – Теперь я гораздо больше могу воспринимать жизнь такой, какая она есть. Но того, как мне было плохо, тоже не забуду уже никогда. Те дни запечатлелись в моей памяти навсегда своеобразным напоминанием тех крайностей, до которых нас может доводить судьба.

И он с торжественным видом откинулся в кресле.

– А как бы вы сейчас себя описали? – спросила после некоторой паузы Цапля.

Жаб встал, подошел к флипчарту и нашел лист с диаграммой жизненных позиций.

– «Я в порядке; вы тоже в порядке». Может такое быть? Для меня это сродни искушать судьбу, но именно так я себя и чувствую.

– Мужественный выбор, – произнесла Цапля.

– При чем здесь вообще мужество? – спросил пациент. – Я ведь и правда себя так ощущаю.

– Мужественный по той простой причине, – продолжала психотерапевт, – что, определяясь в его пользу, вы не только делаете выбор, но и берете на себя определенные обязательства, причем на всю жизнь.

– Что именно вы хотите этим сказать? – озадаченно поинтересовался Жаб.

– Я это к тому, что жизненная позиция «я в порядке; вы тоже в порядке» представляет собой состояние не статичное, но динамичное. Заняв ее, вы не можете просто взять и сказать: «Готово. У меня все получилось!» – с таким видом, будто совершили только что восхождение на Эверест. Если вы в порядке и не видите ничего плохого в других, то должны постоянно демонстрировать это всем своим поведением и отношением к ближнему, причем как себе, так и окружающим. Помимо прочего, эта жизненная позиция никоим образом не обеспечивает защиту от рогаток и стрел злодейки-судьбы.

– Понятно, – произнес Жаб, – иными словами, вы хотите сказать, что жизненная позиция «я в порядке; вы тоже в порядке» по сути своей представляет акт веры?

– Да, именно это я и хочу сказать, – ответила Цапля. – Ее можно уподобить девизу гуманиста, который верит в себя и других, причем вера в Бога или в сверхъестественные силы ему для этого совсем не требуется.

– В ваших устах эти слова звучат как-то торжественно, – произнес Жаб.

– Если под «торжественно» вы подразумеваете «высокопарно», то я с вами не согласна, – ответила Цапля.

В комнате стало тихо. Наконец Жаб сказал:

– Вам не кажется, что наши с вами взаимоотношения изменились? Услышь я это еще совсем недавно, наверняка решил бы, что вы поднимаете меня на смех за какую-нибудь глупость. Но сейчас уже могу думать об этом, размышляя, согласен я с вами или нет. Это ведь и есть перемены, не правда ли?

– Совершенно верно. А как вы думаете, благодаря кому наши взаимоотношения претерпели такие изменения – вам или мне?

– Я знаю, какой будет правильный ответ, – с улыбкой сказал Жаб. – Вы наверняка хотите услышать от меня, что это стало возможным благодаря переменам во мне, и в весьма значительной степени я с этим согласен. Да, я действительно изменился – и это мне прекрасно известно. Стал гораздо меньше зависеть от вас и теперь могу бросить вам вызов, не опасаясь, что вы устроите за это взбучку.

После недолгой паузы он добавил:

– Но должен сказать, что вы, на мой взгляд, тоже изменились.

– В чем?

– Стали не так категоричны и несколько утратили склонность все критиковать. Одно время я постоянно смотрел на вас, выискивая на лице малейшие признаки порицания или одобрения. Хотя должен признать, что вы по большей части сохраняли бесстрастность и старательно скрывали свои чувства.

– И как тогда, с учетом только что вами сказанного, вы могли бы описать наши взаимоотношения во время сеансов?

– Не знаю, специально вы к этому стремились или нет, – ответил Жаб, – но большую часть времени я чувствовал себя ребенком, а в вас видел родителя. Часто попадал в зависимость от вас и всегда надеялся услышать мудрые слова, содержащие в себе ответ.

– Но я, надо полагать, ваших ожиданий не оправдывала? – произнесла Цапля.

– Это точно, – ответил Жаб. – Да, вы преподали мне множество уроков, впоследствии принесших огромную пользу, но готовых ответов никогда не давали. Хотели, чтобы я перешел в эго-состояние взрослого и сам ответил на свои вопросы – теперь мне это совершенно понятно.

Он вновь чуть помолчал и добавил:

– Но с недавних пор, особенно после предыдущего сеанса, из наших отношений ушла значительная толика того, что в моем развитии стало настоящей вехой.

– Любопытно это от вас слышать, – ответила на это Цапля, – ведь за время нашей совместной работы вам пришлось преодолеть путь, который я не могу назвать иначе как психологическое взросление.

– В каком смысле? – спросил Жаб.

– А в том, – ответила Цапля, – что во время первого визита сюда вы, в полном соответствии с вашим собственным описанием, пребывали в состоянии зависимости, будто ребенок. Без конца ожидали готовых ответов и поглядывали на меня в поисках признаков родительского одобрения. Я же, разумеется, старалась ничего такого не делать, возвращая мяч вам и постоянно спрашивая: «Что вы об этом думаете?» или «Как себя чувствуете?». И тем самым выводила вас из себя.

– Да еще как! – порывисто воскликнул Жаб. – Вы стали меня буквально бесить. Во время нашей последней встречи эта бурлившая внутри злость наконец выплеснулась наружу, впрочем, это вы и без меня знаете.

– Да, знаю, – сказала Цапля, – и теперь понимаю, что это стало очень важным шагом на пути вашего развития. Вы вели себя как взбунтовавшийся против родителей подросток. И храбро бросили мне вызов, когда маятник ваших чувств качнулся от зависимости в сторону гнева и желания меня осадить. По сути, повели себя как мятежник, любыми средствами противящийся власти других.

– В самом деле? – спросил Жаб. – Тогда с чего этому событию быть таким значимым для меня?

– Все дело в том, – ответила Цапля, – что вы переносили на меня свое отношение к собственному отцу. И бросая вызов мне, в итоге бросили вызов ему. По сути, нашли в себе мужество и силы действовать как взрослый, но не как ребенок. Таким образом выросли, перешли в эго-состояние взрослого, доказали свою состоятельность и стали действовать без оглядки на других.

– Понятно, – сказал Жаб, немного поразмыслив, – стало быть, вы думаете, что за время нашей совместной работы я сначала был зависимым, потом превратился в мятежника, который всячески противится власти других, и, наконец, обрел независимость. Правильно я говорю?

– Думаю, да, – ответила Цапля. – Психотерапия подразумевает работу не только с мозгом, но и с чувствами. Да, с помощью логического мышления действительно можно разобраться в поведении, по крайней мере в известных пределах, но, чтобы познать себя до конца, надо обязательно войти в контакт с собственными эмоциями. Как только вы сумеете их для себя прояснить, вам станет ясно, что чувства – это не какие-то дополнительные придатки, которые можно смело игнорировать, а сама суть вашего «я».

– Понятно, – задумчиво повторил Жаб. – То есть вы хотите сказать, что, разозлившись на вас во время нашего предыдущего разговора, я изменился благодаря тому, что по-настоящему дал волю чувствам?

– Да, так оно и есть, – сказала Цапля. – Вы проделали внутреннюю работу, и последовавшее за ней событие преподало вам отличный урок. Каждый раз, когда мы надлежащим образом даем волю своим чувствам, у нас появляются возможности для роста. Это не что иное, как процесс познания на собственном опыте, и именно так мы учимся всему с самого рождения.

– Учиться на чувствах… – произнес Жаб. – Это противоречит рациональному мышлению. А как же тогда все эти наши школы и университеты? Ведь они, жаждая помогать другим, призывают приобретать знания умом, но только не чувствами. Разве при решении конкретных проблем эмоции не должны оставаться в стороне?

– Все ваши слова – чистая правда, – ответила Цапля. – Зная это, сегодня любой прилагает массу усилий для достижения технического совершенства. В эту самую минуту все больше и больше управленцев решают технические проблемы невиданного ранее масштаба. И в сфере образования занято гораздо больше специалистов, чем раньше. Колледжей и бизнес-школ просто не сосчитать. Мир, в котором правят разум и коэффициент интеллекта, расширяется. Впервые за всю историю мы обладаем столь обширными познаниями о физическом мире…

Тут Цапля умолкла, потом тихо добавила:

– А как насчет мира чувственного разума, в котором правит коэффициент эмоций? Что мы вообще о нем знаем?

– Помнится, вы об этом как-то уже говорили, – сказал Жаб, – но тогда я ничего не понял. Что же в действительности означает этот коэффициент эмоций?

– Им обозначают понимание собственной внутренней жизни и умение ее контролировать. Как видите, к коэффициенту интеллекта это не имеет ни малейшего отношения.

– Что же тогда представляет собой индивидуум с высоким коэффициентом эмоций? – спросил Жаб.

– Если в двух словах, – ответила Цапля, – то он практически в полной мере познал себя и свои эмоции. Умеет держать в узде чувства и восстанавливаться после периодов горестей и тоски. Но что еще важнее, контролирует свою импульсивность и не сразу бросается вкушать удовольствия, что позволяет ему избегать необдуманных действий и решений.

– Хмм… – протянул Жаб. – Век живи, век учись. До самого последнего времени я не умел откладывать удовольствия на потом, что влекло за собой самые разнообразные проблемы. Но будем надеяться, что совместная работа с вами помогла мне немного развить эмоциональный интеллект.

Затем опять помолчал и спросил:

– Что-нибудь еще о коэффициенте эмоций вы добавить можете?

– Да, – ответила Цапля, – это касается понимания окружающих. Индивидуум, у которого этот показатель высок, может сразу определить, какие чувства испытывает его ближний. Эта способность, как вам известно, называется сопереживанием или сочувствием. Однако величайший талант, проистекающий из эмоционального интеллекта, заключается в налаживании хороших отношений с окружающими за счет должного понимания и восприятия их эмоций, равно как и надлежащей реакции на них. С учетом этого я, прежде чем закончить, хочу рассмотреть еще один, на этот раз последний момент.

Жаб неподвижно застыл и обратился в слух, жадно ловя каждое слово Цапли.

– Эмоциональный интеллект позволяет вам двигаться дальше в направлении личностного развития и роста – благодаря ему у вас появляется возможность перейти от состояния независимости к состоянию взаимозависимости.

– Как это? – спросил Жаб.

– Независимость, – ответила Цапля, – подразумевает, с одной стороны, определенную гордость за то, что ты можешь быть собой, с уникальными талантами и отличиями, с другой – готовность защищать эту новообретенную автономию по примеру какого-нибудь народа, который встал на собственный путь развития, избавившись от колониального прошлого. Ничего плохого в этом нет. Однако взаимозависимость требует не только зрелости и адекватной самооценки, но и столь же адекватной оценки других, несмотря на все наблюдаемые между нами различия. Взаимозависимость позволяет эффективно выстраивать отношения и взаимодействовать с окружающими как в общественной жизни, так и на работе.

– Я понимаю, однако…

Договорить фразу до конца пациент так и не смог – его неожиданно перебила Цапля.

– Боже мой, Жаб, взгляните на часы! Мы с вами общаемся уже лишних пятнадцать минут. Простите меня, пожалуйста, но мне, боюсь, надо уже торопиться, тем более что и у вас после нашего сеанса намечено еще одно мероприятие. Еще раз приношу извинения.

– Не волнуйтесь, все в порядке, – ответил пациент, – от нынешнего сеанса я получил подлинное удовольствие, и если немного опоздаю на обед, то ничего страшного не случится.

Они встали с кресел и вышли в коридор, где Жаб снял с вешалки и надел пальто.

– Да, Цапля, чуть было не забыл, – сказал он, сунул руку в карман и вытащил небольшой сверток в грубой оберточной бумаге.

– Это вам. Небольшой подарок в благодарность за ваши труды.

– Очень мило с вашей стороны, – произнесла Цапля, – можно я открою его прямо сейчас?

– Да, конечно, – ответил Жаб, – это так, безделица.

Развернув пакет, Цапля увидела выточенную из дерева чашу с идеально отполированными светлыми и темными прожилками.

– Я сам сделал ее из ореха, поваленного ветром в Жабо-Холле, потому что обожаю заниматься токарной обработкой дерева, – продолжил пациент. – Подумал, что она, пожалуй, вам понравится и станет небольшим напоминанием о нашей совместной работе.

– Огромное вам спасибо, – поблагодарила его Цапля, – я всегда буду хранить ее как самое бесценное сокровище и при каждом взгляде на нее вспоминать обо всем, что узнала благодаря нашим сеансам.

– В самом деле? – удивленно спросил Жаб. – Не знал, что вы, со своей стороны, тоже чему-то научились. Думал, только я.

– А вот здесь вы ошибаетесь, – возразила Цапля, – в психоанализе познание чего-то нового всегда представляет собой двусторонний процесс, несмотря на то что каждый учится чему-то своему. Ладно, Жаб, идите уже, а то опоздаете на обед. До свидания.

– До свидания, Цапля, – ответил тот, – и спасибо вам за все.

С этими словами он сел на велосипед и покатил по направлению к «Красному льву», чтобы больше никогда не встречаться со своим психотерапевтом.

16. Прощание и начало нового этапа

Устроить в честь выздоровления Жаба праздничный обед придумал Крыс. «Оставлять без внимания важные события, никоим образом их не отметив, слишком просто, – сказал он. – Так бывает потому, что их значимость мы, видимо, обычно признаем только постфактум».

По причинам, известным только ему одному, это мероприятие Крыс решил устроить в «Красном льве» – на старом постоялом дворе с внутренним двориком и обеденными залами, отделанными деревянными панелями. Официанты с длинными свисающими усами, внешне такие же старые, как дом, расхаживали в передниках, доходивших им до черных растрескавшихся ботинок.

Не успев даже переступить порог, Крыс уже знал, что будет в меню: коричневый виндзорский суп из телятины и овощей, жареная норфолкская индейка с чиполатой, на десерт трайфл с хересом, немного сухого чеддара и кофе. Он пришел первым, желая убедиться, что в отдельном кабинете должным образом накрыт стол. Внешне комната (называемая здесь Залом Исиды) выглядела просто великолепно, что его немало удивило: на застеленном накрахмаленной белоснежной скатертью столе искрились бокалы и красовались старинные столовые приборы, дополняемые столь же белоснежными накрахмаленными салфетками.

Изучив винную карту, он, в полном соответствии со своими ожиданиями, увидел несколько хороших винтажных сортов по довольно умеренным ценам. Заказал пару бутылок кларета и отправился в бар дожидаться остальных. Там взял пинту любимого пива ДПТ, что, по общему мнению, означало «Да порадуйся ты!», с видом величайшего удовлетворения на лице облокотился на барную стойку и залпом выпил пенный напиток.

Следующим явился Жаб – раскованный, непринужденный, жаждавший поскорее встретиться с друзьями и рассказать обо всем, что с ним произошло. Но стоило ему прислонить к перилам отеля свой велосипед, поправить новый клубный галстук и небрежной походкой зашагать по внутреннему дворику, как у него тут же подкосились колени. Он отчетливо понял, где именно оказался, и на него лавиной нахлынули воспоминания об имевших здесь место событиях. Это ведь был «Красный лев» – тот самый постоялый двор, где несколько лет назад после бегства от друзей-реформаторов его угораздило слопать невероятный обед, а потом (о ужас, вспоминания об этом давались ему с невообразимым трудом!) угнать сногсшибательную машину, угодив на ней прямо в тюрьму.

К счастью, в этот момент на пороге отеля показался Крыс.

– Привет, Жаб, – в своей проницательной манере сказал он, – у тебя такой видок, будто перед тобой предстало привидение. Ты сегодня первый. Пойдем, я возьму тебе что-нибудь выпить.

Немного вернув самообладание, тот прошел за Крысом в бар. Самый старый официант окинул их вопросительным взглядом, который Жаб, несмотря ни на что, стойко выдержал, протягивая ему свое пальто.

– Что будешь? – спросил Крыс. – Пинту пива?

– Нет, конечно же, – ответил друг. – Ты же знаешь, я всегда беру виски с содовой.

– Чушь! – не без некоторой горячности возразил Крыс. – Я же помню, ты сто раз брал при мне именно пиво.

– Да? Ну тогда напомни мне хотя бы один, – предложил Жаб, используя на практике вновь обретенную стойкость.

К счастью, в этот момент заявились на пару Крот с Барсуком, не дав спору между ними приобрести слишком уж ожесточенный характер. Они прикатили на одном такси, и Барсук, по обыкновению, заставил приятеля заплатить за обоих.

– Привет, Барсук. Здравствуй, Крот.

Вскоре они уже сгрудились в баре и вели между собой оживленную беседу.

– Слушай, Крыс, – привычно добродушно вещал Барсук, – а знатная тебе в голову пришла мысль насчет этого обеда. Отличная идея!

Крыс между тем полагал, что еще немного – и он погладит его по голове. Жаб рассказывал очередную историю Кроту, который без конца восклицал: «Да неужели?» или «А что было потом?», хотя слышал ее уже раньше и в действительности думал об обеде.

В этот момент к ним подошел пожилой официант и, обращаясь к Крысу, сказал:

– Обед готов, месье, соблаговолите пройти за стол.

Вскоре они уже уплетали вчетвером суп и впивались зубами в индейку, пропихивая куски внутрь щедрыми бокалами великолепного кларета, выбранного Крысом. Затем последовал трайфл с хересом, и правда сдобренный этим замечательным напитком.

– Странно, – заявил Барсук, – обычно шеф-повар лишь чуть осеняет его пробкой.

После того как Жаб с Кротом прикончили второе и закусили сыром, подали кофе. К этому времени все уже захмелели и блаженствовали. Виновник торжества собрался было вытащить из портсигара огромную сигару, но под строгим взглядом Барсука тут же сунул ее обратно и похлопал себя по карману, будто лишь искал носовой платок и не более.

– Ну, – спросил Барсук, любезно улыбаясь собравшимся, – и что вы все теперь собираетесь делать?

Стало тихо. Обычно мелкие зверюшки в своих планах не заглядывают далеко вперед. Размеренность и ритм в рамках сменяющих друг друга времен года обеспечивают им комфорт, ограждающий от любых беспокойных мыслей. Перемены подразумевают риск, риск может повлечь за собой опасность, а там уже и до реальных угроз недалеко.

Но после всего, через что им довелось пройти, благодаря тому, что удалось о себе узнать, с ними и так уже произошли перемены, принеся понимание того, что надо двигаться вперед, невзирая на риск. Каждый из них взрослел, приучаясь гнать от себя инфантильные мысли. В результате все они неизбежно строили планы, хотя до этого никогда ими друг с другом не делились.

– Может, тогда начнем с меня? – спросил Крот, всегда готовый прийти на помощь.

Остальные встретили его предложение хором одобрения.

– Я вернусь в Кротовый Край, собираюсь открыть там ресторан.

– Ты же совсем не умеешь готовить! – выпалил ничего не знавший об этом Крыс. – Даже яйцо себе и то не можешь сварить!

– Ты бы лучше башку себе сварил, – пробормотал под нос тот, а вслух добавил: – Я сам у плиты стоять не буду, для этого у меня есть отличный шеф-повар. Помните юного щенка Выдры по имени Портли? Того самого, который когда-то заблудился, а мы его нашли? Так вот, он уже совсем вырос, и Бог, похоже, осенил его своей десницей. Готовит самые изумительные рыбные блюда, а десерты у него просто пальчики оближешь. Его изюминка – хлебные изделия и сливочный пудинг. Заведение, которое мы решили назвать «Гарибальди», откроется совсем скоро.

– Помню-помню, – сказал Крыс, – у тебя дома я был только раз, но там было хоть и тесновато, но уютно. А в саду стоял бюст Гарибальди.

Крот радостно заулыбался.

– Как же мне приятно, что ты, Крыс, об этом не забыл. А еще что-то в саду помнишь? Прудик с золотыми рыбками и выложенным ракушками бережком или серебристый стеклянный шар, в котором все отражается совсем не так, как в действительности? Вот там и будет стоять наш ресторан. Выдра вложит в него деньги и выступит в роли моего партнера. Но командовать заведением буду я сам, в то время как право распоряжаться на кухне достанется Портли.

– Отлично, Крошка, – сказал на это Барсук. – Я к вам буду постоянно наведываться и присматривать. Люблю, знаешь ли, пожрать.

При желании Барсук мог превращаться в отъявленного грубияна.

– Я тоже буду к вам заглядывать, – сказал Жаб. – Потрясающая идея! Так когда вы, говоришь, открываетесь?

– Думаю, осенью, – ответил Крот. – В это время все зверюшки успокаиваются, замедляют ритм жизни, и я полагаю, что особая атмосфера Кротового Края придется им по душе.

– Я-то уж точно знаю, о чем ты говоришь, – произнес Барсук, в свое время принявший на ура подземный дом Крота.

– А весной, – продолжал тот, – станем торговать корзинами с провизией для пикников. Холодные языки, ветчина, говядина, маринованные огурчики, салатики, рогалики, зелень, сэндвичи, мясные консервы, имбирное пиво, лимонад, содовая и прочее, прочее, прочее.

«Интересно, у кого он позаимствовал эту идею?» – подумал Крыс, вспоминая их первый совместный пикник на реке, хотя вслух ничего не сказал.

Крот замолчал, вдруг осознав, что до последнего времени вел себя намного скромнее и сдержаннее в речах. И вот сейчас вдруг привлек к себе всеобщее внимание, отчетливо и с интересными подробностями описав свой план. Он чувствовал себя сильнее, так радостно на душе у него не было уже давным-давно.

– Ты ведь тоже будешь у нас бывать, правда, Крыс?

– Даже не сомневайся, Крошка, я стану вашим самым постоянным клиентом.

Он широко ему улыбнулся, и в этот момент все поняли, что возвращение Крота домой не помешает им остаться хорошими друзьями.

– А как насчет тебя, Крыс? – спросил Жаб. – Чем ты займешься теперь, полностью предоставленный самому себе?

Тот сглотнул застрявший в горле ком. Он уже давно понял, что, хотя момент будет нелегкий, его так или иначе придется пережить.

– Я собираюсь уехать, больше не буду жить на берегу реки, – произнес он, глядя не на друзей, а куда-то вдаль.

– Что-что ты собираешься? – спросил Барсук самым суровым тоном, на какой только был способен.

– Уехать. Если конкретно, то собираюсь поселиться в сером прибрежном городишке на юге. Весьма очаровательное местечко с гаванью и крутым откосом с высокими каменными домами и садами, спускающимися к скалистому берегу вниз.

Когда Крыс представил описываемый уголок, его голос зазвучал с новой силой, а глаза заблестели от воодушевления.

– Скользнув взглядом вдоль пролетов каменной лестницы, спускающейся среди розовых зарослей валерианы, можно увидеть прогалины сверкающей голубой воды. В заливе полно небольших суденышек, привязанных к кольцам и стойкам старой причальной стенки. Между противоположными берегами залива без конца снует пыхтящий паромчик, на котором местные жители ездят на работу, а потом возвращаются домой.

На выезде из города расположен прелестный пляж, где можно половить креветок. Еще там подают на подносах чай со сливками, и можно перекусить, сидя на камнях. По весне леса и тропинки на высоком крутом берегу покрывает пышный ковер фиалок и примулы, а с самого верха открывается вид на залив с морскими судами со всего мира, белые паруса которых вздымаются подобно парящим над ними облакам.

Крыс умолк. Друзья знали, что он балуется стихами, но подобные речи от него слышали впервые, поэтому пришли в неподдельный восторг.

– А разве тебе не будет одиноко без нас? – тихо спросил Жаб.

– Да нет, не особо, – ответил Крыс. – Видите ли, я собираюсь возобновить отношения с одним старым приятелем, тоже принадлежащим к нашему крысиному племени. Раньше он жил в Стамбуле и ходил в море. Мы не виделись с ним уже сто лет, но недавно я получил от него письмо из того самого приморского городка на юге с предложением работы. Там у него теперь книжный магазинчик под названием «Все о странниках», специализирующийся на путешествиях, которым он предлагает мне заведовать. Расположен он аккурат напротив приходской церкви, а до городской набережной оттуда буквально минута пешком. Я буду жить на втором этаже над ним, и хотя это совсем не то, что мой любимый берег реки, у меня, надеюсь, все будет хорошо.

– Да, Крыс, – произнес Крот, – ты меня удивил, причем удивил по-настоящему. Но слушая тебя, я вдруг вспомнил, что ты уже давным-давно заболел маниакальной идеей «переехать на юг», пользуясь твоим собственным выражением, и мне, дабы тебя образумить, пришлось с тобой чуть ли не драться. Ты уверен, что сейчас у тебя не новый приступ той самой «южной лихорадки»?

– Нет, Крошка, – с улыбкой ответил Крыс, – это совсем другое дело. Если честно, то эта идея засела мне в голову после встречи с Алессандро – так зовут моего приятеля-моряка. Однако потом я спокойно обдумал, чего именно мне хочется в жизни и какие изменения это за собой повлечет. Хотя я, Крот, всегда считал тебя своим близким другом, на месте мне топтаться не стоит, надо двигаться дальше. К тому же, – вполголоса добавил он, – я собираюсь написать книгу.

– О чем? – спросил его Жаб.

– Возможно, о тебе, Жабуся. И о тебе, Барсук, и о тебе, Крошка. А заодно и обо всех наших похождениях. Ведь, что бы ни случилось, воспоминания о них настолько живы в моей голове, что я могу прокручивать их не хуже какого-нибудь фильма.

– И как ты ее назовешь? – спросил Крот.

– Пока не знаю. Возможно, «Бриз в кустах».

– Для названия как-то не очень, – пренебрежительно произнес Барсук, – чтобы привлечь внимание публики, тебе понадобится что-нибудь более броское. Как тебе, например, «Лодки и барсуки»? Это куда больше будоражит воображение.

– Там будет видно, – сказал Крыс. – Как я уже говорил, окончательного решения на сей счет у меня пока нет, но если уж я напишу эту книгу, то за названием дело точно не станет.

Зная, что сообщить друзьям о переезде ему будет очень и очень трудно, в начале разговора он очень волновался, но чем дальше, тем больше понимал, что именно хотел им сказать, и сознавал, что все делал правильно. Если по правде, то перед этим Крыс долго репетировал речь в своей спальне перед зеркалом, пока не добился полной уверенности, даже определив, где говорить тише, а где делать паузы ради театрального эффекта. И действительно добился нужного результата. «Хотя и не самого лучшего, – подумалось ему, – не хочу, чтобы они без конца приезжали ко мне на юг в выходные и праздники».

В этот момент официант принес еще кофе и блюдо с небольшими птифурами. Когда все ими щедро угостились, Жаб с Кротом набросились на Крыса с расспросами о его планах, позабыв о Барсуке, который нетерпеливо ерзал на стуле, демонстративно поглядывая на циферблат карманных часов.

– Надеюсь, вы поинтересуетесь, чем намерен заняться я? – спросил он.

– Ну конечно же, – сердечно заверил его Жаб, – вы же знаете, как мы всегда за вас переживаем. Просто планы Крота с Крысой оказались слишком увлекательными и захватывающими.

– А мои, по-вашему, таковыми быть не могут, да? – агрессивно спросил Барсук.

– Да что ты такое говоришь! – воскликнул Крыс. – Конечно же, могут. Расскажи нам о них.

«И прекрати вести себя как ребенок», – подумал Крот, одновременно с этим глядя на Барсука с вежливым интересом.

– Ну хорошо, – сказал тот, смягчаясь, – но вам придется уделить мне все свое внимание, как незадолго до этого Кроту, потому как я имею сообщить вам нечто очень важное.

Троица остальных подобралась, будто чувствуя себя перед директором школы, который только что устроил им нагоняй.

– Как вам всем известно, я не один год уделял много времени местным делам, с гордостью представляя интересы простых и по большому счету честных ребят из Дикого Леса. Сегодня есть множество весьма важных вопросов, требующих решения: нам надо дать отпор застройщикам, которые собираются возвести на опушке свои уродливые бунгало, тем самым все больше вторгаясь в среду нашего обитания, а также не дать им построить через лес дорогу для твоих, Жаб, драндулетов.

Тот собрался было запротестовать, возразив, что это было давным-давно и что теперь он повсюду раскатывает на велосипеде, однако под влиянием громкого голоса и строгого взгляда смолчал, всем своим видом изображая раскаяние. Но когда Барсук заговорил, вдруг понял, что все его слова – сущая правда. Он был аристократ, и в том, что многие мелкие зверюшки в Диком Лесу при решении местных вопросов видели в нем лидера, чувствуя себя в безопасности под его защитой, не было ничего удивительного. Избравшись сначала в Приходской совет, а затем и в Совет сельского муниципального образования Дикий Лес, он упорно трудился, отстаивая права леса и его обитателей.

В другую эпоху он вполне мог бы стать членом партии «зеленых», однако ему казалось совершенно естественным оберегать экосистему, в которой они все жили, от которой зависели не только средства к их существованию, но и сама жизнь.

– Моя философия, – продолжал Барсук, сдвинув на кончик носа очки в виде двух полумесяцев, придававшие ему вид авторитетного мудреца, – всегда сводилась к тому, что должен быть один народ и один лес. Нам надо всех объединять, а не дробить и разделять на разные фракции. Те из нас, кого Бог наделил земными благами, несут ответственность за бедных, но достойных, и я с радостью считаю, что тоже внес в это дело свой вклад, открыв местную больницу, состоять президентом которой для меня большая честь.

Он умолк, ожидая бури аплодисментов, хотя их так и не последовало.

«Будь я проклят, – подумал Крот, – это же благословенный тори, такое ощущение, что он толкает перед нами предвыборную речь. Уж что-что, а это точно не для меня. Может, он и меня считает «бедным, но достойным»? Я ему еще покажу».

Тем временем Барсук продолжал, не позволяя никому его перебить.

– Личная свобода, сопровождающаяся надлежащим радением за менее благополучных, может существовать исключительно в рамках закона. И тех, кто этот закон нарушает, следует наказывать, причем наказывать строго, если это предусматривает совершенное ими преступление.

При этих словах Жаб побледнел и схватился пальцами за галстук, будто он не давал ему дышать. На него вновь нахлынули воспоминания о том, как он предстал перед судом, засадившим его за решетку, поселив в душе ужас.

– Эй, Барсук, тормози, – сказал Крыс, – не забывай, кто сегодня сидит с нами за одним столом.

Он вмиг осекся. Несмотря на склонность к высокопарности и вечному стремлению командовать другими, Барсук в то же время вполне был способен на заботу и ласку.

– Прости Жаб, я не имел тебя в виду. Просто не подумал. Не держи на меня зла, с моей стороны это лишь мелкая оплошность, не более того.

– Да ладно, ничего страшного, – ответил тот, – хотя эта тема для меня так же болезненна, как раньше.

– Еще бы, – произнес Барсук, – однако я всегда считал, что если правонарушитель оплатил свой долг перед обществом, как в случае с тобой, Жаб, то его следует полностью реабилитировать и интегрировать в это общество обратно.

После этих великодушных слов Жабу стало намного лучше, и он налил себе еще чашечку кофе.

– Поэтому, когда меня назначили председателем местного совета, – вещал далее Барсук, – у меня возникло ощущение, что вся моя разнообразная деятельность станет целой жизнью служения ближнему.

Крот давно знал, что Барсук, страшно гордясь своими достижениями, без всякой застенчивости перечислял свои назначения в самых разных сферах деятельности. На деле медную табличку у его двери аккурат под металлической сонеткой, которую Крот так хорошо запомнил после одного из самых ужасных своих злоключений, совсем недавно сменили. На новой красовалась надпись «Мистер Барсук, мировой судья», аккуратно высеченная заглавными квадратными буквами.

– Понятно, – произнес Жаб, у которого к этому времени уже было на исходе терпение, – иными словами, вы собираетесь заниматься точно тем же, что и раньше.

Барсук чуть ли не испепелил его взглядом.

– Нет-нет, – поспешно добавил он, – в этом ничего плохого. Служение обществу, отстаивание интересов местных жителей и все такое прочее. Это ведь и правда очень важно.

Крот захихикал, но Крыс пнул его под столом, угодив в старую рану на голени, от чего он тут же осекся.

– Соизволив меня выслушать, ты, Жаб, узнал бы, что я имею сообщить вам сведения первостепенной значимости.

Когда они все застыли в ожидании, Барсук, напустив на себя невероятно важный вид, заявил:

– Меня попросили выдвинуть мою кандидатуру на следующих выборах в парламент!

Несколько мгновений все не произносили ни звука. А когда к ним вернулся дар речи, подбежали к Барсуку, бросились жать ему лапу и хлопать по спине. Он все это время пребывал на вершине блаженства.

– Я вполне могу представить тебя в роли депутата, – сказал Крыс. – Ты всегда умел произнести хорошую речь, отличался невероятной прямотой и взаправду заботился об обитателях Дикого Леса и берега реки.

Хорошую зверюшку Крот мог распознать с первого взгляда, невзирая на разницу в политических воззрениях. Не успев даже ничего осознать, он закричал: «Барсуку – наше тройное ура! Гип-гип ура! Гип-гип ура! Гип-гип ура!»

Того такое спонтанное проявление уважения и симпатии тронуло до глубины души – он достал красный хлопчатобумажный платок, с которым никогда не расставался, и вытер им глаза. Все наперебой заговорили, рассказывая друг другу, каким замечательным народным избранником будет Барсук и как никто из них ничуть не удивился этой новости. Сам он тем временем заявлял, что не откажется от помощи в рассылке конвертов и всего прочего в этом роде. Постепенно разговор иссяк, сменился тишиной, и Жаб вдруг обнаружил, что троица друзей смотрят на него, явно чего-то ожидая.

– Давай, Жабуся, – произнес Крот, – мы с нетерпением ждем, когда ты поделишься с нами своими планами. Ничуть не сомневаюсь, что они у тебя просто чудесные.

Бедняжка! Он очень боялся этого момента, напоминавшего, как однажды у него уже была возможность удивить друзей искрящимся остроумием или песней, но воспользоваться ею так и не пришлось. Это случилось несколько лет назад на банкете, который он устроил, вернув себе Жабо-Холл. Как и сегодня, тогда ему тоже хотелось выйти на сцену и поразить воображение друзей если не великой ораторией, то волнительной песней, спев ее своим приятным тенором. Это привело бы их в восторг.

Но сегодня он знал наверняка, что это будет неуместно и никоим образом не выразит того, что ему в действительности хотелось сказать. В ипостаси Великого артиста, Мастера тысячи переодеваний и Грозы дорог, он представлял собой чистой воды вымысел и таил в себе опасность. Когда он примерял на себя одну из этих ролей, это неизменно оборачивалось слезами, а то и чем похуже. И на том банкете вел себя скромно и великодушно только из страха перед неудовольствием и гневом Барсука, в котором видел строгого родителя, в любой момент готового наброситься с критикой.

Сознательно решив в этот раз не изображать из себя дурака, он вспомнил историю Поликарпа, услышанную когда-то в воскресной школе. Этот почтенный святой, которого сегодня едва ли кто помнил, уже примерял на себя жертвенный крест, но вдруг раздался голос: «Крепись, Поликарп, и будь настоящим мужчиной!» В итоге он тоже сказал себе: «Крепись, Теофилий, и будь настоящим Жабом!»

– Вот что, ребятки, я вам скажу, – тихо, но твердо произнес он, – у меня, конечно же, есть планы, которые окажут огромное влияние на всю мою жизнь, хотя вам они могут показаться глупыми и скучными. Видите ли, я подыскал себе работу.

– Что? – изумился донельзя Барсук. – Ты хочешь сказать, что нашел прибыльное занятие, за которое тебе будут платить?

– Да, – ответил он, решительно глядя ему в глаза, – и, по сути, уже приступил к выполнению своих обязанностей.

Крыс беспокойно заерзал в кресле. «Да, старый добрый Жаб нас и правда ошеломил», – пришла ему в голову мысль.

– И что же это за работа? – спросил он. – Где конкретно ты будешь трудиться?

– В сфере управления недвижимостью. Как вам известно, я в течение долгого времени вел в Жабо-Холле все дела. А не только раскатывал по миру в жилом фургоне или носился на гоночных автомобилях, как могло показаться некоторым.

С этими словами он попытался смерить Крота суровым взглядом, но тут же сдулся и прыснул со смеху. Вслед за ним сначала захохотал он, потом и все остальные («Мило, – подумал он, – впервые на моей памяти они смеются не надо мной, а вместе со мной».).

– Ну а если серьезно, ребятки, то работы над этим имением непочатый край: надо наладить надлежащую деятельность фермы, благоустроить лес, вырубив старые деревья и насадив новые, и сделать еще много чего. Так что я нашел парочку партнеров, и мы решили открыть бизнес по управлению землей и недвижимостью, пустив с этой целью в дело деньги, доставшиеся мне от отца. Исходя из моего уникального опыта, мы сосредоточим усилия на верхнем сегменте рынка, в том числе на жилых кварталах на берегу реки и загородной недвижимости («Сегмент не столько верхний, сколько более снобистский», – подумал при этом Крот.).

– Должен заметить, – сказал Барсук, – что ты, Жаб, меня немало порадовал. Это же восторг! Я знаю, что и твой отец тоже был бы очень рад и вместе с тем весьма удивлен. Отлично придумано.

В ушах Жаба его слова звучали подлинной музыкой.

– А как вы наречете вашу компанию? – спросил практичный Крыс.

– Мы решили назвать ее «Найт, Жаб и Фрэнкли». Офис будет располагаться в Лондоне, мы уже ведем переговоры о его аренде на улице Стрэнд.

– Я не ослышался? – встревоженно спросил Крот. – Ты действительно сказал Лондон? Но это же в Большом Мире, в котором мы никогда не бываем и даже стараемся его не упоминать, разве нет?

– Чушь! – решительно одернул его Жаб. – О Большом Мире чего только не говорят, хотя все это полный бред. Когда ты маленький и живешь в ограниченном сообществе, может действительно показаться, что он просто огромен и таит в себе множество угроз. Но стоит тебе хоть как-то отыскать в нем свое место, как он тут же начнет играть в твоей жизни гораздо большую роль. Я думаю, что смогу обрести там больше независимости, к тому же там у меня наверняка будет больше возможностей. («Может, он и прав, – подумал Крот, – однако я рад, что никуда не уезжаю, потому как знаю берег реки, а он, в свою очередь, знает меня. А если здесь у нас ограниченное сообщество, то я за это только за!»)

– Так ты останешься в Жабо-Холле? – спросил Крыс.

– Нет, я его продал.

За этой новостью воспоследовала потрясенная тишина. Барсук пришел в ужас.

– Что-что ты сделал? Продал Жабо-Холл? Тебе же не хуже меня известно, что они с ним сделают, так? Превратят в отель или, упаси господь, в сафари-парк с животными из чужих нам краев, у которых нет никакого права здесь находиться.

– Успокойся, Барсук, – сказал Жаб, весьма умело контролируя ситуацию, – я продал его группе бизнесменов, которые откроют на его базе колледж по менеджменту. А главный корпус в соответствии с нашими договоренностями сохранят в первозданном виде…

– А у них и выхода другого не будет! – встрял Барсук. – Дом ведь внесен в список исторического наследия.

– Хотя им, несомненно, придется построить кампус, учебные корпуса и другие здания, – продолжал Жаб, сохраняя полнейшее спокойствие. – Признаться, у меня прямо гора с плеч. На содержание Холла в последнее время уходило все больше денег. Нужно полностью переоборудовать кухню и перекрыть крышу в западном крыле.

– А где ты тогда будешь жить? – спросил Крот.

– Я приобрел в деревне домишко. Вы должны его знать, там раньше жил приходской священник. Весьма милый особнячок поздней Викторианской эпохи с садом, который вполне можно привести в порядок, и прекрасным видом на долину. Из чего следует, что я запросто смогу ходить пешком на станцию, а оттуда ехать на поезде до Сити.

– Ездить, надеюсь, будешь не на тамбурной площадке? – весьма остроумно спросил Крыс.

Жаб чуть было не вспылил от злости, но лишь засмеялся и ответил:

– Да, Крыс, ездить я буду на законных основаниях, никоим образом не изображая из себя прачку.

– Знаешь, Жаб, – произнес Крот, – ты никогда не переставал меня удивлять! С момента нашего первого знакомства много лет назад казался мне масштабнее, чем сама жизнь, неизменно волнуя меня и увлекая. Да, тебе то и дело приходилось попадать в разные передряги, но при этом как минимум всегда было интересно. Как по мне, чашу жизненного опыта по сравнению со мной ты испил до последней капли. Не боишься, что теперь, когда ты решил стать лишь «очередным винтиком в Сити», жизнь покажется тебе страшной скукотищей?

– Крошка, ты точно самое проницательное создание из всех, кого я только встречал! Тебе удалось высказать мысли, которые я сам в свое время упорно гнал из головы. Да, я и правда вел бурную жизнь: угонял машины, бежал из тюрьмы, мастерски переодевался и дурачил полицию. И в этом действительно был некий азарт.

Тут Жаб стал говорить все громче и громче, постепенно наливаясь пафосом, но вскоре осознал, что творит, и вновь перешел на более спокойный тон.

– Я решил вступить в местное Оперное общество, – продолжал он, прокашлявшись. – Там у меня появится возможность наслаждаться ролями на сцене, а не вносить из-за них сумятицу в реальную жизнь. И без всякого зазнайства могу вам сообщить, что после тщательного прослушивания мне предложили в их следующей постановке ведущую партию.

– Отлично, Жабуся! – хором закричали друзья. – Наш старый добрый Жаб! И какая у тебя будет роль?

– Я сыграю Пирата. Буду расхаживать в полосатой тельняшке, в шляпе с изображением черепа и костей и с повязкой на глазу.

– Спой нам из нее какую-нибудь арию, ну пожалуйста, – взмолился Крот.

– Да-да, Жаб, давай, – поддержал его Барсук. – Это ведь одна из моих любимейших комедийных опер.

– Замечательно, – согласился он, – но тогда вам придется подпевать мне хором.

Он подождал, пока все затихли, и запел. Его чистый мелодичный голос каждый раз попадал в ноты шутливого эпоса. После каждого куплета друзья хором исполняли припев, состоявший из таких слов:

Жаб: Ведь я Жаб-Пират.

Остальные: Ура Жабу-Пирату.

Жаб вместе с остальными: Как же здорово, здорово, здорово быть, как здорово быть Жабом-Пиратом.

К этому времени друзья, подтягивавшие ему, уже вовсю хохотали. Сам он вошел в раж и собрался было исполнить до конца арию всего первого акта, но в этот момент раздался стук в дверь. На пороге вырос пожилой официант и с извиняющимся видом сказал: «Господа, вы уже закончили? Прошу прощения, но нам пора наводить порядок и готовиться к следующему мероприятию, намеченному на этот вечер». Бросив взгляд на часы, Крыс с удивлением увидел, что уже почти шесть. Они взяли верхнюю одежду, попрощались и вышли в прохладный ясный вечер.

К парадному входу подъехало такси, уже довольно давно поджидавшее во дворе. Когда Барсук и Крот сели в салон, водитель хотел было высказать все, что у него накипело в душе, за то, что они заставили его там торчать, но, узнав своего именитого пассажира, передумал и лишь пожелал ему доброго вечера. Машина отъехала, и Крот на прощание помахал им из окна. Крыс вразвалочку зашагал по дороге, размахивая тросточкой, размышляя о лете на морском берегу и прикидывая, какую бы яхту ему прикупить после переезда на юг, чтобы скользить на ней по заливу.

Жаб защипнул специальными зажимами брюки, чтобы их не зажевала цепь, вытащил из кармана пальто кепку, надел ее, старательно позаботившись о нужном угле, оседлал свою машину, налег на педали и покатил в сторону Жабо-Холла. Он пребывал в прекрасном настроении, в голове роились планы на будущее. Ему вспоминалась реакция друзей на его намерение открыть собственный бизнес, в особенности слова Барсука. «Никакой он не старый тупица, – думалось ему. – И не такой уж плохой. А справился я с ним, надо полагать, очень даже хорошо». Тут он поймал себя на мысли, что мурлычет под нос песенку, которую не вспоминал уже давным-давно. Когда же слова всплыли в памяти более отчетливо, Жаб с превеликой радостью запел ее громче.

Страницы учебников полнятся именами,

Героев, что подвигами мир удивляли.

Но слава и храбрость такого масштаба

Была лишь у смелого господина Жаба.

Исполнив этот куплет, он в восторге захохотал и сказал себе: «Это все лишь потехи ради, хотя стихи и правда неплохие». После чего решил допеть песню до конца, но, поскольку теперь вокруг не было ни единой живой души, затянул ее в полный голос и смолк, лишь когда под колесами захрустела подъездная дорожка к Жабо-Холлу, вконец запыхавшийся, но счастливый.

Оксфордские умники

Знают все, что нужно знать.

Но умней ли они Жаба,

Нужно еще доказать.

Зверюшки в ковчеге горько рыдали,

Здесь каждый внутри устал и озяб.

Но вдруг кто-то крикнул: «Там земля! Увидали?»

Конечно же это был господин Жаб!

Бойцы шагали маршем на парад,

Их было много – целый штаб.

И тут навстречу вышел Жаб,

Отдать ему честь каждый был рад.

Сидит королева и шьет у оконца.

И тут она видит силуэт незнакомца.

«Кто этот красавец?» – спросила у слуг.

Ей хором ответили: «Господин Жаб!»

Примечания

1

По теории личности Зигмунда Фрейда Ид, Эго и Суперэго – три основных компонента личности. Ид (Оно) – бессознательная часть психики, которая содержит сексуальные и агрессивные влечения, скрытые воспоминания. Эго (Я) – реалистичная часть личности, ответственная за принятие решений. Суперэго (Сверх-Я) – совесть, мораль, идеалы, ценности, этика, социальные нормы, приобретенные человеком в процессе социализации. – Прим. изд.

Content

Роберт де Борд
Психотерапия для депрессивных жаб

1. Крот находит Жаба в плачевном состоянии

2. С такими друзьями…

3. Первая встреча Жаба с психотерапевтом

4. Почему Жаб погрузился в такую депрессию

5. Следующий сеанс

6. Жаб анализирует детство

7. Жаб встречается с ребенком-бунтарем

8. Неожиданный визит мистера Барсука

9. После визита Барсука

10. Обед у крыса

11. Жаб знакомится с эго-состоянием взрослого

12. Подлинная история Жаба Теофилия

13. Дальнейшее сотворение знакомого мира Жаба

14. Игры в игры, или Победитель терпит поражение по всем фронтам

15. Последний сеанс

16. Прощание и начало нового этапа

Примечания