По-другому

Юлия Резник

Глава 1

– Так, даже не знаю… Алый? Или вот этот бордовый с блесточками?

Бросаю незаинтересованный взгляд на палетку. Я-то уже давно определилась с цветом, нюд – мой потолок. Да, не так празднично, может, совсем не по-новогоднему, зато если отколется кусочек, не будет бросаться в глаза, глядишь, хоть пару недель похожу, если от химии все до костей не слезет. Я хоть и надеваю перчатки, когда убираюсь, спасают те не всегда.

– Знаешь, давай, наверное, алый. Для мужиков он как красная тряпка для быка, а мне именно этот эффект и нужен. Я же говорила, что иду с моим Масиком на корпоратив? Нет?! Да ты что? Они в Онежском отмечают. Банька, чаны… Ты, Насть, там не была? Нет? Ну, да… Дороговато. Но не для ментов. – Раскатисто смеется. – У тех какие-то тяги в руководстве. То ли скидку им там дают хорошую, то ли вообще бесплатно пускают. Мой-то в полиции работает… Я не говорила?

Закусив губу, перевожу взгляд на сидящую по правую руку подругу, с которой мы буквально накануне обсуждали непреодолимую тягу некоторых баб трясти нижним бельем на публике. Я все удивлялась, почему людям кажется, что это нормально? Болтать по телефону в набитой битком маршрутке или, вот как сейчас, делиться интимными подробностями своей жизни в салоне, где тоже куча посторонних. Никак мне было не понять, почему мы все должны это слушать? А Ирка только отмахивалась. За годы работы мастером маникюра она к подобным разговорам привыкла. Они для нее – белый шум.

Кстати, это благодаря Ирке я здесь очутилась. Сама бы я зажала потратиться. А Коршунова, зная это, тупо не оставила выбора – заявила, будто это решенный факт:

– Я тебя к себе в салон записала. На маникюр, педикюр и депиляцию. Кайфанем девочками.

– Да ты что? С кем я Юльку оставлю?

– С Костиком. Или с собой возьмешь!

– Костик работает.

– Тогда второе. Она же любит повертеться у зеркала – вот и пусть. Прилепим наклейки на ноготки. Помнишь, как в прошлый раз ей понравилось?

Да как такое забудешь, если Костик потом неделю ворчал, что рано Юльке «делать ногти»? Как будто мы с Иркой драконьи когти нарастили трехлетке! Дурак.

– Ты что-нибудь слышала про этот корпоратив? – возвращает меня в реальность Иркин шепот. Я меняю руку в лампе и озадаченно веду головой из стороны в сторону. Нет, мол, не слышала. Хотя мой Костик тоже мент.

– Может, они мальчиками?

– А эта, – кивает Коршунова на соседку слева. – Чего тогда мылится?

– Да откуда мне знать? Может, ее драгоценный вообще в другом отделе работает.

Подруга отвечает мне скептическим взглядом. Ирка Костика терпеть не может. Вот и шпыняет его при каждом удобном случае. Хорошо хоть сейчас продолжать разговор возможности нет. Тут тебе и машинки жужжат, и вытяжки, и какой-то новогодний концерт идет по телеку. А еще ведь соседка слева орет так, что оглохнуть можно.

– Любочка, ты мне еще шипучки подлей! Вкусная она у вас. Что за марка, кстати? Никак Дом Периньон? – заливается, как будто шутка и впрямь получилась удачной.

По случаю Нового года в Иркином салоне наливают игристое, да. Не Дом Периньон, конечно. Но вряд ли, даже покупая шампанское подешевле, Ирка рассчитывала, что кто-то из ее клиенток сподобится вылакать бутылку в одно рыло. А эта ничего, вон, справляется. Переглядываемся с Коршуновой и с улыбкой синхронно закатываем глаза. Во дает!

– Ой, а вот и мой Масик звонит. Да, Костечка…

– Вот так хорошо? – одновременно с этим спрашивает меня маникюрша.

– Отлично, – киваю с улыбкой я. Если честно, уже и не помню, когда мои руки выглядели так ухоженно. Надо обязательно Ирку поблагодарить. Я до того увязла в быту и безденежье, что на себя махнула рукой, а зря. Можно ведь взять побольше заказов и хотя бы иногда вот так немножечко себя баловать.

– Эй! – толкает меня в бок Коршунова.

– Что?

– Ты слышишь? Костечка!

Недоуменно моргаю. Костечка? Это она о чем? Ирка делает «страшные глаза» и кивает на ту самую соседку.

– Да-да, милый! Готовлюсь по полной. Уже вся гладенькая… Если ты понимаешь, о чем я, – опять томно хихикает. – Сейчас ноготки высушу, и можешь забирать.

Ирка играет бровями. Мол, ну?!

– Мой Костик на дежурстве, Ир. Не выдумывай, – бормочу я.

– Ну да…

– Да блин! Может, хватит?! – психую. Меня и впрямь до печенок достали их склоки. Я между мужем и лучшей подругой – как меж двух огней. Каждый пытается уличить другого в каком-нибудь непотребстве. Костик уже проел мне плешь насчет того, какая Ирка шлюха, потому что у нее никак не сложится личная жизнь. А Ирка, ничуть не отставая от моего благоверного, регулярно сношает мне мозг насчет того, какой мне достался неудачник. И вот опять на ровном месте его в чем-то обвиняет. Словно он один Константин на весь свет!

И я, конечно, все понимаю, Костик действительно не идеальный. Ну так где его, идеального, взять? Да и поздно уже. Мы с Рожковым восемь лет вместе. Из которых пять – в официальном браке. За это время было много всякого, но со временем мы с ним попритерлись. Юльку, вон, опять же, родили…

– Мама! Мама… Посмотр-р-ри, какая кр-р-расота!

Пока мы тут ногти пилили, в зале парикмахерской кто-то выкрасил Юльке челку в розовый цвет. Вероятно, я все же плохая мать. Ведь краска наверняка содержит токсины, которые непонятно как отразятся на неокрепшем организме ребенка, и, по-хорошему, мне бы надо озаботиться этим, а меня, по правде, гораздо больше волнует вопрос цены. Это ж во сколько мне Юлькина красота обойдется?!

– Ничего? Она выпросила, не смогла отказать, – улыбается Анечка-парикмахер, выглядывая из зала. Перевожу взгляд на довольную мордашку дочери.

– Ничего, – вздыхаю. – Сколько я должна?

– Нисколько. У меня краска от предыдущей клиентки осталась, – подмигивает та.

Отлично. Значит, надо будет только прикрыть Юльку перед отцом. Костик не приветствует наших бьюти-экспериментов. Мужик, что с него взять? Ни в какую не понимает, что девочка – она и в четыре – девочка. Рюши, помады, бантики – наша страсть.

– В садике все обалдеют! – радостно хлопает Юлька в ладоши.

– Это точно! – подхватывает Коршунова. – Иди-ка, я поближе посмотрю. Кто здесь самая красивая девочка?!

– Я? – стесняется Юлька.

– Вот именно. Погоди. Где-то тут у меня еще красивые заколочки были.

Наблюдая за подругой и дочкой, которой та является крестницей, терпеливо дожидаюсь, пока мне вотрут в кожу крем. Какое же это блаженство!

Ирка отводит Юльку к большой сверкающей витрине с всякими уходовыми средствами для волос, которые здесь можно не только подобрать, но и купить, и действительно находит там какие-то украшения. Наверное, они их для причесок невест закупают. Иначе зачем все эти стразы и жемчуг?

– Ир, только недорогие. Я тебя прошу…

– Девочек нельзя приучать к экономии, – вдруг вставляет свои пять копеек та… с красным маникюром. – Тогда они с малых лет приучаются к мысли, что достойны самого лучшего.

– Что вы говорите? – отвожу взгляд и снимаю сумку с крючка. – А сколько у вас детей?

– У меня?! Да ну, какие дети? Мне еще гулять и гулять.

Ловлю Иркин иронический взгляд. Ну да. Таких обычно хлебом не корми – дай поучить кого-нибудь другого жизни. Не посчитав нужным как-то комментировать этот абсурд, благодарю мастерицу за прекрасно выполненную работу и отхожу к стойке администратора для оплаты.

– Нет-нет, это подарок. Ирина Сергеевна мне строго-настрого запретила брать с вас деньги.

Оборачиваюсь к Ирке, удивляясь тому, какие разные во мне чувства вызывает ее поступок. Тут и благодарность за то, что у меня есть такая заботливая подруга, и одновременно с тем – злость. Ведь зачем мне ее подачки? Как щелчок по носу. Как доказательство того, что она успешней, а я ничего не могу? Как будто я не в курсе.

– Я заплачу, – набычиваюсь.

– Так, знаете что? У меня указание начальства – с вас денег не брать. А если у вас по этому поводу возражения – так с Ириной Сергеевной и решайте.

– И-и-ир, – свирепею я, возвращаясь в зал. Юлька, нацепив заколки, бегает туда-сюда. От двери – к огромному окну, от двери – к окну, за которым сразу через дорогу притормаживает знакомая Тойота.

– Что?

Моргнув, переключаюсь на Коршунову.

– Я хочу оплатить свои процедуры.

– А я хочу сделать тебе новогодний подарок. Отказ не принимается.

Я машинально киваю, потому что все мое внимание перетягивает на себя сцена за окном. Обхватываю Юльку за голову и прижимаю к бедру. Сердце разгоняется внутри, в ушах раскатистым эхом звучит: да нет, ну что, мало машин похожих?! Сейчас эта с алым маникюром откроет дверь, загорится свет, и сразу станет понятно, что за рулем совсем другой Костик. Можно, конечно, попытаться рассмотреть номер, но тот весь в снегу, а я вдаль плохо вижу.

– ВерОника! Вер, ты чего застыла, будто привидение увидела? – Ирка щелкает у меня перед носом пальцами с только что сделанным маникюром. Тупо, словно во сне, отмечаю, что она налепила веселенькие наклейки – точно как моя Юлька в прошлый раз. На одном ногте рукавичка, на другом – еловый шар…

Время растягивается. И, наверное, поэтому я все вижу в настолько отчетливых подробностях. Соседка по маникюру, с трудом балансируя на шпильках, смешно семенит вперед по пешеходнику. Юлька вырывается и опять куда-то уносится, а ее крестная, моя лучшая подруга, становится рядом со мной и зачем-то тоже поворачивается к окну.

Я же стою, не дыша. И почему-то (ну не глупо ли?) думаю о том, что если за рулем и правда мой Костя – все Иркины оскорбления окажутся правдой. Наверное, она будет страшно рада. Или все-таки нет?

– Вер… – шепчет Ирка, перелетая наши пальцы. – Верка…

Я резко поворачиваюсь к ней лицом:

– Это не он. Просто похожая машина.

И упускаю свой шанс в том убедиться. Пока мы с подругой бодаемся взглядами, Тойота срывается с места и уезжает, подмигнув габаритами.

– Хорошо. Не он, как скажешь, – неожиданно покладисто соглашается Ирка. Я с заминкой киваю. Подзываю Юльку к себе. Уже поздно. Нужно домой, и так задержалась. – Давай я вас отвезу?

Соглашаться не хочется. Но морозить Юльку прогулкой в минус тридцать не хочется тоже. Она у меня довольно болезненный ребенок – такие встряски ей ни к чему.

– Только если ты не будешь выносить мне мозг насчет мужа, – предупреждаю я Коршунову. Еще недавно такое хорошее настроение падает в ноль. И не радует ничего – ни красивая наряженная елка, ни гирлянды, ни даже Юлькина оживленность.

– Да больно надо! – бурчит Ирка. – Пойдем, все же выпьем что-то, пока машина греется.

– Шампанского? – встряхивается администратор.

– Вер, давай?

Соглашаюсь. А зря. От него почему-то только хуже. Пусть Ирка и впрямь молчит. И Костика в кои веки не трогает.

Ночью почти не сплю. Скролю ленту. Написать бы подружкам в чат, так тот молчит. Значит, Ирка с Таней мне за глаза кости моют. Поверить в то, что одна другой ничего не сказала – сложно. Да я и не в обиде. Так уж повелось, что тайн друг от друга у нас никогда не было. Другое дело, что сейчас нет повода мыть мне кости. Это же не Костик был!

Когда рассвет, наконец, с трудом, продирается сквозь серые снежные тучи, иду готовить завтрак. Я по образованию историк. Когда находятся желающие – провожу экскурсии по городу. Когда нет – тайком от мужа подрабатываю уборщицей. Да, может, это и не самое престижное занятие, как Костик орал в запале, но платят там хорошо. А еще с собой можно Юльку брать, если она болеет. Клиентов же мне в основном подгоняет Таня. Она работает в агентстве недвижимости и специализируется на том, что сдает квартиры туристам. А я, получается, готовлю те к заселению. Одни выехали, я убралась, другие заехали. Перед Новым годом – запись битком. Жаль, не на экскурсии. Город наш, в основном, как перевалочный пункт используют. С дороги отдыхают и дальше в путь – на турбазы или расположенные в тайге да у подножия гор гостевые дома.

Стрелка движется к восьми. Ключ в замке проворачивается. Несусь в коридор. На эмоциях висну на Костике, отмечая, что он вовремя.

– Эй! Ты чего? – бурчит муж.

– Соскучилась. А ты чего? Злой такой…

– А каким тут будешь? Сто раз тебе рассказывал, что Коклюшкина сняли! А ты опять спрашиваешь.

Костик стаскивает форменный бушлат и небрежно бросает на комод. Сколько раз ему повторяла – клади сразу в шкаф – так нет же.

– Ну, сняли и сняли… – примирительно замечаю я, вешая тот куда следует. – Это что, конец света?

О том, что в Костином УВД меняют начальника, он, конечно, рассказывал. Но я действительно не вижу в этом большой проблемы. Один, другой. Какая разница? Я так считаю – выполняй свою работу как следует, и у любого начальства будешь на хорошем счету.

Оборачиваюсь к мужу. А тот как-то странно на меня косится.

– Что?

– Ты, блядь, точно какая-то блаженная, – бросает небрежно.

– Да что не так-то? – удивляюсь я.

– То! С тем уже все схемы налажены были, а этот…

– Кость, ну какие схемы, а?

Тоже мне великий комбинатор. И, знаете, думаю, он считывает то, что я так и не произношу вслух. Не зря же стискивает зубы и зло дергает рукой, отмахиваясь от меня как от мухи.

– Пожрать че есть?

– Омлет приготовила. Слушай, как ты смотришь на то, чтобы сегодня куда-нибудь вместе сходить? Можно в пиццерию или…

– Вер, у тебя точно склероз. Я же говорил – у нас с мужиками баня заказана. Типа, корпоратив.

– Корпоратив без жен?

– А что вам там делать? – удивляется Костик.

И правда… Накладывая мужу омлет, я всеми силами стараюсь не разреветься.

Глава 2

– Погладишь мне рубашку?

– Постой, ты же хотел полувер надеть.

– Кажется, рубашка смотрится праздничней, нет?

– Какая разница, если вы голышом будете париться?

Рассыпанные у наших с Юлькой ног кубики невольно складываются в опасную комбинацию, я от греха подальше убираю злосчастную «й».

– И что? Мне туда как лоху ехать?!

Костик повышает голос, Юлька вжимает голову в плечи.

– Не ори! – шиплю я, поднимаясь с пола. – Давай, где там твоя рубашка? Она хоть чистая?

– А чего ей, грязной, в шкафу висеть?

– Не знаю. Это же тебе трудно отнести вещи в стирку.

– Я не пойму, Вер, ты спецом решила испоганить мне настроение? – психует Костик. Чтобы успокоиться, бестолково перебираю вешалки с нехитрым барахлом. Достаю любимую рубашку мужа. Голубую. Под цвет его глаз.

И правда, чего это я? Накрутила себя, и не могу успокоиться. В животе будто змеи свили гнездо – шевелятся мерзко и словно вверх по пищеводу ползут. Ощущения от этого еще те. Не стошнило бы.

– Просто выходной взяла. Думала, мы вместе побудем, – шепчу.

– Обязательно побудем. Это ж не последний выходной. Ты чего раскисла? Мне надо там быть, понимаешь?

Костик разворачивает меня к себе и примирительно обнимает.

– Вот прям надо? – иронично улыбаюсь я.

– Ну, да. Меринов обещал подъехать. Хочу посмотреть на него в неформальной обстановке. Понять, что он за фрукт.

– А кто у нас Меринов?

– Так новый начальник, Вер! Я же, бл… – затыкаю Косте пальцем губы, чтобы не вздумал материться при дочке. Муж раздраженно закатывает глаза. – Тебе рассказывал!

– У меня туго с запоминанием имен, – пожимаю плечами. – Гладилку достань, пожалуйста.

Пока Костик, чертыхаясь, возится в кладовке, набираю дистиллированную воду в утюг.

– Какой слог, Юль?

– Ба!

– Правильно. А теперь переставь кубики местами.

Втыкаю вилку в розетку. Беру брюки, аккуратно складываю, чтобы проутюжить точно по имеющимся стрелкам, но что-то мешает. Без задней мысли просовываю руку в карман и, даже не достав, понимаю, что это – презервативы. Костик за спиной гремит, раскладывая гладилку. А я стою, застыв как соляной столб.

– Готово.

– П-проверь карманы, – шепчу. – Брюки тоже нужно погладить. Юль, какой слог?

– Три!

– Нет. Это буква «з». Как будет «з» и «у»?

Как ни в чем не бывало, переговариваясь с дочкой, глажу мужу рубашку. Утюг у нас оставляет желать лучшего. Пар столбом – не прикрутить. Так что надо еще умудриться не наставить на ткани пятен. Зато на клубы горячего пара можно списать мои горящие щеки. И занятые тяжелым утюгом руки почти не трясутся.

В тихой истерике палю Костика в отражении зеркала. Тот крутится перед ним хуже бабы, укладывает волосы гелем, потом обильно поливается туалетной водой, которую я ему на день рождения подарила. И если раньше я бы даже внимания на это не обратила, то сейчас...

– Вот возьми. Одну минуту.

Отдаю Костику злосчастную рубашку и бегу в ванную в полной уверенности, что меня все же стошнит, но пока добегаю, позывы к рвоте проходят. Отдышавшись, включаю холодную воду и подставляю запястья под ледяную струю. Глаза лихорадочно горят. Щеки пылают. Остужая кипящую ревность, прикладываю ноющие от холода ладони к лицу. Убеждаю себя, что это вообще ничего не значит. Ну, глупо ведь! Что, ему уже и духами воспользоваться нельзя, чтобы мне в голову всякая чушь не лезла?! Это все Ирка – накрутила меня. И хабалка с красным маникюром – мой Костечка то, мой Костечка это. И конечно, злосчастный корпоратив. Все одно к одному! А вишенкой на торте – резинки.

– Вер, ты там утонула?! Я ухожу.

– Хорошо вам погулять! – кричу, не в силах себя заставить проводить мужа. Мне вообще кажется, если я выйду, то он никуда не пойдет. Не пущу! Устрою безобразную сцену. Грудью перекрою ему все пути к отступлению, благо есть чем. После родов и кормления Юльки у меня не грудь, а настоящее коровье вымя. Материнство вообще не пошло на пользу моей фигуре. Может, все дело в этом? Ну не модель я, чего уж. Интересно, Костик из-за этого загулял?

– Мам, я писать хочу!

Вытираю глаза и торопливо открываю дверь.

– Прости. Заходи скорее.

Пока Юлька делает свои дела, я, не находя себе места, мечусь по комнате. Застываю возле зеркала. Намеренно обтягиваю зад трикотажем домашнего платья и, убедившись, что за время пробежки ничего не поменялось, и моя фигура все так же далека от совершенства, захожу на очередной круг. В конце концов, движение – это жизнь. Жаль только, что даже активность не гасит мою истерику. Я едва не подпрыгиваю, когда в дверь звонят. Бегу открывать в идиотской надежде, что Костик вернулся. И все равно мне, что у него есть ключи.

– Привет! Слушай, поделись ванилином, а? Представляешь, у меня ни одного пакетика не осталось, а я шарлотку хочу испечь, – просит Таня, оттесняя меня вглубь квартиры и с подозрением оглядываясь. – Привет, Юлька. А папа твой где?

Так, ну понятно. Ирка с Танькой уже все перетерли, как я и думала. И решили, видно, отправить последнюю ко мне на разведку. Идти далеко не надо – мы в одном подъезде живем.

– На р-р-работе.

– А то ты не знаешь, – вздыхаю я. – Ванилин, я так понимаю, можно не искать?

– Так, значит, все-таки корпоратив, – сощуривается подруга. Я равнодушно пожимаю плечами. – И что? Ты это вот так оставишь?

– А что прикажешь мне делать?

– Ну, точно не облегчать жизнь блядуну!

– Во-первых, следи за языком. У Юльки знаешь какие локаторы? А во-вторых… Тань, ну что я могу сделать?

– Помешать его планам, как минимум! Чтобы Костечка твой не думал, что может безнаказанно наставлять рога!

– Может, он и не наставляет! У меня нет никаких доказательств этого!

– Ну, так езжай туда. Езжай, Вер. И будут.

Вскинув на Таньку глаза, как дура хлопаю ресницами. Такая идея мне в голову не приходила. Это же… унизительно как-то. Последнее я не без смущения произношу вслух.

– Пф-ф-ф. Ты просто трусишь! Боишься узнать правду.

– Боюсь, – киваю, отворачиваясь к окну. – Ну, узнаю я. Что-то надо будет решать. А как? У нас Юлька, ипотека…

В общем, все те якоря, наличие которых бабам нашего достатка и положения объяснять не нужно. Потому как оно у всех плюс минус одинаково.

– Ясно. Дело твое. – Таня деловито стряхивает с рукава несуществующую пушинку. – Я не настаиваю. Но если что – у меня в этой богадельне есть связи. Смогу договориться.

– О чем?

– ВерОника, не тупи! Можем поехать туда и организовать вам «случайную», – Танька рисует пальцами кавычки в воздухе, – встречу. Или этот гад не постеснялся похвастаться, куда они едут? – сдувается от запоздало пришедшей в голову мысли.

– Нет. Просто упомянул баню. Слушай, Тань, а если они и впрямь не в Онежском?! – оживаю я.

– Да там они, я попросила проверить список, – отводит взгляд подруга. Неприятные ощущения в животе усиливаются. Я закусываю губу, не зная, как быть. Ну, вот поймаю я Костика на горячем, а дальше что? Какой в этом смысл, если я не смогу от него уйти? Просто выставить себя полной дурой? Или Костя меня уже ею выставил, заявившись с любовницей на корпоратив? Да, наверное. – Ну, так что?

– Юльку не с кем оставить, – озвучиваю последний свой аргумент против.

– Как не с кем? Мама моя побудет. С Сережкой поиграют, он спрашивал. Ну что, я звоню Ирке?

Со смешком касаюсь лбом стола. Глупо было даже надеяться, что в этой ситуации мы обойдемся без Коршуновой.

– Она уже, наверное, подъехала.

Мой смех становится громче. М-да. Истерика, походу, меня догнала и теперь толкает на подвиги.

– Ладно. Мне, наверное, нужно взять какие-то вещи для поддержания легенды?

– Естественно! Купальник, банная шапочка, все дела… Юлька, давай, накидывай курточку. Поиграешь с Сережей, у нас с твоей мамой появились дела.

Юлька с радостным воплем уносится в прихожку. Отдавая сборы дочери на откуп подруге, плетусь в спальню. Переодеваюсь. Кладу в старенький шоппер полотенце. И шапочку, да. У кого в наших краях такой нет? На выходе замираю, поймав свой шальной взгляд в отражении. Мамочки-боже-мой-что-я-делаю?! Хоть бы это был не он. Хоть бы не он, пожалуйста… В груди невыносимо печет. А я ведь никогда до этого особенно не ревновала Костика. Да и вообще думала, что за восемь лет отношений страсти между нами поулеглись. А выходит, ничего подобного. Ревную его страшно, до острой боли в груди.

Судорожно всхлипываю. Нет… Ну, нет. Не может такого быть. Просто дурацкое совпадение. Сейчас я в этом смогу убедиться. Может, и хорошо, что Ирка с Танькой подбили меня отправиться на разборки. Давно мечтала поставить на место этих коз. Особенно Ирку, конечно! Пусть... пусть она, наконец, убедится в Костиной порядочности.

Мой мысленный диалог прерывает нетерпеливый стук в дверь.

– Что ты копаешься? Пойдем! – командует Таня. Спускаемся. Ирка поджидает нас чуть дальше, на свободном пятачке у второго подъезда. В машине вкусно пахнет женскими духами, мандаринами и…

– На! – Коршунова протягивает мне металлическую флягу.

– Это что?

– Коньяк. Для храбрости. Там где-то в пакете мандарины. Почисти, Тань, на закуску.

– Ты, я смотрю, подготовилась, – смеется Таня.

– А то! Бойся, Костечка. – кровожадно царапает руль.

– Ир, только не вздумай лезть, – предупреждаю я. – Мне скандал не нужен. Там его новое начальство будет, в общем, – неопределенно машу рукой, – не позоримся.

– Кстати, а ты его видела?

– Кого?

– Дык это самое начальство, естественно! – закатывает Ирка глаза.

– Нет. Где?

– А я видела у нас в офисе, – хвастает Таня. – Так, краем глаза, конечно, потому как им занимался другой специалист. Но этого оказалось достаточно. И вот вообще я, девочки, нашему Костику не завидую!

– Почему же?

– У меня от одного вида этого мужика живот свело. Такой он весь… – Таня щелкает пальцами, подбирая слово: – Суровый!

– Тогда Костик еще больший дурак, чем я полагала. Это ж надо додуматься притащить в компанию какую-то шмару, когда его новый шеф такой, как ты говоришь?

– Ой, а ты думаешь, он один будет с любовницей? Это ж менты.

– Тань, и ты туда же? – злюсь я.

– А что? Как будто кто-то из нас не в курсе, какое они развели блядство. Вот дружок ваш… Этот, как его? Васильев! Ты же своими глазами его с какой-то бабой видела, – защищает подругу Ирка. И мне эту карту крыть нечем. Я действительно застукала Славку с любовницей. Пришла на адрес с уборкой и едва ли не за руку его поймала. Сложно было не догадаться, чем они в той квартире занимались, когда мне по долгу службы пришлось менять за этими двумя простыни! Я тогда так расстроилась, что чуть Костику на его дружка не нажаловалась. Но не стала. Муж мне строго-настрого запретил подрабатывать уборкой, а как еще объяснить нашу встречу с Васильевым, я не придумала.

– Хуже ментов только врачи.

– Ой, все, – закатываю глаза.

– Нет, а что? Те тоже трутся по углам с медсестрами.

– Ты им свечку держала? Всем?! – я злюсь, а Ирке весело. она, зараза, смеется. Хорошо, что почти тут же из-за поворота показываются огни базы.

– Приехали. Я сейчас все разузнаю и тогда вас позову, ждите здесь. Никуда сами не ходите.

В салоне тепло, но я все сильнее дрожу. И боюсь даже просто в окно выглянуть. Из которого, правда, все равно ничего не увидела бы – банные дома здесь разбросаны по всей территории. Впрочем, как и флигели с чанами.

– Вер, если хочешь, можем просто вернуться домой, – неожиданно идет на попятный Таня. А мне от этого почему-то только хуже становится. Неужели я выгляжу такой тряпкой?

– Ну, уж нет, – фыркаю я, скрывая ужас за шальной бравадой. Тут из-за ворот показывается Ирка. Жестом приглашает идти за ней. Мы с Таней послушно выбираемся из машины. Ноги вперед не несут.

– Здесь они, – сообщает Коршунова, – видишь самый большой дом? Вот там. Бабы с ними.

У меня внутри будто тугая струна обрывается. В ушах неприятный звон. Как сомнамбула, делаю шаг вперед. Коленки немного подкашиваются. В глазах мутнеет. Огни гирлянд, украшающих деревья вдоль дорожки, смазываются, как на фото, сделанном на долгой выдержке.

– Эй, Верунь, ты далеко собралась?

– Ну… Туда, – теряюсь я.

– А переодеться, Вер?! У нас случайная встреча. Ты что, забыла? Пойдем. Домиков свободных нет, но когда я объяснила админке твою ситуацию, та разрешила нам воспользоваться раздевалкой в спа-салоне.

– Объяснила мою ситуацию?! – взрываюсь я.

– Ну а как еще нам было сюда попасть в разгар праздников? Бабья солидарность – она такая.

Я не знаю, плакать мне или смеяться! Пока размышляю над этим, доходим до места. Раздеваемся до купальников, заматываемся в банные простыни. А вещи складываем в специально выделенный нам шкафчик. В спа очень красиво, в другой ситуации я бы залюбовалась, а так отмечаю только краем сознания и шикарные лежаки, и аромат дорогого парфюма, и стильные новогодние композиции, расставленные по углам. Действительно непростое местечко.

– И? – сиплю я. – Дальше что?

– Завалимся прям туда. Скажем, домики перепутали. Главное, изобрази удивление.

Легко сказать! Какое уж тут «изобрази», когда голова кругом? К домику бежим – холодина же! Немного отрезвляет. Натужно смеясь, заваливаемся в баню. В первой, самой большой комнате накрыт богатый стол. Почему-то именно стол бросается в глаза первым. «Это же по сколько они скидывались?» – мелькает мысль, а только потом уже отмечаю знакомые лица, которые, завидев меня, изумленно вытягиваются. Нервно одернув простыню, улыбаюсь:

– Ух ты. Вот это встреча!

Глава 3

Мне ответом – оглушающая тишина, которая с секундной заминкой нарушается неуверенным гомоном:

– Вера? А ты чего… как… здесь?

– Да вот, с подружками в спа приехали. Почему-то даже мысли не возникло, что и вы тут будете отмечать, – тарахчу, не зная, куда себя деть. Господи, какой ужас. На кой мы сюда приперлись? А главное, что дальше? Костика нет. Спросить, куда он подевался? В отчаянии закусив губу, веду растерянным взглядом от одного лица к другому. В УВД Костика работает куча народу, но знаю я далеко не всех. Может, женщины эти – просто сотрудницы?

– Знаете, мы, наверное, пойдем. Не будем вам мешать, – натужно улыбаясь, подталкиваю притихших подруг к выходу. От резкого движения узел на моей простыне развязывается, я в полнейшем отчаянии ловлю ее уже где-то на талии, когда захлопнувшаяся за нами дверь опять открывается, являя пьяного вдрызг Васильева.

– О, ВерОника! Ик… Какие люди! А вы чего на пороге стоите? Давайте, быстренько к нам! – закидывает мне руку на плечи. – Мужики, налейте девочкам по штрафной.

На него тихонько шикают, но я делаю вид, что не слышу, хотя, конечно, мне понятны опасения тех, кто еще не успел напиться, как Стасик, и, в отличие от него, что-то соображает.

Ирка меня тычет в бок и приторно сладким голосом тянет:

– Ну, если мы вам не помешаем.

После такого приглашения надо еще как-то изловчиться, чтобы от нашей компании отделаться.

– Это ВерОника, кто не знает. Жена Константина Витальевича.

Самое время спросить:

– А он, собственно, где?

Не заметить заминку сложно. Стиснув зубы, усаживаюсь на лавку. Коллеги Костика наперебой берутся объяснять, куда тот подевался. Версии разные. Кто-то докладывает, что видел его в парной. Кто-то, что на прогулке. Ну да. Он же так любит гулять голяком по морозу.

– Стас, да ты не суетись. Мы буквально на минутку, и пойдем. У вас тут своя компания.

– Ну и че? Оставайтесь, – рубит друг с барского плеча. Но потом, видно, вспомнив, что не он тут барин, добавляет: – Мы таких девочек не отпустим. Подтвердите, товарищ полковник! – и поворачивается к сидящему во главе стола мужику. И вот тут я, наконец, понимаю, почему у меня все это время так мучительно горела щека. Оказывается, это товарищ полковник, кем бы он ни был, на меня беззастенчиво пялился. Ну, ладно, может, на нас…

– Думаю, это сами девочки будут решать.

Голос мужика напоминает раскаты грома в высокогорье. Оттуда до нас обычно долетают лишь отзвуки. Но в их низком рокоте столько мощи, что дух захватывает все равно.

– Стас, ты бы сначала представил начальство! Вера, познакомьтесь, Ефрем Харитоныч Меринов, наш…

Подключившийся к диалогу опер затыкается, так и не договорив, потому что дверь дома опять открывается, и на пороге возникает мой муж в обнимку с красными ноготочками.

– Вы как хотите, мужики, а я больше… – осекается, вдруг меня разглядев, и буквально в лице меняется. Да уж. Немая сцена, достойная театральных подмостков. Неужели я этого хотела? Какое унижение – бери и плачь. Но вместо этого я салютую мужу бокалом:

– Привет! Представляешь, Кость, мы приехали с девочками себя побаловать, а тут вы! – и даже умудряюсь натужно рассмеяться.

– Вера? А ты… А как…

– Да говорю ж, вон, Ирка с Таней позвали. Неудобно вышло, знала бы, что тут ваши гуляют, так отказалась бы… – как ни в чем не бывало, весело машу рукой. – Но! Ты не волнуйся, мальчики направо, девочки налево. То есть мы уже пойдем…

Возбужденно вскакиваю. Ирка с Таней, хоть и не так резво, поднимаются за мной следом.

– Спасибо вашему дому, пора к другому! – дурашливо откланиваюсь.

– Вер…

– Костик, а это, собственно, кто? – что-то начинает подозревать красные ноготочки.

– Жена этого красавчика! – сладко улыбаюсь я, ущипнув перекошенного Костика за щечку. Ути-пути. Визги «какая такая жена?!» дослушиваю уже издали, выйдя за дверь.

– Ну ты дала, Верка! Обоссаться! – ржет Коршунова, подталкивая меня в спину. Ага, дала… Буквально все, что во мне было. Теперь такое опустошение, что меня болтает как пьяную. И слезы рекой по лицу льют, и почти тотчас берутся ледяной коркой.

Спа-салон отсюда метрах в двадцати, надо просто обойди дом по периметру, а там наискосок – всего ничего, мимо раскидистых сосен. Нужно просто туда дойти.

– Эй! Вера! – орет Костик.

– Ты посмотри, – шипит Ирка, – этот гад за нами таки увязался! Хватило же совести.

– Да стой ты. Надо поговорить.

– Говори! – вытираю нос плечом. Простыня ни капельки не спасает от декабрьского пробирающего до костей холода.

– Вер, да ты что. Дубак. Пойдем, – возражает Таня.

– А вы, курицы, вообще не лезьте, когда я со своей женой говорю!

– Это мы курицы?! – взвивается Ирка.

– Ир. Потом, – вмешивается Таня. – Вер, ты правда будешь с ним разговаривать?

Киваю. Ведь не отстанет же! Я Костика хорошо знаю.

– Тогда хоть в предбанник зайдите. Вон там, видишь, дверь?

Дверь действительно ведет прямо в парилку. Очень удобно. Можно выскочить охладиться, минуя другие комнаты. Мы с Костиком заходим в тесный коридорчик. Здесь меня моментально бросает в жар. Озябшие пальцы в сланцах начинают больно покалывать. А тут еще Костик хватает меня за руку:

– Ты что это устроила?! – шипит он.

– Я устроила? – не верю своим ушам.

– А кто?! Приперлась тут, выставила меня идиотом! И это перед новым начальником, дура! Что он теперь обо мне подумает?!

Слова Костика ввергают меня в шок. Стою, не в силах вымолвить ни слова, глазами хлопаю. Нет, я, конечно, слышала – абьюзеры часто используют такой прием, но за моим мужем ничего подобного не водилось. Пока я пытаюсь как-то осмыслить происходящее, Костик продолжает вопить:

– Ты следила за мной?! Ну? Кто тебя надоумил? Эти?! – намекая, видимо, на моих подруг, тычет в дверь.

– Кость, ты спятил? Изменил мне, привел какую-то прошмандовку в нашу компанию, а виновата я?

– Да с хрена ли сразу изменил? Что ты себе придумала? У тебя совсем крыша потекла, да?

– Прекрати меня оскорблять!

Я не девочка. Я понимаю прекрасно, что и для чего он делает. Почему хочет вывернуть ситуацию так, чтобы еще и меня виноватой сделать. Умом я все понимаю, да… Но, боже, как это обидно. И невероятно… И… У меня даже слов нет. Я будто заперта теснотой этого коридора с человеком, которого совершенно не знаю. И мне так страшно это осознавать, после стольких лет…

– Ты сама себя оскорбляешь! Какого черта ты приперлась вообще?

– Я приехала в спа! С подругами!

– Пиздеж! Где спа, а где ты?!

Слова мужа бьют наотмашь. Ломают до этого казавшиеся мне незыблемыми подпорки в душе. Это так больно, что меня едва не сбивает с ног. Обхватываю себя за предплечья, отстраненно замечая, что в процессе нашей ссоры я успела потерять последнюю защиту – простыню. И теперь стою перед ним в давно уже маленьком мне купальнике.

– Знаешь что? Ты, Кость, как напаришься, езжай к этой своей… Не надо домой. Там тебя больше не ждут.

Меня колотит. Не в силах вынести происходящее, я отворачиваюсь. За спиной раздается глумливый смех, а отсмеявшись, Костик напоминает мне, что вообще-то это его квартира, и если меня что-то не устраивает, то я могу валить на все четыре стороны. Меня никто не держит. Вот прямо так и говорит, да, а потом еще и дверью хлопает.

Абсолютно оглушенная, я остаюсь одна. Стою так какое-то время, собирая себя по кусочкам. И молюсь только, чтобы никто сюда не зашел, не увидел меня такой униженной и раздавленной.

Отмереть меня заставляют чьи-то приближающиеся голоса. Как пугливая курица, я толкаю первую попавшуюся дверь, чтобы выскочить на улицу, но по ошибке вваливаюсь в парилку. И ладно бы это. Но! Совершенно не готовая здесь оказаться, я едва не утыкаясь носом в пах сидящего на верхней полке Меринова. Ну, то есть сразу я этого, конечно, не понимаю… Меня просто под дых бьет. Паром, пряным ароматом пихты и можжевельника. Мускусом хорошо пропотевшего самца и чем-то совсем уж интимным. И перед глазами (просто какой-то кошмар!) оказывается его наливающийся под моим взглядом член. Гораздо более темный, чем кожа на груди и на бедрах. Перевитый толстыми жгутами вен. О том, кому, собственно, этот член принадлежит, я понимаю, лишь когда Меринов со мной заговаривает.

– Решили попариться?

– А?! – вскидываю глаза. – Нет! Из-звините. Я, похоже, дверью ошиблась!

Вылетаю пулей. На этот раз безошибочно находя выход. Стыд обжигает щеки, стекает вниз по груди. Холода я не чувствую, хотя осталась в одном купальнике. Залетаю в спа. Падаю в ротанговое кресло.

– Ну, наконец-то, Вер! Как все прошло? Что этот мудак сказал? Отпирался?!

Мудак… Ах да! Они про Костика.

– Господи, девочки! Я такая дурочка. Я так влипла. Вы бы знали…

Почему-то случай в парной отодвигает произошедшее с мужем на второй план. Истерично хохоча, рассказываю подругам, что со мной только что приключилось. Прячу в ладонях горящие щеки. То хихикаю, блин, то рыдаю…

– Что, прям вот абсолютно голый?

– Совсем. Положил полотенце на лавку, чтоб зад не обжечь, и сидел в чем мать родила.

– Значит, там у полковника все в порядке, – без капли сомнения в голосе заявляет Ирка. И оно-то, конечно, да. Более чем. Но откуда ей знать?

– Откуда такие выводы? – утираю слезы.

– Сама подумай, будь у него какие-то комплексы по поводу размера, стал бы он так беззастенчиво демонстрировать свое хозяйство всем желающим?

Истерично ржу.

– Не то чтобы я прям желала его увидеть.

– Но увидела же. И что? Я угадала с размерчиком?

– Ирка, отвали. Мне сейчас не до этого совершенно.

– Ну, ведь интересно! Мужик этот у нас в городе не на последнем посту ведь будет...

– И что?

– А то! Все проблемы в мире от этого.

– От чего? От маленького члена?

– Естественно! Комплексы на какие только «подвиги» мужиков не толкают. А если мужик при власти… – Танюха поигрывает бровями, – его комплексы могут выйти боком многим.

– Если так, Ир, можешь спать спокойно. Там все более чем достойно.

Закрываю глаза. Но память настырно подсовывает картинки развалившегося на лавке в парной Меринова. Он немолодой – по крайней мере, на это намекают брутальные резкие морщины над переносицей и в уголках неулыбчивых губ и седина. Откуда мне знать, что он седой, если он лысый? Оттуда, что волосы растут не только на голове! О господи! Истерично касаюсь горящих щек. Вот это я вляпалась! Вот это я отмочила… И ведь вряд ли что могло сделать этот вечер хуже, а нет, оказывается, вполне. Какая же стыдоба!

– Слушайте, а он женат? – интересуется Ирка.

– Меринов? Не знаю, но дом он вроде сам выбирал, – отчитывается Волкова.

Слушая разговоры подруг одним ухом, я заканчиваю одеваться, подхватываю шоппер и вдруг ощущаю, что мой заряд разряжается в ноль. Стихает истерика и уходит адреналин, на котором я так долго держалась. А действительность наваливается на плечи, придавливает к земле – ни вдохнуть, ни выдохнуть. С губ только всхлипы рвутся.

– Вер? Вер, ты чего?!

Меня ломает практически у цели. То есть у Иркиной тачки. Я опускаюсь на колени, одной рукой касаясь двери, другой – ледяного настила на дорожке, и начинаю громко, некрасиво выть. Девчонки пугаются, конечно, подхватывают меня под руки. Причитают:

– Ну, ты чего, Вер?! Ты чего? Не конец же света! Вставай, давай, а то застудишься…

А мне хочется заорать – конец! Конец всей моей жизни, девочки…

– Тань, дай-ка ей выпить. Там еще оставался коньяк.

– Не хочу, – вяло отбиваюсь.

– Быстро давай! Глотни.

Глотаю, потому что Ирка, если какой целью задалась, ни за что от нее не отступится. Надо будет – и в глотку зальет свой коньяк! Лучше уж я сама как-нибудь. Делаю глоток. Морщусь. Без закуски сорокаградусное пойло прокатывается по пищеводу и падает в пустой желудок.

– Он, девочки, сказал мне убираться. Из квартиры. Нет, ладно я… А Юлька? Ему дочки совсем не жалко?

– Да пусть он что хочет языком чешет. У вас на двоих ипотека. Плюс материнский вложен. Что значит – его квартира? Как минимум, она ваша.

– Это я понимаю. Просто сам факт. Как он мог так сказать? Вот как? Я не узнаю его. Совершенно не узнаю.

– Это просто Костечка своего истинного лица не показывал. А я вот не удивлюсь, если он выбросит вас на улицу.

– Ты уж не перегибай. Как он нас выбросит? – шмыгаю носом.

– Да мало ли? Он у тебя мент. Что-нибудь да придумает. Благо тут схем хватает.

– Умеешь ты, Ир, поддержать, успокоить. Было просто тошно, а теперь хоть вешайся.

– Не слушай ее, Вер. Может, у него просто день плохой выдался. Ты же рассказывала, что он сам не свой из-за перестановок в конторе, – встает на мою сторону Танюшка.

– Как это оправдывает измену?! – возмущается Ирка.

– Никак! За дорогой смотри!

Глава 4

– Вер, а Юлька-то уже дрыхнет без задних ног. Давай не будем ее будить, а?

Устремляю наполненный сомнением взгляд выше Таниного плеча, к комнате. В детской, и правда, тихо.

– Выпьем чаю? Или ты домой?

Растерянно пожимаю плечами. Это, наверное, никуда не годится, но я ловлю себя на том, что без Юльки тупо боюсь возвращаться к себе. Словно и впрямь всерьез допускаю, что в отсутствие дочки Костик вытолкает меня взашей, а при ней постесняется.

– Пойду, – шепчу. – Этот день меня доконал.

– Что будешь делать?

– Спать.

– Я не об этом, – хмурится Таня.

– Об остальном подумаю утром. На свежую голову.

– Ну и правильно.

Таня еще что-то говорит. А я отвлекаюсь на пиликнувший телефон. В такое время мне только один человек звонить может. Затаив дыхание, опускаю взгляд на экран и… без сил оседаю на низкую тумбочку.

– Что такое, Вер? Ты чего? Этот гад что-то пишет, да? Хочешь, я с ним поговорю?!

– Нет. Это эсэмэска из банка. Костик снял деньги.

– Какие деньги?

– Которые мы на квартиру откладывали, – вскидываю взгляд на подругу. – Как думаешь, на хрена он это сделал?

– Ну, уж точно не для того, чтобы досрочно погасить ипотеку! – не щадит меня подруга. И правильно, конечно. Сейчас не время себя жалеть. Я внутренне сжимаюсь. Обхватываю скрещенными руками плечи. Ощущение, что мне снится ужасный сон, и я никак не могу проснуться, не покидает меня весь вечер.

– Девки, вы чего тут застряли? – выглядывает из кухни Танюшина мама. – Я чай заварила, давайте-ка вы за стол.

– Не надо чая, теть Галя. Спасибо. Я уж пойду.

Подхватываюсь, бестолково озираюсь в поисках злосчастного шоппера. Попутно Костику набираю, только тот сбрасывает. Раз, другой... Плачу, затыкая кулаком рвущиеся изо рта всхлипы.

– Тщ! Вер, ну-ка перестань! Успокойся, – пугается Таня.

– Ты не понимаешь! Там все мои деньги. Все. До копейки. Мне даже продукты не на что будет купить, если он останется с этой…

– С кем? – округляет глаза тетя Галя.

– Костик загулял, – коротко обрисовывает матери ситуацию Волкова. – А теперь еще и их с Веркой общий счет выпотрошил.

Тетя Галя в двух емких словах умещает все то, что я по поводу Костика думаю. Это так смешно, боже! Несмотря на весь драматизм ситуации, очень смешно. Особенно потому, что я всерьез верила, будто со мной такого никогда не случится. А тут… Каких-то два дня, и восемь лет моей жизни перечеркнуты, скомканы и выброшены на помойку.

– Верочка…

– Не надо, – шмыгаю носом. – Не надо меня жалеть!

– Да я просто сказать хочу, что деньги – это ерунда. Мы займем, если что, поддержим. Ты только не убивайся так, ладно? Ни один мужик этого не стоит.

Рыдания не дают вымолвить ни слова. Я только и могу, что кивать болванчиком, обливаясь горькими слезами и в руках сжимать пухлые бока тети Гали.

– Спасибо вам. Я уже пойду. Поздно.

Нащупываю за спиной дверную ручку.

– Спи спокойно, Верочка, ни о чем не волнуйся. Мы за Юлькой приглянем, не спеши ее забирать. Она нам как родная.

Кивнув напоследок, выкатываюсь на лестницу и бегом опускаюсь на свой этаж. Собственную квартиру мы с Костиком купили, когда Юльке стукнуло три месяца. А до этого несколько лет по чужим углам ютились, собирая на первоначальный взнос. Если разбираться по справедливости, в эти стены я вложила гораздо больше мужа. Не только денег, но и себя. Костик-то постоянно торчал на работе, у них что ни день – так аврал. Понимая, что от него помощи не дождаться, я сама начала ремонт. Я, блин, положила плитку в ванной по найденным на ютьюбе туториалам, выровняла стены, заштукатурила подоконники и наклеила обои на стены. Я, мать его так, построила нам кровать! Да, из обычных деревяных палет, но когда я их зашкурила и выкрасила в нежно-оливковый цвет, получилось красиво и без ложной скромности стильно.

Сворачиваюсь в комок на постели и тут же подскакиваю. Боже, а если он и сюда эту свою приводил?

Меня все-таки выворачивает наизнанку. То ли коньяк виной, то ли всплывшие в голове картинки. Вернувшись в спальню, зачем-то меняю простыни на свежие. Укладываюсь опять. И, как это ни странно, практически тут же засыпаю.

Будит меня неясное скребущее чувство тревоги. Ах, да… Я же в полной жопе! Ну, блин, доброе утро, что ли.

Зачем-то проверяю телефон, но от Костика ни ответа ни привета.

«Верни деньги! У меня даже на хлеб нет».

Хоть Таня и выдавала мне оплату за уборку наликом, я методично все на карточку складывала. Теперь жалею, конечно, хоть и могу понять, почему так делала. Когда все хорошо, кажется, что так всегда будет. О том, что надо бы подстраховаться, вообще не думаешь. И вот итог: ни мужа, ни денег. Выживай, как знаешь.

Рука дергается написать, что мне не из чего сварить Юльке кашу. Но в последний момент включается гордость, и я оставляю эту затею на крайний случай и иду в душ. Приведя себя в относительный порядок, я опять топаю к Волковым.

– Доброе утро, теть Галь. Таня проснулась?

– Еще валяется, но ты заходи, заходи!

Таня валяется, а дети уже вовсю с ором носятся по квартире. Подхватываю Юльку, целую в курносый нос. И знаете, становится легче. Пусть мне и страшно, что я теперь как будто одна в ответе за дочку. Страх придает сил и уверенности, что я справлюсь. Потому что какие еще у меня варианты? Не справиться?

Заглядываю к Тане в спальню.

– Привет. Прости, что так рано, но мне сегодня очень-очень нужна работа.

– М-м-м, – мычит подруга, пряча лохматую голову под подушкой: – Костик так и не объявился?

– Нет. Так ты можешь посмотреть, есть ли что-нибудь? Я возьмусь даже за самый ужасный клоповник.

– Сейчас гляну. Подашь ноутбук?

Таня сладко и широко зевает, не посчитав нужным прикрыть рот. От этой картины веет абсолютным доверием и расслабленностью, которую обычно позволяешь себе лишь в обществе самых близких. А еще таким нужным мне сейчас умиротворением. Мы же с малых лет дружим. Чего только за это время не было! Вместе мы переживали взлеты и падения, влюбленности и разочарования, уход близких и рождение детей… Переживем и измену моего благоверного.

Кладу ноут Волковой на живот, сама рядом ложусь, обнимая подругу чуть ниже.

– Только не говори, что на сегодня ничего нет, – жалостливо прошу я. Пусть следующая неделя у меня полностью расписана, деньги-то нужны сейчас! К тому же при помощи работы я надеюсь отвлечься от грустных мыслей.

– У меня действительно голяк, – сокрушается Таня.

– Ч-черт.

– О! Погоди. Я еще у продажников узнаю.

– Даже не пытайся. Кто будет покупать жилье перед Новым годом?

– Меринов! – вдруг взвивается Волкова.

– А?! – подскакиваю вместе с ней я.

– Меринов! Точно. Сейчас, дай-ка… Помнится, Самойлов жаловался, что твой полковник оказался недоволен послеремонтным клинингом.

– Я к нему не пойду! И почему это он мой?

– Как это не пойдешь? Там домина – сто пятьдесят метров. По сотке за квадрат… Ты только прикинь, сколько за день срубишь?!

Звучит и впрямь заманчиво. Но это же Меринов!

– Нет, Тань. Плохая идея.

– Да почему?!

– То есть того, что я его видела в чем мать родила, тебе мало? – подбочениваюсь.

– Верка, ты зациклилась на ерунде. Подумаешь! Это баня. В конце концов, только он виноват в случившемся. Спрятал бы свои причиндалы – и никто бы их не увидел. И вообще я не удивлюсь, если то, что для тебя стало целым событием, для него – ничего не значащий эпизод. Он, небось, и думать о нем забыл, а ты из-за сущей фигни отказываешься от классного предложения.

Может, и так, да. В нерешительности жую губу.

– Его там даже не будет, – выбрасывает Таня последний козырь.

– А деньги?

– Переведет мне. Ну, так что? Я пишу Самойлову, что ты в деле? А то еще ушьется куда-нибудь вместе с ключом, потом ищи.

И я соглашаюсь. Потому что деньги и впрямь хорошие. Даже за вычетом процента Таниной конторы. Обычно мне несколько смен приходится отмахать, чтобы столько заработать. К тому же Костик все молчит, а моя боль с каждой минутой его молчания только усиливается.

– Ладно. Я согласна. А Юлька…

– Мы за ней присмотрим! Об этом не волнуйся.

Возвращаюсь к себе переодеться и взять инвентарь. У меня свои проверенные средства для уборки, пылесос и расходники. Все вместе – два огромных баула. Благо Волкова вызывается меня подвезти, и не приходится ломать голову над тем, где взять деньги на такси. Уже через час мы стоим у ворот добротного барн-хауса. Погода, не в пример моему настроению, отличная. Солнце слепит. И на этом солнце отлично видны разводы на огромных, уходящих вверх на два этажа окнах. Уже этого достаточно, чтобы убедиться – легких денег здесь мне не срубить. Ну и ладно. Мне не привыкать вкалывать.

– Когда тебя забрать? – интересуется Таня, проворачивая ключ в замке. Заходим в дом. Стаскиваем обувь, озираемся.

– Хоть бы до завтра закончить.

Танька сокрушенно качает головой, а я… ну не знаю. На самом деле я думаю о том, как все здесь преобразится после уборки.

– Ну-ну, тогда не буду тебе мешать. Позвонишь, если что.

Правда, прежде чем уйти, Таня не чурается сунуть любопытный нос в каждую комнату. Не могу ее осуждать. Мне, привыкшей уже ко всему – любым интерьерам и любому срачу, почему-то тоже интересно. Хотя, казалось бы, на что тут смотреть? Дом не обжит. Здесь даже толком мебели нет. Так, необходимый минимум – лаконичный кухонных гарнитур с техникой и по кровати в спальнях. На этом все. Остальные вещи стоят упакованными в коробках посреди гардероба.

– Слушай, а Самойлов не уточнял, надо ли мне это распаковывать?

Спрашиваю, потому что обычно в мои обязанности подобные услуги не входит.

– Нет. Оставь. Иначе я тебя не заберу и через неделю, – шутит. Я, соглашаясь, часто-часто киваю.

Когда Таня уезжает, я надеваю наушники, делаю погромче музыку и, прикинув фронт работ, решаю начать с ванной. Наливаю специальное средство, чтобы устранить желтизну с новенького унитаза. Распыляю следующее – от накипи. Главная ванная в доме Меринова шикарная. В ней есть, собственно, ванна и отдельно – королевского размера душ. И все здесь словно под его габариты сделано. Хотя, конечно, это стандартный проект. Я думаю о чем угодно, да, чтобы не дать себе скатиться на эмоциональное дно, куда меня каждый раз отправляют воспоминания о вчерашнем. И я мою, тру, соскабливаю остатки затирки. Протираю каждую плиточку начисто. Перехожу в кухню, предпочитая выполнить первой самую сложную работу. Отмываю от пыли новенькие шкафы. И протираю технику. Это просто – ведь ею еще не пользовались. Продвигаюсь быстрей, чем планировала. Постепенно подбираюсь к гостиной с окнами в два этажа, да… Гадаю, как к ним подступиться. Снаружи их помыли, и довольно неплохо. Вопрос, почему этого нельзя было сделать сразу же и внутри. Стремянка, которую я притащила из гардероба, позволит дотянуться максимум до середины. Окна на уровне второго этажа – вообще непонятно как мыть. Шваброй? Так и она не везде достанет. Даже со стремянки. В конечном счете решаю начать хоть с чего-нибудь. Плейлист в наушниках идет на третий круг. Мысли нет-нет да и возвращаются к Костику, и чтобы не дать им ни единого шанса, я подпеваю звучащим в ушах трекам. Когда я, уже порядком устав, забираюсь на стремянку, чтобы домыть стекла, за окном хоть глаз выколи. Так разводы видно гораздо хуже, еще и голова от голода кружится. Предусмотрительно захваченный с собой батончик сникерса сгорел как в топке, организм требует чего-нибудь посытней, но ведь сначала надо закончить! Задрав голову, начинаю вновь водить туда-сюда шваброй, как вдруг что-то заставляет меня встрепенуться. Я пугливо оборачиваюсь, стремянка накреняется, и я, нелепо взмахнув руками, падаю на дощатый пол.

Удар оглушает. Я на время теряю ориентацию. С трудом переворачиваюсь на бок, как раз тогда, когда перед носом показываются два ботинка размера эдак сорок седьмого. А уже знакомый голос гремит:

– Вы как? Руками-ногами пошевелить можете?

Глава 5

Кажется, нет.

Выругавшись под нос, склоняюсь над незнакомкой, а сам невольно цепляюсь взглядом за ее верхние девяносто. Ну, то есть не девяносто, там навскидку прилично больше, но… Твою ж мать, Ефрем! Как будто тебе мало нижних, на которые ты, старый мудачина, с минуту, не меньше, как озабоченный малолетка, пялился. Уймись уже! Вот просто уймись! Еще ты теток из клининга не трахал. Впрочем, я вообще забыл, когда в последний раз трахался. Хоть с кем-нибудь. В основном же меня имеют. И то исключительно по работе.

Хмыкнув, веду взглядом выше и вдруг подбираюсь весь, узнав в свалившейся к моим ногам барышне жену находящегося в разработке летёхи. И вот какова вероятность того, что она оказалась в моем доме случайно? Да никакой. Выходит, я где-то просчитался? Или все же, учитывая обстоятельства…

Цыкнув на себя, еще раз ее окликаю:

– Эй! Вы меня слышите?

С губ Веры (кажется, ее зовут так) слетает легкий стон. Закусив губу, она с трудом приподнимается на локтях, отчего футболка на ее шикарной груди натягивается сильнее. Не без усилия разлепляет глаза:

– Вы так меня напугали!

Во взгляде и впрямь испуг. Испуг и влага. У меня на бабские слезы аллергия, но в этом случае как будто бы даже трогает. И это плохой симптом. Я бы сказал – отвратительный.

– Думал, здесь уже никого нет.

Так себе отговорка, учитывая, что когда я приехал, в доме горел свет. Но что еще я ей мог сказать? Ну, прости, залип на твоей заднице? Вряд ли бы Вера оценила такого рода откровенность. Хотя, если девку спецом подослали…

Садится, по-детски шмыгая носом.

– Здесь было много работы, вот я и задержалась.

– М-м-м, – тяну, одновременно с тем осторожно сжимая в руке ее узкую щиколотку.

– Что в-вы делаете?

А голосок-то дрожит. Что, девочка, страшно? Ну, правильно, бойся. Если я узнаю, что тебя подослали, красивые глазки тебя не спасут. Как и все остальное… Красивое.

– Проверяю, нет ли перелома.

Осторожно надавливая, большими пальцами веду вверх по маленькой аккуратной ступне. Розовые пяточки, розовые ноготки. Все такое нежное. Мягкое. Трепетное. Интересно, чего не хватало летёхе? Девочка ведь высший сорт. Я уже и не помню, что такие бывают.

– Нет, – облизывает губы, – нет, кажется.

– Если болит, лучше убедиться. Вот тут, да?

– М-м-м…

Резкий вдох. Больно дурочке, как бы она не старалась доказать мне обратное.

– Встать можешь? Отвезу тебя на рентген.

– Какой еще рентген? – моргает. – Да вы что? Просто растяжение. Я сейчас домою окно, и домой.

Опираясь на руку, осторожно встает. Смещает вес на одну ногу. Ну, больно ведь! Какого черта храбрится?

– И как ты собираешься в таком состоянии скакать по стремянке?

Покачнувшись, бросает на меня наполненный отчаянием взгляд. Что? Обиделась? Так я же из благих побуждений. О ее здоровье пекусь.

– Наверное, и впрямь не получится. А вообще я ведь почти закончила, осталось только насухо протереть.

– Обойдемся.

– Да? Ну, раз так, принимайте работу.

– Присядь, какая работа? К ноге надо приложить холод.

– Дома приложу, – бурчит.

– Пока ты до дома доедешь, уже будет поздно что-то прикладывать.

Под настороженным взглядом девицы беру пакет и, отодвинув в сторону стеклянную дверь, выхожу на мороз. Буквально вчера я с сыном полвечера избавлялся от наледи на крыльце. Глыбы льда так и лежат, присыпанные свежим снегом там, где летом по идее должна быть клумба. Твою ж мать! Сын…

С пакетом льда наперевес бегу к машине. Макс сидит там, где я его и оставил, втыкая в телефон.

– Пойдем.

Макс не реагирует. Но я уже привык к его особенностям. Если бы не чертов холод, стоял бы молча и ждал столько, сколько бы ему не понадобилось времени, чтобы обратить на меня внимание. А тут приходится настойчивей повторить:

– Пойдем, Макс. Я замерз как собака.

К счастью, это срабатывает. Не глядя на меня, сын выбирается из машины и идет по дорожке к дому. Поэтому я не верю во все эти россказни об отсутствии у него эмпатии. Да, может, он и не умеет выражать чувства, как любой другой парень на его месте. Ну, так я и сам в этом деле ущербный. Не зря же Максова мать меня при каждом удобном случае в этом упрекала. Есть в кого.

Переложив пакет со льдом в одну руку, достаю из багажника пакеты со жратвой. Я про нее тоже забыл, когда увидел свет в доме. И хоть меня предупреждали о том, что приедет клининговая служба, я один хрен кинулся проверять, что да как. Ну и проверил на свою голову.

Догоняю Макса в гостиной. Тот застыл, взгляд уткнул в пол. Черт! Надо было предупредить, что у нас тут… посторонние. Макс этого не любит.

– Это Вера. Она убирала и повредила ногу. Я ее отвезу в больницу. Сам поешь, хорошо? Разберешься?

Глядя поочерёдно то на меня, то на Макса, Вера твердо замечает:

– Никакой больницы. Мне уже лучше. За мной приедет подруга, вы не должны…

– Это не обсуждается. Если не хочешь в больницу, подкину до дома.

Потому как, может быть, и не должен, да. Но мне же надо выяснить, какую цель преследует эта девочка. Логичней всего предположить, что кто-то из ментов, крышующих здешних «бизнесменов», пытается ко мне вот так подобраться. Ведь на какой только козе эти ко мне не подкатывали, ага… И так, и эдак. Не то чтобы в лоб, конечно, скорее, осторожно прощупывали на предмет лояльности. А убедившись, что со мной каши им не сварить, не удивлюсь, если и к такому способу решили прибегнуть. Подослать кого-нибудь поближе к телу в надежде, что у меня мозг в трусы вытечет. И через нее пасти. Хер им, конечно, но показывать, что я раскусил их игру, тоже не стоит. Если подтвердится, что барышня подставная, я смогу вслепую ее использовать. Вкладывать в красивую бабью голову что мне нужно. А та пусть передает. И мы еще посмотрим, кто кого переиграет.

– Пойдем.

Прыжком, на одной ноге, Вера пробирается к стоящим на полу сумкам.

– Это мое.

– Я соберу. Стой тут. И лед пока приложи. Что ты на него смотришь?

Вера пугливо дергается от каждой моей гребаной фразы. То ли и впрямь у нее рыльце в пушку, то ли просто так реагирует с непривычки. Ну, бирюк я, что поделать? Не могу красиво завернуть. Да и не стремлюсь особенно, не для кого стараться. В большинстве случаев я даже не замечаю, что делаю что-то не так. И только она своими губками дрожащими, порхающими ресничками умудряется это как-то… подсвечивать. Прикрутив командные нотки в голосе, уточняю сипло:

– Куртка твоя где?

– В шкафу.

Отношу в машину ее баулы. Возвращаюсь за круткой.

– Ваш сын ушел, – шепотом сообщает Вера и тем самым опять откатывает меня к базовым настройкам. Я, если честно, порядком заебался объяснять, что Макс – вполне разумный, самостоятельный парень. Просто немного другой. Или много. Но даже если и так – это никого не касается.

– Простите, это не моего ума дело, но…

– Вы правильно заметили. Не вашего, – чтобы положить поскорей конец опостылевшему разговору, взваливаю Веру на руки. От неожиданности она по-девчоночьи звонко взвизгивает.

– Что вы делаете?!

– А как ты собралась идти к машине? На одной ноге?

– Допрыгала бы!

– По льду? Сиди уж, не дергайся. Донесу.

– Я тяжелая, – шепчет, потупив взгляд. А я даже не считаю нужным это комментировать. Сколько в ней? Килограммов пятьдесят пять хоть есть?

– Мужу позвони. Пусть выйдет встретить. И адрес в навигатор вбей, – распоряжаюсь, осторожно сгружая девочку на сиденье. Молчит. Чего, спрашивается? Ну, сказала бы, дескать, ага, обязательно, так нет. Не помирились, что ли? Не простила? И черт с ним, казалось бы. Это вообще не мои проблемы. Но так ведь непонятно – подсадная она или нет.

«А если нет? – всплывает вдруг на подкорке. – Что ты, Ефрем Харитоныч, собираешься делать? Неужели подкатить к девочке яйца? Ага. Держи карман шире. Ты ей такой нарядный на кой?»

Концентрируюсь на дороге. Как начальнику местной полиции, мне не пристало нарушать. А когда не знаешь маршрута, подвохи ждут буквально на каждом повороте. Особенно с пешеходниками тут беда. Иной раз за кучами сваленного на обочину снега не видно знака. Вчера прям под колеса детвора высыпала. Успел сориентироваться лишь потому, что еле тащился.

В уши проникает странный звук. Будто котенок мяукает. Кошусь на Веру.

– Что, прям до слез болит?

Я чет уже и забыл, какие девочки нежные…

Сидит, так и не оторвав носа от стекла. Головой трясет из стороны в сторону.

– Нет. Я не из-за ноги.

– А из-за чего? – недоверчиво гну бровь.

– Не обращайте внимания. Накатило что-то. Я работать теперь не смогу. Потеряю клиентов.

– Ну и чего, из-за этого надо рыдать?

– Вам не понять.

– Да уж куда мне, – фыркаю.

– Вам когда-нибудь было нечем кормить ребенка? – выпаливает, сощурившись. И опять сдувается. – Я, конечно, тоже этого не допущу, но… Не обращайте внимания, – повторяет.

А я ведь уже обратил. И более того, вцепился в эти слова, как бульдог в сахарную косточку.

– Мужу вашему зарплату вроде платят исправно.

– Зарплата? – смеется горько. – Да это же слезы…

Тут я даже спорить не буду. Только летёха и не на зарплату живет. Парень местную гопоту трясет. Да и покрупнее ребята ему башляют. Тут по мелочи, там… По моим прикидкам, веди он чуть более размеренный образ жизни, уже мог бы скопить неплохой капитал. Но судя по тому, что я вчера видел, размеренный образ жизнь – это не про Костика. Бабы, пьянки, ставки – не такое и дешевое удовольствие. А жена чужие толчки драит, получается? Интересно. И опять же не вяжется с версией, что ее ко мне подослали. Не удивлюсь, если Вера вообще не в курсе, чем ее муж живет. Я о таких случаях знаю не понаслышке.

– А ты давно так подрабатываешь?

– Как так? – злится.

– Рычишь чего? Нормально же спрашиваю, – притормаживаю на светофоре, достаю кошелек, вынимаю три пятитысячных. – Чуть не забыл.

В глазах Веры мелькает сомнение.

– Бери. Заработала же.

– Спасибо, – смущенно прячет деньги в карман. – Я вообще историк. Но из-за того, что дочка часто болеет, меня попросили из школы.

– Как это попросили?

– Вот так. Кому понравится, что я по три раза за месяц хожу на больничный? Да и для учебного процесса это плохо. Я же понимаю. Потому и не спорила, – машет рукой. – Решила, буду экскурсии водить. Но с ними тоже не задалось.

– А с уборками все пошло как по маслу?

– На уборку я могу дочь с собой брать. Так что да. А по экскурсиям с простуженным ребенком не походишь.

Я притормаживаю, Вера нервно дергает ручку. И кажется, еще немного, и снова заплачет.

– Эй, – ловлю ее руку. – Я же ничего такого.

– Ну да. Спасибо, что подвезли.

– Постой. Куда ты спешишь? Тебя есть кому встретить? Или…

– Вы же слышали наш с Костиком разговор! – психует.

– Ну, слышал и слышал. Пылишь чего?

– Того! Развели бардак в конторе… Не полиция, а публичный дом. А вы еще их поощряете.

– Я? Ты что-то перепутала, девочка.

– Скажете, нет?! – ревет она в голос. – Какого же черта тогда они на рабочий корпоратив… с какими-то… шлюхами… Чего же вы им не сказали… что так нельзя…

– Я им начальник, а не папка, чтоб уму-разуму учить, – рявкаю, порядком подохренев от такой предъявы. На Веру мой тон действует отрезвляюще. Закусив губу, она медленно кивает. Беззащитным жестом обхватывает себя за предплечья и, сдувшись, шепчет:

– Конечно. Простите. Вы правы. Я просто… Простите.

И что есть сил опять тянет ручку.

– Да погоди ты ломать мне машину! Все равно же сама не дойдешь. Который твой подъезд?

– Третий.

– Ну, вот и сиди. Сейчас припаркуюсь нормально, пойду тебя провожу.

– Опять на руках понесете? – смеется сквозь слезы.

– Если только до лифта.

Смех становится громче. Я хмыкаю. Вываливаюсь из машины, обхожу капот. Сначала ее барахло отношу к лифту, потом хромоножку. Сам над собой ржу. Когда б еще мне выпал случай поносить женщину на руках? Не помню, чтобы мне вообще это доводилось делать. Если только на свадьбе, тысячу лет назад… Но там теща в бок толкала, мол, надо. А тут – обстоятельства.

Глава 6

В лифте Меринова становится невыносимо много. Ровно как и в его машине, да. За тем исключением, что там я имела возможность отвлечься на проносящиеся за окном картинки, а тут, куда ни глянь, везде он.

– Какой этаж?

Опять про себя отмечаю то, как странно Ефрем Харитонович формулирует. Точнее, четко. За все время нашего общения он не произнес ни одного лишнего слова, и оттого, что бы он ни сказал, звучит это будто бы чересчур резко. Я же, наоборот, какого-то хрена, не затыкаюсь. И несу, Господи боже, что я несу! Обвинения какие-то выдвигаю, претензии, а ведь по большому счету он мне ничего не должен. И вообще – где я, а где он. Так какого же лешего?!

– Эм… Седьмой. Или нет. Пятый! – бормочу, окончательно теряясь.

– Похоже, зря я не отвез тебя в больницу. – Меринов стискивает челюсти, отчего на его высоких скулах проступают желваки.

– А? – хлопаю глазами.

– Ты ударилась сильней, чем я думал.

Это про то, что я никак не могу определиться, куда нам ехать? Вот черт!

– Да нет же! Просто у меня дочь осталась с подругой. Я сначала хотела подняться за ней на седьмой. Но потом подумала, что будет глупо тащиться туда с баулами, – киваю на сумки. – Так что я лучше из дома Танюшке звякну, попрошу Юльку привести.

– М-м-м, вот в чем дело.

– Вы, кстати, ее видели. Она была со мной в спа. Я про Таню.

Меринов равнодушно кивает, уточняя:

– Так какой все же этаж нам нужен?

Я вспыхиваю, устремляя взгляд в пол. Несу какую-то чушь, тяну резину, тогда как он, небось, думает, как бы поскорей от меня отделаться...

– Пятый.

Ефрем Харитоныч протягивает руку и жмет крупным пальцем на нужную кнопку. Меня окутывает его ароматом – странной смесью стираного белья, мыла и парфюма, слишком эксклюзивного, для того чтоб я могла угадать марку. Дышу еле-еле, уткнувшись носом в капюшон толстовки. Иначе кажется, что я дышу им. И это довольно странное, если не сказать, смущающее ощущение.

Не без облегчения вываливаюсь из лифта. Ефрем Харитоныч выносит следом мои баулы.

– Еще раз спасибо, – бормочу я, просовывая в замочную скважину ключ. И вдруг понимаю, что дверь в квартиру открыта.

– Что такое? – ловит мое волнение Меринов.

– Ничего, наверное, Костик дома.

– Наверное? – круто вздергивает бровь Ефрем. – Проверяй давай.

И снова командует!

– Ну а кто еще? Не бандиты же…

– А вдруг?

Бандитов, если честно, я не боюсь. Меня другое волнует. Как я буду объяснять мужу, где была? Он считает, его жене негоже подрабатывать уборщицей. А когда я пытаюсь ему объяснить, что на деньги, которые он выделяет, невозможно прожить, психует и обвиняет меня в том, что я не умею планировать семейный бюджет.

Ловлю себя на этой мысли и осекаюсь. Ведь какого черта, а? Он мне изменил. Мало того – он оставил нас с дочкой без средств к существованию! Мне не за что оправдываться. Пошел он!

Подстегиваемая злостью, я как раз тянусь к ручке, когда дверь открывается. Сказать, что Костик выглядит растерянным, завидев высокую фигуру Меринова за моей спиной – ничего не сказать.

– Ефрем Харитоныч? Добрый вечер… А что… А вы как?

– У Веры травмирована нога. Ей бы присесть.

– Да-да, конечно. Заходи… те.

– Мне нужно идти. Я лишь помог с сумками.

Костик, как болванчик, качает головой, потом спохватывается и излишне суетливо выдирает злосчастные баулы из рук Ефрема.

– Спасибо еще раз.

Дверь за Мериновым с тихим щелчком захлопывается. И с этим звуком ко мне возвращаются все те болючие чувства, что мне до сих пор удавалось от себя гнать. Стоя на одной ноге, смотрю на Костика.

– Что это было?

Он не имеет права ни наезжать на меня, ни задавать эти вопросы.

– Что? – кошу под дуру.

– Я тебя про Меринова спрашиваю!

– А-а-а… Ну, если помнишь, ты снял все деньги с нашего счета. Мне нужно было на что-то жить. Я взяла подработку.

– У моего шефа? Ты что, нарочно выставляешь меня перед ним…

– Кем? – сощуриваюсь. – Что ты молчишь, Кость? Кем я тебя выставляю? И я ли? Может, ты сам делаешь что-то не то?

Костик стискивает руки в кулаки. В древних спортивках и растянутой майке он выглядит далеко не лучшим образом.

– Ладно, кончай меня пилить.

– Пилить тебя я даже не начинала.

– Это глупо. И неконструктивно.

Ух ты! Новые слова.

– Хорошо. Давай внесем нотку конструктива. Только быстро. Мне надо Юльку забрать, – соглашаюсь, попрыгав мимо мужа в кухню. Костику даже в голову не приходит как-то с этим помочь. Тяжело опускаюсь на табуретку. Стаскиваю ботинок. Нога все же немного опухла. Хорошо, что я в дутиках.

– Кстати, где она?

– У Тани, где ж еще ей быть?

– Надеюсь, ты не стала ее против меня настраивать.

– За кого ты меня принимаешь? – удивляюсь я. – И как вообще представляешь наш диалог? «Юль, помнишь папу? Так вот он ушел к другой тетеньке».

– Ни к кому я не уходил, – бурчит. – Ты вообще, Вер. Сама придумала – сама обиделась.

– О как! То есть мне твоя баба привиделась? И деньги, деньги ты тоже не снимал, а? Кстати, верни их, где взял. Там и моя доля.

– Твоя, моя! Взяла моду делить, – злится Костик, выпивая стакан воды из-под крана. – Мы одна семья вообще-то. Забыла?

– Нет. Скорее усомнилась, что это так, когда ты нас с Юлькой из дома попер.

– Может, тебе напомнить, кто начал этот разговор первым?!

Я замолкаю, втягивая губу в рот. Потому что тут, конечно, Костик меня подловил. Я действительно сказала, что он может не возвращаться, но так ведь не без повода! События того страшного вечера прокручиваются в голове калейдоскопом. И даже боль в ноге не может сравниться с той, что поедом жрет мою душу.

– Ну, увидела ты возле меня какую-то бабу! И что? – продолжает на меня наезжать Костик. – Сразу худшее подумала. А почему, м-м-м? Я что, когда-нибудь давал повод во мне сомневаться?

Может быть, и давал. Просто я, слепая дурочка, ничего не замечала.

– Следуя твоей логике, я тебя к Меринову ревновать должен.

– Чего? – изумляюсь. – Он-то тут при чем?

– При том. Ты с какой целью его к нам в дом притащила?

– Да он же мне просто помог дойти! – повышаю голос. – Ты вообще слышал?! Я подвернула ногу!

– Так Карина тоже подвернула.

– А когда ты ее из маникюрного салона забирал, что она, мать его, подвернула, а?! – шиплю я змеей, и уже пофиг даже, что тем самым рушу придуманную легенду о том, что наша встреча в бане была случайной.

У Костика бегают глазки. Ну, вот я и приперла этого гада к стенке. Почему же мне ни черта не легче?! Почему в груди болит так, что невозможно сделать следующий вдох? Судорожно всхлипывая, отворачиваюсь к окну.

– У тебя к ней серьезно? – шепчу.

– Да ну. Бред! Послушай…

Прерывая наш разговор, в дверь звонят.

– Открой, пожалуйста. Это, наверное, Таня Юльку привела.

Прижавшись горящим лбом к прохладному стеклу, заставляю себя успокоиться ради дочери. Не хочу, чтобы она поняла, что наша семья рушится, а я не в силах этому помешать.

Весь вечер и я, и Костик делаем вид, что все нормально. Не могу не отметить, что он старается больше обычного. Но я не уверена, что этого достаточно, чтобы его простить. И мне жалко… Жалко до слез. Ту юную девочку, что ему поверила. Но еще больше – наши преданные мечты. Они же у нас об одном были. Или мне так казалось?

– Уснула, – сообщает Костик, возвращаясь в гостиную, где я лежу, задрав повыше больную ногу. Я выпила уже два обезболивающих, вроде стало полегче, но как завтра отработать, я все еще не представляю.

– Спасибо, что уложил.

– Она и моя дочь, – злится Костик. А я молчу, оттягивая неизбежный, в общем-то, разговор. Мне еще хоть немного побыть хочется в старом мире, который пока как-то держится.

– Верни, пожалуйста, деньги на счет.

Костик кивает.

– Чуть позже. Сейчас… короче, Вер, я не могу.

– В каком это смысле? – настороженно замерев, медленно поворачиваюсь к мужу. А тот, как ни в чем не бывало, плюхается мне под бок.

– Я встрял, Вер… Пиздец как встрял, малышка.

Я не понимаю, что это может означать, у меня нет на этот счет ни одной связной мысли, но когда Костик утыкается мне в волосы, и его грудная клетка начинает трястись, мне становится очень страшно. Растерянно прохожусь пальцами по ежику у него на макушке.

– Что случилось?

– Да это рабочие моменты. Ты не поймешь.

– А ты все же попробуй как-то объясниться, Костик. Речь идет о больших деньгах…

– Деньги-деньги! Тебя только они волнуют?! – взрывается, только минуту назад успокоившись.

– Если бы меня волновали исключительно деньги, я бы вышла замуж за кого-то другого, – злюсь в ответ.

– Меня закрыть могут! – рычит Костик.

– Посадить, что ли? Ты шутишь? – сглатываю я. – Но за что?

– Да я даже не знаю толком! Кто ж мне скажет? Видно, Коклюшкин что-то мутил. Крышевал какие-то схемы. Дерево вывозил, наркоту, алмазы… А теперь какой с него спрос? Ясно, что никакого. Но кого-то же надо сделать виноватым. Вот и ищут козла отпущения среди сошек помельче.

Костик мечется по гостиной туда-сюда, мешая мне думать.

– Но это же невозможно. Если ты ни в чем не виноват…

– Если?! – подпирает бока кулаками.

– Ну что ты к словам цепляешься? – вздыхаю. – Я просто действительно не понимаю, как это возможно. Нужны же какие-то доказательства.

– Как-как, Коклюшкин слишком высоко сидел, против него никто свидетельствовать не станет. Они же не дебилы – себя подставлять. А вот устроить показательную порку – это всегда пожалуйста. Для этого кто угодно сойдет.

– Но почему ты думаешь, что этот кто угодно – ты?

– Вер, блядь, какая разница?! Шепнули добрые люди. Такой ответ тебя устроит?

Голова кругом. Просто не верится, что это происходит с нами. Ощущение, что в моей жизни начались какие-то тектонические процессы, последствия которых я не могу пока даже представить. Все летит в тартарары, опора под ногами ускользает. И я лечу в неизвестность, цепляясь пальцами за осколки все же рухнувшего нам на голову мира.

Машинально растираю ноющую лодыжку.

– Слушай, ну не может быть так. Обратись… Я не знаю. В службу внутренней безопасности. – Костя смотрит на меня как на дуру. – К тому же Меринову…

– Кстати, ты к нему на постоянку пошла или как?

Костик снова отворачивается, чтобы набрать воды. Сушняк мужа наталкивает на мысли, что муки совести никак не помешали ему классно погулять. Я с ума сходила, а он квасил… Сглотнув горечь, переспрашиваю:

– А что?

– Да ничего. Просто интересуюсь.

– Я у него разово убралась. Никакой постоянной работы он мне предложить не успел бы, даже если бы захотел. У нас вообще разговора не вышло.

– Ясно. Ну а как он тебе… вообще?

– Никак. Мужчина как мужчина, – отмахиваюсь. – Почему мы опять о нем говорим?

– Да потому что этот козел, как пить дать, под меня и копает.

Открыв рот, судорожно прокручиваю в голове события сегодняшнего вечера. Конечно, Меринову далеко до идеала, но и отъявленным подлецом он не выглядит. Впрочем, как показала жизнь, я не очень хорошо разбираюсь в людях.

В полнейшей растерянности жую губы.

– Ты меня прости, Вер. Я столько времени на нервах. Творю какую-то дичь. Срываюсь… – Костик зарывается пятерней в светлые волосы таким знакомым мальчишеским жестом, что у меня от нежности и сочувствия к нему перехватывает горло. – Но ты же знаешь, да, что я тебя очень люблю? Вот как увидел в первый раз, так и все.

Я тоже его люблю. Наверное, еще люблю. Но почему-то после всего, что мне довелось по его вине пережить, просто не могу это озвучить. Что-то мешает, не дает. В качестве ободряющего компромисса сжимаю его пальцы, когда он в очередной раз проносится мимо дивана.

– Одного не пойму. При чем здесь деньги.

– Деньги? – моргает Костик.

– Ну да. Деньги. На квартиру.

– На взятку отдал. Есть один тип в управе. Через которого все можно решить.

Говоря по правде, я даже не знаю, как это комментировать. Нет, конечно, если это – цена свободы, то пусть. Но все равно мне не понять, как можно что-то там повесить на человека, если он невиновен. Может быть, не зря Костик называет меня наивной дурочкой?

– Тебе дали какие-то гарантии?

– Ага. Расписку. Кровью, блядь. Не выдумывай!

Сглатываю обиду, оправдывая Костика тем, что он, взвинченный до предела, не преследовал цели меня задеть

– Я просто хочу понимать, что происходит, – развожу руками.

– Говорю же – я и сам толком не понимаю! Но ты, Вер, если Меринов вдруг предложит какую-то работу, не отказывайся, ага?

Мои глаза помимо воли округляются. Я думала, Костик мне сейчас устроит разбор полетов, и совершенно не была готова к обратному.

– Знаешь, как говорят? Держи друзей близко, а врагов еще ближе, – не то чтобы доходчиво поясняет он.

Глава 7

– Пр-р-ривет! Ты почему такой гр-р-рустный? Тоже боишься делать пр-р-рививку?

С улыбкой прислушиваясь к Юлькиной болтовне, добываю нам какао из автомата. Это наша с Юлькой традиция – пить какао в качестве поощрения за очередной поход в поликлинику. Должно же с этим местом быть связано хоть что-то приятное.

– Эй! Я с тобой говорю!

Отгремев, аппарат сообщает, что Несквик готов. Вынув стаканчик из держателя, иду к дочери, которая сидит, болтая ногами, на стульчике под окном и пытается вывести на разговор взрослого парня. Тот забился в угол между стеной и фикусом и, кажется, на разговор совсем не настроен. Что, впрочем, весьма характерно для подростков.

– Вот. Возьми. Осторожно только, не обожгись.

Юлька часто кивает и, в противовес моей просьбе, излишне порывисто выдергивает стакан из моих рук. Осторожно отпивает и сообщает мне громким шепотом:

– Он глухой!

Закусив губу, чтобы не рассмеяться от такой непосредственности, кошусь на парня. Долговязый, сутулый, лица не разглядеть из-за низко опущенного капюшона.

– Скорее он просто не хочет с тобой говорить.

Глазенки Юльки потрясенно округляются:

– Как папа?

Я ошарашенно замираю, хотя хотела вернуться к автомату, чтобы и себя побаловать кофейком.

– В смысле – как папа?

– Папа тоже никогда не хочет со мной разговаривать.

Слова дочери бьют меня точно в солнечное сплетение. Я откашливаюсь в надежде выиграть немного времени на ответ. Потому что, клянусь, у меня нет ни малейшей идеи, как выкрутиться. В отчаянии закусываю губу. По правде родительские обязанности даются Костику нелегко. Но он старается. И я всерьез верила, что Юлька не замечает, что он как будто через силу играет с ней, слушает ее болтовню, учит кататься на велосипеде. Словом, делает все то, от чего, как считается, любой родитель должен испытывать ничем не замутненное счастье.

– Ну что ты? Он хочет. Ручка не болит? – меняю тему на более благодарную – о том, как мужественно Юлька пережила прививку, она, страшно собой гордясь, может говорить без преувеличенья часами.

– Нет. А у тебя болит ручка? – поворачивается к парню. – Ты поэтому и молчишь? На вот, попей какао, – протягивает свой стаканчик. – И все сразу пройдет.

– Юль! – одергиваю дочку, но та только еще настырней тычет парню под нос злосчастный стакан. Мальчик отшатывается от нее как от чумной. Юлька вздрагивает. Какао льется на них обоих, оставляя на белой толстовке парня безобразные коричневые разводы. Слава богу, напиток успел остыть, и обошлось без ожогов. Но я все равно шикаю на дочь. Дескать, ну ты вообще думаешь, что делаешь?

– Прости, – несчастным голосом шепчет Юлька, норовя примирительно сунуть маленькую ручку в большую ладонь нерешительно переминающегося с ноги на ногу парня.

– Вот, возьми влажные салфетки. Если затереть, пятен не останется, – суечусь я, вынимая целую упаковку из необъятного рюкзака.

– Вера, – впервые подает голос парень. Я удивленно вскидываюсь.

– Да. Я Вера. А ты Макс? Сын Ефрема Харитоновича?

Точно он! Та же фигура, те же плечи. Та же отстраненность. Что он делает здесь один?!

Не глядя на меня, Макс кивает. При этом нервно сжимая и разжимая руки. В отчаянии прохожусь ладонью по волосам. Юлька пялится на меня, открыв рот. В голубых ангельских глазках – миллион вопросов.

– Это Макс, Юль. Сын одного моего знакомого. Макс, это моя дочь – Юля. Ей четыре года. А тебе уже сколько?

Если он закреплен за детской поликлиникой, то меньше восемнадцати. Но чисто навскидку я бы дала ему больше. Может, потому что Макс похож на отца, выглядит он очень взросло.

– Макс, – зачем-то повторяет Меринов-младший. Я же, окончательно растерявшись, стою дура-дурой, несмотря на то, что, в общем-то, имею опыт работы с аутистами и примерно понимаю, как себя с ними нужно вести. В институте я проходила практику в частном центре, специализирующемся на реабилитации таких деток. А потом какое-то время там подрабатывала. Макс ведь аутист, да? Очень похоже… Ну и что мне делать? Говорить он вроде бы говорит. Значит, речевое развитие не пострадало. Понять бы еще, что там с интеллектом. Если он в норме, то хотя бы ясно, как Макс здесь очутился. А если нет? В поисках ответа гляжу на притихшую дочь. Та больше не тянет к парню ручонок. И это хорошо, насколько я знаю, многие люди с аутизмом не терпят прикосновений.

– Ты сюда сам пришел? – решаю внести ясность, впрочем, не особенно рассчитывая на ответ, и потому даже легонько вздрагиваю, когда после долгой паузы Макс замечает:

– Нет. С классом.

– На медосмотр, наверное? – с облегчением подхватываю я. Ведь, во-первых, это означает, что парень вполне социализирован. А во-вторых – умен. – Как же так вышло, что ты один остался?

– От них много шума.

– И ты ушел? – озвучиваю свою догадку. Макс коротко кивает. – Как давно это произошло? Может быть, твоя классная еще здесь? Нет? А папа? Твой папа знает, где ты?

Вопросы сыплются из меня как их рога изобилия, хотя в случае с Максом это довольно провальная стратегия. Особенным детям обычно требуется чуть больше времени на ответ. Вот почему с ними в принципе лучше говорить помедленнее.

– Нет.

– Нет?

Макс лезет в карман и протягивает мне телефон.

– Сел, – сообщает он и снова отворачивается, чуть запнувшись о Юльку взглядом.

– Так. Ну, допустим, телефон есть у меня. А вот номера твоего отца нет, – невольно хмурюсь, прикидывая как бы Меринову сообщить, что с его сыном все в порядке. Может, Костику позвонить? Или в дежурку. Попросить передать, что да как. Ситуацию спасает сам парень, начав диктовать мне отцовский номер, который, оказывается, выучил наизусть. Ободряюще ему улыбаюсь. Ну, какой молодец! И чтобы за ним поспеть, суетливо жму на кнопки ставшими вдруг такими неловкими пальцами.

После первого же гудка на том конце связи рявкают:

– Меринов!

Ух ты ж черт! Почему так быстро? Я даже не успела отрепетировать свою речь.

– Алло!

– Д-да, да. Здравствуйте, Ефрем Харитоныч. Это Вероника Рожкова. Вы, наверное, не помните, но…

– Склерозом я не страдаю. Что у тебя случилось?

Нет, ну какой же он все-таки!

– Не у меня. Мы были с дочерью в поликлинике и случайно встретились с вашим сыном…

– Что с ним?

– С ним все хорошо! Вы не беспокойтесь. Он был здесь с классом на медосмотре…

– Я в курсе. И?

– И немного отстал, – понизив голос, чтобы ненароком Макса не обидеть, добавляю: – Сидел на стульчике, как мне показалось, очень напуганный.

– Макс не напуганный! – фыркает парень.

– Оу, может, тогда сам поговоришь с папой? Ефрем Харитоныч, я передаю телефон Максу.

– Погоди, Вера. Домой его отвезти сможешь? Я у черта на рогах. Вернусь, дай бог, часа через три.

Голос Меринова звучит еще более отрывисто, чем я запомнила. И это так явно выдает тревогу этого мужика, что мне становится даже немного завидно. Жаль, не всякий отец способен переживать о своем ребенке.

– Я же своим ходом, Ефрем Харитоныч. Может, вы жену попросите подъехать?

– Я не женат, – не без раздражения в голосе отмахивается тот. – Такси сможешь вызвать? Я все оплачу.

Блею что-то невразумительное, соглашаясь. Пообещав позаботиться о Максе, я отбиваю вызов и со вздохом прошу:

– Только не говори, что твой номерок от гардероба остался у учительницы.

Макс резко дергает головой. Просовывает руку в карман и достает заветный кругляшок.

– Отлично. Тогда пойдем? Такси уже вот-вот подъедет.

Ситуация абсолютно дурацкая. Мне хочется как-то облегчить ее хотя бы для Макса. Но там столько «но»… Он не любит чужих (привет таксисту), он не любит находиться с кем-то так близко, как это подразумевает теснота салона машины. Все что я могу, чтобы предоставить ему немного больше пространства – самой сесть вперед. Так и едем. Юлька, поосвоившись, опять принимается за попытки вовлечь Макса в разговор. Но если со мной он все же нехотя говорит, то мою дочь по большей части игнорирует. Видно, в его системе связей я, в отличие от Юльки, уже не чужой человек.

– Так тебе сделали прививку?

Не отводя взгляда от окна, Макс задирает рукав, чтобы продемонстрировать Юльке место укола. Небось, надеется, что после этого она от него отстанет. Ага, как бы не так. Вместо этого дочь чуть ли не с гордостью сообщает:

– У меня больше пятно!

– Большое пятно свидетельствует об аллергической реакции.

– А маленькое? – тут же включается в диалог моя дочь.

– О ее отсутствии.

– А среднее? Не маленькое, не большое?

– Юлька, перестань, – смеюсь я. А Макс прямо-таки озадачивается.

– Ни то ни се? – подсказывает дочь. Парень неуверенно ведет плечом и еще сильней натягивает на голову капюшон. – А у тебя бурчит живот! Ты что, проголодался? Я тоже.

Так она и трещит всю дорогу. То одно, то другое у бедного парня спрашивая. Иногда он что-то ей отвечает, чаще – нет. Но Юльку это вообще ни капельки не смущает. Она тараторит, и тараторит. Потому что ее в кои веки кто-то кроме меня слушает. И да, у него действительно бурчит в животе. Бедный мальчик. Учитывая, что анализы полагается сдавать на пустой желудок, он наверняка с самого утра не ел. Хочется его поскорей накормить чем-нибудь вкусненьким. И вероятно, поэтому я, высадив парня у дома, не спешу уехать с той же машиной. Выхожу и, взяв Юльку за ручку, тащусь к крыльцу вслед за Максом.

– Ты не против, если мы зайдем?

На мой вопрос Макс лишь неопределённо ведет плечом.

Очутившись в знакомом доме, напоминаю детям вымыть руки и сразу же иду в кухню. Ревизия шкафчиков и холодильника заставляет меня неодобрительно поджать губы. Бросив полный сомнения взгляд на часы, решаю, что с меня не убудет, если я на скорую руку приготовлю парню нормальной еды. И плевать мне, как на это посмотрит Меринов! Пусть только что-то мне скажет – тут же нарвется на лекцию о вреде фастфуда. То, что у него нет жены, никак не оправдывает такое меню. Пусть учится готовить или найдет домработницу. В любом случае нельзя пичкать подрастающий организм всякой химией. Особенно в таких неимоверных количествах.

Так я себя убеждаю, да. Но по-честному то, что Ефрем один растит сына с диагнозом, вызывает во мне неприкрытое восхищение.

– Макс, ты не будешь против, если я тут немного похозяйничаю? Хочу приготовить жаркое.

Парень кивает. И уходит куда-то вглубь дома. Юлька несется за ним, я ее одергиваю. Почему-то кажется, что Максу общения с ней – уже через край. Дочь обижается, в четыре года ей трудно понять, почему так. Я прикладываю все свое красноречие и знания по теме, чтобы она все хоть приблизительно осознала. А попутно разбираюсь с плитой, ну и вообще развиваю бурную деятельность. Практически восстановившаяся за последнюю неделю нога опять начинает ныть.

Обжариваю мясо, чищу, шинкую овощи. У Мериновых почти нет специй. Обхожусь тривиальными солью и черным перцем. Увлекшись работой, пропускаю момент, когда Макс возвращается. Замечаю его уже сидящим вместе с Юлькой на диване перед телевизором. За время моего отсутствия Мериновы обзавелись диваном. И ведь сразу видно, что мужики его выбирали. Ну, никак он не вписывается. Никуда! Хотя и видно, что диван не из дешевых. Эх… Впрочем, это не мое дело. Переключаюсь опять на Юльку. Отмечая, что дочь непривычно тиха. Неужели до нее что-то дошло из нашего разговора? Просто сидят бок о бок, как два голубка. Сцена такая трогательная, что у меня глаза слезятся от умиления. Из Юльки бы вышла отличная сестренка. Одно время даже казалось, что я созрела для второго ребенка. Но тогда Костик не захотел, а сейчас об этом и мечтать глупо.

Время проходит незаметно. Выключив плиту, навожу порядок. Протираю все за собой, накладываю Максу жаркого и зачем-то поправляю веточку базилика, венчающую горку напиленного на скорую руку салата.

– Макс, все готово. Остынет – поешь. Пока очень горячо. А мы поедем. – Выключаю, наконец, гудящую вытяжку. – Юль… – оборачиваюсь к дивану, а натыкаюсь взглядом на стоящего в дверях Меринова-старшего. – Ой.

– Кхм… Добрый вечер.

– Добрый, Ефрем Харитоныч. Я Макса привезла, как вы и просили. А у него всю дорогу живот бурчал. Вот я и взяла на себя смелость что-нибудь приготовить, – тараторю я, смутившись. – Ничего?

Меринов как-то странно дергает головой. Обводит взглядом кухню, детей, которые до его появления о чем-то говорили, а теперь притихли. Задерживает взгляд на столе с парующим жарким. И тяжело сглатывает.

– Вы, наверное, тоже проголодались? – догадываюсь. И просыпается во мне давно забытый восторг, знакомый, наверное, каждой женщине в начале отношений, когда готовка для мужика еще не превращается в осточертевшую рутинную обязанность и приносит лишь радость.

Меринов медленно и как-то неуверенно, что ли, кивает.

– Ну, тут на всех хватит. А мы пойдем. Юль… – окликаю дочку и взглядом указываю ей на дверь.

– А я тоже есть хочу! – вдруг показывает характер обычно покладистая малышка.

– Дома поедим, – отрезаю я и подхожу, чтобы увести Юльку за руку, если понадобится. – Я уже машину вызвала.

– Никуда твоя машина не денется, – оживает Меринов. – Ребенка покорми.

Глава 8

– Ну, если вы приглашаете, – иронично закатывает глаза Вера, намекая, видно, на то, что мой приказ на приглашение вообще-то никак не тянет. Смутившись, провожу по лысине пятерней и отворачиваюсь, сцепляясь взглядами с мелкой. Дочка Верина на нее и похожа. Смешная.

– Садись за стол.

– Я – Юлька.

– А я дядя Ефрем.

Или дед? Кем там я ей прихожусь по возрасту? Когда только жизнь прошла?

Во рту собирается вязкая горечь. Я подхожу к холодильнику, чтобы запить ее ледяной минералкой. Наливаю полный стакан. Вера рядом, ощутимо нервничая, наполняет тарелки с помощью купленного буквально вчера половника. Дети скребут ножками стульев по полу, устраиваясь за столом, на котором уже стоит пиала с салатом и тарелка Макса. Мелкая о чем-то, не замолкая, щебечет, набив рот чесночным хлебом. По привычке краем сознания мониторю реакции сына, которого Юлькина непрекращающаяся болтовня может стриггерить, но тот на удивление спокоен. Так какого же черта мне самому муторно? Невольно хмурюсь… За окном включаются фонари. Сыплет снег, укутывает еловые лапы в белое пушистое покрывало. Уютно звенит посуда. И тут до меня, наконец, доходит, что не так: отражающаяся в окне картинка словно из чужой, гораздо более счастливой жизни. Олицетворение моих несбывшихся чаяний и надежд. Обычных, не особенно-то и затейливых. А вот ведь – один хрен, проёбанных…

– Ничего особенного… – тихо замечает Вера. – Ограниченный выбор продуктов в холодильнике не дал мне замахнуться на блюда высокой кухни, – вносит нотку юмора.

– Спасибо. Ты могла бы и этого не делать.

– Тогда бы Максу опять пришлось есть лапшу.

Сажусь во главе стола. Смотрю из-под насупленных бровей. Осуждать легко. Но она вроде и не осуждает. Поначалу воинственно нахохливается, да. Но тут же сдувается.

– Да вы не думайте, Ефрем Харитоныч. Я-то знаю, что одному со всем справиться сложно, – вздыхает она и садится за стол, поджав под себя ногу. Но тут же, видно, решив, что это слишком фривольная для посиделок с едва знакомым человеком поза, садится нормально. Шикарная грудь под тоненьким свитерком мягко колышется. Природа Веру наградила щедро. И я плыву, плыву без весел, хотя и понимаю, что скорей всего, на то и был расчет.

– Ты вроде не одна?

Веру мое замечание явно смущает. Она вскакивает и, не желая обсуждать мужа, резко меняет тему:

– Подложу еще булочек. Мы такие тоже покупаем, кстати. Обычно дети не любят чеснок, а Юлька уплетает их за обе щеки. Да, Юль?

Мелкая улыбается, демонстрируя маленькие острые зубки. Соглашаясь, трясет беличьими хвостами. Я, невольно усмехнувшись, отправляю в рот первую ложку густого… нечто. Это вкусно, как бы уничижительно Вера не отзывалась о своей готовке. С аппетитом жую и, не сводя с нее взгляда, перебираю в уме имена тех, кто знал, что Макс сегодня отправится на медосмотр. Список выходит не таким уж и маленьким, а я, несмотря на то, что мозги чуть оплавились всякой сентиментальной бредятиной, все так же не исключаю, что ее и тут подослали.

– Что вы делали в поликлинике?

Вера встряхивается, выныривая из каких-то своих мыслей, но с ответом ее опережает дочь:

– Вот! – сообщает она, задирая трикотажную кофточку с розовым зайцем на кармашке. – Прививку. Было страшно больно, но я вообще не плакала. А вот Макс…

– Макс не плакал тоже! – бурчит сын.

– А сбежал чего?

– Орали.

Ясно. Сын на секунду поднимает взгляд. Я коротко киваю. Так мы с ним и общаемся. Макс может сказать, вот как сейчас, одно лишь слово, а я слету подхватываю контекст. В этом нет ничего сверхъестественного. Никакой, мать его, телепатии. Просто врожденная внимательность к деталям, без которой в моей профессии делать нечего, отточенная годами, проведенными бок о бок с ребенком, понять которого можно, лишь приложив некоторое усилие. Настроение Макса я могу угадать по едва угадываемому движению его мимических мышц. При помощи них же мы с сыном установили его личные границы. В пубертате, к слову, с этим стало сложней. Я совру, если скажу, что меня это не напрягает. Гормональные перестройки действуют примерно одинаково и на обычных парней, и на парней с диагнозом. Но последним в силу понятных причин они даются гораздо сложнее.

– Обычно прививки детям делают в саду. Но Юлька часто болеет, поэтому для нас это целое дело, – поясняет Вера, когда наш разговор с Максом сходит на нет.

Киваю, дескать, все с вами ясно. Отправляю в рот ложку салата. Зачем она это сказала? Чтобы развеять сомнения, если они у меня вдруг возникли? Тайком на нее гляжу. Вера улыбается дочке. Что-то у нее спрашивает, склонив русоволосую голову. Юльку она беззаветно любит. Это невооруженным взглядом видно. Потому мне сложно представить, чтобы Вера согласилась на какие-то ненужные той процедуры ради обеспечения себе алиби. Тем более по просьбе изменяющего ей мужа, который, как я понял, вряд ли может претендовать на роль отца года. Впрочем, в то, что она бескорыстно позаботилась о чужом ребенке, мне тоже не очень верится. Но здесь я отдаю себе отчет, что могу быть необъективен в силу личного негативного опыта – Макс даже собственной матери оказался ненужным, а тут…

– Макс сказал, если пятно большое, то это аригия.

– Аллергия, – с усмешкой поправляет Вера. – Доела? Нам уже пора.

Юлька нехотя сползает со стула. Деловито забирает со стола свою грязную тарелку и несет к раковине. Но практически у цели посудина выпадает из ее маленьких ручек и разбивается. Обернувшись на грохот, я замечаю, как пугливо Юлька втягивает голову в плечи. Точно как мой Макс. Тот, понятно, не любит резких звуков. А эта? Убедившись, что сын сохраняет спокойствие, подхожу к малой, успевая чуть-чуть опередить рванувшую к ней с другого конца комнаты Веру.

– Осторожно. Я уберу, чтобы ты не порезала пальчик, – поясняю мелкой и присаживаюсь на корточки. Вера тем временем оттесняет Юльку себе за спину.

– А если ты порежешь? – выглядывает мелкая из-за ее ноги.

– Это вряд ли.

– Почему?

– Потому что у меня толстая кожа, – растопырив пальцы, демонстрирую Юльке свою пятерню.

– Ладно. Но если порежешь, мама поцелует ранку, и больно не будет. А мы с Максом подуем. Да, Макс?

Что ответил мой сын, понятия не имею. Я как увяз в гречишном меде Вериных глаз, когда малая о поцелуях заговорила, так никак и не выберусь.

– Я помогу. – Вера, вспыхнув, отворачивается. Садится на корточки рядом. Меня обдает едва уловимым ароматом ее духов. Приятным, но из-за дешевизны совершенно не стойким. Странно. Муженек-то ее нормально подгребает бабло. На яхту и дом за бугром, конечно, не хватит, но на пристойную жизнь в здешнем захолустье – вполне. И ведь не в первый раз у меня в голове кружится эта мысль – не на семью он тратит. Точнее – тратил. Сейчас-то я им всем кислород перекрыл своим назначением.

– Оставь, Вер. Сказал же, сам.

– Ну как знаете. Давайте я здесь хоть подмету.

– Ты еще на работе не наподметалась?

– И то так.

– Сядь, посиди. Закончу – сам вас отвезу.

– Неудобно. Я лучше такси вызову.

– Перед кем неудобно?

– Мне будет трудно объяснить мужу, чего это я с посторонними мужчинами по городу разъезжаю.

Мне так и хочется у нее уточнить – а то, что Костик твой всяких шмар катает, ничо? Но я буду последним мудаком, если таким образом отплачу ей за все хорошее. Да и вообще здесь гораздо важнее другое. То, что Костик этот всратый, кажись, реально не в курсе, где и с кем его жена провела вечер. Получается, все-таки случайно мы встретились. Хм…

– Значит, я такси оплачу. Даже не спорь.

– А я и не собиралась!

Ты ж глянь! Ощетинилась вся как еж. Костик-Костик, вот какого хрена тебе еще надо, а? Мудак ты, Костик.

Быстро убираюсь, ставлю оставшиеся тарелки в посудомойку. Тряпкой стираю с пола жирное пятно. Девочки в коридоре шушукаются, шуршит одежда. Совсем скоро все вернется на круги своя. Они домой поедут, я засяду за работу. Не просто же так я сегодня за тридевять земель мотался. Встреча у меня была с человеком, который был винтиком в схеме, что я распутываю. Вроде незаметным, но хорошо знающим, как там все налажено изнутри. Вот и правильно. Лучше об этом думать, чем о всяких глупостях.

– Ефрем Харитоныч, мы готовы. Такси уже подъехало. С наступающим!

Точно! Новый год же… Уже завтра. Выхожу в коридор, растерянно проходясь пятерней по заросшей к вечеру роже. Как там говорят? Как встретишь Новый год, так и проведешь? Выходит, ничего нового от жизни ждать не приходится. Праздник мы будем справлять с сыном. Я, наверное, опять сожгу в хлам гуся. А Макс до самого боя курантов будет рубиться в очередную стрелялку.

– Да, точно. Я и забыл.

– Это потому что вы елку не удосужились поставить! – улыбается Вера, застегивая Юльке ботиночки.

– Думаешь?

– Уверена. Поставьте хоть небольшую, и сразу настроение появится. – Выпрямляется. – Макс, мы пошли! Пожалуйста, больше не теряйся.

– Макс не терялся, – бурчит тот, становясь рядом со мной. В глазах Веры мелькает смятение. Ей не понять, что то, что Макс вышел их проводить, свидетельствует о его расположении. А я не могу ей объяснить, потому что говорить о сыне, когда он рядом, в третьем лице – неправильно. Даже если он сам так о себе говорит.

– Ладно. Ну, и тебя с наступающим. Юль…

– Пока! – обутая малышка подбегает сначала к Максу, обнимает его за ногу, потом ко мне, проделывает то же самое и под растерянные Верины «натопчешь же!» возвращается к матери. Не без облегчения Вера поворачивается к двери, тянет вниз ручку. Я буквально слышу, как по капле из моего дома вытравливается принесенное Верой с Юлькой тепло. И тут я вдруг слышу свой голос:

– Слушай, Вер, а ты не хочешь пойти ко мне на постоянку?

– А?

Какого черта я творю?

– Ты же видишь, я зашиваюсь. И на работе, и с Максом. Хотя бы на полдня. Или как-нибудь день через день? Уборка, готовка, стирка. Ну и Макс. Нянька ему не нужна, но проконтролировать, чтобы он не забывал поесть, и все такое…

Пожалуй, это самая длинная моя речь за все время нашего с Верой знакомства. Даже горло немного побаливает с непривычки.

– Нянька Максу не нужна, – подтверждает рядом стоящий сын.

– Я не знаю, – теряется Вера. – Все очень неожиданно. Да и праздники. Я могу немного подумать?

– Конечно. Мой номер у тебя есть. Твой у меня – тоже.

– Да?!

– Ты же звонила мне по поводу Макса. Я сохранил.

– Точно, – бьет себя по лбу со смешком. – Тогда спишемся. Вы пользуетесь мессенджерами?

Блядь, ну точно, она думает, что я стар, как говно мамонта. Куда я вообще лезу? На хера мне это все? Даже если бы Вера была свободной, на кой бабе мои проблемы? А она несвободна к тому же. И еще ведь не факт, что через нее меня, как лоха последнего, не разводят.

Несколько резче, чем следовало, я замечаю:

– Конечно.

– Тогда я напишу.

Киваю. И не добавив неи слова к сказанному, позволяю Вере уйти.

– Вера вернется? – интересуется Макс, едва за той закрывается дверь.

– А что?

– Максу нравится Вера.

– Надеюсь, Макс помнит, что прежде чем подкатить к девушке, нужно спросить ее мнения на этот счет и удостовериться в ее согласии, если тебе захочется физической близости?

Это то, что меня действительно волнует. Гормоны в нем играют – дай бог. Разговоры о женской неприкосновенности с некоторых пор – наше все.

– Макс аутист, а не дурак.

– Это меня несказанно радует. В любом случае к Вере тебе лезть не стоит.

– Макс не дурак, – повторяет сынок с нажимом. Я отвечаю Максу традиционным кивком, хотя, признаться, в этот раз не очень-то понимаю, до чего мы договорились. Он не дурак, потому что понимает – она замужем? Или же дело в том, что Вера старше? А может (не дай бог, конечно!), Макс догадался, что я и сам на нее запал? Нет. Вряд ли. Чужие чувства для него – неизведанная территория.

– Так, ладно. Вера посоветовала нам установить елку. Ты как на это смотришь? Заморочимся?

– Макс устал. У маленькой девочки не закрывался рот.

– Мне показалось, тебе понравилась ее болтовня, – замечаю, тайком косясь на сына. Тот только плечом ведет, направляясь к лестнице. Словом, понимай, бать, как знаешь.

Ну, вот, собственно, и все. Привет, опостылевшее одиночество. Здравствуй, надоевшая тишина. Может, и впрямь сгонять за елкой? Там более что где-то в куртке лежит талон, дающий право срубить дерево в специальном питомнике. Их выдавали в конторе всем желающим еще пару недель назад от профсоюза. Я брать не хотел, но поскольку спешил, сунул машинально в карман и помчал дальше. И только теперь вот вспомнил.

Собственно, почему бы и нет? Заодно и салатов куплю на праздничный стол. Ну его, этого гуся.

Глава 9

Колбасит меня всю дорогу до дома. Да и потом. Не спасает даже Юлькина трескотня. Даже то, что Костик опять задерживается с работы... С чего вдруг? За-чем? Совершенно ведь непонятно, или понятно, наоборот, и оттого страшнее.

Он что, мне понравился?

Костиков новый начальник?

Серьезно?

Бред. Не может такого быть. Мне же не восемнадцать, чтобы вот так по-идиотски вляпаться. Я замужем, у меня дочь. И вполне устоявшаяся жизнь. Не зря ведь говорят, что от добра добра не ищут. Я и не буду. Объективно в этом нет совершенно никакого смысла. Это поначалу, да, любые отношения – фейерверк. Пока гормоны шарашат так, что недостатков не разглядеть, даже если очень захочешь, пока между вами нет никаких обязательств, пока вы и другим ничего не должны… А лет через пять после свадьбы, оформления ипотек, рождения детей и личностных кризисов – хорошо, если не успеваете друг друга возненавидеть.

У нас же с Костиком все не так плохо. Подумаешь, изменил. Что, я первая? Он признал, что сам не свой из-за проблем на работе. Бывает. Сорвался. Понесло не туда. Наломал дров. И тут главное, чтобы он выводы сделал, правильно? Левак укрепляет брак… Ну вот.

С остервенением натираю утку специями. Смахиваю повисшую на кончике носа слезу. Ножом надрезы делаю и заталкиваю в них чеснок. Утка в апельсинах – мое коронное новогоднее блюдо. Интересно, а что будет на столе у Мериновых? Может, стоило и им что-нибудь эдакое приготовить? Тьфу ты, дура, совсем, что ли?!

Накрываю замаринованную дичь пленкой. Выставляю на холод и мою руки. А потом к Юльке заглядываю. Дочка спит, потому что на дворе, блин, десятый час. А Костика нет. Стоит вспомнить о муже, как в замке проворачивается ключ. Я где-то вычитала, что дети, выросшие в семьях, в которых они регулярно подвергались насилию, по одному этому звуку могли определить, в каком настроении вернулись их непутевые родители. Мне повезло. У меня было счастливое детство. Но еще до того, как дверь открывается, я, как и те несчастные, понимаю, что меня ждет.

– Пр-р-рривет, – пьяно ухмыляется Костик.

– Ого, – комментирую я – тот едва на ногах стоит. – Это ж по какому поводу ты так накушался?

– Новый год ведь! Отмечали.

– Опять? Ладно, как знаешь. Тебе зарплата пришла?

– Зарплата… Зарплата, – хватаясь за вешалку, нелепо оседает на пуф. – Тебе от меня только деньги нужны?

Внутри вскипает злость. Руки конвульсивно сжимаются в кулаки. Спорить с пьяным себе дороже, но как же хочется ему все-все высказать!

– Костя, ложись спать. Завтра поговорим.

Иду мимо, а тот меня за край халата прихватывает и резко на себя тянет. От неожиданности заваливаюсь мужу на колени. Полы халата расходятся. И Костиковы лапищи, каким бы пьяным он не был, безошибочно находят мою подпрыгнувшую грудь. Соски болят от того, как он их сжал.

– Не так быстро! Папочка соскучился, – обдает перегаром. Мы действительно с тех пор, как я узнала о его измене, еще не были вместе. Костик пару раз подкатывал, но я не смогла переступить через себя, даже когда он был трезв. Теперь же и вовсе никакого желания.

– Прекрати. Не сейчас.

– Да че ты как целка ломаешься?

Костик соскальзывает одной рукой на бедро. Я трепыхаюсь, но он все равно умудряется между ног поелозить. В первый раз в жизни ловлю себя на том, что мне в его руках страшно! И слова эти отвратительные – целка, ломаешься… Нечто подобное в его речи проскальзывало и раньше, но мне стоило только смерить Костика строгим взглядом, как он тут же шел на попятный. Вскидывал руки и бормотал что-то вроде:

– Ну перестань, малыш. Знаешь ведь, с кем мне на работе приходится иметь дело. Они других слов не понимают.

– С урками, Кость, говори, как считаешь нужным. А со мной не надо. Как-то это… мерзко.

– Недотрога, – криво улыбался он, старательно отыгрывая роль хорошего мальчика. Так. Стоп. Роль?! Реальность засасывает меня, словно воду – в воронку слива. Я с силой луплю Костика по рукам и все-таки умудряюсь вскочить. Хорошо, что он в хламину пьяный. Его сила компенсируется моей ловкостью. В другой раз так бы легко я не выкрутилась.

– Проспись! – шиплю, не зная, куда бежать. Если бы не Юлька, клянусь, в подъезд бы выскочила, а так бегу к дочке. Стараясь не шуметь, закрываю дверь, и даже замок проворачиваю. Хлипенький, тот что в дверной ручке. Такой открыть при желании – раз плюнуть. И потому я, от страха закусив губы, настороженно вслушиваюсь в происходящее в коридоре. Вот застонал пуф, вот шаркнули ноги по полу. Пожалуйста, иди спать, Костя, пожалуйста. К счастью, тот и не думает меня догонять, и постепенно все звуки в квартире стихают. Я в оцепенении сползаю по стенке на пол. Это что, мать его, сейчас было? Меня чуть не изнасиловал собственный муж? Или я слишком сгущаю краски? Мысли пугливо разбегаются. Губы немеют. По телу прокатываются колючие волны озноба. В полном ауте соскребаю себя с пола и укладываюсь к Юльке под бочок. Благо в целях экономии мы не стали покупать ей детскую кроватку, а приобрели сразу полноценную полуторку, чтобы не менять одно на другое, когда дочка подрастет.

Проваливаюсь в вязкое забытье. Утром подскакиваю ни свет ни заря. За окном темно – тучи рассеялись, а черное небо нависло так низко, что коснулось ощетинившихся антеннами крыш. Тридцать первое, а настроения никакого. Плетусь в душ. И сразу заступаю на кухню. Ставлю вариться овощи на салаты, почему-то вообще неуверенная, что это кому-то нужно. Все равно никто не оценит моих стараний. Костик, что ни сделай – воспринимает как должное. Вроде как это само собой разумеется – бабская работа.

Заканчиваю рубить яйца в оливье, когда он просыпается. Стоя к нему спиной, непроизвольно стискиваю в руке нож.

– Кефира нет, – сообщает, хлопнув дверцей холодильника.

– Денег тоже, – парирую я, прилагая неимоверные усилия для того, чтобы мой голос не дрожал.

– Не начинай. И так башка трещит. Я же сказал, куда все ушло.

– А зарплата? Слушай, я же не себе прошу. Праздники, стол, подарки… В садике опять же был сбор.

Костик закатывает глаза и уходит, чтобы вернуться уже с телефоном. Демонстративно открывает приложение и перекидывает мне на карту…

– Пять тысяч? Ты шутишь, Кость?

– Малыш, ну нет больше. Я же объяснял. Сейчас период такой: тут подмажь, здесь, чтобы делу не дали хода.

Смешно, но таким я его узнаю. Это мой Костя. Он лезет обниматься, и я даже приобнимаю его в ответ. А потом перед глазами встают картинки его вчерашнего феерического возращения, и я замечаю тихо:

– На побухать у тебя деньги есть.

– Ну а что я мужикам скажу, что нет? Вер, ну кончай, а? Что-то ты себе много придумывать стала. До хрена свободного времени, что ли? Так используй его с толком для семьи.

– Это как же?

– Найди нормальную работу, Вер. Сколько можно всякой фигней заниматься?

Вот тебе и благодарность за то, что я пашу как лошадь. В моменте мне становится до того себя жалко, что как-то сразу взвиваются все мои обиды на мужа. Их за годы брака скопилось – тьма. От глобальных, до совсем пустяковых. Вроде зудящей досады от того, что Костик на работу ездит на машине, а мне приходится мотаться от клиента к клиенту на автобусе. И плевать ему, что для поддержания паритета мы могли хотя бы чередоваться. Права-то у меня есть. Да к тому же мне частенько Юльку приходится брать. Но нет. Как же. Мужики в конторе засмеют, если Костик на маршрутке приедет. А то, что я с пылесосом наперевес в ней трясусь – ничего.

– Знаешь, ты прав. Я найду.

– Меринов, кстати, что? Больше не звал тебя убраться?

Сметаю порезанные яйца ножом в салатницу.

– Звал. Как раз на постоянку.

– Серьезно? – взгляд Костика под маской мальчика-одуванчика становится цепким и колючим. – Надеюсь, ты согласилась?

– Сказала, что подумаю.

– Иди! О чем тут думать?! Я же тебе объяснил – он под меня копает. Ты можешь…

– Что я могу?

К несчастью, наш разговор прерывает приход дочери. Сонно потирая глазки кулачками, Юлька просит попить. Наливаю ей в стакан клюквенного морса. Взгляд рассеянно скользит по комнате. А в голову почему-то лезут всякие глупости… Которые обычно описываются в дурацких женских романах, но уж точно не происходят в реальной жизни. Мне сложно представить, что Костик надеется спасти свою шкуру, подложив меня под начальника. Даже думать об этом смешно. И одновременно с тем страшно. Как будто до меня только теперь доходит, что моего мужа и впрямь могут посадить, и тогда налаженная жизнь, за которую я с таким отчаянием хватаюсь, просто рухнет в один момент.

Меня накрывает волной удушья. В горле разбухает огромный ком. Хватаю стакан, вливаю в себя остатки Юлькиного компота.

– Что случилось? – сводит брови Костик.

– Ничего. Вспомнила, что не купила горошек. Поднимусь к Тане, может, у нее есть лишняя банка.

– И я! И я с тобой… – прыгает на одной ноге Юлька.

– Тогда захвати подарок Сереже.

– Его обязательно надо было покупать? – тут же цепляется Костик. – А потом у тебя денег нет!

Мне кажется, если я сейчас не уйду – просто вцеплюсь ему в морду.

– Обязательно. Он мой крестник. Кстати, мы не договорили. К моему возвращению придумай какое-нибудь оправдание своему вчерашнему поведению.

– А что было вчера? – округляет глаза. – Перепил? С кем не бывает?

К Тане, несмотря на Юлькино нытье, поднимаюсь пешком. Дочке не объяснить, что мне нужно время, чтобы успокоиться. Шаг – глубокий вдох. Еще один – выдох.

– Как хорошо, что ты дома! Меня сейчас разорвет! – выпаливаю я, оттесняя подругу вглубь коридора.

– Так ведь выходной, – теряется та. – Юль, идите-ка вы поиграйте пока с Сережей.

– Кстати, вот! Подарок. Сереж, иди, посмотри, нравится?

– Огонь! – кивает тот, с восторгом разглядывая очередного трансформера. Юлька, конечно, тоже вся в новой игрушке. И ладно. Не будут отвлекать. Дрожь внутри хоть немного и стихла, но потребность выговориться никуда не делась.

– Ну, рассказывай. А я пока голубцов наверчу. Ты, кстати, холодец варила? Если нет, могу тебе судок выделить.

– Тань, ну какой холодец?! Мне сейчас не до него…

– Тогда выкладывай, что случилось.

– С чего бы начать?

Задумчиво пожевав губу, начинаю с начала, как водится. То есть с нашего первого разговора с Костиком, после его измены. Рассказываю и про то, что он в разработке, и про вчерашний безобразный подкат. А потом как-то перескакиваю на Меринова и рассказываю уже про него.

– Я так запуталась, Тань.

– Ну, погоди. Он тебе ничего противоестественного не предлагает. Уборка, готовка… В этом перечне вроде нет пункта «ублажи хозяина».

– Конечно, нет!

– Значит, попробуй. По крайней мере, не придется от одной квартиры к другой мотаться. А если что-то не задастся, я тебе клиентов всегда подкину. Ты знаешь. Что же касается Костика, правильней было бы мне в это не лезть...

– Это еще почему?

– Потому что, Вер, бабы – редкие дуры! Помирятся со своим козлом, а кто крайний? Подруги, правильно, которые против него, драгоценного, стращали. Да только… – Таня разглаживает очередной капустный лист и зло ляпает на край начинкой.

– Что? – широко распахиваю глаза.

– Если уж из мужика говнецо полезло, хрен ты его назад затолкаешь. И не верю я, что он белый и пушистый. Ты и сама знаешь, что не на свои кровные его бывший начальничек здесь дворцов понастроил. И как крышуют всех здешних «бизнесменов», и что те творят…

– Да, но Костик-то здесь при чем? У нас нет никаких хором. Ипотеку, вон, платим, как и все, Тань. Я себе на маникюр не всегда могу лишнюю тысячу выделить…

– А красные ноготочки, небось, на себе не экономят, – бурчит подруга. Я сглатываю. Ком в груди опять дыхание перехватывает.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего не хочу. Ты и сама все понимаешь.

– Нет.

– Значит, не хочешь понимать. Все, Верка, давай с этим заканчивать? Новый год ведь! Что толку себе настроение портить?

– Да, – шепчу я. – Да, наверное.

В кухню с ором влетают дети. Юлька, вытянув шею, наблюдает за тем, как ловко Таня вертит голубцы, и будто невзначай так интересуется:

– Теть Тань, а мне подарочек купить вы забыли, да?

Переглядываемся с подругой и невольно прыскаем.

– Ах ты! Купить не забыла, а вот отдать… Сейчас, только руки вымою.

К себе возвращаемся с новой куклой, набором роскошных полотенец, подаренных лично мне, и целым роем тревожных мыслей. Успокоилась, называется!

Глава 10

Самое хреновое, что в таких схемах, как правило, повязано столько людей, что расследование тупо по всем фронтам саботируется. Формально у меня нет каких-то дополнительных полномочий, и чтобы не распугать народ вовсе, приходится действовать весьма осторожно. Поскольку велика вероятность, что у местных эсбэшников рыльце в пушку, дело курируется столичными. Но для работы над ним привлечены сразу несколько ведомств. Начиная от таможни, заканчивая налоговой. Нормальная практика, учитывая сложность схем. Они там по своим каналам роют – сидят в реестрах, отслеживают паспорта сделок, а я, что называется, здесь – на земле. Самая муторная и неблагодарная работа. Особенно для чужака, прибывшего со стороны и не знающего местной специфики. Мне приходится с ноля въезжать буквально в каждую мелочь. Иногда, сука, до смешного доходит. Я несколько недель бился над тем, чтобы выяснить, где и как эти мудаки загружают составы лесом. А оказалось, это тайна – исключительно для меня. В городе каждая собака знает, что «дрова», как называют здесь кругляк, свозят к заброшенному ж/д тупику в Сомово. А оттуда уже со всеми необходимыми бумагами отправляют дальше.

Схема примерно такая – наши фирмы-однодневки, позволяющие скрыть данные реального экспортёра, заключают внешнеэкономический контракт с китайцами. Открывают паспорта сделок, приобретают незаконно вырубленную древесину, арендуют пункты приема-отгрузки, которые для отвода глаз ведут и вполне легальную деятельность, а потом либо фальсифицируют, либо получают легальные документы о происхождении древесины через коррумпированных чиновников на местах и передают подложные документы в таможню. Вроде немудреная схема. В которой повязаны все… Даже гребаный фитоконтроль.

Сфера крайне прибыльная. А где деньги – там и дележка. За несколько последних лет здесь было совершено четыре убийства, расследование которых, конечно, велось, но ничем не закончилось – виновные не были найдены. Я смотрел материалы дела. Там ни слова нет о том, что убийство могло быть связано с «бизнесом» пострадавших, хотя это очевидно. К тому же у нас имеется оперативная информация, что в обратку теми же составами из Китая под видом то удобрений, то кормовых добавок для собак в город идет наркота. Которая фасуется где-то здесь, а дальше распространяется по стране.

В общем, понятно, да, почему этой хренью заинтересовались на самом верху? И какого черта в разработке задействовано столько ведомств. По моей части здесь – не так много. Но я один из немногих «свой», кого удалось внедрить в местные органы правопорядка без палева. Словом, пока я затыкаю все дыры в принципе. Так себе задачка, если честно.

Бесконечно кручу-верчу в голове имеющиеся к этому моменту данные, когда в мысли вклинивается писк телефона. Вера... Кошусь на часы. До боя курантов каких-то сорок минут осталось. Чего это она в такой момент обо мне вспомнила? Коллеги еще утром поздравили, банк, рыбацкий магазин и магазин спорттоваров – тоже. А больше меня поздравлять некому. Ни друзей не осталось с этой всей круговертью с Максом, ни родни.

«С Новым годом, Ефрем Харитонович. Пусть он будет лучше, чем уходящий».

И следом:

«Кстати, чтобы не оставлять незавершенных дел, если ваше предложение о работе в силе – я согласна. Детали, наверное, обсудим после каникул?»

Палец зависает над виртуальной раскладкой клавиатуры. Давай же, Ефрем. Пиши: «Да, окей». Новый год же! Ей явно не до тебя. Но как же не хочется ждать так долго.

«За семь дней мы утонем в грязи».

Отправляю и, страшно недовольный собой, откладываю телефон в сторону, чтобы тут же снова его схватить, потому что Вера присылает ответ:

«Тогда как насчет второго? Я могу выйти на полдня, и заодно все обсудим».

«Супер. В девять нормально?»

«Вполне. Еще раз с Новым годом!»

«С Новым годом, Вера», – набираю и стираю, набираю и стираю.

– Пап!

Подпрыгиваю, как застуканный за дрочкой юнец.

– Ну и напугал же ты меня! Что?

– Макс хочет есть. Идем?

– Да-да, конечно. Сейчас только гляну, как там поживает наш гусь.

– Ты его сжег, – пожимает плечами.

– Эй! Я не теряю надежды, что когда-нибудь он получится. Вдруг этот день настал?

В конечном счете, так ничего Вере и не ответив, сую телефон в карман и плетусь в кухню. Беру прихватки. Открываю духовку. Чудо-чудное, но шкура монстра в этот раз и правда не сильно обуглилась. Не зря я, покупая салаты в кулинарии, в последний момент решил все же не отказываться от нашей традиции и купил-таки огромную гусиную тушу.

– Смотри, какой красавец! Садись скорей, я тебе точно говорю – такой вкуснятины ты еще не пробовал.

Макс послушно устраивается за столом. Я суечусь, разделывая тушку на порционные кусочки. Выглядит это и впрямь очень вкусно. Аж слюни текут.

Пушистая елка, установленная в углу, подмигивает огоньками гирлянды. Шары мы на нее вешать не стали. Во-первых, я совершенно забыл их купить, во-вторых – снимать те далеко не так весело, как вешать. Да и вообще на кой заморачиваться, если и так красиво?

Наполнив тарелки, возвращаюсь к столу. Окидываю все придирчивым взглядом. Ну, все что мог, я сделал – даже салаты из магазинных контейнеров пересыпал в приличные тарелки. И хрустальные бокалы купил. Под шампанское, которое ненавижу, но которое почему-то принято пить в Новый год. Снимаю мюзле, осторожно, чтобы пробка не выстрелила, вынимаю. Плещу Максу немного, себе. Куранты отсчитывают последние секунды уходящего года. Чокаюсь с сыном и пью, когда телефон опять начинает трезвонить. Увидев имя абонента, давлюсь. Гадкая шипучка идет носом.

«Кукушка»…

Новой год врывается вместе с доносящимися с улицы воплями, смехом и взрывами фейерверка. И ее тихим щебетом в ухо:

– Ну, привет, Меринов! С Новым годом.

А я все никак не отдышусь, блин.

– И тебе не хворать. Че надо?

Взрыв за взрывом, взрыв за взрывом… В окне всполохи. Макс начинает волноваться, суетливо перебирая руками по столу. Я встаю, обхожу разделяющее нас препятствие и ободряюще сжимаю плечо сына. Думал, уедем из столицы в тьмутаракань, ему будет легче, а вот ведь – ни хрена. Надо было в местечке попроще домишко покупать. Тут-то обеспеченный народ в основном селится, есть деньги для того, чтобы спустить их на ветер. Ну… то есть на фейерверк.

– Все нормально, Макс. Это просто салюты. Потерпи минут десять.

Сын достает из кармана толстовки наушники и вставляет в уши. А что? Тоже вариант.

– Он в порядке? – раздается опять голос в трубке.

– Кто?

– Максим! – рявкает кукушка, а потом добавляет с досадой: – Обязательно вести себя как придурок? Я же просто звоню поздравить.

– Кого? Макса? Я попробую дать ему трубку, но ничего не обещаю… – вру, даже не попытавшись. Знаю ведь – не станет он с ней говорить. Так что толку лишний раз парня дергать?

– Это необязательно, – как-то устало произносит кукушка. – Просто расскажи, как он поживает. Слышала, вы переехали. Как Макс это воспринял?

– Как и все дети. Пока вливается в коллектив.

– Ты опять его в нормальную школу засунул, Меринов? Вот скажи – зачем? Если он не тянет, если ему там плохо... Зачем ты его мучаешь?

– Нормально ему там. Пока не жаловался.

– Ну, еще бы! – фыркает. – Он, наверное, рядом с тобой и слова такого не слышал – жалость.

Сука. Я даже не знаю, почему продолжаю этот разговор. Я всегда плохой. Я во всем плохой. Черствый мужлан, не сподобившийся оценить ее тонкую душевную организацию. Ну, сорян, чо…

– У тебя все? – уточняю для порядка, скрипнув зубами. Кажется, я, наконец, понял, из-за кого мне в прошлом году пришлось их полностью отреставрировать. Денег на это ушло – вагон. Может, и правда подать на алименты? Пусть хоть так компенсирует мне ущерб.

– Перестань притворяться, что он нормальный! Это не так…

– Всего хорошего.

Отбиваю, к чертям, вызов. А самого трясет. Отхожу к окну, за которым со всех сторон разноцветными астрами взрываются фейерверки. И чего так взбеленился, спрашивается? Практически каждый наш разговор заканчивается как-то так. Пора бы уже привыкнуть – Люська живет в уверенности, что я тупо не могу признать, что мой сын – дебил. И потому я его, видите ли, мучаю: таская по врачам, устраивая в обычную школу, а не в коррекционный класс, разговаривая с ним о необходимости вышки, путешествуя, в конце-то концов, куда-то вытаскивая из дома… Ей так легче. Я все понимаю. Легче оправдать тот факт, что сама она не справилась. Даже просто не попыталась во всем разобраться, дать нашему сыну шанс! Просто ушла в закат, едва узнав о Максовом диагнозе. И ничего ведь! Нормально ей жилось, да. И совесть ее ни капельки не мучила, представляете? Не мучила ровно до тех пор, пока не стало ясно, что далеко не все с ним так плохо, как нас было настращали. Что я в одиночку смог сделать то, что для нее оказалось непосильной задачей. Вот тут ее и нахлобучило – это как же так?

Вот ведь тварь… Пересрала мне весь праздник. Хорошо хоть Макс ничего не понял в своих наушниках. Так мне кажется, пока он не становится рядом и не кладет руку мне на пояс, неумело обнимая. Я замираю, боясь спугнуть. Постояв так какое-то время, сын «бодает» меня в плечо и отходит так же внезапно, как появляется. А у меня ступор. Макс так редко проявляет эмоции, что я по пальцам одной руки могу пересчитать подобные случаи. За тем лишь исключением, что этот, определенно, самый… черт, даже как это описать – не знаю! Самый яркий, наверное. Тот, который я запомню на всю жизнь. В носу предательски щиплет.

– Ма-а-акс, ты куда пошел? А кто гуся будет есть?

– Он несъедобный.

– Да? Тогда нажимай на салат. Он из кулинарии.

Опять садимся за стол. За время, что я болтал с кукушкой, гусиный жир неаппетитно застыл на тарелке, но я все равно мужественно попытался откусить кусочек. Мясо – резина резиной, конечно. Отбрасываю несчастную ногу.

– Может, мороженого?

– Давай.

Плетусь к холодильнику. Беру две пиалы. Накладываю нам с Максом примерно поровну.

– Кстати, Вера все же согласилась помогать нам по хозяйству. У тебя с этим проблем не будет?

Не отвлекаясь от своего занятия (разглядывания собственных пальцев), Макс неуверенно качает головой. Вот и славно! В отличие от меня, чья работа не подразумевает никаких, блин, каникул, Макс будет отдыхать аж до восьмого. И если честно, каким бы самостоятельным он не был, мне будет гораздо спокойней от мысли, что Макс не один.

– А маленькая девочка?

– Юля? Хм… Не знаю. Может быть, иногда Вера будет брать ее с собой.

– Маленькая девочка все время говорит. Все время!

– Если это проблема, можем попросить ее к тебе не приставать.

– Все время говорит, говорит, не замолкая… – бормочет Макс, выбираясь из-за стола. У него бывает, ага. Его тупо заклинивает. И тогда он может пару часов кряду повторять одно и то же. А может уже через пять минут переключиться на что-то другое. И ведь никогда нельзя предсказать, как будет.

– Ты сейчас тоже трещишь как чечетка, – замечаю я. – Плохо дело?

Макс не отвечает и, положив конец празднику, шаркает к себе в комнату. Я даю сыну несколько минут форы и иду следом. Останавливаюсь у двери в его спальню, прижавшись к полотну ухом. Шпионить за ним я не собираюсь, но мне нужно понимать уровень его стресса. Ведь опять же, нет какой-то четкой шкалы, сверившись с которой я бы мог понять, как на него повлияли те или иные триггеры.

В комнате тихо, слышны только звуки шагов и как выдвигается ящик письменного стола, что накануне был доставлен из мебельного. Выходит, зря я переживал. Парень в норме. С облегчением выдохнув, возвращаюсь в гостиную, которая у нас для удобства совмещена с кухней. Убираю со стола. Наливаю коньяка. Выпиваю, развалившись на диване, и, плеснув еще, устремляю взгляд в окно. А в нем – будто бы вживую – отражается вчерашний вечер. Вера, дети. Нездоровая какая-то хрень! Но что характерно, с каждым глотком картинка становится все отчетливее. Бутылка уходит на ура, хотя я планировал ограничиться одной порцией.

Изрядно опьянев, плетусь в уборную. Раздеваюсь, забираюсь под душ. Какой-то идиот повесил здесь зеркало. Обычно мне себя некогда разглядывать. Да и интереса такого нет. А тут залипаю, пристально вглядываясь в отражение. Это я? Касаюсь пальцами глубоких складок в уголках губ. Пиздец… А ведь кажется, совсем недавно я был примерно в возрасте Макса и свято верил, что никогда, даже если проживу сотни лет, не стану старым. Что это? Кризис среднего возраста? Может быть. Вспоминать свою юность горько. Тогда ведь казалось, что я положу этот мир на лопатки. Чего угодно добьюсь, преодолею любые трудности и проживу свою лучшую жизнь. А сейчас…

Интересно, уже можно расписаться в том, что ни черта у меня не вышло?

Глава 11

Первого мы едем с обязательным визитом к Костиковым родителям. Те живут в небольшой деревеньке в тридцати километрах от города. Вроде немного по здешним меркам, но видимся мы не так часто.

Встреча проходит душевно: банька, домашние разносолы и счастливая Юлька – еще бы, тут тебе и подарки, и кот Васька, и прыгучий самоед Бум. Короче, все то, чего по уверениям той же Юльки не хватает ей для полного счастья. Слушаем ее болтовню, смеемся, изредка переговариваясь со свекровью. И все бы ничего, но во всей этой кутерьме я упускаю момент, когда свекор достает из серванта коньяк.

– Костя, ты за рулем, – напоминаю, зацепившись взглядом за красивый графинчик.

– Упс… Поздно, мась. Мы с батей уже опрокинули по писюрику, – виновато замечает муж. Мои губы округляются в безмолвном возмущении.

– Ну и как мы теперь вернемся?

– Вер, да куда вы спешите? Оставайтесь с ночёвкой. Я вам в мансарде постелю, – тут же встает на защиту сына свекровь. – Праздник же.

Да. Праздник. Только…

– Я тебе говорила, Кость, что мне к девяти на работу.

– Ты на работу устроилась? Надо же! И молчишь, – опять вклинивается Анна Николаевна.

– Ой, ну позвони, скажи, что придешь попозже. К обеду я буду огурцом, – вторит ей Костик.

Раздражение вспыхивает во мне, как лесной пожар в засушливое лето. Бесит и Костик, и мамаша его, и свекор, подложивший мне такую свинью! Нервы до предела натянуты. И то, что в целом они довольно приятные люди, сейчас не имеет никакого значения. Меня несет. Стиснув зубы, цежу:

– Нет. У меня первый рабочий день. И я не собираюсь ничего переносить, потому что на меня рассчитывают.

– Да что изменится, если ты придешь на пару часов позже? На пол осядет чуть больше пыли? – Костик ржет, будто придумал шутку века. А я, широко распахнув глаза, отшатываюсь. Его пренебрежение бьет наотмашь, под дых. Чем я его заслужила? В полнейшем шоке не нахожусь с ответом. Моргаю. Беру в фокус свекровь, которая, пребывая в неменьшей растерянности, бегает глазками от меня к Костику и обратно. Видно, даже от нее не укрылось, что ее сынок какую-то хрень сморозил.

– Прости, если тебе мой труд кажется недостойным, – мой голос звучит сипло и надтреснуто, даже несмотря на то, что я откашлялась, перед тем как открыть рот. – Только я напомню, что именно он позволяет оплачивать наши счета, пока ты спускаешь семейный бюджет на то, чтобы решить свои проблемы с законом.

Виталий Семенович как-то странно крякает, смущенно ерзая в кресле. Я разворачиваюсь на пятках и пулей вылетаю из кухни. Лопатки обжигает исходящая от мужа злость, но это не самое худшее.

Надо отдышаться. Надо как-то прийти в себя. Ненавижу прилюдные сцены! Но мне настолько больно, что я просто лопнула бы, если бы смолчала. Даже теперь, когда я хоть немного высказалась, приоткрыв крышечку в бурлящем возмущеньем котле, легкие никак не насытятся воздухом, дыхание сбивается, а сердце тарахтит, как старый бабушкин холодильник.

Оседаю на обувницу в коридоре. Хуже всего то, что мне никуда отсюда не деться, если я не хочу еще сильнее накалить ситуацию. Значит, надо терпеть, зализывать раны и тупо ждать, когда же меня попустит.

Из комнаты доносятся голоса: тихий сбивчивый шепоток свекрови и раздраженный голос мужа. Не вслушиваюсь. Пусть он как угодно оправдывается – все равно. У меня нет никаких иллюзий насчет Костиковых родителей. Каким бы козлом не оказался мой муж, они всегда найдут ему оправдание. В их глазах, что бы ни случилось, виноватой во всем буду я. Потому что тот, кого они воспитали, просто по определению не может быть плохим человеком.

Из кухни, вальяжно выходит Васька. Подумав, запрыгивает мне на руки и, будто подбадривая, тычется в грудь рыжей мордой. Слабо улыбнувшись, я чешу кошака за ухом. Ну, хоть от кого-то мне перепало тепла. Хоть кто-то меня пожалел… Мне не понять, почему некоторые люди относятся к этому чувству с таким предубеждением. По мне, жалеть равно слову любить.

Голоса в комнате становятся громче, резче. Вот это точно Юльке не стоит слушать. С сожалением прогнав кота, подскакиваю и стаскиваю с вешалки дочкин комбинезон.

– Юль, пойдем на улицу!

– К Буму?!

– Угу. Можно его в сани запрячь.

Одеваемся по-быстрому. Никто нам не мешает, только свекровь выглядывает посмотреть, что за шум.

– Мы погулять, – сообщаю я, но мать Костика, конечно, в гораздо большей степени волнует другое:

– Верка! – всплескивает руками. – Ты чего раньше не говорила, а?! Господи! Как же так? А если его… – прижимает к губам узловатые пальцы. – Если…

– А я сама ничего не знала. До последнего.

Раздосадованно покачав головой, свекровь снова скрывается в комнате. Я подталкиваю растерявшуюся от наших эмоций Юльку к двери. Настроение испорчено напрочь! И не только тем, что ляпнул Костик, если так вдуматься. Скорее я предвкушаю выволочку, которую муж мне устроит за то, что я рассказала родителям о его проблемах. Я не горжусь тем, как поступила… Я отдаю себе отчет, что хотела этим посильней Костика припечатать. Чтобы он не ходил, расправив павлиний хвост, когда я дышать не могла от боли. В отместку? Да. Недостойно? Я даже не спорю. Но такая уж у меня защитная реакция.

Бум, учуяв наше с Юлькой приближение, принимается носиться по вольеру как бешеный. Выпускаю его, пес подлетает к мелкой и размашисто проходится языком по ее лицу, которое аккурат с его мордой вровень. Дочь заливисто хохочет.

– Покатаешь меня? Покатаешь?!

Идея хорошая. Улица здесь тихая. Машин почти нет. Одна проблема – я ума не приложу, как Бума запрячь, потому что обычно этим всегда занимается свекор. Пока я вожусь с санями, Юлька с Бумом устраивают во дворе настоящий тарарам. Отброшенный с дорожки снег летит во все стороны. Пес заливисто лает, Юлька визжит. На звуки веселья подтягивается сначала отец мужа, а за ним и сам Костик.

– Деда! Деда! Скорей его запрягай. Я подержу!

– Да разве его держать нужно? Смотри, как хвостом машет, Юль! Ему же только в радость – побегать.

– Довольна? Родители в ужасе. Матери пришлось пить успокоительное, – шипит Костик на ухо, пока дед с внучкой отвлеклись на Бума. Уж не знаю, может, я себя накрутила, но мне в его голосе чудится ничем не прикрытая ненависть, перед которой я оказываюсь абсолютно бессильной. Из меня вышибают дух Костиковы метаморфозы. Холодный бескрайний космос, простирающийся от того Кости, которого я знала, и за которого выходила замуж, до этого абсолютно мне незнакомого и пугающего мужика. Если бы мы были героями триллера, сейчас бы заиграла тревожная музыка, которая нужна для того, чтобы добиться нужного напряжения, когда визуальный ряд еще демонстрирует зрителю обманчивую картинку полного благополучия. В реальности, впрочем, за нее вполне может сойти оглушительный шум крови в ушах.

Замешкавшись с ответом, переступаю с ноги на ногу. Как в слоу-мо наблюдаю за тем, как Костик тянет к моей свою руку. Чувствую, как на теплом запястье смыкаются его пальцы, и… ловлю отчетливое ощущение, что сейчас будет очень больно.

– Не замерзли? – из дома, кутаясь в шаль, выглядывает свекровь. Нос у нее распух, видно, плакала. Мне становится мучительно стыдно за собственную несдержанность. А еще очень жаль, что она спугнула Костю, и я не смогла проверить, имелась ли под моим страхом почва.

– Мы – нет! А вот ты чего без куртки вышла?

– Да я на минутку, только на Юлечку посмотреть.

– В кухонное окно будет лучше видно, когда они на улицу выкатят. О! Готово…

Готово, да… Виталий Семенович открывает калитку, Бум рвет вперед, Юлька заходится в приступе острого счастья. У меня от всего пережитого слезятся глаза.

– Вер…

– М-м-м?

– Ты его не ругай только. Не нагнетай, будь умнее. Знаешь ведь, как ему нелегко. Живет как на пороховой бочке.

Чего и следовало ожидать, да… Ничего нового. Расскажу об измене – она и тут что-то придумает. Так что смысла делиться с ней своей бедой нет. Особенно потому, что я ему это уже простила. А теперь пытаюсь забыть.

– Я постараюсь, – покладисто улыбаюсь и тоже бегу к воротам. Пусть думает, что я на баловство дочери хочу глянуть. Зачем ей знать, скольких усилий мне стоит выдержка? Я ведь вот-вот разревусь.

Становлюсь рядом с клумбой, не дойдя до мужа метра полтора. И как он, устремляю взгляд к концу улицы.

– Может, нам развестись, а?

– Верка, ну что ты несешь? Вроде пил я, а херню ты городишь.

Из глубин моего сердца вырывается истеричный смешок. Напряжение в позвоночнике чуть спадает. Волной по телу прокатывается облегчение, ведь я на самом деле была совсем не готова расстаться. И развод предложила, может, как раз затем, чтобы удостовериться, что никакого развода не будет.

– Ладно. Тогда ты как хочешь, а в восемь я выезжаю.

– Ты за руль не садилась сто лет!

– Но не потому что не хотела.

Костик, который за время нашего короткого диалога подошел ко мне практически вплотную, чуть прищуривается. Изучающий взгляд задумчиво проходится по моему лицу.

– Ну, глядишь, на новой работе заработаешь себе на бэушную тачку, – улыбается. – Кто насасывает, а ты намоешь. Вот хохма.

Ухожу, сделав вид, что последнего не расслышала. Губы немеют. Внутри ширится пустота. Не помню, чтобы я когда-нибудь так остро ощущала свою никчемность. Отец с матерью верили в меня безоговорочно. Я хорошо училась, неплохо рисовала. Будучи обычными работягами, они мечтали, что я поступлю в институт и непременно стану… Версии были разными. То главврачом, то директором здешнего краеведческого музея, а то и вовсе уеду покорять столицу – и поминай как звали. А я смеялась. И, зараженная их оптимизмом, верила, что у меня все, что ни захочу, получится.

М-да. Получилось. Эх…

Может, и хорошо, что они не увидели, во что превратилась моя мечта. Авария унесла их жизни три года назад, Юльке едва годик исполнился.

Как я дошла до такой собачьей жизни? Куда делись мои честолюбие, амбиции и планы? Как вообще я очутилась в этой точке? Поначалу казалось, вот сейчас докормлю Юльку, покончим с ее болячками, и буду что-то делать. Но с тех пор два года уже прошло, а я все на том же месте. И никакого просвета, никаких перспектив. Рутина затянула в свое болото и не отпускает.

– Мама! Мама! Давай теперь вместе прокатимся.

– Ну, давай.

В надежде, что мой оскал сойдет за улыбку, делаю шаг вперед и вдруг со всех ног падаю на землю. Тело не успевает отреагировать и сгруппироваться. Ладони содраны в кровь, колени отбиты. И только чудо, что я не расшибла лицо, успев в последний момент выставить перед собой руки.

– Ты в порядке?

В голосе мужа скользит неприкрытое беспокойство. Но почему-то я ему совершенно не верю.

– Мама! Мамочка, ты ударилась?! – подлетает Юлька.

– Нет-нет, милая, все нормально. Боюсь только, наше совместное катание отменяется.

– Ты так упала!

Да. Но там же не было ни ступеньки, ни бордюра, ни кочки. Так обо что я споткнулась? Запуталась в собственных же ногах, или…

– Нет, Вер, ты серьезно думаешь, что Костик сделал тебе подножку?

– Конечно, нет! – разговариваю сама с собой.

Я просто себя накрутила. И паранойя не заставила себя ждать.

Костик, осторожно придерживая меня за талию, помогает подняться. Набирает в пригоршню снег и отдает мне, чтобы я вытерла содранные ладони. Ранки щиплют. Мягкие ткани ноют от удара. Работать будет больно даже в перчатках. А как вести машину – вообще неясно.

Может, на то и был расчет?

Отбрасываю розовые спрессованные льдинки. Юлька скачет вокруг меня, обеспокоенно квохча. Делая вид, что занята ей целиком и полностью, кошусь на мужа. Тот удивленно вскидывает брови.

– Что?

Я открываю рот, чтобы сказать о своем решении вызвать такси, и… Закрываю, втянув для надежности губы.

– Думаю, нам лучше поехать домой сейчас, пока боль не стала сильнее.

– Ты серьезно?

– Ну а что сидеть? Обязательную программу мы выполнили, разве нет? Впрочем, если хочешь, оставайся. А утром отсюда автобус ездит, пятьдесят восьмой, кажется. На нем можешь прямо до отдела доехать.

Я знаю, что Костик ни за что не воспользуется моим предложением, и просто хочу его немного потроллить.

– Нет уж, поедем вместе.

– Вот и славно! Только, чур, ты не будешь зудеть мне под руку.

Напряжение почему-то такое, что у меня по спине градом льется пот. Так нас и не дождавшись, к воротам возвращается свекор с Бумом. В надежде, что это поможет справиться с тревогой, переключаюсь на пса. Что-то говорю ему, глажу, но… Нет. Тут другое надо. Возвращаюсь к мужу:

– Кость… Ну, не злись, – шепчу, утыкаясь носом в мех на его парке. – Ты пойми, я ведь тоже не самые лучшие времена переживаю.

Хочется разреветься. От необъяснимого страха, от непонятной беспомощности. И спрятаться от всего мира. А где еще это сделать, как не на груди у собственного мужа? Вот где? Трусь виском о его скулу. И Костик понемногу оттаивает.

– Я не злюсь. Это все недотрах. Сколько можно меня динамить?

Он заглядывает мне в глаза, ждет какого-то… Нет! Не так… Не какого-то, а вполне себе однозначного сигнала. И мне ничего не остается, кроме как ответить ему обещающей улыбкой.

Глава 12

Кому расскажи, но перед приходом Веры я не могу уснуть. Полночи сражаюсь с одеялом и своими наглухо упоротыми фантазиями. А в пять сдаюсь и, спустившись в кухню, варю черный, как душа грешника, кофе. За окном беспроглядная темень. Автоматическая подсветка то ли уже выключилась, то ли еще не включилась. Но по гулу ветра в печной трубе нетрудно догадаться, что на улице разыгралась нешуточная метель.

Зевнув, утыкаюсь в телефон. Прогноз погоды показывает минус тридцать два. Будучи далеко не самым нежным мальчиком, я откровенно не понимаю, как при таких низких температурах люди умудряются функционировать. Строить дома. Вести добычу. Валить лес. Грузить. Куда-то это дело везти. Не останавливаясь ни на секунду. И при этом не унывать. По-хорошему сумасшедшие люди.

Поставив чашку в посудомойку, привожу себя в порядок и тащусь в кабинет. Перечитываю почту, отвечаю на сообщения. С отправкой сегодняшней партии делу будет дан реальный ход. Если все пойдет как надо, мы, наконец, отследим цепочку от начала до конца и установим личности всех причастных. Это проще, чем копаться в событиях прошлых лет в надежде найти доказательства, которые старательно подчищались. Когда мы повяжем всех участников преступной схемы, они сами расскажут о своих прошлых подвигах. И сдадут подельников с потрохами в надежде выторговать какие-то гарантии для себя. Тут сомневаться не приходится. Составы дел меняются, меняются локации и города, а люди плюс минус везде одинаковые. Но спешить все равно нельзя. Никаких резких движений. Вязать их будем, когда в обратку придет наркота. Мне бы только чуть больше информации…

Костик для этих целей подходит идеально. Встроенный в самую грязную часть схемы, он и по мелочи нехило так беспределит. И вот поэтому его взять за жопу – раз плюнуть. А там по проторенной дорожке – просто ждать, когда он сам расколется. Пощупать я этого парня успел – кишка у него тонка, только строит из себя крутого в надежде выслужиться.

Слышу, как просыпается Макс.

– Доброе утро. Завтракать будешь?

– Да!

– Тогда спускайся. Поможешь.

В четыре руки готовим яичницу. Макс пилит ветчину, я – зеленый лук и помидоры. Смахиваю овощи на сковородку, туда же отправляю восемь яиц, накрываю крышкой и жду ровно столько, сколько позволяет голод, прежде чем разложить получившуюся массу по тарелкам. Макс с каменным лицом опускает взгляд на растекшиеся желтки.

Перекатываюсь с носков на пятки, в задумчивости чешу репу:

– Ну… Сегодня у нас, получается, яйца-альденте. – Сегодня – потому что каждый раз у нас выходит по-разному. – Или как там оно? Пашот?

Сын отрицательно мотает головой.

– Бенедикт? – не сдаюсь я. – У этого точно есть какое-то название.

– Ты опять забыл посолить.

– Сам бы посолил, – ворчу, доставая соль, которую Вера пересыпала из упаковки в специальную емкость. – Ешь давай. Оно на вкус наверняка лучше, чем на вид.

Макс послушно берется за вилку. В еде он вообще неприхотливый. Повезло. Пока моя мать, то бишь его бабушка, еще была жива, с кормежкой у нас дела обстояли получше, а как ее не стало – так полный швах. Я же пахал как проклятый. И Макс требовал кучу времени, которого категорически не оставалось на готовку.

Звонок в дверь застает нас за уборкой посуды.

– Вера.

– Думаешь? Рано еще.

А у самого сердце с полпинка разгоняется. Да твою ж в бога душу мать! Ну и какого хрена ты, Ефрем Харитоныч, молчишь? Давай-ка, соберись. Если девку подослали, тебе ни к чему лишние эмоции. Даже если кажется, что ты их полностью контролируешь – это ощущение может быть обманчивым.

Еще не хватало где-нибудь подставиться. Ты у сына один, забыл? Да нет, помню. Вот и славно. Нехер. В лучшем случае попользуешь, если даст. А вот это все сопливое – давай, заканчивай. Тебе вообще сколько лет? Развел тут!

Вдохнув поглубже, толкаю дверь.

– Здравствуйте. Извините, мы раньше… Но там такая погода, что я, побоявшись пробок, выехала загодя, а получилось, вон как быстро добрались, – тараторит и на мое молчание отвечает неуверенной улыбкой. – Вы не передумали?

– Что? А, нет. Проходи, – распахиваю шире дверь и только теперь замечаю, что Вера не одна, а со своими сумками – это раз, и с Юлькой. Невольно хмурюсь, соображая, как на появление егозы отреагирует Макс. Конечно, я и раньше не исключал, что Вера придет не одна, но так и не придумал, что тут можно сделать. Ну не просить же ее оставлять мелкую с кем попало?

– В саду каникулы. Конечно, есть дежурная группа, но… – будто прочитав мои мысли, Вера начинает оправдываться.

– Все нормально, – отмахиваюсь. – Раздевайся.

Барышня как по команде поднимает руки к завязкам на капюшоне, дергает шнурок и вдруг замирает, вскинув на меня широко распахнутые глаза. Вязну в их таежном меде. Ну, какого хрена, а? Между нами будто провода натягиваются, и такое напряжение в них подскакивает, что коротит предохранители. У меня, да… Но и у нее как будто! Интересно, такое вообще можно сыграть?

– Я про куртку, – уточняю зачем-то.

Вера хлопает ресницами и, отмерев, таки нервно дергает язычок молнии. Полы парки расходятся, открывая умопомрачительный вид на ее взволнованно вздымающуюся грудь. Пялюсь на нее, как озабоченный.

– Привет! – Юлька дергает меня за штанину. Это немного приводит в чувство. Опускаю ладонь, неловко потрепав мелкую по макушке.

– М-м-м. Привет.

– А где Макс? Я ему принесла подарок!

– Юль, мы же договаривались, что к Максу ты не лезешь, – пыхтит Вера, выпутываясь из куртки. В кои веки вспомнив о том, чему меня учила мама, забираю парку из маленьких женских рук и вещаю в шкаф на плечики.

– Я просто подарок отдам. И все! – честно-честно хлопает ресничками хитрюга, но я-то в зеркале вижу ее скрещенные за спиной пальчики.

– Если Макс захочет спуститься – отдашь. Повернись сюда, я помогу тебя снять сапожки.

Ухожу, чтобы их не смущать. Кошусь на часы. Отгрузка, наверное, уже началась. Надо ехать. Возвращаюсь к себе в кабинет, опускаю крышку ноута. Он сам по себе защищен паролем, а важная информация и вовсе специальным образом скрыта – ее не найти непосвященному человеку. Но лучше судьбу не испытывать.

– Ты, наверное, знаешь, где что? Экскурсию проводить не надо? – кричу, чтобы Вера услышала.

– Нет. Только если есть какие-то отдельные пожелания.

Отдельные пожелания? С кривой усмешкой опускаю взгляд на свой пах. Ну-ну.

– Да нет. Никаких пожеланий особенно.

– Значит, разберусь, – улыбается, просунув голову в дверной проем. И вижу ведь, что-то еще добавить хочет. Но как будто стесняется.

– Говори, – распоряжаюсь я. Вера прикусывает губу и глаза отводит. Словно я чем-то ее насмешил. Может, своей немногословностью?

– Мы же так не обсудили мой график и вопрос оплаты.

– Ах, да. Сорок в месяц двумя частями и график день через день?

– Мне подходит, – задумчиво кивает.

– Тогда по рукам, – достаю кошелек, вынимаю четыре купюры. Знаю ведь, сколько ее Костик спустил в онлайн-казино. – Тогда вот, аванс.

– Спасибо. Я, пожалуй, начну.

Уткнувшись в лежащие на столе бумажки, киваю. Но стоит Вере повернуться ко мне спиной, как вскидываю глаза, чтобы облизать ее задницу хотя бы взглядом. И это, блядь, совершенно не зависящая от меня херота. Просто как пацан рядом с ней себя чувствую…

Видно для удобства Вера надела простые трикотажные лосины и не стесняющую движений футболку. В ее наряде нет никакой нарочитости и желания выглядеть лучше. Это очень говорящий момент. Ведь если перед барышней поставлена задача меня соблазнить, она могла бы приложить чуть больше усилий к тому, чтобы подать себя в максимально выигрышном свете. С другой стороны, если бы помощница по дому явилась на работу в вечернем платье и макияже, выглядело бы это довольно странно. Из этого напрашивается два диаметрально противоположных вывода: или перед ней вообще никаких задач не ставили, и мои подозрения не стоят выеденного яйца. Или ставили, но она посчитала меня чересчур легкой добычей. Что, кстати, немудрено, учитывая, как я на нее пялюсь.

Час от часу не легче.

Плетусь в душ, как всегда перед работой. Быстро, пока рожа распарена, бреюсь. Вешаю мокрое полотенце и выхожу в спальню, чтобы взять из шкафа трусы. И столбенею.

– О господи! Я думала, вы в кабинете… И потому начала сверху… Вас даже слышно не было! – взволнованно причитает Вера, по-детски закрыв глаза ладонями. Смешно. Ну, смешно ведь! Что она не отвернулась, не убежала, а отреагировала вот так.

– Похоже, это уже становится недоброй традицией – представать перед тобой с голым… голой жопой, – хмыкаю я, припомнив барышне до кучи еще и сцену в парилке. Я гад? Гад, конечно же. Но мне ужасно нравится ее смущать.

– Извините! Я уже ухожу…

И действительно уходит. Нет, правильнее сказать – не разбирая дороги бежит. Спотыкается о ведро, которое сама же принесла. Сносит стоящие рядом с ним пульверизаторы. А я-то уже лицом к шкафу повернулся, чтобы образовавшийся в момент стояк скрыть. И в итоге Вере еще и мою задницу «показывают». Челюсти сводит. Ягодичные мышцы рефлекторно сокращаются. И как раз этот момент Вера выбирает для того, чтобы облизать пересохшие губы. Понятно, что пересохли те от волнения, но со стороны все выглядит так, словно ее терзает та же жажда, что и меня.

Когда дверь за Верой все же с тихим щелчком закрывается, я не знаю, плакать мне или смеяться. Член стоит так, что хоть гвозди им заколачивай, но времени нет даже на то, чтобы передернуть. От души выматерившись, натягиваю злосчастные трусы и тянусь за рубашкой.

А когда спускаюсь, Веры нигде нет. Оно и к лучшему. Заглядываю в гостиную. Макс с Юлькой опять сидят на диване перед телеком. Макс в шерстяных носках, которые я у него, кажется, до этого не видел. Подарок Юльки? Мелкая – держа на коленях сладкий подарок, который нам в конторе выдали от профсоюза. Надо понимать – ответная любезность от Макса.

– Все хорошо? – сглотнув очередной ком, спрашиваю у сына.

– Ага! – трясет головой мелкая. – Хочешь конфетку?

– Спасибо. Кушай сама.

– Мне много нельзя. Будет…

– Аллергия, – подсказывает Макс.

– Да. Как от прививки. Только посыплет попу.

Непосредственность мелкой заставляет меня улыбнуться, а Макс как сидел каменным изваянием, так и сидит, но я готов поспорить, что он в порядке. Вот и отлично.

– Этого никак нельзя допустить, – криво улыбаюсь. – Так что лучше ты оставь какие-то шоколадки на завтра.

Усевшись за руль, беру короткую паузу на то, чтобы осмыслить весь спектр эмоций, который мне удалось пережить этим утром. Их много. С некоторыми из них я так давно не сталкивался, что даже, казалось, забыл их вкус. А он вон какой… яркий. Как бы заново не подсесть на всю эту хероту.

Соберись, тряпка. Ты хотел поработать! Завожу мотор и трогаюсь с места. Машина не успела как следует прогреться, но сейчас это – благо. Давно пора переключиться на рабочие вопросы, но я то и дело возвращаюсь в это так непохожее на все другие утро. Я позволяю себе фантазировать и мечтать… Что если она ни при чем? У нас могло бы что-нибудь получиться? Сам факт того, что я действительно допускаю эту мысль, не на шутку шокирует. Гоню ее прочь. Переключив скорость, вписываюсь в поворот. Попадаю в пробку, образовавшуюся из-за криво припаркованной машины доставки. Постукивая пальцами по рулю, гляжу на яркую вывеску. Китайские фонарики, украшающие парадный вход в китайский, опять же, ресторан, рассеивают серый утренний свет. В нем, как в луче софитов на сцене, танцуют снежинки. Залипаю, как вдруг в мозгу загорается красная лампочка. Надо же… Я столько времени ломал голову над тем, чтобы понять, где наркота может фасоваться, кружил по городу, высматривал подходящие для этого дела места, и вроде казалось, был уже близок к догадке, как она ускользала! А стоило чуть отвлечься, самую малость отключиться от главного, как…

Заехав в карман парковки, впиваюсь взглядом в снующих туда-сюда грузчиков. В ящиках, похоже, свежая рыба. С такого расстояния не разобрать. Но с тем же успехом под видом продуктов здесь могла произойти выгрузка чего угодно. Нащупываю лежащий на соседнем кресле телефон. Звоню по наизусть выученному номеру:

– Сбрось мне план помещения китайского ресторана на Купеческой.

– Пять минут.

– И вот еще… Это же Рожкова территория, я ничего не путаю?

Глава 13

Вообще, в том, что я опять попала в настолько неловкую ситуацию, есть свой плюс – о боли в руках и коленках я и думать забыла. Работаю на автомате, что-то драю, тру, а сама раз за разом прокручиваю в голове случившееся. И недоумеваю, как так вышло, что даже голый и абсолютно невозбужденный Меринов умудрился выглядеть настолько мужественно. Ведь будем честны, неэрегированный член – самое жалкое и смешное зрелище, которое только можно представить. Я всегда недоумевала, кому пришло в голову назвать это «мужским достоинством». Одно точно – придумал это мужик. Ибо женщине такое вряд ли бы пришло в голову.

– Мама, мы хотим есть!

Выныриваю из своих мыслей. Глазами хлопаю на застывших в дверях детей. Я и не заметила, как они вернулись с улицы.

– Обед готов. Мойте руки.

Юлька с Максом переглядываются, решая, кто пойдет первым. Румяные с мороза, взмыленные и счастливые. Ладно, Юлька, но ведь и Максим! Кажется, парню пошла на пользу прогулка. Или компания, уж не знаю.

В итоге выходят вместе.

Оставшись одна, я окидываю взглядом кухонную зону. Мне осталось не так много доделать: загрузить посудомойку и немного прибраться на барной стойке. А в остальном – дом сверкает чистотой, на плите первое и второе. У меня нет больше поводов находиться здесь, работа сделана, но почему-то осознание этого не приносит никакой радости. Равно как и мысль о возвращении домой.

Это что еще такое?!

Растерянно касаюсь горящих щек. Не понимаю, что со мной происходит. А то, на что это похоже, настолько не про меня, что даже глупо как-то всерьез анализировать. Костя был моим первым мужчиной. И я верю, что он же будет последним. Все остальное – так, проверка на вшивость. Или специфическая реакция психики на измену. В конце концов, мое самолюбие было серьезно задето. А уверенность в собственной привлекательности уничтожена едва ли не полностью. Вот откуда у происходящего растут ноги. Моей заболевшей душе понадобилось лекарство. И им стал первый встречный.

О чем говорить, если Меринов даже не в моем вкусе!

Громкий топот извещает о том, что дети вернулись.

– Так, ну что? Я почти закончила, Макс. Покормлю вас, и поедем, да, Юль?

Юлька без энтузиазма кивает. Я наполняю тарелки наваристой солянкой. Мы с Мериновым не обсуждали его предпочтения в еде, так что сегодня я экспериментировала, но на будущее будет лучше утвердить с ним меню. А нам с Юлькой – брать перекус посерьезней. Нас тут кормить не обязаны.

Пока дети обедают, навожу в кухне идеальный порядок. А сама вслушиваюсь – не гудит ли мотор. От мысли, что я не увижу Меринова перед отъездом, болезненно тянет под ребрами.

Ну, вот какого хрена, а, Вер? Да ладно, просто хочется убедиться, что ему понравилась моя стряпня. Это любой женщине приятно.

С другой стороны, может, и лучше, что он задерживается. Как бы я ему в глаза смотрела после той эпической сцены в спальне?

Вытаскиваю поближе к двери свои сумки. Мелькала мысль их оставить, но если в выходной подвернется подработка, я на нее соглашусь, потому что и очень нужны деньги. Так что разумнее, как и раньше, таскаться с ними туда-сюда. Тяжеловато, да. Но я уже привыкла.

Так и уезжаем, не дождавшись хозяина. Костика дома нет. Звоню – он не берет трубку. Градус настроения стремится к нулю, но от полного краха вечер спасает звонок Коршуновой.

– Поднимайся к Тане.

– Зачем? – удивляюсь я.

– Новый год будем праздновать, Вер, не тупи!

Ковырнув порез на новой клеенке, прикидываю, смогу ли позволить себе небольшой загул.

– Ладно. А что взять?

– Хорошее настроение, – смеется Ирка. – Остальное мы организовали.

Звонок обрывается до того, как я успеваю пробурчать – может, подскажешь, где его взять? Хмыкнув, иду в детскую.

– Ю-юль.

– Что, мамочка?

– Пойдем к тете Тане?

– Прямо сейчас?! Да! Да! Конечно, – вопит ребенок.

– Ну, тогда собирайся. Одних нас только и ждут.

Рука дергается написать Костику, где мы. Но в последний момент я решаю этого не делать – не похоже, что его это волнует. Так на кой лишние телодвижения?

А у Волковых накрыт стол. Девчонки заказали суши. Сама я никуда за пределы нашего края не ездила, но от бывалых туристов, наведывающихся и к нам, не раз слышала, что здесь их готовят вполне пристойно. Может, потому что у нас полно свежей рыбы.

– Суши со сладким шампанским? – кривит губы Ирка. – Да вы извращенки, девушки.

Не совсем понимая, что не так, опускаю взгляд на искрящиеся в бокале пузырьки.

– А че тебе надо? Саке? Я как-то пробовала – гадость гадостью.

– Ну, ты бы хоть сухарик какой-то купила, а?

– Ой, да брось выделываться. Эту кислятину совершенно невозможно пить! И ты тоже так думаешь, не спорь, мы все про тебя знаем.

– В приличном обществе… – начинает спор Коршунова, но Танька не дает той и рта открыть:

– Ну, так где то приличное общество, а где мы! Давайте по-простому. С праздником, девочки.

Выпиваю половину бокала залпом, смывая горечь во рту. Дети, самостоятельно себя развлекая, носятся в гостиной. Танина мать уехала к сестре в соседний город. Мы в кои веки предоставлены сами себе, разговариваем разговоры. У подруг в жизнях полный штиль, и, наверное, неудивительно, что темы для обсуждения подкидываю в основном я.

– Я думаю, все неспроста, – хмурит брови Ирка, когда я заканчиваю рассказ о своей новой работе.

– Что именно?

– Неспроста Костик тебя только к Меринову отпустил.

– Ну, знаешь, – смеюсь я. – Это не великая тайна.

– Надеется через тебя перед новым начальством выслужиться? – сощуривается Коршунова. – Или, скажешь, я неправа?

Мы с Таней переглядываемся. Той по причине нашего близкого соседства известно гораздо больше, чем Ирке. Но ведь Коршуновой этого не объяснить, может и обидеться на то, что у нас от нее секреты.

– Там, Иришка, покруче история. – Таня приподнимает брови. Дескать, сама расскажешь? Ну, я и рассказываю, а что делать? Сказала «а», говори «б». Зачем только я вообще затронула эту тему? Уж не для того ли, чтобы хоть как-то оправдать свой интерес к Ефрему?

– Левандовская, ты прости… Но ты совсем дура?!

Нет, я привыкла, что Ирка резковатая. Рубит правду-матку, как есть, и плевать ей, если та может кого-то задеть. Но это даже для нее слишком. Насупившись, уточняю:

– Почему?

– Потому что это наверняка какое-то преступление!

– Что именно?

– Шпионить за шефом!

– Да почему сразу шпионить?

– А ты думаешь, на кой тебя Костик к нему подослал? Он за свою жопу боится, а подставляет твою! Как ты можешь очевидных вещей не видеть?

– Он ничего такого мне не предлагал, ты что?! – возмущаюсь я.

– А если бы предложил, м-м-м? – наседает Ирка. – Или, допустим, не предлагал, а ты сама случайно увидела на столе Меринова компромат на родного мужа?

– Ир, ты слишком далеко заходишь, демонизируя Костика. Ну, какой компромат, а?

– Ну да. Он же ангел!

– Девочки, не ссорьтесь.

– Ир, правда, я не понимаю, из-за чего ты вспенилась.

– Я за тебя переживаю! Этот гад подставляет тебя по полной, а ты…

– А я не дура. Пусть только заикнется о чем-то таком – пошлю его, вот и весь разговор! – обещаю я.

– Хочешь сказать, тебе будет все равно, если его посадят? Твоей дочери не нужен отец? А тебе самой как, нормально будет в статусе жены зэка? – давит Ирка на больное. – Уверена, что не дрогнешь?

– Уверена! – психую я, не выдерживая давления Коршуновой. – Но в любом случае, Ир, это только моя жизнь. И мое дело. Делясь с вами, я рассчитываю на поддержку, понимаешь? Ты же начинаешь учить меня жизни. По-твоему, я совсем недалекая, что ли?

Коршунова сглатывает. Опускает взгляд на зажатый между палочками рол и, пожав плечами, отправляет в рот.

– Я просто о тебе волнуюсь, – поясняет с забитым ртом. – Ты в курсе, как это бывает – в отношениях мы не видим дальше своего носа. Ты и в то, что Костик тебе изменял, не хотела верить, – напоминает, будто это можно забыть.

– Именно поэтому я не доверяю ему как прежде. И ты, – чокаюсь краем бокала о ее, – можешь за меня не переживать.

– Ладно. Прости. Возможно, я действительно перегибаю, – винится Коршунова.

– Даже наверняка, – поддерживает меня Таня. – Давайте уже сменим тему.

Я часто-часто качаю головой, поддерживая эту мысль, и поскольку именно я являюсь хедлайнером сегодняшнего вечера, сознаюсь:

– Кстати, я опять видела Меринова голышом.

– Да нет! – хлопает по столу Танька.

– Угу! Стыдно было – кошмар.

Рассказываю, как было. Девки смеются.

– Судя по реакции мужика, он не против, чтобы ты познакомилась с его причиндалом поближе.

– Вот еще. Не выдумывай.

– Блин, ну представь ты чисто гипотетически, что, мы не можем представить? – у Ирки горят глаза. Я, заразившись ее энтузиазмом, прихлебываю шампанского.

– М-м-м…

– Так вот… Что ты будешь делать, если он вдруг к тебе подкатит? Нет. Молчи. Я и так знаю – сбежишь.

– Ну почему сразу сбегу?

– Нет! Она еще спрашивает, – изумляется Ирка. – Сбежишь. Дай бог, на китайской границе поймают. – Смеется. А мне, хоть она и опять навешивает на меня какие-то идиотские ярлыки, вдруг тоже становится весело.

– А ведь, девочки, у меня тоже мелькнула мысль, что Костик хочет меня подложить под шефа, – шепчу я, прикрыв губы ладошкой. У Таньки глаза из орбит вываливаются.

– Серьезно?

– А что такого? – фыркает Коршунова. – Если это поможет спасти его задницу, думаю, он и не до такого опустится.

– Ну, как-то это совсем уж низко. Ни в какие ворота просто!

– П-ф-ф! А Костик у нас прям – благородный рыцарь. Я вас умоляю. Кстати, ты сама-то что на этот счет думаешь?

– Я? – закусываю губу. – Даже не знаю. Что такое только в дурацких романах бывает? Только там драма разыгрывается вокруг того, что героиня всеми фибрами души ненавидит мужика, под которого ей предстоит лечь.

– А ты прям не отказалась бы? – заливается Ирка, Таня тоже прыскает в кулак. И глядя на этих дурочек, я не могу не ухмыльнуться тоже.

– Ужас, девочки! Вообще я не такая, вы же знаете. К тому же он не в моем вкусе, и старше, и…

– И ты все равно бы ему дала, ну признай! Хотя бы ради научного интереса. Попробовать что-то кроме борща.

– А борщ, это надо полагать, Костик?

– Естественно! Так что, хотелось бы тебе… колбаски?

Мы так громко смеемся, что из гостиной прибегают дети. Спрашивают, что случилось, рассказывают что-то свое. Таня втихаря прячет опустевшую бутылку и включает чайник. Я помогаю чуть-чуть прибраться. Ставлю на стол сладкий пирог, а сама делаю пометку испечь что-нибудь и для Мериновых.

Жаль, до чая в гостях так и не доходит. Звонит Костик, велит немедленно возвращаться домой. Я закипаю! Но стоит его увидеть, как ярость мгновенно схлопывается.

– Боже мой, что случилось? – ахаю я.

– Опасная работа случилась!

– Это так тебя задерживаемый, что ли?!

Несусь к холодильнику, достаю упаковку замороженного горошка и, обмотав полотенцем, прикладываю к фингалу на скуле мужа.

– Ногу еще подвернул, как назло. Пришлось машину бросить. А у меня там два мешка корма… Завтра надо передать.

– Какого еще корма?

– Собачьего. Наши из Китая прут, а в столице такой днем с огнем не сыщешь. Ну, меня и попросил один приятель переслать. Через какого-то своего приятеля, который из наших краев машиной едет. Ауч! Вер, блин, больно.

Дую на ссадину:

– Извини. И насчет этого корма злосчастного вообще не волнуйся, ладно? У меня же завтра выходной. Я все сделаю. Ты только скажи, как мне с этим другом друга состыковаться.

Поднимаю глаза и ловлю на себе задумчивый взгляд мужа. Ободряюще ему улыбаюсь. Выглядит он хреново. Меня больше всего бесит то, что пока начальство набивает карманы, такие парни, как мой муж, рискуют собой каждую минуту, чтобы мы и наши дети жили в безопасности.

– Серьезно? Ты мне поможешь?

– Ну конечно, Кость. О чем разговор?

– Мне с тобой очень повезло, Вер. И это… Ты прости меня, ладно? Давно хотел извиниться, но все не находил слов, а тут понял, что тянуть и дальше будет вообще неправильно. Нужный момент может никогда не наступить, красивые слова – так и не родиться, я… Не хочу тебя потерять.

Касаюсь своим лба его, осторожно поглаживаю виски пальцами:

– Ты не представляешь, как мне важно было это услышать.

Глава 14

Из-за загруженности на работе следующую неделю я Веру почти не вижу. Один только раз сталкиваюсь с ней утром у двери, здороваюсь и убегаю, потому что опаздываю. Каникулы предоставили мне шикарную возможность, не привлекая внимания, перешерстить старые дела. И я ее не упускаю. Работаю как проклятый, на износ. Ну и о насущных проблемах не забываю. Изучаю план злосчастного ресторана (там имелся довольно приличных размеров склад), собираю информацию на каждого сотрудника. А Веру не вижу, да. Зато во всем ощущаю ее незримое присутствие. Мой дом благодаря ей оживает. Наполняется запахами: свежести и вкусной еды, наглаженного белья и кондиционера, дымком, подтравливающим из камина. Звуками… Я слышу их отголоски в тишине, которая меня встречает. Вот включается пылесос, вот звенят голоса – домашние о чем-то переговариваются, вот шуршит белье, которое Вера перестилает раз в шесть дней. Что-то она с ним делает. Подкрахмаливает, что ли? Ложишься – ткань аж хрустит, пахнет морозной свежестью, и чудится мне, что ее руками. Я хорошо высыпаюсь, несмотря на то, что мои сны наполнены ею. Горячие, очень горячие сны. Встаю – самого аж немного потряхивает. И не потому, что мне было так охрененно, хотя и с этим спорить не стану. Но больше от мысли, что пока Вера мне только снится, кто-то трахает ее наяву. Да ее мудак-муж и трахает.

Чертовщина какая-то – так помешаться на чужой бабе. И ведь даже нечего ей предъявить. Вера мне не давала вообще никаких авансов. Специально не давала, да. Рассудочно. Но вот исходящие от ее тела сигналы… Тут – сбившееся дыхание, там – смущенно заправленный за ухо локон, или нервно смоченные языком губы. Хотел бы я сказать, что выдаю желаемое за действительное, но, черт, я же опер. Грош цена мне, если я разучусь подмечать такие детали. Есть у нее что-то ко мне. Точно есть!

Словом, встрял я. Даже мысль о том, что ее могли подослать, не будит во мне негатива. Я как последний кретин ищу ей оправдания. И даже, сука, влегкую нахожу их. Девочка она нежная, доверчивая… Ее бы защитить.

Если встречаюсь в конторе с Рожковым, у меня аж в затылке ломит. Кажется, он весь ею пропах... И я ведь понимаю, что это ревность! Как понимаю и то, что у меня на нее нет никаких, сука, прав.

В старый новый год, устав с собой бороться, я, пользуясь служебным положением, отписываю на Рожкова кучу материалов, а сам пораньше выдвигаюсь домой. Так себе методы? Ну… Никто и не говорил, что я буду играть честно.

В доме тихо. Только в трубе гудит ветер. Вера, сложив по-турецки ноги, сидит у камина. Детей не видать. Чтобы ее не спугнуть, легонько постукиваю костяшками по стене. Вера поднимает глаза. Вскакивает, смущенно вытирая мокрые щеки.

– Здравствуйте, Ефрем Харитоныч. А мы вас не ждали так рано.

– Праздник ведь, – веду плечом и в лоб интересуюсь: – Что у тебя случилось?

– Ничего!

– Ты плачешь.

– А, это. Извините, я родителей вспомнила. Папа любил развести огонь. Я уже собиралась уходить, – резко меняет тему.

– Спешишь куда-то? Только три часа.

Вера замирает, недоуменно на меня глядя. Ну да. Только три. И что? Какое тебе дело? Наверное, так она думает. Покуда я, олень, стою, выискивая поводы, чтоб ее задержать возле себя подольше.

– Эм… Нет. То есть у меня есть еще пару часов до того, как придет время забрать Юльку из сада. А что?

На ее «А что?» ответа у меня нет. Поэтому я подхватываю другую тему в надежде, что она не станет заострять внимания на предыдущей:

– О, сад уже работает?

– С восьмого числа.

Недоумения в голосе Веры становится чем дальше, тем больше. Небось, гадает, что происходит. И я бы ей объяснил, если бы сам это понимал!

Отворачиваюсь к шкафчику, где у меня бутылка вина припрятана.

– Выпьешь со мной за праздник? Одному как-то… – не обернувшись, пожимаю плечами. Черт, до чего же это жалко звучит!

– Если только немного. – Недоумение сменяется растерянностью. – Давайте я вам обед накрою. Кстати, вы так и не отписались мне о своих предпочтениях в еде, а тем временем моя фантазия почти иссякла, – заканчивает со смешком.

– Руки не доходят. На работе завал.

– Да, я в курсе. Меня муж предупредил, что его сегодня, похоже, ждать не стоит.

Резко оборачиваюсь. Вера стоит, нервно комкая в руках край футболки. И в глазах ее – отражение моих собственных чувств как будто. Неспроста она Рожкова упомянула. Ой, неспроста. Тянет ее ко мне, а она сопротивляется. А она раз за разом напоминает себе, что замужем. Что нельзя ей поддаваться наваждению, никак нельзя.

Или же я вообще ни хрена не понимаю!

Сглотнув, разливаю дрогнувшей рукой вино по бокалам. За спиной звенит посуда – Вера, спохватившись, раскладывает, как и обещала, еду по тарелкам.

– Что касается меню, то я всеядный. Мне нравится все, что ты готовишь. Максу тоже.

– Наверное, надо его позвать? – старается держать лицо, но я вижу ее волнение.

– Он не обедал?

– Обедал.

– Ну и какой смысл тогда его дергать? – протягиваю Вере бокал. Она, замешкавшись на секунду, его забирает. Наши пальцы соприкасаются. Ее немного дрожат… – Себе чего не положила?

– С-сейчас. Это мясо по-французски. Мой папа очень любил это блюдо. Мама готовила его на все праздники. Очень вкусно, но, думаю, от настоящей французской кухни тут ничего нет.

– Сочувствую. Жаль, что они погибли.

– Откуда вы знаете? – зависает, не донеся вилку до рта. Блин, ну как я так прокололся, а? Приходится импровизировать по ходу:

– Я выборочно поднимал некоторые дела, чтобы понимать, как здесь велась работа до моего назначения. Их случайно попалось мне среди прочих.

– Надо же. Я даже не знала, что было какое-то дело.

– По факту смертельного ДТП оно заводится обязательно.

– М-м-м. Там же просто тормоза отказали, я думала… Простите, не хочу вспоминать. Мои родители были чудесными людьми. Мне их очень не хватает.

– Я так понимаю, они погибли совсем молодыми? Даже на пенсию не успели выйти? – отпиваю из своего бокала, а сам внимательно за ней слежу. Лицо Веры становится задумчиво-светлым:

– О, да. Мама с папой всю жизнь проработали в лесничестве. В детстве я частенько болталась с ними по самым дальним заставам. Было прикольно. Иногда мне не верится, что их нет. Такой пустяк… тормоза! И ведь папа с Костиком накануне как раз что-то там подкручивали.

Папа с Костиком? Интересно. Опер во мне становится в стойку. Хотя я, конечно, допускаю, что могу перегибать. Искать подвох там, где его нет, лишь бы только прижать к ногтю этого гада. В надежде обелить нас с Верой. Все же мне тоже нелегко от мысли, что я в чужую семью полез.

– Странно, что муж ничего тебе не сказал.

– По поводу чего?

– По поводу дела. Он-то наверняка был в курсе.

– А… Ну… – Вера рассеянно теребит узелок на льняной скатерти. – Скорее всего, Костик не хотел меня лишний раз беспокоить. Я тогда и так была как оголенный нерв. Даже молоко пропало.

Молоко? Мои брови взлетают вверх до того, как я успеваю сообразить, о чем она. Вера вспыхивает, утыкается взглядом в тарелку. Эм… Ясно. Молоко. Перед глазами невольно вырисовывается контур ее молочной груди, и я трясу головой, мысленным пинком по яйцам заставляя себя вернуться с небес на землю.

О том, что Рожков ремонтировал машину вместе с тестем, в деле не было ни полслова. И это может вообще ничего не значить, но с таким же успехом может менять все расклады полностью. Хороший лесник не мог не заметить масштабов незаконной вырубки леса. Но так же он не мог не понимать, что в одиночку не справится с этой проблемой.

Пытаюсь представить, как бы я действовал на месте Вериного отца. Пошел бы за консультацией к зятю-менту? Если он ему доверял, то это было бы довольно логично.

Живущая во мне ищейка ведет носом в надежде уловить след.

Мог ли Костик быть причастен к гибели тестя и тещи? На первый взгляд, кишка у него тонка, но я могу и ошибаться. В состоянии стресса люди по-разному себя проявляют.

В голове раскручивается сразу несколько версий. Их спустя столько лет не проверить, однако сам факт…

– Хотите страшную тайну? – озорно сверкает глазами Вера, стряхивая ресницами с глаз поволоку грусти.

– А хочу! – подхватив ее хорошее настроение, откидываюсь на стуле.

– Мое имя… Я же ВерОника, вы в курсе?

– Угу.

– Так вот, угадайте, в честь кого меня назвали?

– Боюсь, это мне не по силам.

– В честь мексиканской актрисы Вероники Кастро. – На моем лице не отображается ровным счетом никаких эмоций. Я понятия не имею, кто это. Вера возмущенно закатывает глаза: – Вы серьезно? Не смотрели «Богатые тоже плачут»? Нет?! Еще скажите, что «Дикая Роза» прошла мимо вас!

– Не хочу тебя разочаровывать, но это действительно так.

– Да ладно!

На лице Веры отображается такое искреннее недоверие, что я не могу не улыбнуться.

– Так в чем все-таки дело? Ты похожа на эту мексиканку?

– Да нет, конечно! Просто родителям нравился этот сериал. О, я сейчас вам ее покажу, а вы сами скажете…

Вера вскакивает. Оглядевшись, подходит к консоли, где лежит ее телефон, и куда я бросил папку с техническим планом злосчастного ресторана. Впрочем, вспоминаю я об этом, когда Вера случайно роняет ее на пол.

– Извините! – приседает, чтобы собрать листочки. И поначалу кажется, что ей вообще нет дела до этих бумажек. А потом Верин взгляд задерживается на одной из страниц.

– Интересно? – сощуриваюсь.

– А? Да нет. Просто адрес знакомый. У меня недавно там были дела.

– М-м-м. И какие же?

Только, сука, не говори, что ты и здесь подрабатываешь! Потому что таких совпадений, блин, не бывает. Только не говори…

– Муж попросил кое-что передать приятелю. Он ногу подвернул при задержании, вы, наверное, в курсе, ну и…

– Что?

– Попросил меня кое-что передать. А вы почему на меня так смотрите?

Да твою ж мать! Затылок стягивает. Мотор сбоит.

– Что передать, Вера? Ты знаешь? Что он просил тебя передать?!

– Почему вы на меня кричите?!

А? Я кричу? Я кричу, да! Ору так, что у самого уши закладывает. От страха за эту дурочку в груди болит. И к чертям срывает стоп-краны. Я выскакиваю из-за стола. За руку сдергиваю ее со стула:

– Что это было, Вера?! Где были твои мозги?

Нет, я пытаюсь. Пытаюсь поймать свое бешенство. Но по какой-то совершенно мне непонятной причине не могу. Смотрю на ее дрожащие от обиды губы и сатанею.

– П-просто корм для собак. Н-ничего такого.

– Это твой мудак сказал, да? Что корм?

– П-почему вы позволяете себе говорить о моем муже в таком тоне?

– Может, потому, что, в отличие от тебя, я в курсе, что он за дерьмо?!

– Ах, как же я забыла! Это же вы… вы хотите спустить на него всех собак! И не стыдно вам?! У него старики-родители, дочь, я... Что он там сделал такого страшного?! А я вам скажу – такие, как он, ничего не делают! Нет у них на то никаких полномочий. Зато начальнички вроде вас…

– Ну, что, Вер? Договаривай.

– Хапуги! Набивают карманы, а потом крайними наивных дурачков вроде моего мужа делают! Думаете, я не понимаю, откуда у вас дом этот, тачка? Скажете, своим горбом заработали?! Вы чистенький, да? А Костик мой плохой? В расход его?!

Стою как дурак. И даже что ответить на этот наезд – не знаю. Под дом у меня сельская ипотека, допустим, оформлена. А в остальном мне на жизнь вполне зарплаты хватает. Она немаленькая. И потому я вообще не могу понять, откуда ноги растут у ее предъявы. Точнее – могу! Коррупция здесь, как и много где еще – запредельная. Но с чего вдруг она именно мне этим тычет в морду? Я здесь без году неделю. Даже если был бы коррумпирован по самую маковку, в этой должности не успел бы набить карманов. Нет, мне понятно, с чего – Костик ее настращал, тут к бабке ходить не надо. Но если так, то выходит, она все же неспроста в поле моего зрения появилась. А я, дурак, потек. Матрас по ночам в пол втрахиваю, потому что мне эта сука снится!

– Так, значит, твой муж уверен, что я под него копаю.

В глазах Веры мелькает испуг. Взгляд бегает. Поняла дурочка, что на эмоциях сболтнула лишнего, но назад ведь не отмотать.

– А ты, стало быть, послана, чтобы узнать, как глубоко, так?

– Нет, я…

Да плевать! Плевать, что она скажет. Одно волнует.

– И? Как далеко ты готова зайти, чтобы осуществить план? А впрочем… Чего это я спрашиваю. Сейчас и проверим! – ухмыляюсь и дергаю ее на себя.

Глава 15

Он не целует. Он меня жрет.

И я совру, если скажу, что я не представляла, как это будет. Нет, не так… Как это могло бы быть. Потому что я все же была уверена, что ничему подобному не позволю случиться. Ну и вот.

Толкает к стенке. Раздвигает мои коленки. Закидывает ногу на бедро и подхватывает меня под задницу, целуя уже на весу. Напор Ефрема ошеломляет. Ломает волю. Отрезает все пути к отступлению.

Когда я ловила себя на очередной фантазии о Меринове, то, по крайней мере, могла переключиться на что-то другое. Не без усилия, да, но ведь могла! В реальности же у меня нет никаких шансов отделаться от происходящего. Мечта тупо меркнет в сравнении с реальностью. Хочу его. Не могу оторваться. Кровь отливает от головы, ослабевших конечностей и приливает к сердцу, а то сбоит, то захлебывается, я сейчас просто сдохну, если он остановится.

Кто-то рычит. Я? Серьезно?! Пофиг.

Ефрем толкается каменно-твердым членом между моих широко расставленных ног. Кусает ушко, прихватывает губами подбородок и опять возвращается к искусанным губам. Одной рукой так и придерживает меня под задницу. Другой – задирает футболку. На краю сознания мелькает мысль – а что на мне за белье, а как я выгляжу, и теряется тут же. Потому что он так смотрит, он так, господи боже мой, смотрит, что мои комплексы подыхают в муках. Костик никогда в жизни не смотрел на меня с такой жаждой.

Костик.

Вспомнив о муже, я начинаю слабо трепыхаться.

Меринов склоняет лысую голову и втягивает сосок в рот. Там тепло, там слюны полно, едва не капает. Да он же голодный, как… как…

– М-м-м…

Поверх кружева языком. Ртом, будто мощным насосом. До болезненного нытья. До искр перед глазами. Он душу из меня высасывает. Нет-нет-нет… Легонько бьюсь затылком о стену. Что же мы делаем? Как остановиться? Я хнычу, глажу его лысину. Это так непривычно. Кончики пальцев покалывает. С губ срывается бессвязный шепот, второй рукой, чертыхаясь и ломая ногти, пытаюсь справиться с пряжкой на ремне. Рву язычок молнии и в какой-то сумасшедшей горячке проникаю под одежду.

Ефрем грязно ругается. Мне нравится даже это.

Сжимаю его сильней, не испытывая никаких сомнений насчет его предпочтений. Он сочится, толкается мне в кулак. Ужасно неудобно! Но прерваться сейчас? Не-е-ет! Боже, это, определенно, не унылый супружеский секс. Я вообще, кажется, в первый раз настолько разгорячена, что, кажется, легонько дунь – и я ракетой улечу с этой планеты.

– Я не пойму… – хрипит Меринов. – Ты что, реально так этого мудака любишь?

Он отрывается от моей груди, я – от так вкусно пахнущего местечка у него за ухом, куда все это время утыкалась носом. Наши взгляды сталкиваются. Мой, ничего не понимающий, затуманенный наверняка. Его – до костей пробирающий и злой. В одном мы похожи – оба дышим, как марафонцы на последнем километре забега.

Ч-что?

Моргаю.

Осознание приходит не сразу. В голове же туман… Вяло трепыхаюсь, чтобы избавиться от его рук, напрочь забыв, где находятся мои собственные. Почему-то еще кажется, что я все неправильно поняла, и он не это имел в виду.

– Да забей. Давай… Ты же для этого здесь.

Меринов таки позволяет мне встать, но как только мои ноги касаются пола, он меня волчком к стене поворачивает и наваливается сзади, распластав мои же ладони по обе стороны от лица. Давит на поясницу, вынуждая прогнуться. И все возвращается в секунду. Скручивающее нутро желание. Быть с ним. Подчиняться. Угождать.

– Вы только посмотрите… Что, до конца пойдешь?

Мои лосины на коленках. Его пальцы у меня между ног. Так правильно скользят по истекающей мякоти. Я почти в космосе. Осталось только преодолеть гравитацию. В ушах гудит – я не слышу его голоса, в космосе не слышны звуки. Перед глазами рассыпаются звезды. Я почти там… Но он почему-то останавливается.

– Ляжешь под меня? На все пойдешь?

В отчаянии головой мотаю. Я так близко! Дай же мне, дай…

– Да! – кричу, чтобы поскорей улететь. Но ничего подобного. Мой полет резко обрывается. Куда-то деваются его тяжесть, его тепло, его руки. Я потерянно оборачиваюсь, вообще ничего не понимая. Нелепыми рваными движениями одергиваю одежду.

– Дура. Какая же ты дура, ВерОника.

На смену жару желания приходит мучительный стыд. В моменте кажется, что я его не переживу. Не вывезу. Впрочем, человек – скотина, которая и не такое стерпит. Жаль, что в тот миг я этого не понимаю. Сберегла бы себе кучу нервов.

Он реально решил, что я это… из-за Костика?

Да. Похоже на то.

Господи, как я так вляпалась?! Что это за наваждение? А главное, что теперь делать? Как себя вести? Оправдываться? Не вариант. Гнуть свою линию – тоже. Может, я и не хотела вытащить мужа такой ценой, но давать Ефрему лишний повод на нем отыграться я не хотела тоже!

– Вышвырнуть бы тебя за ворота и забыть как страшный сон. Только Юльку жалко. Она же не виновата, что папаша ее – бандит, а маманя...

– П-прекратите меня оскорблять!

Голос подводит. Губы дрожат. Это просто какой-то кошмар!

– Да. Ты права. Уходи. И если не хочешь сама присесть лет пятнадцать, мой тебе совет – воздержись от помощи мужу. Особенно если она касается передач чего-то кому-то. Ну и этот наш разговор, что бы ты там не решила, не вздумай ему передать. Это же в твоих интересах.

Да я даже если захочу передать, не смогу! Неужели он не понимает?! Просто потому что тогда придется объяснять, какие события предшествовали этому разговору. А уж чего Костик точно никогда мне не простит – так это того, что было.

Как же меня трясет! Дрожь идет откуда-то с ног, прокатывается по телу и заставляет стучать зубы. Черта с два я позволю ему это увидеть. Женская гордость – такая штука.

Как во сне иду к гардеробу. Достаю куртку. Сначала надо было бы вызвать такси, но я не могу ни секунды здесь оставаться и лучше замерзну, его дожидаясь, чем задержусь.

– Он преступник. А кроме этого игрок и бабник. Думаешь, если он в семью деньги не носит, то и взяток не берет? Да как бы не так.

– Я так полагаю, и доказательства у вас есть?

– Есть. Теперь и против тебя тоже. Уличные камеры наверняка зафиксировали, как ты передавала товар.

– Господи, вы бредите. Это был просто собачий корм!

– Уверена? У меня на этот счет другая информация.

Натянув куртку, оборачиваюсь. Чувства в хлам. То, что он рассказывает… Я не знаю. Костик – наркобарон? Он же на это намекает? Хотя нет… Вряд ли наркобароны развозят «товар» сами. Скорее так, обычный барыга. А я тогда кто? Его пособница?

Пятнадцать лет?!

Паника бьет под дых. Наступает из ниоткуда, но сразу со всех сторон. Я толкаю дверь, на полусогнутых вываливаюсь на веранду.

– Ничего ему не говори. Это может быть опасно, – летит в спину.

– Если так, почему же вы сразу мне не сказали?

– А ты бы поверила? Ты сюда уже с другим внушением пришла, разве нет?

Трясущимися пальцами жму на кнопки приложения такси. Двойной тариф? С какого перепуга? Впрочем, ладно. Давайте.

– Вы ошибаетесь. Я собиралась просто у вас работать. Костя… Он…

– Не давал тебе никаких указаний? Я должен в это поверить?

Лосины у меня тонкие. Зима лютая. Стою, дрожу, уже не понимая, от чего больше? А слезы катятся и превращаются в ледышки. Пусть. Я не собираюсь оборачиваться. Вряд ли я вообще когда-то смогу поднять на него глаза.

– Даже если бы и давал, я никогда бы не стала их выполнять.

– То есть ты мне чуть посреди коридора не дала ввиду внезапного приступа страсти?

Как унизительно, мамочки! И как холодно. Язык, кажется, к небу примерз. Не могу… Просто не могу я ему ответить. Рот открою – и кровь пойдет горлом. Я так запуталась. Поверить Меринову означает, что вся моя жизнь – обман. Что я теперь тоже на крючке у ментов. И тогда что будет с Юлькой?! Ее отдадут в интернат? В этот момент я почему-то могу думать только о своей дочери. А за себя как будто бы и не страшно.

Скрип-скрип по свежему, буквально пару часов назад выпавшему снегу к воротам.

– Не дури. Дождить такси в тепле.

– Все в порядке, Ефрем Харитоныч. Прощайте.

– Черт с тобой!

Вздрагиваю. Обхватываю предплечья, зябко поежившись, киваю. Черт со мной. Пусть. Только бы Юльку увидеть и посильнее к себе прижать. Я не переживу, если нас разлучат.

Стоп. Выходит, я верю Ефрему?!

Не знаю, не знаю, не знаю…

Погода безветренная, и это спасает от того, чтобы не заледенеть в ту же секунду. Но минут через пять моей прогулки кажется, что штаны примерзли к ногам. Кожа горит, пощипывает. Пальцы в сапожках постепенно начинают неметь.

Когда машина такси, наконец, появляется в конце улицы, я уже не чувствую ни рук, ни ног. Это хорошо. Это отвлекает. Я могу более трезво взглянуть на некоторые вещи. Проанализировать случившееся. Но я банально не хочу в это погружаться. Просто боюсь, что вся моя жизнь – сплошной обман.

Меринов говорит, казино и бабы? Нет, бабы – куда ни шло. Но казино?! Это даже как-то нелепо. Мы же не в Лос-Анджелесе. И не в Монте-Карло. Муж – игрок? В нашей глуши?

– Девушка, приехали.

Вываливаюсь из такси, забираю сумки. Юлька выскакивает меня встречать в раздевалку. Я падаю перед ней на колени и часто-часто целую любимую мордашку. Другие родители, пришедшие за своими чадами, странно на меня косятся. Ну и фиг с ними!

От сада до дома почти бежим. Тут недалеко, из ворот, мимо десятого дома – и вуаля. Но все равно успеваем подмерзнуть. Раздеваемся, мокрые варежки – на батарею. Куртки – в шкаф. Но что бы ни делала – не вспоминать о том, что было – сложно. Оно на репите перед глазами, в ушах: треск одежды, звяканье пряжки, наши животные стоны.

Включив дочке мультики, пьяной тенью брожу по квартире. То кажется важным с кем-нибудь посоветоваться, то, наоборот, склоняюсь к мысли, что лучше бы мне помалкивать. Хотя, если меня повяжут, наверное, стоит рассказать подругам свою версию. Но как же стыдно. И страшно. И… Значит, я все же верю Ефрему?! Не своему мужу, которого знаю не один год, а абсолютно чужому мне мужику, к которому вдруг воспылала страстью? Да что со мной не так?!

Зачем-то пишу Тане:

«Тань, а ты можешь узнать, М* оплатил дом наличкой?»

Волкова тут же перезванивает:

– Да ты что? Они же за каждую копейку отчитываются. Все через банк. Первоначальный взнос, ипотека…

– Еще скажи, что вы цену по бумажкам не занижали.

– Нет. А что такое-то?

Внутри что-то обрывается.

– Ничего. Я потом перезвоню.

В отчаянии обхватываю голову руками. Как же так? Что же теперь будет? Может, все же спросить у Костика? Мы с ним самые близкие люди! У нас дочь, которой мы, что бы ни случилось, навеки связаны. Не будет же он меня… Подставлять? Если верить версии Меринова, он уже сделал все, что мог. Мне теперь не отмыться. И не доказать, что я знать ничего не знала. Я очень хорошо понимаю, как формируется общественное мнение. Достаточно мелькнуть новости, и все… Народ верит в нее безоговорочно, не утруждаясь даже маломальским фактчекингом. И даже если потом выйдет опровержение, оно никому не надо. Никто не извинится, не признает, что поспешил, погорячился с выводами… Слышал звон, да не знаю, где он – это по-нашему. Так что если вдруг что – от меня отвернутся все. Иллюзий я не строю. Вздрагиваю от каждого шороха. Где-то вдали взвывает сирена, а я так себя накручиваю, что уверена – это за мной!

В глазах темнеет. Хватаю ртом воздух и не могу надышаться. В полной уверенности, что я умираю, вываливаюсь в коридор. Чтобы, по крайней мере, не подохнуть на глазах у дочки. И тут входная дверь открывается.

– Костик!

– Привет. А ты чего…

Не дав ему закончить, повисаю на шее. В легкие врывается кислород. Так глубоко и быстро, что обжигает нос и бронхи.

– Вер, подожди. Устал как пес. Дай хоть разденусь… – просит муж. Откидываюсь в его руках. По лицу взглядом шарю. Неужели он не видит, как мне нужен? Как давно он настолько ко мне охладел?

– Работы много, да? Из-за праздников?

– Из-за Меринова-мудака. Сам свинтил, а вы, смерды, землю ройте. Лезет куда не просят, всюду сует свой нос…

– Ну, это же вроде его работа? – замечаю, подхватывая опять брошенный как попало китель. Костик отвечает мне злющим взглядом. От которого меня передергивает. Я не помню его таким, но, может, я просто не замечала?

– Будешь есть?

– А ты как думаешь? Весь день на ногах!

– Что, кстати, Пашка? Получил передачку?

– Какой Пашка?

– Твой столичный друг.

Внимательно слежу за искренним недоумением на лице мужа и холодею. Он не помнит! Он и думать забыл, какое придумал имя несуществующему приятелю.

– А, да. Все нормально. Что там у нас на ужин?

Глава 16

Неожиданно прям посреди января теплеет. В приоткрытую форточку тянет почти весенней свежестью, занавески, ведомые сквозняком, то надуваются парусом, то опять мягко касаются подоконника дыханием дома.

Выбираюсь из-за стола. Пока я подчищаю дерьмо за Верой, непроглядная тьма за окном рассеивается. Утро неспешно берет свое. Небо в просвете сосен светлеет, разливаясь до горизонта черничным джемом.

Тру глаза. Сегодня я совершил преступление. Удалил, на хрен, все записи, которые могли бы как-то Веру скомпрометировать. Бабы дуры, да. Но я не могу не предоставить ей выбор. Не дать шанс вырваться из капкана, в который она сама же себя и загнала. Даже если этот самый выбор не предусматривает меня. Пусть она хотя бы уйдет от этого идиота. И живет счастливо.

Впрочем, кого я, блядь, обманываю?

Смириться с тем, что я Вере на хрен не нужен, теперь, когда я ее попробовал… Тяжело. Мне до алчной одури ее хочется. Не просто закончить то, что мы начали, если бы так, может, меня бы так не ломало. Но ведь нет. Этого недостаточно. Мне хочется видеть ее за своим столом, хочется ее слушать, хочется смеяться с ней и смешить. Лелеять ее и оберегать, оттеснив себе за спину. Я таких чувств вообще, кажется, не испытывал. Думал, так только в юности может торкнуть. А нет… Припечатало – подыхаю.

И теперь... Ладно, доказать, что записи удалил я – нельзя. Да и не станет никто копать в том направлении. Меня вообще не это тревожит. Спокойно жить не дает сам факт – я впервые осознанно пошел против закона. И теперь у меня нет никаких доказательств, что перевалочной базой является ресторан. Конечно, я не исключаю, что добуду их впоследствии. Но это время! Это дополнительно тысячи доз, которые, попав на рынок, искалечат десятки судеб и, может, даже отберут чью-то жизнь. Мне теперь с этим осознанием жить, да… Но как бы ни было, я не мог поступить иначе. Разум отказал, взял отпуск без содержания и свалил в далекие дали. Своя рубашка оказалось ближе к телу. Своя? Да как бы, сука, не так. А впрочем, разве имеет значение, что сама Вера на этот счет думает, если я ее тупо взял и присвоил?

Сегодня как раз ее смена, но понятно, что она не придет. Только не после того, что было.

Плетусь на кухню. Варю кофе и жарю яичницу. Размеренно гудит вытяжка. А с улицы доносится гул мотора. Сердце оступается. Пусть это может быть кто угодно из соседей. Сейчас как раз время, когда народ разъезжается по работам, детей развозят по школам и детсадам. Я и сам уже грею тачку, чтобы отвезти Макса. Сразу после завтрака выдвигаемся.

Просто, на хрен, дыши, Ефрем!

Динь-динь.

Зажмуриваюсь. Значит, все же она. Ну, и? Что мне делать? Мне к чему готовиться? Какую надевать маску? Мы вроде все друг другу сказали в нашу последнюю встречу. С тех пор ничего не поменялось, и добавить мне нечего. Значит, маску мудака, которому все похер? Так нет, спугну…

Решив действовать по ситуации, топаю к двери. Макс как раз спускается по лестнице. Может, и хорошо, что я так ему и не сказал, что Вера уволилась. Вдруг она передумала? Вдруг…

– Привет.

– Здравствуйте, – закусывает губу. – Я могу войти? Нам нужно поговорить.

Та самая куртка, а вместо легких лосин – толстые болоньевые штаны. Боится, что ей опять придется ждать такси на улице? Не удивлюсь. У меня же от этой мысли сводит скулы и темнеет в глазах. Даже если мы разосремся в хлам, в этот раз я не отпущу ее до приезда такси. Мне хватило позавчерашнего, когда я едва себя удержал от того, чтобы силой затащить ее в дом.

Распахнув дверь шире, приглашаю Веру войти.

– Мне нужно отвезти Макса в школу и провести оперативку. Потом я могу подъехать. Разговор терпит?

– Вполне. Я пока уберусь, чтоб не сидеть без дела? – взволнованно лижет губы. – Привет, Максим.

– Привет.

На том и сходимся. Подгоревшая яичница не лезет в горло. Заливая волнение кофе, не свожу с Веры глаз. Мы не виделись чуть больше суток, всего-то чуть больше суток… Интересно, зачем она пришла? Что надумала за это время? О чем еще хочет поговорить? Если о ее Костике, клянусь, ничего хорошего из нашего разговора не выйдет. Вряд ли я спокойно отнесусь к попыткам Веры выгородить его жопу. Тут вообще как бы не сорваться... Другое дело, если ей хватило ума сложить два и два. И тогда, может, ей какой-то мой совет нужен? Поддержка? Так я готов. Пусть сначала так, да. А потом уж посмотрим. Если будет хоть маленький шанс, я не оставлю попыток наладить с ней отношения, хоть и зарекался никогда больше в это дерьмо не влезать. И обходился… Да шлюхами я обходился, чего уж. Снимал, как припечет, и все дела.

– Макс опаздывает.

– Ох ты ж! – выныриваю из своих мыслей. – Вер! Мы уходим.

Кажется, или Макс действительно излишне подозрительно на меня косится? Веду нервно. Выбрасываю сына у школы и, по традиции пожелав ему хорошего дня, мчу в контору. После праздников дел прибавилось. Но все они, как правило, выеденного яйца не стоят. Жаль, на оперативке присутствует лишь начальство. Увидев Рожкова, я мог бы, наверное, предположить, о чем пойдет наш разговор с Верой. Однако как раз его я и не вижу. Можно вызвать, но не много ли чести?

Совещание выходит максимально коротким. От волнения сводит желудок. В башке – куча сценариев. Один другого нелепей. Сам себя не узнаю. Даже останавливаюсь, чтобы перевести дух – так сильно меня бомбит.

По двору я уже, считай, бегу. Залетаю в дом.

– Вер?

Молчание. Замираю посреди холла, сжав руки в кулаки. Крылья носа дергаются, словно я надеюсь ее отыскать по запаху. А ведь он есть. Успев почти выветриться за время, что Веры не было, ее нежный аромат опять повсюду. Вот в чем дело! Утром я, дурак, все не мог понять, что же не так.

Взлетаю по лестнице вверх. Вера как раз из спальни моей выходит. В коротеньком псевдо-шелковом халатике. Я, наверное, меняюсь в лице, потому что и она смущенно отводит взгляд.

– Решила освежиться после уборки. Надеюсь, вы не против.

Я? Нет. Воды мне не жалко. Понять бы еще, какого черта это все значит. Пока у меня нет ни одной связной мысли – раньше она обходилась без душа. В голове вообще пусто. Кровь отлила от мозга и рванула на юг.

Я прикрываю глаза. Меня капец как колбасит. А она, дурочка, не понимая этого, подходит ближе. Забивается с воздухом в нос, наполняет легкие, растекается по моему телу.

– Ефрем…

– Да? И давай уж без отчества.

– Я должна сказать, что мне очень жаль, что я… Что тот наш разговор закончился так.

– Ну, тебя можно понять… – откашливаюсь я. Грудь сводит раскаленным обручем. Бля-я-я, как же она мне нравится. Нравятся ее волосы, горчичные глаза, грудь невероятная просто… бомбическая. Нравится, как она внимательна к детям, нравится ее улыбка, ее легкость, несмотря на совсем не легкую жизнь, доброта. И даже эта ее придурочная вера в мужа. Ее жертвенность… Злит меня, да, с учетом того, как этот мудак ею пользуется, но в то же время разве в бабе это может не нравиться? Если поставить себя на место этого морального урода и спросить, честно себя спросить, хотел бы я, чтобы моя женщина вот так за мной и в огонь, и воду? Кто бы отказался?! Чье самолюбие это бы не потешило? Пусть даже так нельзя, ведь мало кто оценит ее преданность по достоинству. Разве что такие, как я. Кому не везло. Кого предавали. Кто и не мечтал уже ни о чем, смиренно приняв тот факт, что все лучшее осталось в прошлом. И если уж не сложилось с женщиной до сих пор, то уже и не сложится.

– Я долго думала. И даже провела небольшое расследование… – изо рта Веры вырывается горький смешок. – Это так легко было проверить. Он ведь даже не удосужился запомнить подробностей озвученной мне легенды. Значит, вы были правы, Костик мне действительно врал.

– Значит, так, – осторожно киваю, все еще не догадываясь, куда она клонит.

– Вы только не думайте, я ни слова ему не сказала, как вы и рекомендовали.

– Это правильно.

– Боитесь, что я этим его спугну?

– Боюсь, что он тебя как-то обидит. И мы ведь уже на ты?

Черт. Серьезный разговор. А мой взгляд все равно сползает к вырезу на этом ее халатике. Тот, как назло, разошелся, открывая вид на глубокую ложбинку. Вера кормила дочь, под этой тяжестью грудь немного опустилась, но я реально не видел груди женственней, красивей. Мне даже немного жаль, что у меня больше не будет детей. Хотел бы я посмотреть, как она станет еще тяжелей, еще больше, наливаясь молоком.

– Да. Поэтому свою просьбу развестись я списала на то, что так и не смогла простить измену.

– Значит, ты попросила развода? – старательно контролируя интонации, уточняю я.

– Именно так.

– Ну… Окей. – Не знаю, как реагировать, потому что ее трясет натуральным образом. – А дрожишь чего?

– Я боюсь! Очень боюсь последствий. Вы все так расписали... Пятнадцать лет! Это же ужас. У меня дочь. Я не могу позволить нас разлучить. И ладно бы я была действительно виновата! Но клянусь, что я ничего не знала… Клянусь.

– Эй! Эй! – пугаюсь я ее эмоций. – Перестань. Все будет хорошо. – Касанием руки задираю ее подбородок. Вера устало прикрывает глаза. Мокрые ресницы ложатся на щеки темными полумесяцами. Зачарованно веду по ее тонкой скуле вверх. Она ничего не имеет против. Наоборот. Ловит мои пальцы запекшимися губами и принимается в непонятной мне совершенно горячке развязывать стянутый на талии поясок. Узел не с первой попытки ей поддается. На моих изумленных глазах Вера торопливо сбрасывает халат, оставаясь в простых трикотажных трусиках.

– Честно? Вы не думайте, я за все хорошее отплачу. Здесь все сверкать будет чистотой, я буду… очень стараться. И… если вам хочется… Вы же хотели меня, я знаю… – частит она, будто ведро талого снега вываливая мне на голову. А я, дурак, раскатал губу, что она реально этого хочет. Я же... навернул себе уже… Бля-я-я. А она… опять со мной расплачивается своим телом. «А-а-а-а!» – ору про себя. Да как же так, сука?! Чем я дал понять, что со мной, бляха муха, можно так поступать? Так ко мне относиться! Как так вышло, что в ее глазах я выгляжу старым извращугой, который только так может потрахаться? Какой ватой набита ее башка?!

Пока я стою, просто на хрен ей уничтоженный, Вера дрожащей рукой, берет мою руку и укладывает себе на грудь.

– Мы можем…

– Что, Вер? Иногда трахаться? За мою защиту?

– И потому что я этого хочу. Вы мне правда нравитесь.

Я бы ей поверил. Сука! В любой другой момент. Не сейчас. С самооценкой у меня до этих пор проблем не было. А там как за любимую женщину не вписаться? Не секрет, что некоторые женщины просто не приспособлены жить одни. Им нужна опора в виде мужчины. Ничего плохого в том нет, наоборот, кайфово, если такую любишь. Рвать за нее. Себя тогда мужиком острее чувствуешь. Ей бы даже просить ни о чем не пришлось, сам бы все сделал с радостью.

Но это же совсем другое!

Горько. Горько и страшно. Потому что на этот раз я не откажусь. И пусть будет что будет.

Притягиваю к себе. Впиваюсь в губы. Задницей дверь толкаю, ее на себя тяну. Яйца аж звенят. Хочу эту дуру так, что мир перед глазами раскачивается, будто пьяный.

– Рубашку расстегни. – Пальчики дрожат, но я помогать не берусь. С ремнем и ширинкой Вера справляется, уже не дожидаясь команды. От напряжения в ушах гудит. Оседаю на кровать. Она стеснительно переминается с ноги на ногу, отчего ее четверочка мягко покачивается прямо у меня перед носом. Развлекаюсь тем, что ловлю ртом тугие соски. Один пососал, выпустил. Другой. Обещаю себе, что чуть-чуть еще, и заканчиваю. Не могу, как бы не хотелось, зная, что она через силу… Не могу, и все тут. Но тут черт дергает запустить руку ей между ног. А там скользко, там, сука, раскалено и влажно. Значит, не так уж ей это и отвратительно? И что? Продолжать? А потом как смотреть ей в глаза? А никак! Может, трахну, и наваждение схлынет?

Ухватившись за эту мысль, укладываюсь на спину. Несколько раз прохожу ладонью по заряженному стволу. Глаза Веры расширяются.

– Давай сверху.

Только так. Чтобы потом не сказала, что я ее силой.

До последнего кажется, что она меня тупо пошлет. Но нет. Помедлив, Вера нерешительно перекидывает ногу через мои бедра. Рукой себе помогает, закусывает губу и со всхлипом садится, да. В ней тесно. В ней охрененно. Толкаюсь навстречу ей бедрами, Верина грудь порнушно подпрыгивает. От этой картинки у меня в глазах темнеет от похоти. Это так красиво, что я боюсь тупо обкончаться. Ну, вот какого хрена она, застеснявшись, скрестила на груди руки?

– Давай по-другому. В этой позе я себя ужасно неловко чувствую.

– Разве не я тут заказываю музыку?

– Ты…

– Ну, так давай, объезди меня как следует. И руки убери. Меня твои сиськи заводят.

Ломаю? Да похер. Она мою гордость тоже не щадила.

Пауза затягивается. Я отвешиваю Вере звонкий резкий шлепок. Та по-бабьи охает. И тут же несмело, будто на пробу, делает первый толчок. А потом еще, и еще. Постепенно ее зажатость растворяется в обуявшей нас похоти. Ближе к финишу Вероника берет такой темп, что будь мы щепками, сожгли бы тут все, на хрен. Кончаем почти одновременно. Это самый сладкий оргазм в моей жизни. До судорог в крестце, до ярких звезд перед глазами… И одновременно с тем – самый горький. С действительностью как-то примиряет лишь то, что и Вера свой кайф поймала. И знаете, я даже не хочу думать о том, кого она представляла на моем месте, чтобы так охрененно кончить.

Глава 17

Задница у Меринова – настоящее произведение искусства. Это даже недотрога вроде меня понимает. В ярком дневном свете он… Да что скрывать? Обалдеть, как он смотрится! Резкий, жилистый, состоящий как будто из одних линий и углов. Заматеревший, ужасно сексуальный мужик, который точно знает, чего хочет, и как это получить.

Кажется, у меня до сих пор горит задница, по которой он, только представьте, шлепнул! Да я вообще вся горю и плавлюсь, растекаясь по постели. Двадцать семь мне почти, а я до этих самых пор не знала, что секс может быть таким.

– Я на работу спешу.

Щеки вспыхивают! Ну да… Он спешит, а я здесь развалилась, забыв о том, зачем приходила. Позорище.

Отбросив одеяло, вскакиваю с кровати. Мечусь взглядом в поисках злосчастного халата. А Меринов, как на грех, повернулся ко мне лицом и смотрит, смотрит, застегивая форменную рубашку. Пальцы у него сильные, будто наспех высеченные. С крупной красивой формы ногтевой пластиной и практически равной длиной указательного, среднего и безымянного пальцев. Я подвисаю, глядя, как уверенно они справляются с маленькими пуговичками.

– Что касается той партии наркоты…

Возвращаясь с небес на землю, вздрагиваю и плотнее запахиваю халат. Поверить не могу, но я действительно забыла, зачем пришла. Это просто чудо какое-то, учитывая, что минувшие полтора суток меня ни на секунду не отпускали мысли о том, как же я встряла. И дикий, первобытный какой-то страх. На нервах я чуть что – дергалась как трусливый заяц, и не спала, и даже не могла заставить себя поесть.

– Я все подчистил. Не волнуйся.

– Как? Уже?! Ефрем…

У меня просто нет слов! Ну, вот что он за мужик?! Где таких еще делают?

Подлетаю к нему и от души обнимаю. Последние двое суток были настоящим адом еще и из-за разговора с Костей. Веду ладонями по лысине Ефрема, впитывая исходящую от него силу, а перед глазами позавчерашний вечер… Бытует народная мудрость о том, что мы, женщины, не знаем своих мужей до тех пор, пока не подаем на развод. К моему большому сожалению, это действительно так. Стоило мне сказать Рожкову, что я хочу развестись, как из него такое говно полезло! Я просто обалдела. Он мне все вспомнил. Каждой мелочью попрекнул. Даже в том, что он мне изменял, оказывается, я одна была виновата. Не так, видите ли, ему давала.

Я смотрела на этого человека, слушала все, что он мне говорил, и не могла поверить, что была настолько к нему слепа. Ведь были же звоночки! И мелочную прижимистость я замечала, и пафос какой-то, который не позволял Костику принять то, как я зарабатываю, но при этом не мешал ему активно помогать мне эти самые заработки спускать. Я уж молчу про историю с собачьим кормом, который оказался вовсе не кормом, потому что это вообще на голову не натянешь. Страшно. Он же запросто мог сломать сразу несколько жизней… Мне – еще полбеды, но Юльке! Как я могла так заблуждаться? Искренне рассчитывать на него, верить, что действительно за мужем. Когда по факту никогда за ним не была. Недаром я работать пошла, едва дочери год исполнился. Да и до этого то за курсовые бралась, то за дипломные, чтобы заработать лишнюю копейку. Крутилась, как могла. И несмотря ни на что любила… Так что даже теперь, когда Костик себя во всей красе проявил, душа болит. Я болею по нам, по своим мечтам несбывшимся. А еще очень сильно переживаю за Юльку, для которой наш развод стал полнейшей неожиданностью.

Что же касается дележки совместно нажитого, я вообще не знаю, как быть. Костик наотрез отказался переезжать, хотя я и пообещала со временем выплатить его долю. Жить с ним в одной квартире мне совершенно не улыбается, особенно потому, что в последнее время рядом с Рожковым я не чувствую себя в безопасности. Самим бы съехать. Но тоже не могу. Просто не потяну по деньгам оплату съемного жилья и платежи по ипотеке.

В общем, тревог достаточно и теперь. Но боже! Они не идут ни в какое сравнение с той угрозой, от который меня оградил Ефрем. А уж с остальным я и сама как-нибудь справлюсь.

– Ну все, все… – сухо говорит он, похлопывая меня по спине. – Давай собирайся, я тебя подброшу.

– Так я вам ужин приготовить не успела. И постель… – бросаю взгляд за спину, – надо перестелить.

– Хочешь остаться?

Кожа на лбу Меринова собирается гармошкой. Он как будто бы удивлен.

– Ну да. У меня же рабочий день еще не закончился. Или ты меня все-таки увольняешь?

– А ты как хочешь, Вер?

Я?! Затрудняюсь ответить! С одной стороны, мне кажется ужасно неправильным спать с мужиком и брать с него деньги пусть и за не связанные с этим услуги. С другой… Костик мне не оставил выбора, ясно дав понять, что на него в финансовом плане рассчитывать больше не стоит. Алименты я, конечно, могу выбить через суд, но когда это будет? К тому же так я смогу видеть Ефрема чаще. Меня к нему тянет. И то, что мы переспали усилило эту тягу стократно.

– Давай пока все оставим как есть? – шепчу, закусив губу, и ногтем веду по пуговичке у него на рубашке.

– Пока?

– Да. У Юльки в последнее время стало получше с иммунитетом, поэтому я хочу с попробовать вернуться к работе в школе. Не сейчас, конечно. С нового учебного года.

А там вдруг у нас и с Ефремом что-нибудь выйдет?! Этот вопрос я, конечно же, не озвучиваю. Мне ужасно неловко, потому что я понятия не имею, как ко мне относится Меринов теперь, когда получил свое. Может, я вообще ему неинтересна. Наша история началась довольно некрасиво, с взаимных обвинений и обоюдного недоверия. Я действительно понятия не имею, изменилось ли что-то с тех пор. Сам Ефрем не торопится прояснять ситуацию. Я тоже молчу, потому как планировать что-то, не поставив точку в предыдущих отношениях, будет неправильно. К тому же я вообще не уверена, что готова так быстро переключиться. Ведь секс, взаимная тяга – это одно. А серьезные отношения – совсем другое. Будучи человеком взрослым и лишенным каких-либо иллюзий о браке, я вполне отдаю отчет, что двум состоявшимся людям не так-то легко сойтись. У Ефрема свои проблемы, у меня – свои. Люди в нашем возрасте настолько закостеневают в своих установках, что зачастую не хотят даже попытаться друг под друга подстроиться. И при малейшем серьезном вызове расходятся как в море корабли.

Но это меня уже понесло, конечно. Ведь… нравится он мне. Ой, как нравится.

– Хорошо. Оставайся. Я такси оплачу.

– Не надо! Я достаточно зарабатываю.

– Я тоже. Хоть и меньше, чем ты себе надумала, – сощуривается Меринов, намекая, видно, на мои обвинения во взяточничестве. О-ох! До чего же неловко. Обхватываю горящие щеки ладонями:

– Прости, пожалуйста. Я уже знаю, что была неправа…

Ефрем окидывает меня внимательным взглядом и, что-то там в своей лысой голове прикинув, кивает.

– Извинения приняты.

Он уходит. Дверь закрывается. Смотрю на нее и не могу отделаться от ощущения неправильности происходящего. Поднимаюсь в спальню, меняю постельное. Загружаю стирку и только в тот момент понимаю, что не так. Он не поцеловал меня на прощание, а мне хотелось. Это бы… не знаю, придало мне какой-никакой уверенности? А то ведь непонятно совсем, я ему нужна, нет? Ефрем очень закрытый и немногословный, а мне, в себе разуверившейся, совсем туго без подсказки. И почему-то кажется, что он опять сделал совершенно неправильные выводы из происходящего. Что немудрено. Я на него налетела в какой-то истерике. Да и был… был такой план – его соблазнить, что скрывать? Другое дело, что он мне в самом деле нравится. Я фантазировала о нем задолго до того, как попала на крючок системы, передав те мешки.

Да-да… Справедливости ради стоит отметить, что я тоже далеко не идеал. И, может, прав Костик. Моя вина в случившемся между нами тоже есть. Или же наш брак просто себя изжил, а мы по привычке друг за друга цеплялись, видя пример других супружеских пар в нашем окружении, живших, как и мы, по инерции, по привычке… Ведь общие дети пошли, и ипотеки взялись, которые можно вытянуть лишь вдвоем. И потому что у всех все было плюс минус одинаково, казалось, что только так и может быть, что наш брак в порядке! Тогда как на самом деле он рушился на наших глазах.

После двух из школы возвращается Макс. В растрепанных чувствах кормлю его обедом, пытаюсь шутить. Но Максу мой юмор совсем не заходит. И ладно. Я не в обиде. Тепло с ним прощаюсь, а перед тем как уйти, зачем-то поднимаюсь в спальню Ефрема. Достаю из сумочки блокнот, ручку и, не дав себе передумать, строчу:

«Уже по тебе скучаю»…

А там такси, и домой, в свою жизнь, которую Костик решил превратить в ад. В четверг он демонстративно не пришел ночевать. Зато, явившись под утро, стал греметь кастрюлями и молоть кофе, не дав нам с Юлькой нормально выспаться. Мои просьбы вести себя потише Рожков игнорировал напрочь. И только смотрел на меня… Так смотрел, что у меня поднимались дыбом волосы на теле.

А еще он спросил:

– Юлька, а ты бы с кем хотела жить? С мамой здесь или с папой на море?

Дочь ему ничего не ответила. Спряталась за мной. Костик хмыкнул. Мое сердце едва не выпрыгнуло. На каком еще море? Что за бред вообще? Мы за всю жизнь ни разу дальше своей области не ездили. Дорого… Тогда о чем он? Пьяный трёп? Так ведь он был трезв! И наверняка специально это все говорил, чтобы я нервничала и боялась, что он… отберет у меня дочь? Я же правильно понимаю? Бред какой-то. Юлька ему не нужна, он просто понятия не имеет, что с ней делать. Удивительно, как много начинаешь понимать, когда розовые очки бьются!

Дело идет к ночи. Костика нет, Юлька спит, а я к ней под бочок как раз сунусь, когда на телефон приходит сообщение от Меринова.

«Можешь выйти?»

И следом:

«Я в кармане у трансформаторной будки стою».

В голове взвивается сотня уточняющих вопросов, но я, не теряя на них времени, кубарем скатываюсь с кровати, выскакиваю в коридор, натягиваю парку и мышкой проскальзываю в подъезд, набирая уже оттуда:

«Да. Иду».

Озираюсь по сторонам как воришка. Пусть мы живем в мире, где никому ни до кого нет дела, все равно боязно, что кто-то меня застукает… за чем – я даже не знаю, ничего плохого ведь я не делаю. Возможно, меня, как любую хорошую девочку, смущает тот факт, что я закрутила с Мериновым, не дождавшись официального развода. Ну да бог с ним!

Ныряю на пассажирское сиденье. Свет включается и тут же гаснет. Но я успеваю заметить, что Ефрем смотрит строго перед собой, а на его скулах туда-сюда желваки ходят.

– Что случилось?

– Это ты написала?

Не глядя на меня, он сует мне в руки оставленную в его спальне записку. Опознать ее в темноте нет никакой возможности, но ведь и так понятно, что там.

– А кто же еще? Или у тебя в доме не я одна бываю?

Меринов резко всем телом поворачивается. Обхватывает мой затылок ладонью и притягивает к себе. Я тянусь за ним, как ниточка за иголкой. Нос к носу. Рот в рот.

– Чушь не пори. Лучше повтори, что ты написала, – сипит он.

– Ты за этим ехал двадцать пять километров? – улыбаюсь ему в губы. А голос дрожит, а эмоции топят… Боже. – Уже по тебе скучаю.

Меринов непонятно кому шлет проклятья и набрасывается на мой рот.

– Тише, тише… Ну что ты? Я не могу, Ефрем, там Юлька одна. И Макс, ну что ты делаешь? – бормочу, и ведь и сама уже не могу от него оторваться. Слепо шарю ладонями по его лысине, царапаю кожу на шее, груди…

– Я сейчас, нахуй, взорвусь, Вер… Дай сюда…

Нащупывает мою руку, просовывает под резинку трикотажных штанов. Это явно не форменные брюки. Видно, Ефрем успел переодеться в домашнее, до того как прочитал записку. И явно никуда не собирался срываться. Я его вынудила! Я… Жадно сжимаю пальцы вокруг раскаленного члена. В затылке тянет так, будто кто-то на кулак намотал мои волосы. Ах, он намотал? Ладно… Я в самом деле хочу, я так хочу сделать ему приятно.

– Я весь день о тебе думал…

– Так и скажи, что минет хотел, – смеюсь задушенно я.

– Тебя хотел, дурочка, как угодно. Давай, Верочка… Возьми его. – Я беру, да, а он бьется головой о подголовник, видно, чтобы протрезветь хоть чуть-чуть, и повторяет в такт каждому удару головы: – Блядь, блядь, блядь…

Хочу его таким безбашенным безумно. Беру глубоко, давлюсь, и похрен. Ефрем принял душ, от него пахнет свежестью и терпким мускусом предэякулята. Так стараюсь, что челюсти сводит, и слюна течет, а он ее стирает большим пальцем, безостановочно меня нахваливая:

– Да-да, девочка моя, умница, мне так хорошо… Кайф…

Я хочу быть его девочкой. Женщиной. Кем угодно. Он вытрахивает из моей башки всю дурь и заполняет рот терпкой горечью. Сглатываю. Задыхаюсь, как осиновый лист дрожу, спрятав лицо где-то в районе паховой складки.

– Кошмар какой. Никогда не занималась чем-то подобным, считай, посреди улицы! Разве это не противозаконно? – я все еще задыхаюсь, и смех, сорвавшийся с моих губ, выходит соответствующим.

– Противозаконным будет не вернуть тебе любезность, – ворчит Меринов, заправляя член в штаны. И прежде чем я успеваю осознать, к чему он клонит, давит на рычаг, одновременно отодвигая и опуская мое кресло.

– Нет, Ефрем! Да ты что! – пищу я.

– Тш-ш-ш… Я в этом деле не мастак. Так что не сбивай меня с мысли.

У меня все внутри скручивает от этого простодушного признания. Наверное, надо иметь действительно стальные яйца, чтобы сознаться, что ты чего-то не умеешь в постели. Тот же Костик каждый раз строил из себя невесть что, а толку?

К горлу подкатывает мучительная нежность. Откашлявшись, я послушно откидываюсь на сиденье и раздвигаю ноги. Поверить не могу, что мы это делаем. Даже когда блестящая лысина Меринова оказывается у меня между ляжек, я не могу поверить…

– Ефрем, боже!

Он всасывает, проникает языком внутрь, он размашисто меня лижет. Правда не мастак, да… Пытается объять все и сразу. Но меня вообще подобным не баловали, так что и этого как будто достаточно. Или нет… От напряжения дрожит тело. Меня накрывает душной волной, мышцы в паху конвульсивно сокращаются.

– Самый кончик, хороший мой, просто потереби языком… Да-а-а. Да, да…

Он отличный ученик. Все на лету схватывает. Я рассыпаюсь на миллиарды частиц, будто меня и не было.

Глава 18

Время, забитое под завязку кучей самых что ни на есть неотложных дел, летит с чудовищной скоростью. Завал на работе накладывается на личное, отчего времени на сон практически не остается, но тот мне как будто бы и не нужен. Внутри – ядерный реактор, энергии которого хватит на бесконечное существование в режиме активного бодрствования. Гормоны херачат, как у молодого. Глаза горят. По отделу летаю как на крыльях. Улыбку с рожи стереть не могу. В конторе уже, небось, ставки делают, чего это я. Да и похер.

Есть минута свободная – несусь домой. Вечера нам с Верой не принадлежат из-за детей. Я возвращаюсь поздно, к тому моменту Вера уже отчаливает, чтобы забрать Юльку из сада. И конечно, я бы мог поехать к ним, или их забрать к себе, но Вера убеждена, что нам рано светить отношения. Она просит не спешить, чтобы знакомые и соседи не подумали о ней плохо. Убеждает, что правильнее будет дождаться развода... И я без особого восторга с ней соглашаюсь, потому что у меня самого есть причины держать наши отношения в тайне. Муженек-то ее как был в разработке, так и остался. Так что пока довольствуемся тем, что есть: сексом, когда это возможно, безумными какими-то переписками. Теперь скажи, что я до встречи с ней почти не пользовался мессенджерами, кто поверит? Там же целый роман с остро-эротическим уклоном. Но далеко не только. Когда видимся, на разговоры время тратить жаль, а вот на расстоянии… Оказалось, в переписке сокровенные признания даются легче. Так даже проще друг друга узнавать. Вера шутит, что у нас все задокументировано. Уже не съедешь, дескать, я тебе такого не говорил. На это замечание я, конечно, смеюсь. Но чаще наши переписки будят во мне совершенно другие чувства. Я узнаю много нового. Поддаюсь прежде совершенно несвойственным мне порывам. Иногда творя такую дичь, которая мне еще месяц назад даже в голову бы не пришла. Например, на прошлой неделе, в возрасте сорока трех лет, я, будучи в трезвом уме и светлой памяти, по доброй воле отправил любимой женщине фото своего эрегированного члена. Баш на баш. Потому что это было обязательным условием получения фото ее голых сисек. Которое я потом с таким рвением увеличивал на экране, разглядывая, что вообще непонятно, как тот не треснул.

Но все же чаще мы просто разговариваем о жизни до нашей встречи. Это происходит примерно так:

«А ты служил в армии?» – пишет вдруг, когда я сижу у себя в кабинете, с головой зарывшись в дела.

«Нет, я же в универе учился. Там была военная кафедра».

Или…

«Какого хрена ты за этого мудака вышла?» – пишу ей, разглядывая Рожкова на совещании. И действительно не понимая, что она в нем нашла.

«Надеюсь, он еще жив?» – смайл с подозрительно вздернутой кверху бровью.

«Держусь из последних сил», – и вдогонку: – «Ты не ответила».

«Я была молодой и глупой. Не ревнуй».

«Любила его?» – разглядываю урода исподтишка. И что особенно смешно – с собою сравниваю. Он моложе намного, и для бабы наверняка привлекательнее.

«Мне надо соврать?»

Киплю! И в самом деле сатанея от ревности, выбиваю ей короткое «Нет».

«Любила, конечно. Но это было очень незрелое чувство. Сейчас я это понимаю».

«Внезапное прозрение?»

«Нет. Просто выпала возможность сравнить», – отвечает Вера после убийственно долгой паузы. И у меня будто гора с плеч падает. Потому как если это не признание в любви, то что же? Вот умеет она вытрясти из мужика душу, прям талант у девочки. И пока я пытаюсь как-то стабилизировать внезапный приступ аритмии, перехватывает инициативу:

«А ты как со своей кукушкой спутался?»

Улыбаюсь. Спутался… Лучше, блин, и не скажешь.

«Она была красивая очень, яркая. А я – дурной».

«Красивая, значит…»

Эм. Что на это ответить? Если я что и понял за время нашей переписки, так это то, что знаки препинания в ней имеют не абы какое значение. Например, точка в конце предложения всегда выдает недовольство или напряжение. А если их целых три?! Она же не ревнует?! Ну, нет. Что за бред вообще? Это же ку-куш-ка. А это – Вера. Вероничка. Девочка моя…

«Ты красивей».

Молчит!

«Вер! Красивей, правда».

«С тобой вообще никто не сравнится. Ты моя лисичка сисястенькая».

Отвечает батареей ржущих смайлов. Которые я сам только пытаюсь освоить. Это, наверное, лучше, чем игнор, так? Расслабленно откинувшись в кресле, читаю:

«Ну, с сисястенькой хотя бы все ясно. А лисичка почему?»

«У тебя глаза лисьи. Красивые. Не умею я делать комплименты», – признаю очевидное.

«Мне нравится».

«Да? Тогда еще лови – я дурею от твоих сисек».

«Меринов, ты повторяешься! Сиськи-сиськи… А кроме?»

Я понял, что скот, который был ее мужем, не баловал Веру похвалой. Впрочем, я и сам в этом отношении косноязычен, двух слов порой не свяжу! Считаю так: о чувствах мужика должны говорить поступки. Хочется верить, что тут я справляюсь гораздо лучше. Потому что действительно очень стараюсь быть к Вере внимательным. Хочу, чтобы она перестала с таким отчаянием цепляться за свою самостоятельность. И, наконец, вкурила, что мужик нужен для того, чтоб решать проблемы, а не чтобы его на себе волочь, как она привыкла. Что-то у меня получается почти без усилий, что-то идет сложнее. От подработок на стороне мне удалось ее отговорить, а вот от увеличения собственного довольствия за мой счет Вера категорически отказалась. Мы даже повздорили.

– Что плохого в том, что я хочу, чтобы моя женщина носила качественную, блядь, одежду?

– Я ношу то, что могу позволить себе купить.

– А я тебе про что? Вот! – сую карту. – Возьми. И ни в чем себе не отказывай.

– Ты не понимаешь, да? – нервничает она.

– Не понимаю. В чем проблема?

– Проблема в том, что этим ты превращаешь меня в свою содержанку! И так неудобно, что ты зарплату мне платишь, а тут еще… – смотрит на злосчастную карточку, и губы дрожат!

– Да блядь! Ну какая из тебя содержанка?

– Никакая, видимо! – злится, и теперь уж я вообще не понимаю, на что.

– Слушай, Вер, ты моя женщина. Можно я, как твой мужчина, просто о тебе позабочусь? Чего ты боишься?!

На мое рычание Вера отвечает долгим болючим взглядом. Потом тяжело сглатывает, кладет мне на щеку ладонь и ласково-ласково поглаживает:

– Боюсь, что это все сон… Проснусь, а тебя нет. – А потом как заревет горько. Я чуть сам, сука, не заплакал, пока ее успокаивал. Настолько было жаль, что мы так поздно с Верой встретились. Случись иначе, я бы обязательно ее уберег от боли. Будь она чуть постарше, или я помоложе, может, встретились бы, и вся жизнь бы пошла по-другому. Или… нет? Могли ли мы оценить друг друга по достоинству, не пройдя врозь каждый свой путь?

Останавливаюсь у дома и, стряхнув с себя воспоминания, возвращаюсь в реальность. Долго думал – покупать, нет, в конце концов, Валентинов день – скорее молодежный праздник. Но все-таки заехал за букетом, в довесок к которому мне предложили приобрести коробку пряничных сердечек и красный воздушный шар. Уже зная, что Вера сегодня ко мне приехала не одна, а с дочкой, я не стал отказываться от предложения.

Захожу. Прикрыв за собой дверь, по традиции беру пару секунду, чтобы, зажмурившись, впитать в себя наполняющие дом звуки и запахи. Кажется, мне уже не избавиться от суеверного страха, что я однажды вернусь, а тут никого.

Стою, привалившись к стеночке, когда Юлька выбегает меня встречать.

– Пр-р-ривет! Это мне?!

– Это – да, – отдаю ей шарик. – А это маме, – улыбаюсь выглянувшей из кухни Вере. Глаза расширяются. Что-то в ней изменилось… Прихорошилась она, что ли, в честь праздника? Ну да. Точно. Вон и платье надела. И глаза подвела.

Пока я с отвисшей челюстью разглядываю ее мать, Юлька обезьянкой вскарабкивается мне на руки и одаривает слюнявым поцелуем в щеку.

– Спасибо! У меня для тебя тоже есть сюрприз, – осчастливливает меня, сверкая мамиными глазищами. Сама Вера, посмеиваясь, забирает из моих рук букет. И демонстративно закатывает глаза:

– Я бы сказала, много сюрпризов! Целую гору. Кое-кто замучается убирать.

– Вот как? – смеюсь. – Ну, давай, тогда показывай.

Мелкая на буксире тащит меня к гостиной. Мы не нежничаем при детях, но Вера так трогательно раскраснелась, получив цветы, что мне нестерпимо захотелось ее поцеловать. Сию секунду. И пофиг, что и кто про нас подумает. Может, на хрен? Мы уже почти полтора месяца вместе. Макс так точно понял, что у нас завертелось. Впрочем, Макс, в отличие от Юльки, нас ни за что не выдаст.

– Та-дам! – крутится мелкая вокруг себя на одной ножке. – Красота?!

– Невероятная! – подтверждаю, разглядывая бумажные сердечки, свисающие на ниточках с люстры. – Спасибо, Юль.

– Это тоже мне? – подхватываю со стола Валентинку.

– Это Максу, – бубнит с дивана сын.

– Тогда это мне?

– А это папе. Твоя вот…

Улыбка намертво прилипает к губам. Надеюсь, меня не слишком перекосило при упоминании Костика. Почему-то я вообще не могу о нем думать в контексте Веры и мелкой. Не могу даже спросить, как часто они видятся, и платит ли тот алименты. Я, конечно, понимаю, что из-за общей дочери Вере приходится с ним иногда встречаться, но мне сложно это принять. Ревную я страшно, хоть и не к кому там ревновать. В моем понимании это даже не мужик. Костик остается единственной темой, которую мы с Верой, не сговариваясь, обходим стороной. Мог бы, я бы их на пару с Юлькой к себе забрал.

– Спасибо, – искренне благодарю малышку. А эта лисица малая стреляет в меня глазками и щечку тянет для поцелуйчика. Нежность топит. Я немного оттаиваю, прихожу в себя. Звонко чмокаю сахарную щечку. И ловлю Верин переполненный такой же нежностью взгляд.

– Тебе тоже спасибо, – шепчет, когда мелкая уносится, будто бы смущенно ведя пальцами по красным лепесткам.

– Не стоит благодарности. Праздник же.

– Я не про цветы.

– А про что?

– Конкретно в данном случае – про тепло, которое ты даришь Юльке. Далеко не все мужчины так безоглядно принимают чужих детей.

– Она твоя дочь в первую очередь, – чещу бровь, несколько сбитый с толку тем, какую серьезную тему мы неожиданно сами для себя подняли. – Для меня даже предпочтительно, что она есть.

– Серьезно?

– Конечно. Со мной у тебя детей не будет. И потому я рад, что ты закрыла этот гештальт заранее.

Вера непонимающе моргает. Сводит брови над переносицей.

– М-м-м… А почему не будет? Ты же не…

Эм. Вот уж не думал, что это может быть кому-нибудь непонятно.

– Нет, конечно! Просто не хочу рисковать, – перебиваю, объясняя, как есть. – С Максом я справился. И ни о чем не жалею. Но если вдруг что… Повторить тот же путь я не готов.

Вера закусывает губы, размышляя над моими словами. Кивает. И как-то излишне дерганно, что ли, отворачивается к дивану:

– Ребят, давайте-ка все к столу, а то поздравления затянулись, как бы наш праздничный ужин не остыл.

И вроде она ведет себя как всегда, смеется над Юлькиными глупыми шутками, подкладывая Максу еду, вскользь задевает его руку пальцами – даря тепло, но ни в коем случае не нарушая его границы. Но! Что-то не так. Я чувствую, что это все не очень искренне. А поужинав, Вера сразу же начинает собираться домой.

– Цветы забыла, – напоминаю я, до боли вглядываясь в ее глаза в попытке понять, где же я накосячил.

– Не забыла. А специально оставила, – морщит нос. – Во избежание допроса от Костика.

– Он что, зайдет? – наклонившись, чтобы достать обувь из ящика, интересуюсь я.

– Эм… В каком смысле?

– Ты планируешь пригласить его в гости?

– В гости? Ефрем, это ведь и его квартира. Я думала, ты в курсе, что…

– Что? – вскидываю брови, чувствуя, как на затылке поднимаются сбритые, сука, под ноль волосы.

– Я думала, ты в курсе, что он живет с нами. Конечно, я просила его съехать, но все без толку. Он все делает мне назло.

– С вами? – повторяю, как гребаный попугай. Вера, широко распахнув глаза, виновато кивает. – Постой. Мы с тобой полтора месяца вместе, я уже… Я на двадцать лет вперед распланировал нашу жизнь, а ты живешь с…

– Тщ-щ-щ! Не ори. Дети! – шипит, прерывая мою пламенную речь. – Я думала, ты знаешь, – добавляет в отчаянии.

– Знаю? Я? Вер, ты совсем ебанулась?!

Глава 19

В ярости Меринов страшен. Взгляд из-под насупленных бровей давит так, что у меня колени подкашиваются. И когда он делает шаг вперед, я не могу заставить себя отойти. Застываем нос к носу. Сейчас мы гораздо больше похожи на двух бойцов в ринге, чем на любовников.

– Может, ты и борщи ему варишь?

– Варю! Нам с Юлькой. Мне что – от него кастрюлю прятать?! Ефрем, ты же взрослый мужик, подумай, какие у меня были варианты?!

– Прийти ко мне, – без тени сомнения говорит он.

– Я с тобой не для того, чтобы ты решал мои проблемы. Вспомни, с чего все начиналось? Что ты обо мне подумал, ну, давай! Вспоминай. А теперь представь, что бы было, если бы я опять обратилась к тебе за помощью? Хочешь, навангую? Ты бы, сто пудов, решил, что только для этого мне и нужен.

– Ни хрена! – рычит.

– Правда? А вот у меня, представляешь, такой уверенности нет. К тому же я искренне верила, что ты в курсе, как я живу. Это же очевидно.

– Очевидно? Кому? – шипит Ефрем. – Мне, вот, нет!

– У нас квартира в совместной собственности.

– Квартира – не тюрьма!

– Только если не можешь позволить себе съехать! Я просто не потяну этого. Думаешь, мне самой нравится каждый день видеть рожу Рожкова?!

– Понятия не имею. Может, и нравится. Да.

Трясу головой, беззвучно умоляя Ефрема остановиться. Это первая наша большая ссора. И мне так страшно, что она же станет последней! Не знаю, что буду делать, как буду жить, если мы расстанемся из-за такой глупости. Да и вообще… Если мы в принципе разбежимся.

Когда я только успела так вляпаться в этого мужика? Влюбиться в него как кошка мартовская, все мысли о нем, все мечты. Если бы только Меринов знал, что я чувствую, никогда не стал бы во мне сомневаться. Но он сомневается, ч-черт! И у меня, как у больной, дрожат руки, и в ушах шумит все сильнее. Это вообще нормально?

– Выходит, – нервно облизываю губы, – ты как-то плохо обо мне думаешь.

Ефрем отворачивается. Опираясь на стену рукой, низко свешивает голову. Вена, проступающая на его черепе, нервно пульсирует. Он явно в ярости, с которой не очень-то хорошо справляется. В душе я кричу: «Эй! Ну ты же не прав. Повернись ко мне, скажи, мол, Вер, я погорячился. Опровергни мои слова, пожалуйста. Скажи, что это полная чушь. И ты мне как себе веришь»! Но он молчит. А на экране моего телефона уже в третий раз всплывает пуш от службы такси, сообщающий о том, что время бесплатного ожидания вышло.

Стиснув зубы, отворачиваюсь тоже.

– Юлька, ты почему еще не одета? Давай, быстро, машина приехала.

Юлька, потупив взгляд, выходит из гостиной. Неужели слышала, как мы с Ефремом ругались? Ну, вот за что мне это все? Еще и в праздник. К глазам подступают слезы, помогаю мелкой одеться и до последнего не теряю надежды, что Меринов извинится. Но мои надежды тщетны. Только Юлька на прощание удостаивается его скупой ласки – Ефрем легонько треплет ее по макушке.

– Макс, пока! Мы уходим, – кричу, и голос дрожит, выдавая, как меня трясет.

– Пока! – отвечает парень.

Последний отчаянный взгляд на Ефрема, и поворот к двери. Это неправильно, но в поисках поддержки я с отчаянием вцепляюсь в Юлькину ручку. Хочется умолять перестать наказывать меня игнором! Потому что я не сделала ничего плохого. Но черта с два! У меня тоже есть гордость. Опустив ладонь на дверную ручку, я лишь вот чем интересуюсь:

– Мне завтра приходить?

В конце концов, помимо прочего, Меринов мой работодатель! И даже если мы расстались… даже если мы расстались…

– Как хочешь.

Мы расстались… Похоже, что мы расстались. Боже мой.

– Мам, ты плачешь? – хмурится Юлька, когда мы с ней спускаемся по ступенькам.

– Нет, ты что?

– У тебя слезка на щечке блестит.

– Это снежинка. Смотри, какое небо черное. Наверняка будет метель.

Такси обходится едва ли не в два раза дороже обычного. Всю дорогу домой жмусь к Юльке боком. Целую, куда придется. Напитываюсь ее теплом. Кажется, выпущу Юльку из рук и окончательно потеряю опору, смыслы… Как бы не зареветь? От страха, от одиночества. И несправедливости. Может, Меринову и не везло с бабами, но почему я должна расплачиваться за чужие грехи? Я-то верная! Я надежная, как скала. И это его проблемы, если он ничего про меня не понял.

Вроде все так, да, рассудочно я это понимаю, только от понимания собственной правоты ничуть не становится легче. Велико искушение вернуться и попросить прощения… непонятно за что, только бы сгладить! От акта самоуничижения меня отделяет лишь четкое понимание того, что так мы тоже далеко не уедем.

Всю дорогу повторяю как мантру: «Я ни в чем перед ним не виновата, я ни в чем перед ним не виновата!».

У дома помогаю Юльке выбраться из автокресла. Перчатки где-то в карманах, открываю металлическую дверь, а ее поверхность до того выстыла, что к ней примерзает кожа. Отрываю пальцы с легким шипением. В лифте дую на них и молюсь, чтобы хоть Костика не оказалось дома, но когда это мне так везло?

– Ой! А я забыла папину Валентинку! – спохватывается Юлька.

– Ничего, не расстраивайся, мы сейчас быстро новую сделаем, – заговорщицки шепчу я, стаскивая с мелкой комбинезончик. На звук из гостиной выходит Рожков и застывает, внимательно на нас глядя, подперев плечом стенку. В последнее время это его привычное поведение – молчать и вот так пялиться. Кто-то скажет, это лучше, чем если бы он, например, устраивал скандалы, но как по мне, это попахивает маньячеством. Дома я нахожусь в постоянном напряге. Даже когда его нет, я не могу расслабиться, ведь он может в любой момент появиться. Ключи-то у него есть.

– Не хочу новую! Хочу старую!

– Тогда надо было проследить за тем, чтобы ее забрать, – парирую я более жестко, чем обычно. Юлька, как совенок, обиженно хлопает глазами. – Может, все-таки нарисуем новую? Или папа останется без подарка?

– Нарисуем.

– С Валентином, папа!

– С Валентином, Юль. Рассказывай, сколько открыток получила в саду?

– А я сегодня в сад не ходила, – простодушно пожимает плечами Юлька. – Одну мне подарил Макс.

– А кто у нас Макс? Ты мне про него не рассказывала. Мне уже доставать ружье, чтобы отгонять от моей сладкой булочки кавалеров? – скалится, а Юлька, не понимая юмора, озадаченно сводит брови.

– Макс – мой друг. Сын дяди Ефрема.

Чуть подрагивая внутри, засовываю верхнюю одежду в шкаф. Затылком чувствую, что Рожков опять на меня пялится.

– Как интересно.

– Иди мой руки, а я пока поищу цветную бумагу, – натужно улыбаюсь.

Юлька послушно убегает в сторону ванной. Я шагаю к кухне, но Костик ловит меня на полпути:

– И давно наша дочь дружит с дауном Меринова?

– Он не даун. Обычный парень. Иногда, когда Юлька со мной, они пересекаются. Что-нибудь еще? Я хочу чая заварить.

– Только чая? А как же поесть после тяжелого рабочего дня?

– Я не голодна.

– А что так? Накормил кто-то?

Да что за день-то такой, а?!

– Кость, а ты на каком основании интересуешься? Мы разводимся. Разве нет? Не сегодня, так завтра подпишем бумажки и разойдемся как в море корабли. И ради Юльки, пожалуйста, давай это сделаем по-человечески. Оставь ты нам с дочкой квартиру, я выплачу твою часть, – повторяю в который раз. – Не веришь – я тебе напишу расписку.

– Дура ты, Вер. Приземленная дура. Копейки какие-то туда-сюда перекладываешь, считаешь...

– Я? Ну, знаешь! Если для тебя это копейки, подарил бы свою часть дочери. Так ведь нет, Кость. Выходит, не такие уж и копейки, да? Или ты тоже приземленный дурак?

Может, зря я, конечно, так говорю. Рожкову правда явно не по нраву. Но сколько можно меня оскорблять? Что за день сегодня?

– Я себе будущее на сто лет вперед обеспечил. Осталось лишь немного подождать. А ты еще локти будешь кусать. Одна. Потасканная и никому не нужная.

– Одной я не буду хотя бы потому, что у меня есть дочь.

– Ну, жизнь – штука сложная. Может, и дочери не станет.

Как раз этот момент Юлька выбирает, чтобы вернуться.

– Мам! У тебя почему еще ничего не готово?! – возмущается, подперев бока кулачками. А у меня внутри дрожь, а у меня в голове паника… Как только дочь не напугать?! Не задушить в объятьях? Слова Костика выбивают почву у меня из-под ног. Поселяют в душе предчувствие худшего. Понятно, что именно на это он и надеется, но все же! Это уже второй раз, когда он мне едва ли не прямо говорит о том, что может разлучить нас с Юлькой.

– Решила, что будет лучше сделать это вместе. Пойдем? – моргаю, поглубже заталкивая панику внутрь себя.

Одну несчастную открытку мастерим весь вечер. Юлькина фантазия разгулялась. И там, где задумывалось обычное сердце, вырезанное из бумаги, появились цветы и стрела.

Ближе к ночи от Ефрема приходит сообщение с прикрепленной к нему фотографией забытой Валентинки.

«Вы забыли».

«Ничего. Завтра заберу».

«Муженек не расстроится, оставшись без подарка?»

«Папа? Ты, наверное, хотел написать – папа».

Не желая знать, что Ефрем ответит мне на это сообщение, отключаю телефон. Укладываемся с Юлькой в кроватку. Костику даже в голову не пришло уступить мне взрослую спальню. Все, что мне оставалось – либо перебраться в гостиную, куда он в любой момент может зайти, либо к Юльке. Я выбрала последний вариант из-за пусть и хлипкого, но все же замка на двери.

Сон не идет. Маньячные взгляды Костика не добавляют аппетита за завтраком. Закидываю Юльку в садик и еду к Ефрему. Я успела полюбить его дом за то время, что здесь работаю. Теперь это даже работой нельзя назвать. Мне нравится поддерживать его в чистоте, я кайфую, готовя новые блюда для своих мальчиков, как их про себя зову, и даже глажка мне полюбилась. Потому что это какой-то особенный вид удовольствия – касаться одежды, которую он не сегодня так завтра наденет. И будет весь день носить… твои касания, получается.

Работу по дому я делаю на совесть, как для себя. С разрешения Ефрема в свободное время покупаю шторы, какие-то баночки-скляночки, коврики в ванную, обновляю постельное, ведь то, что Меринов купил сам, не выдерживает ни критики, ни испытания нашим сексом. В общем, навожу уют. И кайфую от того, что делаю жизнь Ефрема комфортней, пусть даже в таких мелочах. Забочусь о нем как могу. И все кажется, что это непременно расскажет ему о моих чувствах! Но нет. Меринов слеп. Меринов обиделся насмерть. Приезжаю утром – он уже уехал. Ухожу вечером – его еще нет. Разве можно быть настолько категоричным?! Я же все объяснила! И не в счет те сообщения, что он прислал на следующий день после ссоры:

«Ты можешь переехать ко мне».

«Вы», – уточняет вдогонку.

«Не можем, Ефрем. И ты знаешь почему».

И еще через день:

«Вот тут сдается квартира. Глянь. Я оплачу».

«Это очень далеко от детского сада. Придется ездить на другой конец города».

На это сообщение он ничего не ответил. Я написала:

«Подожди хотя бы до развода. Слушание уже в четверг».

И это сообщение Ефрем тоже оставил без ответа.

Четверга жду как чуда! Но заседание, как назло, переносят из-за болезни судьи.

Еду к Ефрему, а у самой глаза от отчаяния на мокром месте. Кажется, это все никогда не закончится. А ведь я не меньше его устала от этой неопределенности.

Как раз заканчиваю уборку в душевой, когда он заявляется. Мы не виделись практически десять дней. Я отбрасываю тряпку и, устав что-то из себя строить, шагаю впритык к нему и обвиваю руками шею.

– Что с разводом?

– Ничего, – лащусь носом. – Заседание перенесли.

Меринов застывает как изваяние в моих руках.

– То есть вы все еще живете вместе?

– Но ведь не потому, что я этого хочу! – психую я и со всем отчаянием, что во мне скопилось, со всей силой толкаю Ефрема в грудь. Его глаза темнеют. Сжимаются кулаки. Но мне плевать! Меня срывает напрочь! Я еще крепче в него вцепляюсь и впиваюсь в его губы… Я так скучала, боже мой. «А ты скучал?!» – немой вопрос в глазах. Этот гад молчит, будто не понимает, что я без его ответа подохну! И тогда я снова его толкаю. На этот раз гораздо сильнее. А потом еще, и еще, высвобождая бурлящие в груди возмущение и боль. Правда, Меринову довольно быстро надоедает мой концерт. Он за шкирку меня хватает и, встряхнув как котенка, рявкает:

– Какого хрена ты делаешь?!

– Люблю тебя! Хочу тебя… Разве непонятно?!

– Я тебе предложил варианты, – рычит он.

– А я объяснила, почему они мне не подходят!

Скрещиваем злые взгляды, давим, давим, выискивая слабые места… А потом синхронно срываемся и начинаем, как озверевшие, целоваться.

– Скучала по тебе. Так скучала…

– Да ладно. Просто хочешь, чтобы я тебя трахнул.

– Ты серьезно сейчас? – переспрашиваю, не скрывая того, как он меня ранил. Дрожу…

Меринов, чертыхаясь, толкает меня лицом к стенке, только успеваю выставить перед собой руки, чтобы лбом не стукнуться. Стягивает домашние штанишки, рукой проникает меж ягодиц, по губам – воспаленным и действительно в хлам мокрым. Задушенно матерится, выдавая тем самым, что тоже очень скучал! Щекой колючей о мою скулу трется, месит грудь. И это так сладко, что я бесстыже выпячиваю задницу, усиливая контакт. Трясет аж, как его хочу! Ефрем погружается в меня сильным глубоким толчком, и мы кончаем от одного только этого, хрипя на эмоциях и мокро целуясь.

Глава 20

Не знаю, миримся мы или нет. В тот день нам не до разговоров. Так соскучились, что не можем друг другом насытиться. И чего только не вытворяем. А на следующий день Юлька сваливается с ларингитом. Тут уж вообще ни до чего становится, когда твой ребенок задыхается на глазах, а ты ничего не можешь сделать! Пока едет скорая, я молюсь. Обтираю Юлькино худющее тельце холодной тряпочкой, повторяя все молитвы, которым меня в детстве учила бабушка. Думала, что уже и не помню их, сто лет в храме не была, но в нужный момент слова без запинки всплывают в памяти. Отче наш, Богородица дева радуйся…

И Костик, как назло, на дежурстве. Толку от него в таких ситуациях обычно мало, но когда рядом кто-то есть, все равно спокойнее. Пишу ему: «Юлька заболела. Вызвала скорую». Та как раз приезжает, и нас без лишних разговоров загребают в стационар. Я до того напугана, что даже этому не противлюсь. Напротив, с облегчением передаю в руки профессионалов ответственность за жизнь дочери. Потому что они наверняка справятся не в пример мне лучше.

– Мамочка, вы тоже в процедурную идите.

– Зачем?

– Успокоительное вам поставим.

Палата переполнена. Мне спального места не положено. Поэтому у Юлькиной кроватки я сижу на скрипучем, принесенном из буфета стуле. Неудобно перед людьми – мы-то посреди ночи приперлись – всех перебудили, но что тут сделаешь?

Странное состояние – полусон, полуявь. На стуле сильно не поспишь, но от нервов и усталости меня то и дело вырубает.

«Выйди. Я у палаты», – падает на телефон.

Торопливо встаю. Смахиваю слезы со щек и тихонько, стараясь не шуметь, иду к двери. Пол под ногами поскрипывает, стул ухает. С соседней койки раздается недовольное шипение:

– Вы уже угомонитесь?!

– Простите, пожалуйста.

Ныряю за дверь, впуская в палату яркий свет из коридора.

– Костик? Привет.

– Привет!

– Как она? Что говорят?

Он выглядит обеспокоенным. И я не знаю даже, почему меня это так удивляет. В конце концов, Юлька и его дочь! Увлекшись демонизацией Рожкова, мне все же не надо было забывать о том, что он Юлькин отец и по-своему ее любит. Давясь эмоциями, рассказываю Костику все, что мне самой на этот момент известно.

– Я думала, она уже вычухалась из своих болячек. Хотела в школу опять попроситься, – шмыгаю носом, почему-то озвучивая Костику то, что меня меньше всего волнует.

– А что, надоело на Меринова работать? Обижает?

Очередной всхлип застревает в глотке. Потупив взгляд, вытираю ладонями щеки. И опять кошусь с опаской на бывшего в попытке понять, уж не догадался ли он о нас с Ефремом?

– При чем здесь это? Не всю же жизнь мне тряпкой махать, – бурчу.

– Все правильно, Вер. Молодец. Я тоже думаю, на хер надо за три копейки впахивать, как дурной. Есть и получше варианты.

– Вот как?

На самом деле мне плевать. Я оглядываюсь на дверь палаты. Вдали от дочки, когда я не могу контролировать, как она, моя тревожность достигает каких-то совершенно ненормальных масштабов. И все что я хочу – поскорее к ней вернуться.

– Именно. Верка, кончай дурить. Забирай заявление. Не сегодня, так завтра я такие бабки подниму, что нам и не снилось. Уедем за бугор, заживем. Давай, а?

Температура у дочки зашкаливает, а бредит ее папаша, как так?

– Слушай, Кость, я устала страшно, переволновалась, не пойму, ты вообще про что?

– Я все объяснил, нет? Если непонятно, спрашивай, я разложу по пунктам.

– Что означает «давай»? А как же эта твоя?.. Я тебе зачем, если все так плохо было, как ты мне при расставании расписывал?

– Ты со мной, Вер, в самые жопские времена была. Такая преданность дорогого стоит.

– Жаль, ты не можешь похвастаться тем же, – вздыхаю я, берясь за ручку двери.

– И все же ты подумай, Вер.

– Не о чем тут думать. Все изменилось, Костя.

– Неужели? А что конкретно? Может, ты кого лучше встретила, а, Вер?

– Может, и встретила! – огрызаюсь, – Нашел что обсуждать в такой момент. Реально считаешь, что это сейчас уместно?

– И кто он? М-м-м? Кто? Дай угадаю, Меринов?

Совершенно неожиданно Костик попадает прямо в десяточку. Я невольно отвожу взгляд и, вполне возможно, тем самым с головой выдаю нас с Ефремом.

– Ты не видишь, что я еле на ногах стою, Кость? Зачем ты меня добиваешь? На, вон… Лучше лекарства купи, – дрожащей рукой достаю из кармана изрядно помятый рецепт и вкладываю в ладонь бывшего мужа.

В носу печет. Жалко себя! Жалко Юльку. Обидно за этих гребаных мужиков. За все, блин, их мужицкое племя! Сволочи они эгоистичные – вот и все. Меринов тоже хорош – за весь вечер не написал ни слова. В хлопотах и переживаниях о дочери до меня только сейчас дошло, что он трахнул меня – и рад стараться. Высокие, блин, отношения. Зачем только предлагал к нему переехать? Не понять мне этого. И так ведь отлично устроился – дома все в ажуре, и баба всегда под боком. Только успеваю ноги раздвигать.

Слезы по щекам катятся, хорошо, что как раз спиной к Костику повернулась, и тот не видит, что я реву. Не хочу ему давать повода для радости.

– Деньги хоть на лекарства есть, или опять…

– Найду! – перебивает с агрессией в голосе. Киваю, так к нему и не повернувшись. Осторожно толкаю дверь в палату. Прохожу на цыпочках до Юлькиной кровати. Тыльной стороной руки касаюсь ее влажного лобика, проверяя температуру. Ты вроде бы немного спала. От облегчения тонкие ручейки слез превращаются в полноводные реки. Ничего-ничего, мы и без мужиков справимся, да, маленькая? Ну их всех… Шмыгаю носом.

– Вы дадите нам сегодня поспать?!

На этот раз даже не извиняюсь. Закусываю край Юлькиного одеяла, чтобы заглушить рыдания, и реву, пока не заканчиваются слезы.

Семь утра – ни Костика, ни лекарств, восемь…

В девятом часу является.

– Все аптеки объездил. Еле нашел. Пришлось сгонять в другой город. Вот!

А ведь я о нем опять самое плохое подумала! Теперь стыдно за себя. Губы снова начинают трагично кривиться.

– А плачешь чего? Юльке хуже?

– Не хуже. Но особенно и не лучше!

– Ну, лекарства привез. Поправится.

Я киваю, а Костик, какого-то хрена, делает шаг вперед и уверенно, будто имеет на это полное право, меня обнимает – я даже не успеваю отреагировать! Сконфуженно похлопываю его по спине. Очевидно, не так легко я перенесла наше расставанье, как думала, потому что сейчас меня конкретно подкидывает. И раз столько эмоций вырывается махом, ясно, что где-то они копились. Куда-то я загоняла их, сама того не осознавая, затрамбовывала плотней, а теперь реву – Юлькина болезнь послужила триггером. Оплакиваю все скопом. Костик гладит по голове, сползает на спину, озябшие плечи. Мимо снуют пациенты и персонал, и мне бы прекратить это все безобразие, но плотину сорвало – укрепления строить поздно.

Сколько продолжается моя тихая истерика – даже не знаю, но постепенно ее будто вытесняет… что-то. Вытерев нос, сползаю ладонями с шеи Рожкова на грудь. Отшагиваю, как будто больше не боясь рухнуть. Атмосфера вокруг меня такая давящая и плотная, что упасть еще надо умудриться. Поднимаю взгляд заплаканных глаз и натыкаюсь на нечитаемый взгляд Ефрема.

– Здравствуйте, – икаю испуганно. Меринов молчит, но его молчание такое говорящее, блин, и густое, что ощущается как настоящим ор.

– Ты не вышла на работу, – констатирует факт.

– А? Да. Извини… те. Юлька заболела.

– Помощь нужна? – цедит сквозь стиснутые зубы. Нерв на щеке дергается, ноздри раздуваются, как у недоделанного Кинг-Конга. Разве так предлагают помощь?!

Интересно, как он вообще нас нашел?

– Костя уже привез лекарство. Спасибо, – задираю подбородок.

– Ну, тогда не буду отвлекать.

Меринов бросает короткий взгляд на Костика. Мажет по его рукам, которые, да, меня обнимали! Поворачивается и неторопливо шагает к лестнице. И все?! Стою и от бессилия сжимаю и разжимаю кулаки. Нет, можно не объяснять, понятно, что он опять себе какую-то хрень придумал, но... Костик – Юлькин отец. К кому еще мне надо было в такой момент обратиться, как не к нему? Я все правильно сделала. Это нормально. Особенно потому, что как-то не оказалось рядом других желающих утешить меня и помочь.

– Значит, все-таки ты с ним трахаешься, – ухмыляется Рожков. Перевожу взгляд на его перекошенную морду. Дышу глубоко-глубоко, но это ни черта не помогает! Мне в собственной коже тесно, и кажется, если я сейчас хоть чего-то не предприму, бездействие разорвет на части. Срываюсь с места и лечу пулей, не боясь переломать ноги, за Мериновым. Нагоняю его уже на лестничной клетке и что есть мочи толкаю в грудь:

– Если ты меня сейчас бросишь, я никогда тебя не прощу! Никогда, понял?!

Клеммы в хлам от напряжения. Меня трясет как припадочную, аж зубы дробно постукивают. И слезы, которых, казалось, во мне не осталось, опять текут по щекам.

– Так ты вроде не скучаешь… – рычит Ефрем.

– Совсем тупой?! Юлька задыхалась. Я думала, не переживу этого. Заскучаешь тут, блин!

– Почему тогда мне не позвонила? Почему, а?!

– А ты?! Ты почему не позвонил? Я – так потому, что вообще не уверена, что тебе упали мои проблемы… Больные дети, Меринов, это далеко не так весело, как трахаться.

– Думаешь, я этого не понимал, когда звал тебя замуж? – предостерегающе сощуривается, так сильно злясь, что выбритые до скрипа щеки наливаются лихорадочно-алым румянцем.

– Когда это ты меня замуж звал? – роняю челюсть.

– Когда предлагал ко мне переехать, естественно.

– Не было такого, – тяжело сглатываю я.

– Может, так и не было, да. Но тут и так все ясно! Стал бы я это все затевать, если бы ничего серьезного не планировал.

– Откуда мне знать? Я не ясновидящая! И вообще… Я думала, ты опять… меня… в игнор… – всхлипываю обиженно.

– И потому сразу мудаку своему звонить кинулась?

– Нет! Боже, Меринов… Он же ее отец. К кому мне еще, как не к нему, обращаться?

– Ко мне!

– Я не была уверена, что имею на это право. Ты же две недели уже морозишься.

– Разве мы не помирились?

– Когда? – округляю глаза.

– Вчера.

Самое смешное, что он говорит это на полном серьезе!

– Ну, если для тебя «потрахались» равно «помирились», то да, наверное. Только для меня это так не работает. Ты не представляешь, что я себе надумала…

– Не надо думать. Надо по фактам, Вер. Сказал – давай ко мне, значит – давай. Все. С манатками, поняла? Ебал я твоего Рожкова…

– Он не мой!

– Тем более, – подходит ближе и, наконец, касается! От облегчения меня пробирает волной крупной дрожи. – Когда сможешь вещи собрать?

Вот так просто. Уверенный голос. Ровный вопрос… Когда?

– Я не знаю. Юлька еще совсем слабая. Я ее не оставлю, – тараторю, боясь, как бы он не подумал, что я опять увиливаю.

– Ну, это ясно.

– Правда? Ты не злишься?

– Вер… Я же не самодур какой-то.

– А кто?! Пропал на две недели! Чуть с ума не сошла.

– Ревновал сильно, – сознается он. – Узнаю, что с ним…

– Не сходи с ума!

– Башку тебе откручу. Лучше вообще ничего не начинать, если не уверена, потому что… Бля, – Меринов растирает ладонями осунувшееся лицо. – Такие качели в моем возрасте до добра не доведут. Я без тебя… немного неадекватен.

– Немного?! – фыркаю, но из-за застрявших в горле слез звук выходит влажным и вовсе не таким насмешливым, как задумывалось. – Да ты вообще на всю голову больной! Стала бы я… это все… – бормочу его же словами.

– Если бы что?

– Если бы тебя не любила, – закусив губы, опускаю взгляд в пол. Меринов тоже волнуется. Просовывает одну руку в карман, тут же достает – сжимая и разжимая кулак. А потом ко мне шагает и, оттеснив к выкрашенной голубой краской стенке, наклоняется. В страшном волнении медленно поднимаю ресницы. Темный взгляд горит, челюсти стиснул так, что как только зубы выдерживают. Напряженный просто донельзя. Касаюсь пальцами глубоких заломов в уголках его губ. Веду вверх по переносице, разглаживаю будто судорогой сведенные брови.

– Вчера судье звонил, – сипит. – Та пообещала ускорить процесс.

– А? – уплываю в охватившей меня нежности.

– Говорю, разведут вас на днях. Второй раз, Вероника, ты меня на всякое непотребство подталкиваешь.

– Почему сразу непотребство?

– Потому что не имею я права судей дергать. Сечешь? Особенно по личным вопросам.

Закусываю губу, покаянно киваю:

– Прости. Я постараюсь больше не…

– Да уж постарайся, – рычит и, наконец, целует так, что у меня колени подкашиваются.

Глава 21

– Слушай, ну красота! Даже при учете, что вам еще не один год выплачивать за дом – оно того стоит, – кивает своим мыслям Коршунова, бродя по хоромам Меринова, как какой-нибудь горе-ревизорро.

– Не мне. Это же Ефрема дом.

– Ну а ты тут что – сбоку припека?

– Ой, девочки, не знаю, – прячу улыбку в ладонях. – Кто я здесь? Без понятия. Ефрем уверен, что сделал мне предложение, – добавляю, вконец развеселившись.

– А ты? – ехидно тянет Коршунова.

– Ну-у-у… Даже не знаю. По классике предложения как такового не было. Ефрем настоял, чтобы мы с Юлькой к нему переехали, и, как оказалось, искренне верит, что это оно и было.

– Мужики-и-и! – посмеивается Таня. – Что с них взять?

– Ага, – с удовольствием откидываюсь спиной на диван. Так-то мы с девочками на полу устроились. Опробуем пушистый коврик, который я на днях получила в пункте выдачи одного известного маркетплейса.

Восьмое марта сегодня. Уже почти две недели, как мы живем с Мериновым большой и дружной семьей. Естественно, что первыми о том, что мы съехались, узнали мои подруги. И, конечно, все это время они только и ждали, когда же я позову их в гости, чтобы познакомить с Ефремом поближе, а заодно показать, как мы с Юлькой устроились. Но я, оберегая наш хрупкий мирок, не спешила впускать в него посторонних. К тому же у меня никак не получалось отделаться от мысли, что на эту встречу мне непременно нужно получить разрешение у Ефрема. Словно он мой папочка, а не любовник, ей богу. А все потому, что, придя, считай, на все готовое, я пока так и не привыкла, что являюсь здесь полноправной хозяйкой.

В итоге, устав от нытья подруг, я поинтересовалась у Меринова, не будет ли он против, если я приглашу Таньку с Иркой отметить Восьмое марта.

– Нет, конечно. Только Макса предупреди, ага? Он обычно не очень расположен к гостям.

– Ой! Я тогда не буду… – вскакиваю на кровати, досадуя на то, что сама упустила этот момент из вида.

– Зови, – белозубо ухмыляется Меринов. – Знаю же, что им не терпится поглядеть на твою добычу.

– Самоуверенный гад! – запускаю в него подушкой. Ефрем смеется, обхватывает кольцом мою щиколотку и подтягивает за ногу на себя.

– Жалуешься? – щекочет, зная, что я страшно боюсь щекотки. Вырываюсь, сквозь смех пищу:

– Отпусти!

Сжалившись, Меринов целует косточку на ноге и встает, чтобы надеть рубашку. Наблюдая за каждым его движением, признаюсь:

– Не хочу, чтобы Макс испытывал дискомфорт. Он еще к нашему с Юлькой присутствию не привык, а тут вообще чужие люди.

Ефрем закатывает глаза. Берет китель.

– Макс в порядке. Я с ним говорил. А Юлька как?

– Как по мне – в восторге.

На контрасте с виной, которую я ощущаю перед дочерью, это особенно удивительно. Все так быстро поменялось: развод, переезд, новый мужик у мамы. Бедный ребенок! Я потому и не спешу заводить разговор о том, что мы с Ефремом скоро поженимся. А еще, несмотря на то, что Меринову это не нравится, я пока живу… с дочерью, а не с ним. Точнее так – на ночь я укладываюсь с Юлькой в бывшей гостевой, дожидаюсь, когда дочь уснет, и тогда бегу под бочок к Ефрему. Наверное, это спорное решение. Даже наверняка. Но как промежуточный вариант – ничего лучше я не придумала.

– Эй! Вер, ты с нами? – щелкает у меня перед носом пальцами Коршунова. Резко возвращаюсь в реальность:

– А где ж еще?

– По-моему, в своих фантазиях, – смеется Волкова. – Мне аж завидно. Неужели он так хорош?

– Если я признаюсь, насколько, вы меня возненавидите, – хихикаю я.

– Даже так? – сверкает глазами Таня. – Ну-ка, давай признавайся – по шкале от одного до десяти он…

– Пятнадцать, – смущенно смеюсь в ладони. – Но, девочки, без подробностей. Это только наше с ним, даже не просите.

– Хм. Я думала, в его возрасте либидо уже снижается.

– И даже заходя издалека, вы у меня один фиг ничего не выпытаете. – Смеюсь. – Мне хорошо известны эти твои приемчики, – выставив указательный палец, тычу Коршуновой куда-то в солнечное сплетение.

– Ну вот! А я вам все рассказываю, – сокрушается та.

– Жизнь несправедлива. Тань, наливай!

Волкова снимает мюзле и разливает по заранее приготовленным бокалам шипучку. Девочки строго-настрого запретили мне топтаться у плиты в праздник, поэтому из закусок у нас – колбасно-сырная нарезка, мед и виноград, которые они принесли с собой.

– Так я все же не поняла, где твой ебарь-террорист? Мы че, зря приехали?

От такой характеристики Меринова я закашливаюсь. Шампанское идет носом, в отместку пребольно оцарапав носоглотку пузырьками.

– Тише ты! Здесь же дети, – шикаю я.

– Они на втором. У Макса. Так где носит твоего… м-м-м… парня?

– На работе, где ж еще? Целыми днями там пропадает. Он, конечно, ничего толком не рассказывает, нельзя, но насколько я поняла, предыдущее начальство в крае наворотило таких дел, что ему еще не один месяц это все придется расхлебывать.

– Какой-то грустный у вас медовый месяц получается.

– Да нет. Говорю же, с этим у нас все в ажуре. Ужас, что мы вытворяем. Прям как в книжках все, а я думала, они врут, – все же не могу хоть немножечко не похвастаться. Это то, что совершенно невозможно держать в себе. Девчонки демонстративно-завистливо вздыхают. Я в ответ смеюсь.

Однажды после очередного изматывающего сексуального марафона я, так и не сумев скрыть обуявшую меня ревность, спросила у Меринова, всегда ли его секс был настолько изощренным.

– Нет, Вер. Вообще нет. Тут для меня тоже все ново... – признается тот как на духу, кружа кончиками пальцев по сморщенной ареоле вокруг соска.

– Слабо верится.

– Серьезно. Ни о ком столько не фантазировал, как о тебе.

– Как? Я думала, мы уже все твои фантазии превратили в реальность, – дразню мужика. Тяжесть его руки на моей заднице как-то сразу чувствуется весомее. Меринов сминает мою булку, бесцеремонно отводит в сторону и проходится пальцами по расселине.

– Далеко не… Но мы же это исправим? – усмехается, сжимая губами мое плечо. И ведь я понимаю, на что он намекает, и все еще боюсь этого… Но, пребывая в плотном чувственном тумане, киваю и даже чуть отвожу ногу, чтобы ему было удобнее.

Что мне особенно нравится в Меринове, так это то, что, несмотря на всю его немногословность, он умеет сделать так, чтобы я почувствовала себя правильно. Так, как и положено счастливо влюбленной женщине. Признаться, я опасалась, смогу ли, будучи человеком довольно мнительным, его, такого немногословного и скрытного, вывезти. Я видела, и мне не понравилось, как он закрывается, если чем-то недоволен или на что-то зол. Кажется, в такие моменты до него не достучаться. К счастью, я нашла в себе силы объяснить Ефрему этот момент, а он не отмахнулся от моих страхов, как я боялась, а даже как будто прислушался. С уверенностью я тут судить не могу, ведь за время нашего совместного проживания у нас больше не было поводов для ссор, а значит, не было и повода проверить, как он себя поведет при случае. В любом случае, думаю, вряд ли он вернется к игнору по всем фронтам, а уж с остальным мы как-нибудь справимся.

– Ну все, все! Мы уже тебе завидуем. А с сыном его как? Он странный.

– Он хороший! – тут же встаю на защиту Макса. – Просто синдром накладывает свой отпечаток. А так Макс – большая умница.

– Да я же не против. Если ты так говоришь.

– У нас хорошие отношения.

И я их очень ценю! У меня душа обмирает каждый раз, как Макс делает очередной шаг мне навстречу. Это только кажется, что он безэмоционален. А на деле ему ничто человеческое не чуждо. И любовь ему нужна, и заботу он ценит. Просто не может этого проявить. Но так и у обычных подростков с этим туго. Я как учитель знаю это наверняка. Зато когда однажды он сам ненадолго коснулся моей руки, выражая благодарность за то, что я у него прибралась, у меня чуть сердце не остановилось от счастья! Я же отчетливо понимала, и что это касание значит, и чего оно ему стоило. Макс не обычный ребенок, для которого телесный контакт – плевое дело. Для него это целая история, требующая определенных душевных сил.

Когда я рассказала об этом Ефрему, он прижал меня к себе и долго-долго не отпускал, тяжело и жарко дыша в макушку. А потом так меня оприходовал, что у меня ноги еще пару дней не сходились как следует. Как будто в благодарность за то, что я нашла к Максу подход.

– Ну а Костик твой как? – возвращает меня с небес на землю Иришка.

– Он не мой, – машинально поправляю я. – Понятия не имею. Мы из больницы приехали сразу сюда. И все. С тех пор не виделись.

– Ой, кажется, я звук мотора слышу… Приехал?

– Ага! – вскакиваю на ноги. – Пойду встречу, я ненадолго.

– Нафига? Он что, в трех соснах заблудится?

Не хочу объяснять, как много для нас значит эта встреча у дверей. Я и сама не понимаю, почему для Ефрема это так важно. Просто чувствую, как он радуется, когда я выбегаю его встречать, и стараюсь не упускать случая.

– Привет!

– Привет, – поцеловав жарко, отворачивается, чтобы повесить бушлат в шкаф. – Встретились? – кивает в сторону двери. И видя мой недоумевающий взгляд, поясняет: – Машины подружек твоих?

– А, да. Ничего?

– Ничего. Сейчас только в гараж мотнусь, и познакомимся.

Растерянно киваю. Обычно Ефрем сразу забирает из машины все нужное. Ну да ладно. Как раз успеваем перенести наш пикник за стол, когда Меринов возвращается с цветами в одной руке, пакетами – в другой, и повисшей у него на ноге Юлькой.

– Добрый день. Ефрем.

– А нас уже представляли. В сауне, помните?

– Не особо, – криво улыбается Меринов, протягивая Коршуновой букетик подснежников. – Это вам.

– Таня я! Очень неожиданно и приятно.

– А я Ира.

Точно такой же букетик перекочевывает в руки Волковой. Юльке достается мимоза. А мне – шикарный букет тюльпанов. Я уже успела привыкнуть, что Меринов – мужик щедрый и внимательный. Но то, что он и про моих подружек подумал – все равно неожиданно. И трогательно, и…

– Ужин где, Вер? Голодный.

– Я сейчас чего-нибудь соображу. Мой руки…

Меринов уходит. Коршунова ведет бровью.

– Да ладно тебе! – отмахиваюсь от нее. – Мне приятно о нем позаботиться.

– Он хоть ценит?

– Да. Очень.

Именно поэтому я и суечусь. Знаю, что все не пройдет незамеченным, как это было с Костиком. Тот любую заботу воспринимал как должное, а Ефрем, обжегшись со своей кукушкой, действительно умеет ценить даже самые незначительные на первый взгляд вещи.

Мечу на стол все, что есть в холодильнике. Кого я обманываю этими нарезками блатными? Котлетка с толченочкой за милую душу уходят. Не хуже привезенных девчонками, а потом еще и Мериновым, деликатесов. Тот ведь тоже для нас расстарался. Не знаю, как в целом, но уж щедрость Ефрема Танька с Иркой должны оценить. Впрочем, если не оценят, пофиг. Смотрю на Меринова и ни секунды не сомневаюсь, что он единственно-правильный для меня мужчина, что бы и кто ни думал. Так хорошо мне, что слезы наворачиваются на глаза. Ирка под столом пинает меня по ноге.

– Чего?

– Не надо так явно демонстрировать, как тебя на нем переклинило, – замечает тихонько. – Они это не ценят.

Да, наверное, в словах Коршуновой действительно имеется смысл, но я просто не могу стереть с лица блаженную улыбку. Все так хорошо, что аж страшно. Мои самые родные люди за одним столом. Болтают о чем-то, смеются и спорят. Конечно, в большей степени стараются Таня с Ирой. Меринов все так же немногословен. Но он до того метко вставляет фразочки в их треп, что кажется, будто именно Ефрем задает настроение этому вечеру. Подруги покатываются со смеху, шампанское льется рекой. А ведь еще в начале посиделок никто не собирался употреблять, все ж на машинах, ответственные водители… Теперь же я одна практически не пью – без вина пьяная. Смотрю на Ефрема, и мир перед глазами плывет. Не могу поверить, что мы вместе. Просто не могу поверить. Кажется, что рано или поздно моя сказка закончится. Но я даже не представляю, как быстро…

Глава 22

На улице уже глубокая ночь, когда в приоткрытую форточку, наконец, проникает рокот движка Мериновского Аутлендера. Темнота рассеивается светом фар и быстро густеет вновь, когда те гаснут. Приехал! Бегу встречать. Хотя, если честно, руки чешутся ему наподдать!

– Привет! Ты чего не спишь? – удивляется Ефрем, вешая куртку в шкаф.

– Тебя ждала.

Нарочно ловлю его взгляд. Никогда не была ревнивой, но то ли Костикова измена так на меня повлияла, то ли все дело в том, что Ефрема я страстно люблю… В любом случае, каждый раз, когда он допоздна задерживается, я не нахожу себе места. А задерживается он часто.

– Ну, так беги, целуй скорее, – ухмыляется скупо. – Чего тормозишь?

Бегу! Он такой холодный с мороза. Прикасаюсь жарким ртом к его губам, пальцами пробегаюсь по скулам. Глажу виски и лысую голову. Я почему-то думала, что он бреется под ноль, чтобы скрыть раннюю лысину, а недавно поняла, что ни фи-га. Просто ему так нравится.

– Скучала? – довольно на меня зыркает.

– Так ведь поздно уже. Пойдем, буду тебя кормить.

– Не, лучше в спальню. Я не голодный.

– Да? – закусываю щеку, чтобы не ляпнуть какую-нибудь ревнивую глупость.

– Угу, – не замечая моего состояния, Ефрем запихивает тяжелые ботинки в шкаф и выпрямляется, окидывая меня плотоядным взглядом.

– И где же ты ел, позволь поинтересоваться?

Да блин! Просто хотела спросить… Претензионное «позволь поинтересоваться» сорвалось с губ помимо воли и заданных себе установок – никаких, блин, истерик. И все идет по одному месту, да. Меринов вздергивает брови, отчего кожа на его высоком лбу собирается в гармошку. Несколько секунд смотрит на меня, сквозь задумчивый прищур, а потом растягивает губы в широченной от уха до уха улыбке:

– Ревнуешь, что ли?

– А есть повод? – блин, это ж надо – голос и впрямь аж звенит от напряжения! Не пойму, что со мной. Гормоны разгулялись как будто. Провериться?

– Вообще нет. Я же объяснял, что работы сейчас – тьма.

– И когда ж ты поесть успел?

– Да встреча у меня была в столовке. Вот и перехватил с голодухи.

– Встреча? В столовке? И с кем же?

– С Глуховым.

– Это тот, который в губернаторское кресло метит?

– С ним.

– В столовке? С губернатором? – завожусь я.

– С кандидатом, – веселится Меринов, но тут же становится вновь серьезным: – Это закрытая информация, Вер. Так что даже подружкам о ней ни слова. Поняла?

– Ты меня за идиотку держишь?!

– Почему?

– Думаешь, я поверю в эти шпионские… я даже не знаю, как это назвать!

– Думаю. Я сказал тебе гораздо больше, чем мог, чтобы успокоить. Давай, ты меня потом поревнуешь, – устало прикрывает глаза. И почему-то я только теперь замечаю, насколько он осунулся.

– Ну что там за беда у вас? – сменив тон, обнимаю его и утыкаюсь носом в грудь.

– Я ж пока не могу рассказать. Когда прижмем кого следует – из новостей узнаешь. А пока, Вер…

– М-м-м?

– Может, даже придется тебе под охраной походить.

– Ты серьезно?

– Более чем. Я под серьезных людей копаю. Прости, не хотел вас светить, но… Не смог без тебя.

Не знаю, может, я, конечно, не до конца понимаю, насколько реальна озвученная угроза. Но когда Ефрем, приподняв меня за подбородок, целует, все другое, и угрозы, блин, в том числе, отходит на второй план.

Мычу от удовольствия, глажу его голую теплую черепушку. Кошкой лащусь, выпрашивая больше. И так, считай, до утра ждала. Меринов на секунду размыкает наши губы, глядя на меня бешено, жадно, переводит взгляд на лестницу за моей спиной и едва заметным движением подбородка безмолвно указывает, что делать дальше.

Как взмываю наверх, не помню. Только звук его тяжелых шагов за спиной. Низом живота проходится череда болезненно-острых спазмов. Господи… Весна на меня так действует, что ли? Или ревность? С губером он, видите ли, встречался… С губером. Я буду дурой, если поверю, да? Или, напротив, я дура, потому что в нем сомневаюсь?

– Готовая уже вся, Вер. Смотри, как течешь… – хрипит Меринов, проникая пальцами между ног. – Ревность, что ли, на так тебя действует? – шепчет на ушко, задевая языком края раковины и заставляя ежиться.

– Ну не одному же тебе меня к Костику ревновать, – выдавливаю, всхлипывая на каждом слове. И уж не знаю, какого эффекта я ожидала добиться своими словами, но точно не того, который за ними следует.

– Ревность тут ни при чем, Вер, – поясняет Меринов, поворачивая к себе лицом. – Он может быть опасен. Вам лучше не видеться, пока все не разрешится.

– Но как же? А если он захочет встретиться с Юлькой? – не без труда ловлю ускользающую нить разговора.

– Только под присмотром, Вер. Никакой самодеятельности, слышишь?

Зачарованно глядя в темные глаза Ефрема, киваю. Уж не знаю, что там у него за расследование, но в том, что касается Рожкова, Меринов явно перегибает палку. Ревность – такая штука, я и сама сегодня чуть было не наломала дров.

– Точно? – шепчет, потирая сосок подушечкой большого пальца.

– Абсолютно. Сделаю все, как ты говоришь.

Тешу его эго, да. Знаю, что он очень любит, когда беспрекословно ему подчиняюсь. Но это не означает, что в реальности так и есть. Не стоит забывать, что мужик – это голова, а женщина – шея.

– Умница, – говорит, спрятав от меня взгляд под отяжелевшими веками. – Как будто больше бы стали, Вер?

Перевожу растерянный взгляд на грудь, которую Меринов ласкает, спустив на плечо тонкую лямку ночнушки.

– Куда больше-то? – сиплю.

– Месячные когда? Может, из-за этого?

Мурчу что-то невнятное. Это так приятно, что собрать мысли в кучу нет никакой возможности. Глаза стекленеют, губы распахиваются… Меринов приподнимает в ладони одну грудь, подносит к губам. Другой сосок пропускает между пальцев и с силой оттягивает. Все жду, что между нами остынет. Но с каждым разом все как будто только острее. Хочу его так, как никого и никогда еще не хотела.

– Начнутся, попку распечатаем, да?

Начнутся, начнутся… Пристал!

Извернувшись, толкаю Ефрема к кровати. Понимаю, что мне бы вряд ли понравилось, если бы в обычной жизни он был таким же болтливым, как в постели. Все же я успела привыкнуть к его молчаливости. Слова обрели совершенно иную ценность. Но в постели… Боже. Это заводит.

– Ты пробовал уже… с кем-нибудь?

– Нет, – даже секунды не берет на то, чтобы подумать. – Говорю же, до тебя мне ничего эдакого не хотелось.

– Похоже, я на тебя плохо влияю, – смеюсь, но смех тут же превращается в стон. Ефрем тянет меня на себя. Падаю на него сверху, не успев сгруппироваться. Грудь подскакивает и сплющивается об его торс. Волоски царапают мучительно напряженные вершинки. Я устраиваюсь поудобнее, опираюсь на руку. Грудь мягко колышется у губ Ефрема, и, естественно, он быстро находит применение такому положению. А доведя меня губами до исступления, зачем-то подталкивает выше. Послушно перебираю коленями… Еще выше!

– Нет, ну ты чего? – смущаюсь я.

– Давай… На язык, Вер.

Как же меня трясет! Как же заводит вид, и… Да вообще все. Ефрем всасывает клитор, и я кричу, тут же огребая звонкий шлепок по заднице.

– Дети! – рычит Меринов, а потом как-то ловко, едва ли не в одно касание поворачивает меня на сто восемьдесят градусов и ведет бедрами: – Будет вместо кляпа тебе, – поясняет с хриплым смешком.

Мы в классической «шестьдесят девять». И это… Это… Мамочки! Обхватываю рукой его покачивающийся ствол, размазываю смазку по головке и беру так глубоко, как могу. Ощущаю, что он тоже возвращается к ласкам. Помогает себе носом и пальцами, и… Это так сладко. Это невозможно, нестерпимо прекрасно. Меня медленно забирает… Не сорвать ритм, когда у тебя оргазм, задача практически непосильная, но я как-то справляюсь. Извиваясь на его лице, я все же держу заданный темп. И даже немного ускоряюсь, когда его головка раздувается и начинает слегка подрагивать, сигнализируя о скором приближении финиша. О, да… Да-да-да… Нас синхронно выбрасывает за границы реальности, где только мы и звездная пыль.

Засыпаю, кажется, еще на подлете к подушке, да так глубоко проваливаюсь в сон, что будильника даже не слышу.

– Поспи. Я сам приготовлю завтрак.

– А садик? – взвиваюсь.

– Отвезу.

– Тоже сам? – ловлю взгляд Ефрема. Тот только глаза закатывает.

– Никуда не выходи без меня, хорошо? Дом я закрою.

Хмурюсь, почему-то не сразу вспомнив о его вчерашнем предупреждении.

– Вер! Хорошо? – взгляд тяжелеет.

– Конечно. Может, все же нажарить вам блинчиков?

– Спи, – смягчается, – я быстро кашу сварю.

– Ну как хочешь.

Сквозь сон слышу, как домашние собираются. Кажется, Юлька пищит, возмущаясь, что Меринов больно ее расчесывает. Улыбаюсь. Подгребаю его подушку. Краем сознания еще мелькает мысль – блин, я в его постели, а там Юлька, и Макс, и… Но додумать ее я не успеваю, погружаясь в дремоту.

День проходит в привычной рутине. Уборка, стирка, глажка, обед. Просыпаюсь поздно, поэтому тороплюсь больше обычного. Ближе к трем возвращается Макс. Чуть раньше Ефрем скидывает сообщение, что не сможет вырваться. Давлю ревность, но, не выдержав, строчу:

«На работе? Селфи пришли!»

И он присылает. Увеличиваю фото, веду пальцем по выступающим скулам. У него очень фактурное, рельефное лицо. Ровный заостренный нос. Четко очерченные губы.

«Довольна?»

«Красивый. Мой. Скучаю».

«Уехал, Вер. Важная встреча».

Так он предупреждает меня, чтобы я себе ничего не навернула на ровном месте. Это тоже своеобразная забота. Думаю, Ефрем понимает, что обжегшись на молоке, я дую на воду. И только поэтому мирится с моей придурью. Знаю ведь, что он верный… А все равно требую доказательств.

Остаток дня посвящаю изучению учебных планов. Если я собираюсь вернуться к преподаванию, пора бы уже что-то делать. Как-то двигаться в этом направлении. Жизнь домохозяйки, конечно, хороша, но это такое болото, что не заметишь, как затянет. Я не хочу превращаться в клушу, у которой нет никаких интересов, кроме детей и мужа.

Еще через полтора часа Ефрем присылает сообщение, что задерживается и не сможет забрать Юльку из сада. Убеждаю его, что все в полном порядке. Быстро одеваюсь, вызываю такси. Конечно, я не люблю, когда приходится так резко менять свои планы, но что поделать? У всех случаются форс-мажоры.

Юлькина группа располагается на втором этаже. В саду знакомо пахнет подгоревшей творожной запеканкой. Приветливо машу рукой воспитателю. А та выходит ко мне, озадаченно сведя брови:

– А Юлю папа уже забрал.

– Да? Ну… ладно.

Почему-то трясущимися руками достаю телефон. Набираю Костика, спускаясь вниз по ступенькам. Здесь всегда то связи нет, то еще что-то. Нервничаю. Наконец, получается дозвониться.

– Костик, привет. А ты почему не предупредил меня, что хочешь увидеться с Юлькой? Я в садик приехала, а вас нет.

– Нет, да. Мы далеко.

– Что значит – далеко? – немею я. – Костик…

– Ну я же говорил, Вер… Помнишь? Море, то-се…

– Верни мне дочь и отправляйся на все четыре стороны! – звенящим от слез срывающимся голосом шепчу я.

– Вернуть? Даже не знаю. Если только ты ее заберешь, – издевательски цедит Костик.

– Конечно! Только скажи, куда ехать.

– Не так быстро, ВерОника. Для начала ты окажешь мне кое-какую услугу.

– Какую еще услугу? – взвиваюсь в истерике.

– Хорошо тебе знакомую, вот какую. Слушай сюда…

– Я не буду делать ничего противозаконного!

– Будешь, если хочешь увидеть дочь.

– Ты совсем спятил, Костик? Ты совсем?! Она же… твоя. Она… ты вообще человек, а?

Меня трясет. Знаю, что напрасно тяну время, но зуб на зуб не попадает. И эмоции плывут по мобильным частотам гораздо быстрей выверенных речей.

– У китайского ресторана тебя будет ждать синий минивэн. Дверь будет открыта. Садишься за руль. И едешь к Заячьему острову. Там тебя будут ждать. Отдашь товар, заберешь деньги и привезешь…

– Куда? – шепчу я, слизывая текущие по губам слезы. Меня не покидает ощущение, что это просто сон. Под ребрами колет, я оседаю на ступеньку, и, кажется, во всем мире нет такой силы, которая бы смогла меня поднять на ноги.

– Ты меня за дурака держишь?! Я после скажу! И не вздумай нажаловаться Меринову, если действительно хочешь увидеть дочь! Ты же понимаешь, да? Мне терять нечего.

Глава 23

Метет так, что вообще ни черта не видно. Снег наступает сразу со всех сторон, и кажется, если минивэн перевернется и рванет дальше по Млечному пути – чисто визуально ничего не изменится. Кругом молоко. И почему только не закрыли дорогу?! Или слава богу, что не закрыли, ведь если я не выполню указаний Костика, он… Неужели правда увезет Юльку?!

Я стараюсь дышать ровно так, как учат психологи, но паника не отступает, и я задыхаюсь. Легкие горят от нехватки воздуха. Нужно торопиться, но если я в таком состоянии двинусь дальше, то просто не доеду до места. Прижимаюсь к обочине. Огромные пласты спрессованного снега, наваленные вдоль дороги, вспарывают железный бок минивэна, как айсберг – знаменитый Титаник. Меня передергивает от этого мерзкого звука. Мир чернеет, качается и плывет. Сердце долбит в ребра, сжимаясь в спазмах агонии.

Надо ехать. Надо ехать. Мне, блин, надо ехать.

Я спросила зачем. Зачем Костик меня в это втягивает?!

– А ты думала, я вас с чертом лысым благословлю?! – как будто бы искренне удивился Рожков и загоготал гиеной. Следом в динамике послышалось какое-то шипение, словно он чиркнул спичкой… – Это раньше ты для него была свежим мясцом, Вер. Ебабельной телкой. А после дельца, которое мы провернем, знаешь, кем станешь, м-м-м? Зэчкой. То есть личностью крайне сомнительной и токсичной. Забьемся на то, как быстро он сольется из страха, что возня с тобой подпортит ему карьеру? Ну?! Сколько дашь? День, два? Тебе же не отмыться теперь, а, Вера!

Не отмыться, не отмыться… – звенит в ушах эхом.

Я вытираю выступившие на глазах слезы. Шмыгаю носом. И вроде все на поверхности, да? Человек, с которым я прожила столько лет – мудак и чудовище. Но у меня, один черт, это никак не укладывается в голове. И как будто не верится. Это Костик? Правда, что ли, мой Костик? Как я могла так в нем ошибаться?

Юлька… Юлечка. Юлек.

Ты только потерпи, малышка. Ты только не испугайся.

Затыкаю рот кулаком и опять медленно трогаюсь с места.

Тут осталось всего нечего – я все смогу. Лишь бы Макс не подвел. Только бы он не подвел, я так на него рассчитываю…

Костик не разрешил мне взять телефон. Сказал, что непременно отследит, если я только посмею. Я без понятия, есть ли у него такие возможности, но на всякий случай не рискую. Макс все передаст. Я в него верю. Как только Ефрем выйдет на связь. Лишь бы не было поздно. Лишь бы только не было поздно, господи!

Дорога с каждым метром все хуже. Пот струится по спине. Теплая фланелевая рубашка липнет к телу. Ориентируюсь по светоотражателям на отбойниках. Но скоро и их заметет, надеюсь, я успею выбраться до того, как это случится.

В лунном свете показывается махина какого-то склада. Это здесь? Я не знаю! У меня ведь даже навигатора нет. Увязая в рыхлом снегу, колеса буксуют. Раскачиваю машину, виски ломит от напряжения. Да! Получилось. Кое-как паркуюсь и выхожу. Ветер подхватывает лежащие на груди волосы и швыряет в лицо, ведет холодными пальцами вверх по ногам, тянет по спине, снег сыплет за шиворот. Сколько вот так мне стоять? Сколько вообще человек может продержаться на таком холоде? Минут тридцать? Впрочем, никто же не заставляет меня ждать тут. Я сама боюсь упустить появление своего визави.

Боже, я будто в шпионском триллере! В реальности ведь такое не может происходить, правда? Тем более в моей. Я же просто Вера Рожкова… Просто Вера. Где я, а где наркотики? Я их даже не пробовала ни разу. А теперь, вон, целыми мешками банчу. Впрочем, кажется, я где-то слышала, что как раз дилеры никогда не употребляют. Еще бы… Видя, до чего доводит наркота, надо быть совсем конченым, чтобы рискнуть подсесть.

Несмотря на дичайший холод, щеки пылают. Я счищаю снег с рукава и размазываю по щекам. Но так ни фига не лучше. Только еще и мокро становится.

Нервы коротит от напряжения, когда сквозь метель, наконец, пробивается лимонный свет фар, а следом вырисовываются очертания еще одного минивэна – брата-близнеца моего собственного.

Полминуты, и он притормаживает. Еще пару секунд – хлопает дверь, и из машины показывается вполне обычный, ничем не примечательный мужчина. Не знаю, почему меня это удивляет. Может, я ждала увидеть более шаблонного персонажа. Ну, знаете, типичного урку. Ан нет.

Я открываю рот, чтобы объяснить мужику, почему оказалась здесь вместо Рожкова, но вдруг понимаю, что ему глубоко похер на личность курьера.

– Товар?

Трясущимися руками открываю багажник. Будучи небольшим специалистом, я догадываюсь, что имею дело с достаточно большой партией. Здесь, конечно, не тонна, но центнеров пять точно есть. Это сколько в пересчете на годы отсидки? Или после определенного веса детали уже не имеют значения? Я не знаю… Меня уже конкретно трясет.

Мужик ныряет в багажник, что-то там делает. Ощущение нереальности происходящего все усиливается. Я задираю голову к небесам. Но они скрыты за пушистым пологом метели.

– Все ок.

Мужик быстро перекладывает мешки в свою машину и садится за руль. Я даже сообразить ничего не успеваю.

– Постойте! А деньги?! – ору я, тарабаня в окно. Меня омывает волной ужаса – что если он решит меня кинуть?

Стекло плавно опускается, в руке мужчины – серебрится вытянутая штуковина, чем-то напоминающая флэшку, только побольше.

– Это что?

– Криптокошелек, естественно. А ты как думала? – веселится. – Я с чемоданом нала приеду?

Криптокошелек… Надо же. Преступный мир, оказывается, шагает в ногу со временем. И, может, даже где-то опережает его. С губ срывается истеричный смешок. Я киваю и поворачиваюсь к своей тачке.

Ну, давай же, Ефрем. Давай. Наверное, его нужно сейчас повязать? Да?

Метель безжалостно швыряет в лицо острые колкие снежинки. По вискам течет пот. Напряжение искрит в воздухе. Сейчас, вот сейчас… что-то должно случиться. Мой теперь уже партнер сдает назад, не без труда разворачивается и беспрепятственно покидает место встречи. Я без сил возвращаюсь за руль. Это что же? Макс так и не смог дозвониться до Ефрема, да? Или даже не попытался? Почему я вообще решила, что могу на него положиться?

«Потому что больше было не на кого!» – огрызаюсь сама на себя и опять глушу подступающую истерику, зажав рот.

Аа-а-а-а-а!

Что дальше? Костик-мудак не сказал, что дальше!

Наверное, надо поскорее отсюда выбираться. Единственный ведущий к острову мост вот-вот заметет. А здесь – промзона, и ни одной живой души. Закончится бензин – к чертям замерзну.

Кое-как пробираюсь к выезду. Уже даже колеи не видно, колеса топнут, буксуют, будто сама зима своими холодными пальцами удерживает в плену. Страх за дочь отступает перед страхом смерти. Тихонько подвывая, крадучись, продвигаюсь вперед. С моим опытом вождения застрять труда не составит.

Господи, господи, господи…

Когда я, наконец, преодолеваю злосчастный мост, кажется, у меня даже трусы мокрые от холодного пота, в обилии вырабатывающегося организмом. Вновь останавливаюсь, чтобы отдышаться, и вздрагиваю от странного звука. Кажется, что тренькает телефон. Возбужденно озираюсь. Открываю бардачок – так и есть. Вот он – обычный кнопочный аппарат (я даже не знала, что такие еще выпускают), и на нем – конвертик пришедшего сообщения. Открываю трясущимися руками. А там одно только слово:

«Аэропорт».

Значит, мне теперь туда. Передать криптокошелек, забрать Юльку. И все? Хотелось бы. Но если Макс не рассказал Ефрему о том, что происходит, меня ждут суд и тюрьма.

Вою просто взахлеб.

Вот почему так? За что?

Ефрем, хороший мой, ты так мне нужен. Так нужен… Я так тебя люблю! Где же ты? Почувствуй, что я в беде. Пожалуйста! Я прошу небо, да, хотя и понимаю, что все… Поздно. Если бы Макс разыскал отца и рассказал все, что я сама на тот момент знала, нас бы накрыли еще на острове. Может, если прийти с чистосердечным, если объяснить, чем мне угрожали, это как-то учтется?!

Ладно, это потом решу. А сейчас Юлька…

Начинается круговое движение вокруг памятника основателям на въезде в город. Пропускаю свой съезд. Злюсь, напряжение просто зашкаливает, пульсирует в висках. К счастью, со второй попытки я выезжаю на нужную дорогу. Добираюсь без приключений. И только на въезде на территорию аэропорта туплю, не сразу разобравшись, как открыть шлагбаум.

Контроли на входе прохожу, словно в полусне. Наверное, мое поведение выглядит очень странным со стороны, потому что меня подвергают тщательнейшей проверке. Аж бесит. Меня лапают, я стою, верчу головой во все стороны в попытке увидеть дочь. Кнопочный телефон оттягивает карман куртки, и если бы я знала наизусть хоть один гребаный номер, было бы гораздо проще! Но я не Макс. Я, как и миллионы современных людей, не помню номеров наизусть. Проклятье! Когда все закончится – выучу всю телефонную книгу!

– Рожков… господин Рожков Константин, пройдите на посадку. Последнее предупреждение! – оживает над головой громкоговоритель.

– Мама!

От облегчения подкашиваются ноги. Падаю на колени перед Юлькой. Слезы подкатывают! Боюсь ее напугать, но, один черт, ничего не могу с собой поделать. Осыпаю ее личико короткими звонкими поцелуями. Плачу и смеюсь.

– Кошелек где? – дергает меня за руку Костик.

Запускаю руку в карман и, не глядя, сую ему в руки. Дочь перетягивает на себя все мое внимание подчистую. Я даже не сразу замечаю, что как раз она на меня и не смотрит, целиком и полностью сосредоточившись на событиях, разворачивающихся у меня за спиной. Оборачиваюсь. А там… там, похоже, Костю пакуют. Люди в штатском, все очень лайтово, видно, команда у них такая – не создавать панику. Впрочем, совсем не создавать – не получается. Рожков, осознав, что его план не удался, окончательно слетает с катушек! Он вопит, сопротивляется задержанию и проклинает меня такими словами, которых я никогда раньше не слышала. Зажимаю Юльке уши… И это все, на что меня хватает. Ни на что другое сил нет. Я со всхлипом прячу лицо на предплечье, избавляясь от чужих любопытных взглядов. И вдруг взлетаю вверх.

– Успел! – хрипит Ефрем на ухо. – Успел.

И целует меня, вот как буквально только что я целовала свою дочь. Звонко, коротко, яростно. Словно ему нужны доказательства, что это действительно я. Обнимаю Меринова за голову, согнув руки в локтях. Дрожу… Он что-то спрашивает, что-то шепчет мне на ухо… И я вроде даже что-то там отвечаю. А сама не в себе как будто!

– Умничка моя. Ты ж моя умничка. Все правильно сделала, да? Доверилась. Моя ж ты…

– Так боялась, что не успеешь! Или что Макс тебя не найдет, – жмусь к нему и одновременно с тем притягиваю дочь к бедру. Глажу тяжело по макушке.

– Ну, ты что? Как бы я тебя не нашел? Мне же жизни без тебя нет, Вер. Без вас… нет никакой жизни.

Плачу! Потому что горько и… можно. Можно просто поплакать на его широком плече. Недолго, да. Ну так оно и понятно – у Ефрема с этим задержанием куча дел. Его все кому не лень дергают, что-то спрашивают, ему звонят! А мы стоим втроем и тихонько покачиваемся. Только Макса не хватает. Но я и не уверена, что он бы захотел обняться.

– Ефрем Харитоныч! – окликают Меринова в сто пятый раз.

– Да иду я! – рычит тот. – Вер, Юлька… Давайте-ка вы в машину. Попрошу кого-нибудь вас отвезти домой.

– А ты?

– А я теперь неизвестно когда вернусь. Но ты жди, да? – ухмыляется, пытливо на меня глядя.

– Да. Буду ждать.

Расплывшись в скупой и немного усталой улыбке, Ефрем кивает. Не очень уверена, что сейчас это уместно, но не спросить я не могу:

– А что со мной будет?

– Ничего.

– Я же… Я привезла этот груз, Ефрем.

– И благодаря тебе мы это зафиксировали. Пойдешь как свидетельница, Вер. Совсем не поучаствовать – не получится, ты уж извини.

– Шутишь? – хочу возмутиться я, но усталость словно вытирает все эмоции.

– Нет. Люблю, – отбивает Ефрем и пятится, пятится, глядя в глаза, потому что его опять кто-то вызывает. «Я тебя тоже», – шепчу я в ответ.

– А моим папой теперь будет дядя Ефрем? – деловито интересуется Юлька, подергав меня за штанину.

Почему-то я оказываюсь совершенно не готовой к такому вопросу. Особенно теперь, когда чувства и без этого – в хлам. Когда я едва жива от пережитого ужаса…

– Как ты сама решишь, Юль. Так и будет. А пока давай, и правда, домой, а? Там нас Макс уже, наверное, заждался.

Глава 24

Признаться, был момент, когда даже я засомневался, что вывезу. Ничего ведь не было готово. Ни-че-го. План вообще был другим. Пока мы просто должны были фиксировать происходящее, чтобы не спугнуть рыб пожирнее, но… Но когда твоей женщине и ребенку (чего уж!) угрожает реальная опасность, оказывается, очень сложно, сука, следовать намеченным планам.

Теперь вообще непонятно, что будет. Может, и отстранят, к чертям. А может, нет. Ситуация прояснится, когда закончатся задержания. Но, как бы там ни сложилось, я ни о чем не жалею. Была бы возможность вернуться назад, я без колебаний сделал бы ровно то же самое.

На том конце связи разоряется замминистра. Херово. Чувак даже проснулся по такому случаю. Или у них еще день? Да, точно. Блядь. Тру лоб, отвечаю по форме четко. Никогда ни перед кем не лебезил, и не стану. Характер не тот.

– Коли теперь этих мудаков, пока есть возможность! Сейчас дело заберут – и все, Ефрем Харитоныч! Все, твою мать. А мне нужны имена! Сечешь? Организаторы схемы, а не барыги мелкие, – вопит, наверняка слюной в трубку брызжа.

– У этого мелкого барыги – вся информация. Если бы он улетел…

– Да понял я! Вот хоть бы раз, хотя бы что-нибудь прошло бы для разнообразия гладко! Так нет! – рычит.

– Ну, видно, не в нашем деле, Виктор Станиславович.

– Плохо стараетесь!

– Да руки у меня связаны! Сами же понимаете.

Сачковский опять кроет матом и, не прощаясь, сбрасывает вызов.

Откидываюсь в кресле. Тру лицо. Адреналин потихоньку сходит на нет. На смену бешеной активности приходит сонливость. Иду умыться в прилегающий прямо к кабинету санузел. Ледяная вода бодрит. Но рожа, один хрен – краше в гроб кладут. Что Вера во мне нашла? Я-то – ясно…

Из-за того, что я практически никому в отделе не доверяю, допрос провожу сам. Рожков сидит за столом в браслетах на руках. Когда захожу, резко вскидывает взгляд. И тот тяжелеет, наливается ядреной такой неприкрытой ненавистью. Хмыкаю. Я все-таки его недооценил. Думал, он послабее. Впрочем, ладно… У меня и не такие к окончанию допроса плакали. Не такие плакали, а этот, что ни спрошу – отказывается от дачи показаний со ссылкой на конституцию. И адвоката требует. Это да… Это – почему бы и нет? Но для начала, похоже, пора все-таки прояснить ситуацию.

– Костик, а ты че такой борзый, я не пойму? У меня на тебя улик столько, что сидеть тебе до второго пришествия. Все же зафиксировали. Каждый шаг. И тут знаешь какой вопрос на повестке? Досидишь ли?

– До второго пришествия?

Нет, он еще и юморит. Ну-ну…

– Да хотя бы до суда, Кость. Ты, когда с баблом, переданным за товар, хотел слинять – на что рассчитывал? Что твои кореша не заметят пропажи?

Ну, не дурак же он. В органах работал. К этим опять же сунулся. На это ума хватило.

– Подельники-то твои, небось, в курсе, где тебя за жопу взяли, м-м-м? Знаешь ведь, как у нас быстро распространяются слухи. А там СИЗО и… Не мне тебе рассказывать, да?

И ведь я даже не блефую. Костя явно сильно рисковал, встав на лыжи с чужими деньгами. Такое не прощают. Ни в преступном мире, ни в принципе. Крыс нигде не любят. Я знаю случаи, когда и за гораздо меньшее убивали.

– А сам-то не боишься? – ухмыляется Рожков, впрочем, изрядно спав с лица.

Ответить не успеваю, потому что стучат в дверь. Оборачиваюсь.

– Ефрем Харитоныч, тут вас очень хотят.

– Кто?

Дима – человек из моих приближенных – неопределенно дергает бровью. Ах да. Чертова конспирация.

Выхожу из кабинета. Беру из рук Рябинина телефон. «Глухов» – артикулирует тот беззвучно. Ага. Наш почти губернатор. А на деле – человек, которого прислали в край навести порядок. С ним я поддерживаю тесную связь. Он в курсе всего происходящего, собственно, только благодаря ему мы так быстро получили отмашку и начали действовать. Я ему, выходит, по гроб жизни обязан. Только, кажется, Герман не из тех, кто будет предъявлять счет.

Быстро отчитываюсь о последних событиях. Глухов, не перебивая, слушает.

– Отлично, – замечает, в конце концов. – Будут новости – набирайте, чтобы я не дергал вас не по делу.

– Добро.

– И это… Ефрем Харитоныч, может… Женщине вашей нужна какая-то помощь…

– Ничего не надо. Спасибо.

– Да не за что. Но если все же защита… Знаешь ведь, куда лезем, Ефрем. Взвесь, – неожиданно переходит на ты наш-почти-губер.

– За моей семьей приглядывают.

Теперь уж точно да! Я сразу выслал несколько близких ко мне бойцов, как только Макс вызвонил меня и рассказал, что у них происходит. Макс… Сын. Я просто не знаю, чего ему это стоило. Но он сделал все как надо. Сумел преодолеть себя. Я так безумно им горжусь. Так горжусь… Ведь если бы не он, неизвестно, чем бы все закончилось. Я почему-то не верю, что Костик, получив свое, отпустил бы дочь. А Вера вряд ли бы мне простила, что я не смог их уберечь. Да я и сам бы ни за что себя не простил. Наши отношения были бы тупо обречены. Тут, конечно, Костик-мразь хорошо все просчитал.

– Вот и хорошо. Нам недолго продержаться, дело-то, сто пудов, заберут наверх.

– Это да.

– Хм… Ну тогда до связи.

Возвращаюсь в допросную.

– Ну что, Костик, подумал?

– Мне нужны гарантии, – выплевывает тот.

– В твоем положении гарантировать что-то сложно. Но для начала я могу обещать тебе отдельную камеру в СИЗО. А там посмотрим, насколько ты будешь сговорчивым.

– Ефрем Харитоныч, – снова открывается дверь. – Там вас вызывают...

Уже? Быстро, однако, сработали. Наверное, это хорошо. Ведь ни у меня, ни даже у Глухова нет каких-то официальных полномочий свыше тех, что дает должность. Негласные договоренности к делу не пришьешь. Есть закон. Есть прописанные процедуры… Я даже больше других заинтересован в том, чтобы все прошло как следует. А за тем, что дело не спустят на тормозах, Герман уж наверняка проследит. У него побольше возможностей.

В общем, со всей этой катавасией домой попадаю только вечером следующего дня. Вера встречает у ворот. Выхожу. Делаю первый глубокий вдох за два дня и, криво улыбнувшись, раскрываю объятия. Ухаю, не рассчитав силы, едва не падаю.

– Что?! – пугается Вера.

– Устал. Просто устал, – укладываю ладонь ей на затылок, губами касаюсь виска… Я действительно так заебался, что ничего больше как будто и не надо. Просто вот так стоять, прислушиваясь к тому, как мне в ребра колотится ее сердце.

– Но все хорошо?

– Вер! Я же сказал, что тебе ничего не угрожает. И свидетельские показания ты уже дала, думаю, тебя больше не будут дергать.

Я действительно отправлял к Вере Димку. Мы все, как положено, зафиксировали, прикрепили к материалам и передали, когда их запросили наверх. Но для надежности я, конечно, потребовал гарантий еще и у Глухова. Тот только подтвердил, что Вере ничего не угрожает. И похвалил, как лихо я это все документировал. Ну, то понятно. Я все-таки профессионал. А Вера… Вера – моя женщина. Я для нее и не так еще извернусь.

– Я не об этом! – отмахивается она.

– А о чем? – недоуменно свожу брови. Спать хочется дико! Башка не варит.

– У тебя все хорошо?

У меня? Во все глаза на нее пялюсь. Она, что ли, обо мне переживала?

– Теперь да… – сиплю и снова ее к себе прижимаю так, что хрустят косточки. Вера обнимает меня в ответ и медленными медитативными движениями поглаживает по спине. Все она понимает, думаю… Вон, как смотрит. И я смотрю… – Люблю тебя.

– Люблю. Пойдем в дом? – спрашивает, откинувшись в моих объятьях. – Я тебе спинку потру.

– М-м-м. В другой раз.

– Совсем нет сил?

– Совсем, – признаюсь, потираясь лбом о ее макушку.

– Ну, тогда душ, и спать, да?

– Да.

На второй этаж плетусь, еле волоча ноги. Останавливаюсь у двери в комнату Макса.

– Он уже спит, – шепчет Вера, осторожно поглаживая меня по спине. – И Юлька…

– Мелкая точно в норме? – интересуюсь, проходя в спальню.

– Точно. Кажется, она ничего не поняла толком.

– Слава богу, – бормочу, расстегивая брюки. Вера становится рядом, помогая раздеться. Ничего чувственного в этом нет. Просто помощь неравнодушного человека другому, полудохлому от усталости.

– Знаешь, что у меня спросила?

– М-м-м… – сил нет даже на уточняющий вопрос. Вера вскидывает ресницы.

– Ты ли теперь ее папа.

Киваю. Ноги не держат, я тяжело опускаюсь на кровать и засыпаю прежде, чем успеваю что-то ответить. Кажется, только глаза смыкаю, как что-то будит. День прибавил, но за окном серо и непонятно – то ли пасмурно, то ли еще не рассвело толком. Вслушиваюсь в тишину дома. Плачет, что ли, кто-то? А нет… Нет. Рвет!

Подскакиваю с постели и без стука вламываюсь в ванную. Вера сидит прямо на полу в обнимку с унитазом. Оседаю у нее за спиной. Перехватываю волосы, как раз когда ее скручивает очередным мучительным спазмом…

– М-м-м… Отойди.

– Я помогу.

– Только… хуже делаешь. Пахнешь…

Пахну?! Ах да. Трое суток почти не мылся. Твою мать… Но не до рыгачки же я воняю?

Быстро стаскиваю с себя трусы и ныряю в душ. Моюсь торопливо, но тщательно. Прям два раза! Не сводя глаз с внимательно за мной наблюдающей женщины. Смотрит, а у самой глаза слезятся.

Вырубаю воду, выхожу, обмотав бедра полотенцем.

– Ты чего? – опускаюсь перед ней на корточки. – Неужели я так вонял, что у тебя аж глаза заслезились?

– Нет, – смеется. – Не выдумывай, – перетекает в мои объятия.

– А почему тогда плачешь, Вер?

Откинувшись в моих руках, Вера закусывает губу, так явно борясь с очередной порцией слез, что мне не по себе становится.

– Ну что такое?

– Боюсь тебя разочаровать.

– Шутишь, что ли?

Вера трясет головой из стороны в сторону. И опять принимается грызть несчастные губы.

– Может, скажешь как есть? – чешу в затылке. – Я не силен в догадках.

– А еще в полиции работаешь, – смеется сквозь слёзы.

– Это все же другое.

– Точно, – влажно всхлипывает. – Я… Ты только сразу не злись, ладно? И себя не накручивай, ведь не факт, что у этого ребенка будут такие же проблемы, как у Макса. Я… Знаешь, я много читала. Так вот – никто не знает точно, откуда берется аутизм. В одних и тех же семьях рождаются как обычные дети, так и малыши с аутизмом… А даже если и так, я – не твоя кукушка. Мы со всем справимся, да?

Повествование Веры так скачет, что я, не поспевая за ним, лишь головой качаю. Дескать, да, конечно. А сам ни хрена что-то не понимаю. Совсем. Просто смотрю тупо. В глаза. Потом чуть ниже сползаю…

– В конце концов, ты тоже за это несешь ответственность! Я же не заставляла спать со мной без презерватива! Ты сам решил вместо контрацепции использовать концентрацию, так себе решение, как видишь.

– Вер, не тарахти. Постой… Ты беременная, что ли? – интересуюсь в лоб, и сам вздрагиваю…

– Думаю, да.

– Думаешь?

– Тест я не делала. Я вообще, если честно, обо всем с тобою забыла. А тут плохо стало. И… почему-то вспомнилось, что месячных уже почти два месяца нет. Какие еще могут быть варианты? – всхлипывает жалобно. – Ну а что грудь увеличилась, ты даже сам заметил.

– Заметил, да. Ч-черт.

Ноги затекли, я встаю. Сердце в груди колошматит, как ненормальное. И как-то так меня ведет… Все одно к одному ведь. Работа, Вера, стресс… Хоть бы коня не привязать раньше времени. Веду рукой ото лба к макушке. Надо что-то сказать, да? Как-то… успокоить? Или что? Тем более что Вера права. Я сам не позаботился о нормальной контрацепции, а ведь до этого без презерватива никогда и ни с кем не обходилось. А с ней… Может, мое подсознание так сработало, а? Может, не так уж я и не хотел детей? Раз с ней то и дело косячил…

– Как же не вовремя, – срывается с губ. Вера отшатывается, будто я ее смертельно обидел. Вжимается спиной в холодный кафель, зябко обхватывает себя за плечи… – Я к тому, что на работе… Опасность, опять же… И… Дело не в том совсем, что я не хочу, – сбивчиво объясняю, опасаясь, как бы Вера не сделала из моих слов совершенно неверных выводов. – Я же сдохну, Вер, если с тобой… с вами… – мажу взглядом по ее животу, не в силах поверить, что в нем растет мой ребенок, – что-то случится. А впрочем, что уже… – двумя руками сразу тру лысину. – Назад же мы ее не заткнем?!

С трудом скрывая наползающую на лицо улыбку, Вера ведет головой из стороны в сторону.

– Не заткнем. Факт.

Эпилог

Из зала суда выхожу выжатой как лимон, с которого предварительно соскребли цедру. Я себя тоже чувствую как-то так – без кожи. Как бы ни старался Ефрем, через почти два года следствия, выявившего такие схемы, и объединившего в себя такое количество эпизодов, что ой, мне все же пришлось ехать на суд и давать показания. И было это особенно мучительно потому, что в зале сидели почерневшие родители Костика, которые мало того что прожигали меня полными ненависти взглядами, будто это я была преступницей, а не их сыночек, так еще и ушат помоев на меня вылили, когда я проходила мимо них к своему месту за кафедрой. Впрочем, чему я удивляюсь? Знаю же, какие сплетни они обо мне распускают все это время, как клянут меня и чего желают. Слухи даже из деревни доходят. Но все равно не пойму – неужели они действительно настолько слепы? А еще немного странно осознавать, что я потратила столько сил, чтобы добиться одобрения совершенно чужих мне, как теперь очевидно, людей. Я же всерьез верила, что стала для них едва ли не дочкой…

Только выходим за дверь, как на нас обрушивается миллион звуков: шум дорожного трафика, гудки клаксонов, надрывный вой сирен, обрывки разговоров и музыка, доносящаяся из проносящихся мимо машин. Огромный мегаполис нависает со всех сторон. Пусть даже здесь, в достаточно старом районе, застройка не особо высокая, все равно чувствуется дух большого города и его монументальность. Суд над участниками преступной схемы по понятным причинам проходит в столице.

– Ну, ты как? – озабоченно интересуется Меринов, закинув мне руку на плечи.

– Домой хочу.

– Я уже вызвал такси.

– К нам домой, – поясняю с улыбкой.

– А-а-а, ну… Немного осталось, да? – улыбается Ефрем. Я киваю и утыкаюсь носом в его грудь.

– Угу. А тебе здесь, наверное, в кайф? – спрашиваю, откидываясь в руках мужа. Это мой страх – что он заскучает в нашей глуши и захочет вернуться в родной город. Здесь я себя не представляю. Но и без Меринова мне уже жизни нет. Вросла в него намертво за два года, что мы вместе.

– Да нормально, – чешет лысину. – А тебе что, не понравилось? Нормально же вроде гуляем.

– Нормально, да.

Мы где только уже не были. И в музеях, и в парках, и по главной площади, конечно, прошлись. Посетили несколько модных ресторанов, встретились с давними приятелями Ефрема и даже навестили его дальних родственников, а на сегодня у нас куплены билеты на пафосный кораблик с рестораном и живой музыкой, курсирующий с обзорной экскурсией по реке.

– Но… – вскидывает брови Меринов.

– В гостях хорошо, а дома лучше, – признаюсь со вздохом. – Я все-таки та еще клуша, да?

– Нет. Я уже тоже офигел от здешней суеты, – развеивает мои страхи Ефрем. – Привык, знаешь ли, к тихой спокойной жизни.

Спокойной, блин?! Громко фыркаю! На самом деле покой нам только снится. Эти два года были очень тяжелыми. Власть в крае менялась, обстановка раскачивалась… Ефрем пахал как проклятый. И даже дома его постоянно дергали. Я устала от этого капитально. Мне так мало его! Нашей семье, блин, мало…

– Вер, сейчас полегче будет, слышишь? – обещает Меринов, влегкую считывая мои мысли. И открывает для меня дверь подъехавшего такси.

– Честно? – смотрю на него снизу вверх.

– Сто процентов. Ты прости меня, да?

Улыбаюсь. Только он может извиняться в такой безапелляционной манере.

– Это твоя работа, – вздыхаю.

Ефрем кивает, забирается ко мне на задний диван. И опять прижимает к себе. Не вырываюсь – в прохладном салоне машины это даже комфортно. Не то что на улице, где моментально покрываешься потом.

– Доволен? – трусь носом о его гладковыбритую щеку.

– Чем?

– Тем, что все позади.

– Спрашиваешь! Я уже и не верил, что это когда-то закончится. – Ефрем задумчиво берет меня за руку, целует в запястье. – Спасибо.

– За что?

– За надежный тыл.

Наши взгляды встречаются. Меня до костей пробирает. Только он один может вместить в три слова столько глубинных смыслов! Я моментально забываю все свои маленькие обиды. А как? Думали, их нет? Есть, конечно. И с детьми он мог чуть больше мне помогать, и мне, любимой, уделять больше времени, и на море мы так и не выбрались… По чуть-чуть что-то копится, как и у всех. Но это такие мелочи!

– И за Андрюху – отдельное. Ты там еще не протекла? – косится на переполненную молоком грудь.

– Еще нет, – хмыкаю, – но близка к этому. Сколько нам еще ехать?

Специально отвлекаю мужа, а то же у того, как всегда, при взгляде на мои бидоны взгляд поплыл. Еще чего доброго начнет прям в машине ко мне подкатывать! С него станется.

Ефрем стряхивает с себя наваждение и утыкается в приложение такси.

– Да почти уже. Четыре минуты.

– Как дети там, интересно, без нас справляются? – нервничаю я.

– Нормально. Если бы не справлялись, позвонили бы.

– И то так.

В столице мы останавливаемся в старой квартире Ефрема. Сейчас здесь живет Макс. А до того как он поступил в один из лучших столичных ВУЗов, Меринов ее сдавал каким-то своим знакомым. Документы в универ Макс подал сам. О своем поступлении сообщил, когда уже был зачислен. Для нас с Ефремом его выбор оказался шоком. Даже Меринов не был уверен, что Макс сможет вести самостоятельную жизнь, но тот отлично справляется, прилетая к нам раз в пару месяцев. И даже подрабатывает, кодя в свободное от учебы время. С Максом у нас отличные отношения. Он совершенно особенный для меня человек. Я живу с четким пониманием, что как бы ни повернулась моя жизнь, мне есть на кого опереться помимо мужа. И эта уверенность, скажу я вам, дорогого стоит.

– Юлька, наверное, Максу все уши уже прожужжала. – Захожу в лифт.

– Угу. – Ефрем шагает следом, обвивая меня за талию. – Не потекла? – повторяет снова.

– Нет! – смеюсь. – А ты только и ждешь, когда надо будет помочь с протечкой.

– Ну, так еще бы, Вер…

Ладно. Сознаюсь… В занятости мужа есть один несомненный минус – мы совершенно не успели опостылеть друг другу. Даже спустя два года наш секс – это всегда пожар! Завожусь моментально, с полуоборота. Он ведет большим пальцем, поглаживая чуть пониже пупка, а у меня потоп в трусиках. Дрожу… Меринов прихватывает зубами холку. Рычит, как неандерталец. И тут двери лифта открываются. Оборачиваюсь, демонстративно глядя вниз:

– Ну, просто плащ-палатка, Ефрем. Ты как перед детьми-то появишься?

– А не надо быть такой красивой.

Мои щеки розовеют от удовольствия. Неказистые комплименты Меринова попадают в цель каждый раз. Шагаю к нему, обхватываю щеки ладонями и с удовольствием целую.

– Блин, Верка, ну не подростки же – по подъездам тереться… – мычит мне в рот, а сам перехватывает инициативу! Смеюсь ему в губы:

– Вот так и получается, да? Подросткам родители мешают, взрослым – дети. Так и тремся… по подъездам, – хихикаю.

– Ну, Андрюха ж уже до утра спит, да? Если не будешь громко орать, можно тихонечко…

– А как не орать, когда ты так…

– Качественно трахаю?

– Угу, – киваю и, не выдержав, опять тянусь к его губам. Так нас и застает вышедшая на площадку женщина. Мы с Мериновым шарахаемся друг от друга и впрямь как застуканная на месте преступления детвора. Но разглядев, кто перед ним, Меринов тут же притягивает меня обратно.

– Привет, Люд. Какими судьбами?

Стою, обтекаю. Это что, его бывшая?! Ну… Хороша, да. Стройная, вся такая холеная. И для своего возраста очень неплохо выглядящая. Ну, ладно… В принципе неплохо. С плохо скрываемым любопытством, граничащим с брезгливостью, проходится по мне жгучим взглядом. Я невольно чуть выпячиваю вперед подбородок. Что?! Я тоже неплохо выгляжу: бежевый льняной костюмчик, красивые лодочки. Волосы, собранные в пышный хвост, умеренный макияж, недорогие, но очень даже элегантные украшения.

– Привет, Меринов. У сына в гостях была. Нельзя?

– У сына, значит? Нет, почему же. Можно. Если он хочет.

Прерывая идиотский обмен любезностями, дверь в квартиру опять распахивается, по касательной задевая кукушку, и из нее с диким ором «папа-папа-папа» вылетает Андрюха. Меринов тут же размыкает наши объятья и опускается на корточки, чтобы поймать сына. Поначалу мне было обидно, что первым словом нашего сына было «папа», в конце концов, это я страдала от токсикоза, в муках его рожала и посвящала ему, считай, все свое время потом. А теперь вот понимаю, что ради этого момента стоило и потерпеть. Стоит, коза, с жадностью на них пялится… Ну, посмотри, чего уж, мне не жалко.

Следом за Андрюхой из квартиры выскакивает Юлька.

– Макс, папа вернулся!

Закатываю глаза. Наверное, мне просто надо смириться, что Меринова каждый раз встречают, словно с войны. Я-то что – то и дело мелькаю перед глазами, а его ждут, по нему скучают! И вот где справедливость?

– Ну что вы все высыпали? Домой пойдемте, – смеюсь.

– Ага.

Меринов послушно идет, и все равно, что Юлька обезьяной на ноге повисла. И что Андрюха сейчас, кажется, открутит ему уши.

– Ну, пока, Люд.

– До свиданья, – приторно-сладко прощаюсь я, а переступив порог, первым делом бегу к Максу:

– Все хорошо?

– Нормально, да.

– А этой что надо было?

Пожимает плечами.

– Приходит иногда. Зачем-то.

– Если хочешь – можешь не впускать, – наставляет старшего сына Ефрем, удерживая младшего одной рукой. – Ты ей ничего не должен.

– Ага.

Макс отводит взгляд. Но это его привычное поведение, так что не понять, что он по этому поводу думает. Потом, как говорится, сюрприз будет.

– Просто не делай того, чего бы тебе не хотелось делать. Папа ведет к этому, – закрываю тему я. – Спасибо, кстати, что согласился посидеть с Андреем.

– Он почти не орал, – губы Макса трогает слабая улыбка.

– А мне спасибо? Я тоже помогала! Скажи, Макс! – требует Юлька.

– Ага.

Юлька расплывается в щербатой улыбке, тянет ручки к брату, тот бесстрашно наклоняется. Вот только на руках сидит у отца, а уже летит вниз. Хорошо, что у Меринова с реакцией все в порядке. С визгом уносятся прочь из комнаты. Я не сказала Юльке, что случилось с ее отцом. Она просто не спрашивала, вот так. А самой заводить этот разговор я не посчитала нужным. Костику дали двенадцать лет. Выйдет – она уже будет взрослой девушкой. Сама разберется, надо ли ей с таким папашей общаться. Но если поинтересуется моим мнением – я точно скажу, что нет. Потому что при всей своей занятости за два года Ефрем сделал для Юльки больше, чем Костик – за всю ее короткую жизнь.

– Сейчас обед приготовлю.

– Отдыхай. Макс все заказал, – сообщает пасынок, все так же глядя сквозь.

– Ты слышал? – оборачиваюсь к Ефрему. – Весь в тебя! Отдохни… Командир какой.

– Устала же.

– Ну да, я бы полежала немного. Но сначала – душ. Духота.

Быстренько ополаскиваюсь и незамеченной проскальзываю в спальню. Вырубаюсь мгновенно. Сквозь сон чувствую, как лямка рубашки довольно бесцеремонно соскальзывает с плеча, и маленький зубастый рот смыкается вокруг соска – это Андрюха самостоятельно добывает себе пропитание. Улыбаюсь… Год и два ему всего. Можно отлучать, но стоит об этом подумать, как нападает тоска – время несется вперед с чудовищной скоростью. Только же вот родился!

Не додумав мысль, опять проваливаюсь в забытье, из которого меня вытаскивают совсем другие ощущения…

– Меринов! – хриплю я со сна. – Спятил?! Дети же…

– Спят они. Жара такая – сморила… Тщ-щ-щ!

Пальцы одной руки ползут вверх по бедру. Другую Ефрем подсовывает под меня, чтобы беспрепятственно мять грудь. Зажигаюсь в секунду! Я тоже по нему страшно соскучилась – нервотрепка последних дней как-то совсем не располагала к интиму. А теперь все позади. И даже не верится, что он мой… Наконец, только мой. И мысли его мои, а не все о работе.

– Только быстрей давай, – извернувшись, шепчу мужу в губы. – Вдруг проснется кто-то…

– Ага.

Ефрем переворачивает меня с бока на живот. Вздёргивает бедра, а лопатки, наоборот, прижимает ладонью к кровати.

– Готова, – задушенный голос мужа обволакивает макушку.

– Да.

– Только тихо, помнишь, да?

– Ага… О-о-ой!

Content

По-другому
Юлия Резник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог