Ким Тэйлор Блэйкмор

Когда Алиса упала

Алиде Тэтчер и Тее Константин

И Дане, как всегда

AFTER ALICE FELL by KIM TAYLOR BLAKEMORE

Copyright © 2021 by Kim Taylor Blakemore

© Наталья Рашковская, перевод, 2023

© «Фантом Пресс», издание, 2024

Глава 1

Бродерс-хаус

Хэрроуборо, Нью-Гэмпшир

Август 1865 года

– Это она?

Смотритель поднимает промасленную мешковину. Жует темные усы. Моргает и откашливается.

– Извините, миссис Эбботт. Мое дело спросить.

Я застегиваю и расстегиваю ридикюль, металл теплый от моих пальцев, щелчок застежки успокаивает меня в этой комнате, где белая плитка, черные швы. В углу круглая решетка; пожелтевшая краска облупилась с потолка, батарея отопления вся в ее хлопьях. Холод пробивается через пол, тонкую подошву моих ботинок пронзают ледяные иголки. Зря я их надела, они для лета, не для этой промозглой комнаты. Но я не выбирала наряд, надела первую попавшуюся пару обуви и вчерашние чулки, висевшие на столбике кровати, – вечером мне не хватило сил убрать их на место.

Записка короткая и резкая:

Алиса Сноу скончалась. Заберите тело.

Кучер, который привез записку, ждал, прислонившись к повозке и обмахивая лицо газетой. Чалый конь с провисшей спиной скрежетал зубами, с его губ капала пена. Воздух мерцал, туманя очертания забора и заброшенного амбара через дорогу. Слишком рано и уже слишком жарко.

Я пропустила петельку, зашнуровывая ботинок, и теперь мне натирает лодыжку. Я почесываю ее подошвой другого ботинка, раздраженная кожа начинает гореть. Облупившаяся краска пробирается под мешковину и, как снег, облепляет макушку мертвой женщины. Аккуратный прямой пробор, бело-серая кожа. Рыжие спутанные волосы в каплях крови. Пестрые синяки на лбу. Я перевожу взгляд на пол. Выщербины, вмятины. Тело пристегнуто ремнем к ледяной глыбе. Тело Алисы. Такой тихой Алисы, Алисы под мешковиной.

Алисы, моей сестры.

Зачем она лежит здесь, приоткрыв рот, будто хочет поделиться мыслью, как бывало в детстве, когда, приложив палец к губам, встряхнув рыжими волосами, она начинала:

Мэрион, скажи, почему…

Или:

Мэрион, вот какая странность…

Ее голос стихал, она глотала слова или плотно сжимала губы, когда я перебивала ее, выпытывая, что ее так интересует, что она считает странным.

По своей природе, Алиса, все странно, поэтому приходится считать это нормальным. Иначе с ума можно сойти.

Смотритель пристально глядит на меня.

– Это она.

Он опускает мешковину, натягивает ее Алисе на лоб. Ткань слишком короткая. Высовывается левая пятка, я вижу темный рубец на подъеме, перекрещенные царапины, длинные тонкие пальцы.

Может быть, она пошевелит ими, как раньше.

Смотри, Мэрион. Я королевского рода. Смотри, какой у меня средний палец на ноге, смотри, какой длинный.

– Подпишите свидетельство.

На столике у квадратного окна, которое выходит в никуда, на кирпичную стену и трубу, лежит документ. Короче, чем я ожидала. Лаконичный и жесткий.

Запись №: 4573

Имя: Алиса Сноу

Пол: Ж

Дата рождения: 3 февраля тысяча восемьсот сорок первого года

Дата смерти: 3 августа тысяча восемьсот шестьдесят пятого года

Причина смерти: несчастный случай. Острое умопомешательство

Подпись: доктор Лемюэль Мэйхью

Я видела так много подобных свидетельств, приколотых к лацканам грязных мундиров. Я видела так много мертвых: Энтитем, Поплар-Спрингс, Спотсильвания[1]. Груды тел на тележках, мешковины не хватало прикрыть голые пятки, оторванные конечности, неровно обрезанные ногти. Я подписала так много писем, которые умирающие нашептали своим любимым. Прости меня. Помоги мне. Скоро я буду на небесах, мама.

Одна подпись, и Алису отдадут мне. Одна подпись освободит это заведение от всякой ответственности за то, что она соскользнула с крыши, освободит его работников от ответственности за то, что они нашли ее распластавшееся тело на посыпанной гравием дорожке: она упала на изгородь из розовых роз, на их острые шипы. Я опускаю перо в чернильницу и держу его над строкой подписи. Чернила бусинами собираются на кончике пера, капают на бумагу.

– Во сколько ее нашли?

Я не свожу глаз с чернильного пятна, расплывающегося по короткому краю листа. Смотритель шаркает ногой по каменному полу.

– Это вам лучше у доктора Мэйхью спросить.

– Но доктора Мэйхью здесь нет. Он наверху с моим братом. А вы здесь. Мистер?..

– Стоукс. Рассел Стоукс.

– Мистер Стоукс.

Чернила обратились в реку, расходятся волнами по бумаге, образуя черную рамку вокруг имени моей сестры, даты ее смерти. Когда я передам ему документ, он уберет его в коричневую папку, на краешке которой аккуратно выведено ее имя.

Он ждет, что я подпишу свидетельство. Ему так же холодно, как и мне, он пытается скрестить руки на бочкообразной груди, обхватить локти ладонями. Глаза у него грязно-карие, и видно, что происходящее ему совсем не нравится. Он не виноват, что ему поручили такое дело. Он барабанит пальцами по уголку заледеневшего стола.

– Ей не было больно.

– Нет, было.

Я отворачиваюсь от стола, протягиваю официальное свидетельство, официально удостоверяющее теперь официальную смерть моей сестры, Алисы-Луизы Сноу. Смотритель бросает взгляд на документ и кладет его на папку.

– Она боится темноты.

Я достаю из кармана перчатки, неловко надеваю их.

– Мне нужно найти брата.

С трудом открываю дверь и выхожу в коридор. Из-под других дверей и с того конца коридора доносится бормотание низких голосов. С того конца, далеко от комнаты (белая плитка, черные швы), где моя Алиса тихо лежит под мешковиной.

За спиной у меня скрежещут металлические колесики, потом замолкают. Я слепо продвигаюсь вперед, сердце сжимается, рукой я хватаюсь за неровную стену. Крошащийся кирпич весь в сколах и выбоинах.

Мистер Стоукс тяжело ступает по каменному полу позади меня, он держится на достаточном расстоянии, чтобы я о нем не думала. Свет тусклый, лишь тонкий солнечный луч проникает через высокие створчатые окна, нагревая узкое стекло и подсвечивая слои пыли в коридоре.

– Не ходите за мной.

Я подбираю юбки. Он касается моего локтя:

– Давайте помогу.

Я дергаюсь и вырываюсь:

– Не ходите за мной.

* * *

Моя сестра лежит на ледяной постели. Наш брат, Лайонел, ждет в саду. Он встретился с доктором Мэйхью, но от этого дела отказался. Они оставили меня с Алисой, и теперь я потерялась в лабиринте переходов, где на стенах только изредка попадаются газовые лампы. По всей длине коридора тянутся трубы парового отопления, вода в них глухо шипит.

– Миссис Эбботт?

Голос смотрителя проскальзывает за угол, а потом исчезает.

Я следую за трубами в коридор, стены тут выложены из красного кирпича, низкие тяжелые своды, от одной лампы до другой двадцать шагов, а затем через очередную дверь – в квадратный зал; здесь краска на стенах вздулась, окна забраны металлическими решетками. Танец табличек, черного металла, белых букв, стрелочек-указателей. Служебное помещение. Склад C. Склад D. Комната A13. Служебное помещение B. Морг.

К последнему указателю я поворачиваюсь спиной, хотя знаю, что попаду в знакомое место, если пойду по этой стрелочке. Я снова окажусь с Алисой и смогу начать сначала, вернуться к лестнице и подняться к боковой дверке, ведущей в светлую комнату для посетителей. Оттуда всего несколько шагов до двойных дверей и широкой веранды. Там меня, конечно, ждет Лайонел. Он поможет мне сесть в двуколку, я достану платок и вытру лоб. «Как жарко», – скажу я, глядя, как нарциссы вдоль длинной подъездной дорожки танцуют и тянутся к солнцу.

Но я не хочу возвращаться к Алисе. Я не могу. Я не могу видеть ее тело на льду. Служебное помещение. Склад C. Склад D.

У меня сжимается сердце. Я наваливаюсь на стену, прижимаю руку к животу, дышу через нос. Скребу кирпич пальцами. Я потерялась в этом лабиринте вместе с Алисой.

Нельзя ей было умирать. Как мне теперь попросить у нее прощения?

У меня подгибаются колени. Хлопает дверь, и мистер Стоукс тяжело ступает ко мне. Он проходит мимо дверей. Склад C. Склад D. Комната A13.

Хмыкнув, он садится на корточки. Моргает и растягивает губы в улыбку.

– Нельзя так, миссис Эбботт.

– Да, извините.

Я упираю ладонь в стену. Издаю механический смех. Пульс медленно выравнивается.

– Я вообще-то не такая. Это шок. Я была медсестрой, я привыкла…

– Я помогу вам подняться.

Он встает и легонько придерживает меня под локоток.

– Вот так. Пойдемте поищем вашего брата.

* * *

– А вот и ты.

Лайонел отрывает взгляд от часов, закрывает крышку и опускает их в жилетный карман. Он опирается на белые перила, на него падает солнечный свет, волосы у него медно-рыжие, почти как у меня, темнее, чем у Алисы. Он поворачивается ко мне, и солнце отражается в его очках. Сюртук на моем брате голубой, как небо за его спиной, будто какой-то художник, достав сюртук и яркую атласную жилетку из костюмерной, сказал ему встать на крыльце в этой позе. «День отдохновения» – вот как мог бы он назвать эту картину. Никто и не догадался бы, где это нарисовано. Но ни изящные портики и крылечки, ни витые решетки, ни широкие солнечные лужайки не скроют назначения этого заведения. Это дом умалишенных, и до прошлой ночи моя сестра жила в его стенах.

Лайонел кивает Стоуксу, потом приближается ко мне, кладет руки мне на плечи и крепко прижимает к себе.

Я ухом чувствую мешочек с табаком в кармане его сюртука. Брат гладит меня по затылку, приникает ко мне щекой, и его дыхание согревает мою кожу, но только на мгновение – он отшатывается от меня.

От меня пахнет смертью. От моей черной вдовьей одежды и волос разит вонью смрадных газов, разлагающейся кожи и кишок, их пропитал сладкий мускусный запах гнили. Вот почему он отошел. Алиса обернулась вокруг меня, словно саван.

– Боже, – говорю я, – что мы наделали?

– Не сейчас.

Брат оборачивается к Стоуксу, извиняясь взглядом. Спускается по ступенькам к гравийной дорожке и лишь однажды оглядывается, проверяя, иду ли я за ним.

– Пойдем, Мэрион. Экипаж ждет.

Он что-то говорит кучеру. Лошади нервничают; экипаж откатывается назад, потом вперед.

Я опираюсь на руку брата и сажусь в коляску, оправляю юбки, устраиваясь на потертом кожаном сиденье. Кучер в выцветшем сюртуке полуобернулся, чтобы слышать, что мы говорим. Его шляпа, обитая конским волосом, потемнела от пота.

– Трогай.

Лайонел кладет одну ладонь на другую, перчатки словно змеи между ними. Коляска покачивается, и мы пускаемся в путь.

– Остались только мы вдвоем.

Лайонел смотрит на прореху на плече своего сюртука. Плохо заштопали.

– Что за глупости. А Кэти. Тоби.

– Это твоя семья, – отвечаю я. – Не моя.

Мы останавливаемся у ворот. Привратник держит костыль под мышкой, опираясь на ворота, левая брючина свободно болтается ниже колена. «Где?» – хочется спросить мне. Энтитем, Фредериксберг, безымянный ручей в Виргинии, мутный из-за позднего половодья. Возможно, я держала его за руку. Или соврала, что есть эфир, когда эфира не было.

– Она была нездорова. Ты бы знала это, если бы жила здесь, с нами. – В голосе Лайонела отчетливы обвинительные нотки. – В последнее время… Боже, она чуть не…

– Я не хочу это сейчас обсуждать.

– Ты всегда находила для нее оправдания.

Я качаю головой и смотрю себе на колени, на большой палец перчатки – ткань разорвана, хлопковые и шелковые нити спутались. Лайонел тоже смотрит в пустоту, а потом поднимает стекло. За его окном – неправдоподобно яркие оранжевые георгины и красные гелениумы, буйно цветущие вдоль дорожки. А за моим – коричневое кирпичное здание, в кишках которого покоится Алиса. Двое рабочих сидят на дальнем коньке крыши. Один их них обмахивает лицо широкополой шляпой, отгоняя зной и комаров. Другой хлопает себя по руке, поднимает ладонь, смотрит и вытирает о штанину.

– Я собиралась устроиться дома и навестить ее, – говорю я. – На этой или следующей неделе.

– Она бы отказалась встречаться с тобой.

– Почему?

– Излишний вопрос.

В мое окно видно узкую дорожку, которая встречается с нашей. Брат указывает на нее. Мул с тяжелой головой тянет открытую повозку. В повозке простой сосновый гроб.

– Вот фургон.

Возница сидит, широко расставив колени, спина колесом, подбородок выпячен вперед. Он натягивает постромки, чтобы мул шел помедленнее, и уступает нам дорогу. Слегка кивнув, снимает шапку и так и держит ее в руке, пока мы проезжаем мимо.

От каждого вдоха моя грудь горит. Я заставляю себя смотреть на возницу. Считаю стежки на спине его коричневого сюртука. На плечах ткань почти порыжела. На подоле заштопанная дыра.

Наверняка жена Лайонела, Кэти, ждет нас дома. Освободила столовую, собрала тряпки. Думаю, ее соболезнования покажутся мне такими же невыносимыми, как тогда, когда умер Бенджамин. Кнут изгибается и раскачивается в стойке у ноги возницы, а он как будто бы не хочет брать его. Другие извозчики, не задумываясь, проходятся кнутами по спинам лошадей, но этот лошадь не трогает, только что-то мычит себе под нос.

– Не следует Тоби видеть Алису сейчас, такой, – говорю я, следя глазами за покачиванием кнута. – Он слишком мал.

– Я за этим прослежу.

Лайонел вытягивает шею сначала в одну сторону, затем в другую, смотрит в окошко. Кто-то быстро движется вдоль каменной ограды. Осколок солнца отражается от белого чепчика и бледных рук. Девушка, тонкая, как тень, перебирается через забор, размахивая руками. Завитки черных волос на лбу. Она бежит рядом с нами, пытается ухватиться за дверь. Глаза у нее очень светлого зеленого оттенка, они кажутся почти белыми рядом с алым родимым пятном на щеке и подбородке.

– Миссис Эбботт. Прошу вас, миссис Эбботт. Мне нужно с вами поговорить.

Когда она говорит, на ее подбородке кривится широкий шрам.

Лайонел перегибается через меня:

– Отойди от коляски.

– Нет, мне нужно поговорить с миссис Эбботт. Пожалуйста… остановите лошадей.

Кучер взмахивает длинным хлыстом, рассекая воздух у ноги девушки:

– Иди работать, Китти Суэйн.

– Остановитесь. Прошу тебя, Чарли, остановись.

Она кричит и машет руками, ускоряет шаги, чтобы не отстать, спотыкается на неровностях.

Кучер пускает лошадей рысью. Девушка сдается, она то поднимает руки, то прижимает их к юбке. Смотрит на меня, губы ее шевелятся, как будто она молит меня о чем-то. Но слова теряются за топотом копыт и скрипом колес.

Ледяной пот жалит мою шею. Я достаю из рукава платок и вытираю ее. Поворачиваю голову, чувствуя потребность в последний раз бросить взгляд на помпезное кирпичное здание с гостеприимным крылечком и решетками на окнах, здание с громоотводом на куполе. Крыша у каждого крыла остроконечная – с такой легко соскользнуть.

Три этажа. Четыре в левом крыле, где склон. Падение – несчастный случай. Ввалившиеся глаза, широко раскрытый рот, перекрещенные порезы и царапины от колючих веток. Синяки на лбу. Затвердевшие от крови волосы.

Три этажа. Четыре, если считать конек крыши.

Как ты залезла туда, Алиса?

Глава 2

Над дорогой склонились ветви кленов и вязов. Деревья отяжелели от цикад, воздух так и вибрирует от их стрекота. Словно зубы по металлу. Ветки стучат и скребут по крыше экипажа. Одна цикада, пролетев мимо моего окна, опускается в пыль.

Мы с Лайонелом проводим час в тишине. Узкая грунтовая дорожка заворачивает направо меж деревьев. На полпути мы проезжаем мимо руин некогда величественного дома. От былой красоты остались лишь проемы высоких окон с осколками стекол, сорный плющ ползет вверх по кирпичу. Старое имение Бёртонов. Последние десять лет, после убийства бедной жены Бёртона и ее компаньонки, дом стоит пустым и немым.

Мы поворачиваем на Почтовую дорогу и следуем за излучиной реки, пока не оказываемся среди домов Хэрроуборо. Городок замер в скорби, хотя война закончилась уже много месяцев назад и Линкольна убили уже давно, никто не кидает косые взгляды на наш кортеж. Я перестала считать женщин, как я, одетых в черные вдовьи одежды: одна подметает крыльцо, другая склонилась над корзинкой и воркует с малышом, кто-то несет на плече постиранное белье, кто-то выходит из бакалейной лавки, кто-то из аптеки. Блеклый хлопок, тяжелое кружево, агатовые брошки, памятные медальоны, хранящие портрет или прядь волос. Я отворачиваюсь от безногого нищего, от мальчишки-газетчика – одной рукой он держит дневную газету, второй рукав пустой, приколот к рубашке. Чем ближе к почтовой станции, тем женщин все меньше, их фигуры скользят от лавки к лавке, словно призраки в юбках. Между улицей Адамса и Школьной открылись три студии фотографии. По крайней мере, снимать теперь будут живых.

На Заводской дороге мы сбавляем ход и, покачиваясь, продвигаемся вперед, пропуская телеги, груженные шерстью, и мулов, которые тащат за собой повозки с бревнами. Блестит латунный купол фирмы «Сноу и сын». Я отвожу глаза от слепящих бликов, но Лайонел смотрит прямо на купол. Окна в здании закрыты ставнями, к двери приколото объявление в траурной рамке.

Дома уступают место фермам за низкими каменными заборами, и полям, и плакучим ивам. Проходит еще час, и вот он, дом. Деревянные стены выкрашены в белый цвет, окна с черными рамами – разлапистый дом будто выстроен без всякого плана. Лайонел срубил большой вяз, на ветке которого висели качели, и дом теперь торчит на участке, словно сломанный зуб.

– Эй, привет!

Кто-то мелькнул в моем окне – и вот сын Лайонела, Тоби, бежит рядом с нами, коленки у него розовые, с ямочками, крепкие ножки обтянуты короткими штанишками. Следом семенит старая Сирша, седая косичка мотается за спиной, ситцевые юбки поднимают пыль, она вот-вот схватит Тоби, но тот успевает отпрыгнуть.

Мальчик бледный, и глаза у него точно выцветшая голубая ткань – как у его матери. Мне все еще больно смотреть на него. Как же он похож на Лидию, она будто просвечивает у него из-под кожи, а не лежит в земле под простым гранитным камнем. Нос у него такой же курносый, губы такие же изогнутые. Эти черты его матери казались такими приятными для глаз – мы звали ее Милая Лидия. Но, глядя на малыша, я невольно задумываюсь. Будто все черты Лидии скопировал подмастерье.

Мы останавливаемся перед домом. Окна занавешены черным. С парадной двери свисает длинная лента. В наше отсутствие Кэти времени зря не теряла.

Тоби вспрыгивает по двум каменным ступенькам и заглядывает в фургон позади нас. Он открывает рот и хочет что-то сказать, но Сирша его наконец настигает.

Лайонел перегибается через меня и прижимает руку к оконной раме.

– Почему мальчик на улице? Идите в дом.

Я кладу ладонь на руку Лайонела. Он стряхивает ее, перебирается через меня, возится с ручкой и так резко распахивает дверцу, что она бьется о коляску. Он придерживает раму рукой и вздыхает. На щеках у него проступают красные пятна.

– Лайонел…

– Позаботься о сестре.

Он выпрыгивает из коляски и широкими шагами идет к Тоби, подхватывает его и перекидывает через плечо. Тоби колотит отца по спине. Сирша поворачивается ко мне, поднимает ладони, показывая, что она сдается, и идет за ними. Старая кляча вздыхает и бренчит постромками. Я открываю защелку на окошке, отделяющем меня от кучера.

– Я вам что-то должна?

– Мне в лечебнице заплатили.

– Поможете с гробом?

Извозчик – Чарли – поджимает губы и скребет подбородок в темной щетине. Потом обводит глазами все окна двухэтажного дома и останавливает взгляд на открытой двери.

– Вам бы ее похоронить поскорее.

– Я знаю.

Он отодвигается, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Выражение его лица как-то меняется.

– Помогу, – говорит он.

Кэти плавно спускается по лестнице и подходит к экипажу, высоко подобрав юбку голубино-серого цвета, чтобы не запачкать. Отпускает юбку, прежде чем обнять меня, кринолин раскачивается, приходит в равновесие.

– Ах, Мэрион. Сколько смертей.

Глаза у нее беспокойные и похожи на черные пуговки, она сдвинула темные брови, глядя на фургон за нами. Подносит руку ко рту и, пошатнувшись, едва не падает.

– Нам понадобятся еще полотенца.

Я выхожу из коляски, меня мутит и все еще качает после долгой дороги. Оба извозчика берутся за ручки гроба. Лед растаял, и по пыльной дорожке тянется тонкая темная линия.

– В столовой все готово, – говорит Кэти.

– Спасибо.

Она спешит впереди меня.

– Я попрошу Сиршу принести нам еще полотенец.

* * *

Стулья заранее сдвинули к стене, чтобы можно было сесть у гроба. Летние занавески задернули, отчего вся комната приобрела грязно-бежевый цвет. Воздуха нет: из-за жары окна закрыты. Кэти уже раздвинула стол, укрыла муслином полированное дерево. Я поворачиваюсь к буфету. Изучаю узор на новых обоях: переплетающиеся виноградные лозы и пышные пальмы. Под этими пальмами спрятаны прежние бледно-персиковые обои, которые Лидия выписала из Бостона. Но Кэти нравятся новые. Ковер скатали. Шаги мужчин отдаются эхом, и если бы зеркало не закрыли черной тканью, я бы увидела в нем, как они водружают на стол гроб с телом Алисы.

Кэти поставила на буфет букет летних цветов. Я провожу по ним рукой, давлю веточку лаванды, которую она положила у большой чаши с водой. На полу стоит корзина со скатанными цветными тряпочками. Мне следует поблагодарить ее, но мысль еще об одном долге мне тяжела.

В комнате Тоби у меня над головой что-то падает. Наверное, Лайонел играет с мальчиком, отвлекает его, они катают обруч палкой прямо в доме, что Кэти запрещает.

Кожаный ремень вытягивают из латунной пряжки, ящик со льдом или с тем, что от него осталось, отстегивают.

– Порубим его на улице, – говорит один из мужчин.

Они расколют лед, чтобы мы могли обложить им тело, спрятать лед под муслином.

– Это необязательно, – говорит Кэти. – Никто не придет с ней прощаться.

– Я бы хотела посидеть с ней ночью.

Лаванда хрупкая; я вжимаю в соцветие большой палец, подношу его к носу.

Кэти кивает:

– Тогда лед нужен.

Сосновый ящик остается на полу. Мужчины быстро разбираются с крышкой. Я не отрываю глаз от обоев. На каждой третьей лозе узор на стене разворачивается в другую сторону, скрывая ярко-оранжевый цветок. Зачем Кэти поменяла обои? С ними все было в порядке, и из моды они не вышли. Какое расточительство, и это во время войны.

– Взяли, – говорит один из мужчин. Один у головы Алисы, другой у ее ног, они снимают крышку почти беззвучно, только шорох муслина да легкий стук дерева. – Если нужен лед, он будет в тени под тисом.

Я смотрю на дверь, на Чарли, который, заткнув шапку за пояс, скатывает кожаные ремни. Он забирает молоток у извозчика, пристраивает его за поясом рядом с шапкой.

Кэти сидит у стола и раз за разом проводит рукой по лифу. Потом берет часы, приколотые к поясу.

– Это всё?

– Всё, мэм.

– На кухне кекс и лимонад. Угоститесь перед уходом.

Она поднимается и закрывает двойные двери. Не убирая ладони с дверной ручки, обводит взглядом комнату, поворачивает ручку туда-сюда. Взгляд ее скользит по длинным половицам.

Не отводить глаз. Не отводить глаз.

Крышка гроба прислонена к стене между двумя окнами. Я вижу торчащие гвозди, готовые встать в свои гнезда. Длинный ящик на столе. Я поворачиваюсь, ухватываю взглядом кончик носа, изгиб лба, заставляю себя смотреть. Это не Алиса. Это тело. Алисы не стало, когда она упала с крыши. Это только тело.

У Кэти дрожат губы. Она отпускает дверную ручку и осторожно проходит в комнату.

– Ты почитаешь из Библии, Кэти?

Ее лицо расслабляется, в глазах облегчение.

– Да, конечно.

– Тогда я обмою ее.

* * *

4573. Над левым карманом Алисы синими нитками вышит номер. Аккуратный маленький номер. Бесформенный хлопковый халат с нелепо большими пуговицами. Пуговица на воротнике оторвалась, а пуговица ниже пришита красными нитками. Я отворачиваю ткань: в чем только душа держалась. Ребра выпирают, груди маленькие и сморщенные, хотя ей всего лишь двадцать четыре. Впалый живот между торчащих бедренных косточек, весь в синяках.

Я двигаю Алису, вынимаю из рукава сначала одну руку, потом другую. Кэти бормочет, сидя на стуле, то и дело она поднимает глаза от Библии, которая лежит у нее на коленях. Бормочет, а за стеклом гудят цикады.

Алиса легкая, словно воздух, а я привыкла к весу мужчин, которых обмывала в полевом госпитале, и ожидала, что она будет такой же. Но, как и мертвые мужчины, она молчит и не жалуется, что стыдно выставлять ее голое тело всем напоказ.

Я кладу халат на стул, хотя мой план – сжечь его. Вода в голубой чашке с филигранью теплая. Я обмакиваю в нее тряпочку, отжимаю ее, слушаю, как капают капли.

Кожа уже начала отделяться от мышц и костей. Я беру руку Алисы, провожу тряпкой между пальцами. Ногти у нее короткие, она их обкусывала – так и не избавилась от этой дурной привычки. Безымянные пальцы у нас одинаково загибаются. Я тру ее кисть, но коричневое кольцо грязи не отмывается. Переворачиваю ее руку ладонью вверх. С тыльной стороны кисть белая, вены сине-черные.

Я обхожу стол. Касаюсь большими пальцами синяка, который идет от виска к виску, провожу взглядом по цветному пунктиру на ее груди, обоих предплечьях. И желтоватым полоскам на кистях. Таким же на бедрах и лодыжках. На пятках. У всех цветных полосок одинаковая толщина. Словно кожаные ремни затянули на дырочку туже, чем надо.

Резко повернувшись, я отдергиваю шторы, мне нужен свет. Кэти выпрямляется и перестает читать.

– Что такое?

Смотреть она не хочет. Ее веки дрожат, она слегка трясет головой.

– Что они с ней сделали?

Кэти встает, и Библия соскальзывает с ее колен, с громким стуком падает на пол. Кэти скользит глазами по телу Алисы и ахает.

– О нет. О, Алиса.

Бросив тряпку на пол, я быстрыми шагами иду к двери, дальше в коридор и вверх по лестнице мимо стен с тошнотворными пионами, на втором этаже поворачиваю к комнате Тоби. Дверь распахнута. Тоби визжит и смеется. Я врываюсь в комнату. Лайонел сидит на полу в центре круговой железной дороги. Тоби оседлал в углу лошадку-качалку.

– Ты ее навещал? Ты за все это время хоть раз ее навестил?

Лайонел встает и отходит от чугунных вагончиков. Крепко хватает меня за локоть и то ли толкает, то ли тащит из комнаты.

– Не при ребенке.

– Ты ее навещал?

– Она не хотела меня видеть.

Я задеваю раму плечом, мамин портрет кренится и дальним уголком ударяется о комод.

– Тете больно.

Тоби притиснулся к двери, крепко сжав в пальцах мягкого игрушечного зайца. Лайонел поворачивается к нему, ослабив хватку:

– Вернись в комнату.

Прошмыгнув мимо нас, Тоби отталкивается от Лайонела к перилам и съезжает по ним.

– Не пускай его… Лайонел, не пускай его.

Но мальчишка на удивление проворный. Он проскакивает мимо Кэти, нацелившись на столовую, и останавливается в дверях.

Никто не шевелится. Тоби смотрит на Алису, лежащую на столе, а мы все смотрим на Тоби. Он поворачивает голову – ко мне, к Лайонелу, к Кэти.

Кэти обходит его и плотно закрывает дверь.

– Иди сюда, мой мальчик.

Она опускается на колени и притягивает Тоби к себе, пряча его в складках своей юбки. Он изгибается, дрожа, точно натянутая тетива, и издает крик. Отбивается, впивается пальцами в ее щеку, пинается, стараясь вырваться. Кэти проводит пальцем по царапине на щеке и дает ему пощечину.

– Кэти!

Лайонел протискивается мимо меня.

Мальчик отшатывается от Кэти, его трясет, лицо побагровело от шока и ярости.

– Когда она оставит нас в покое? – спрашивает Кэти, сжав юбку в кулаках. – Когда мы сможем спокойно жить без нее?

Она стоит, вытирая царапину, на щеке уже выступила цепочка из капелек крови. И цедит сквозь стиснутые зубы:

– Хочу, чтобы ее похоронили.

* * *

За домом мы с Лайонелом тащим гроб, обходя валуны и камыши вдоль пруда Тюри. Там, где когда-то стояла теплица, теперь груды обгоревших деревяшек. Дорожка, по которой мы идем, заросла черноплодной рябиной и белыми зонтиками дикой моркови. Приземистый ледник стоит среди кленов и дубов, они окрашивают свет бледно-зеленым и удерживают холодный, влажный воздух. Гроб бьет меня по бедру.

– Почти пришли, – говорит Лайонел, перешагивая через извилистый корень.

Вверх на маленький холм, к семейному участку, где нас встречает взрыв солнечного света, и мерцающий воздух, и глубокая яма справа от могил отца, матери и Лидии. Трава на могиле Лидии усыпана прутиками и перышками. Я не отрываю глаз от темного прямоугольного рта, который вскоре поглотит Алису целиком.

Мы ставим ящик на краю могилы. Наш работник, Элиас Мортон, стоит неподалеку. Лайонел послал за ним. Заплатил вдвое, чтобы тот работал быстро. Седые кудри Элиаса выбиваются из-под цилиндра на истрепанный воротник. Он следит белесыми глазами за Лайонелом, не обращая на меня внимания.

Никаких речей. Мужчины берутся за ручки, низко наклоняются и опускают гроб в могилу.

Я выдыхаю, беру пригоршню земли, разжимаю пальцы, и земля просыпается на сосновую крышку.

– Сочувствую, миссис, – говорит Элиас, глядя на ботинки. – Очень сочувствую.

Лайонел стоит, уперев руки в боки.

– Теперь ей будет лучше, – говорит он, глядя на меня через яму. – Она так и не простила тебя за то, что ты оставила ее с нами.

Пытаясь сдержать рыдания, я отворачиваюсь. Смотреть я больше не могу, ведь я знаю, как ее пугает темнота, а теперь она будет заключена в нее. Ведь я знаю, что брат прав. Нет мне прощения.

Глава 3

Наверное, мне нужно встать с постели, открыть другое окно, то, что выходит на огород. Я лежу здесь с тех пор, как мы похоронили Алису, гляжу, как тени скользят по комнате, а солнце темнеет и превращается в толстый обгоревший апельсин. Но Кэти в саду, голос ее журчит и иногда воркует, а иногда слышится: «Тоби, не трогай помидоры» и «Тоби, Тоби, где ты?»

Тоби смеется и взвизгивает, как умеют только маленькие мальчики, когда прячутся от мачехи среди растений, и изгородей, и острых, как нож, теней заходящего солнца.

Лайонел и Кэти выделили мне комнату в глубине дома. Прежнюю комнату Алисы. Окна выходят и на огород, и на пруд Тюри. Кровать стоит у окна с широким подоконником, куда можно поставить мой утренний чай; в письменном столе три ящика и приземистая полочка. Из амбара достали шкаф, который был у меня в детстве, и покрасили его в голубой, как яйца малиновки, цвет. Розовые розы змеятся по обоям. Кэти поставила на каминную полку часы и вазу с букетиком цветов.

Всем хороша эта комнатка, которая так отчаянно пытается казаться жизнерадостной.

– Здесь тебе будет удобнее, – сказал Лайонел. – И Кэти тебе все постельное белье купила новое.

Он имел в виду, что им будет удобнее, если я, вдова без средств к существованию, не стану путаться у них под ногами. Я еще не решила, сколько «спасибо» и «извините» можно счесть достаточным.

Тут я понимаю – и это разрывает мое сердце, – что теперь так будет всегда, что именно так происходит, когда твоего мужа убивают вместе с половиной его полка во время битвы при Монеттс-Блафф[2].

Я как сейчас вижу этот список, приколотый поверх других на стене, когда-то покрытой изысканными обоями с узором мокрого шелка, а теперь разбухшей от имен погибших и пропавших без вести.

Дежурный по палате приколол списки, обернулся и закричал:

– Сорок седьмой Пенсильванский! Двадцать девятый Висконсинский! Восьмой Нью-Гэмпширский!

Лежавший на полу солдат в одних только потрепанных серых штанах схватил меня за фартук, привлекая внимание.

– Это полк моего брата, – сказал он, почесывая лицо под бинтом. – Ребята Франклина! Он их в беде не оставит. Он в списке? Посмотрите! Мой брат в списке?

– Хватит чесать. Так у вас рана никогда не заживет.

Я опустилась на колени рядом с ним. Остановила его руку.

– Вы посмотрите для меня? Поищете моего брата, Франклина Бранча?

Палату будто обложили ватой, все звуки казались приглушенными, слышалось только мерное биение моего сердца и голос солдата.

– Посмотрите? Пожалуйста, сестра!

– Восьмой Нью-Гэмпширский?

Перешагивая через раненых, придерживая юбку, я двинулась по тесному коридору. Я пробиралась среди коек, и врачей, и солдат, которые едва стояли на ногах – слишком сильные, чтобы лежать, слишком слабые, чтобы вернуться в бой. Крики, и стоны, и грохот все новых каталок, и эхо мужских голосов, проникающее с улицы в вестибюль. Я привстала на цыпочки, чтобы разглядеть список поверх голов собравшихся мужчин. И вдруг. Бенджамин Эбб… Еще одно имя среди многих, на последние три буквы попал клей, и их не было видно.

На квартиру я вернулась поздно. Весь день я писала письма для раненых и умирающих, и пальцы мои перепачкались в чернилах. И только вечером я написала собственное письмо.

Сити-Пойнт,

4 мая 1864 года

Дорогой Лайонел,

Бенджамин погиб. Скажи Алисе. Она не будет оплакивать его кончину. Я же просто скажу тебе, что не могу испытывать скорбь по человеку, которого не любила. Он слишком рано задушил во мне это чувство, а когда ему снова потребовалась моя любовь, было уже слишком поздно.

Вкладываю в письмо двухдолларовую купюру – такие деньги печатают мятежники. Это для Тоби, если я не перепутала день, в следующую пятницу у него день рождения.

Поблагодари Кэти за письмо, которое я получила на прошлой неделе, оно меня порадовало. Чудесный сюрприз – лимонные леденцы.

Всегда твоя М.

Лайонел в ответ попытался по-доброму успокоить меня. Алиса ответила честно:

Здесь. 25 мая.

Я ничего плохого не сделала. Возвращайся домой.

Алиса

И еще… мне не жаль. По поводу Бенджа.

Колонны роз на стене спальни расплываются, превращаются в белую кожу Алисы, фиолетово-коричневые синяки, спутанные от крови волосы, которые я так подолгу заплетала.

Она не страдала.

Страдала. Конечно, страдала. Всю жизнь.

Я задыхаюсь и подскакиваю. Сдерживаю стон и наклоняюсь вперед, прижав локти к бедрам. Я хочу выползти из своей кожи, подальше от этого обжигающего чувства вины. Я бросила ее здесь, когда мне нужно было ехать домой.

Кто-то тихонько стучит в дверь, поворачивается ручка. В образовавшуюся щель просовывается башмачок. Я поспешно заворачиваюсь в шаль, лежавшую в изножье кровати. Тоби проскальзывает в комнату.

– Не входи, пока тебе не ответят.

Он дергает шов на кармане штанов, потом оставляет его в покое и вытирает нос пальцем.

– Ты меня слышал?

– Да, мэм. Нужно дождаться ответа и только потом входить.

Тоби оглядывает комнатку, задерживает взгляд на круглых часах на каминной полке. Показывает на них, рассматривает черные стрелки с завитками, выпуклый циферблат, позолоченные цифры.

– Восемь и шесть, – говорит он.

– Да. Восемь тридцать.

Значит, я спала. Небо окрасилось в оранжево-серый цвет.

– Ты пропустила ужин.

– Да.

– А мы пудинг с изюмом ели.

Он чешет под подбородком. Под ногтями у него грязь.

– Чего тебе, Тоби?

Он качает головой, поднимает что-то с пола коридора и возвращается в комнату. Корчит гримасу, схватив поднос за уголки, чтобы не опрокинуть миску в центре. Ложка скользит к краешку подноса.

– Дай мне.

Я встаю с постели, беру поднос и ставлю его на стол. Бульон еле теплый, пар не поднимается, жиринка плывет по поверхности, прилипает к бортику миски.

– Любишь бульон? – спрашиваю я.

Он втягивает подбородок в шею и качает головой.

– Значит, у нас много общего.

– Мама говорит, он укрепляет.

Он зовет Кэти «мамой» – думаю, от него этого ждут. Но ведь прошло только три года. Когда Лидия утонула, ему было пять. По-моему, достаточно большой, чтобы помнить ее. Должен ли пройти какой-то определенный срок, прежде чем звание матери перейдет от одной женщины к другой? Может быть, сначала появляется слово, а потом уже любовь, потому что сейчас между ними двумя я особой любви не вижу.

Я морщусь от запаха бульона. Открываю оконную задвижку. Вылью бульон за окно, когда все лягут спать.

– Можешь передать своей… Кэти… мои благодарности.

Тоби переступает с ноги на ногу. Хмурится и моргает. У него такие длинные ресницы.

– Где Алиса?

– Ее больше нет.

– Но она же вернулась домой.

Я присаживаюсь на корточки и касаюсь его плеча.

– Ах, Тоби. Алиса… Она не вернется. Теперь она с Богом.

– Но я видел ее.

Он сглатывает. Его глаза расширяются, зрачки сужаются до черных точек.

Он спрашивает:

– Кто же теперь будет отгонять Плохих?

* * *

Двенадцатилетняя Алиса, как цапля, балансирует на одной ноге и, не оборачиваясь, ковыряет пальцем краску и штукатурку в углу.

Они здесь, сказала она тогда, прямо за окном.

Там ничего нет. Прошу тебя, Алиса, спускайся. Спускайся, а то мама проснется…

– Никаких Плохих нет, Тоби.

– Нет, есть.

Он показывает на окно, теперь оно плоское и темное, только отблески газового света из коридора отражаются в стекле.

– Они там. Вот почему она спала в теплице. Она нас охраняла.

Алиса верила, что в пруду живут ночные чудовища – демоны с Теснины, узкой части пруда, где он изгибался, скрываясь из вида. Она рисовала этих чудовищ на полях тетрадок. Будто проволочные, крылья скрепляли самые разные перья: белые совиные, черные перья утки-морянки, изумрудные – кряквы. Шесть красных ножек, как у жука, но с когтем на каждой, тело стрекозы с хвостом лошади, восемь глаз, подобных сотам.

В детстве нам не разрешали туда ходить. Пруд глубокий, можно внезапно соскользнуть с края, а камни такие гладкие, что руками и ногами за них не зацепишься. Алиса рисовала, как Плохие каждую ночь натирают камни песком, прячутся в кувшинках у самой глубокой ямы, поджидая, пока какой-нибудь несчастный не поскользнется.

Сын Элджина Миллера – 1812 год, 10 лет

Марджори и Хестер Бикфорд – 1834 год, 8 и  10 лет

Израэль Фоли – 1737 год (?), 72 года, возможно, был пьян

Мэйхью Гринлиф – 1788 год, колесник

И другие имена, аккуратно выведенные чернилами на задней стенке ее шкафа таким мелким почерком, что пополняла она свой список мертвых с помощью лупы. Теперь этот шкаф стоит в комнате Тоби. Все имена, которые она выдумала или переписала с камней на городском кладбище, теперь прикрыты бумагой и клеем.

Стивен Лэнг – 1854 год, 24 года, жених дочери Тимоти Лэмпри

Милдред Ларкин – 1855 год

Тереза Мессер – 1855 год

В то лето умерла мама, изнуренная мучительной болью. В то лето Алисе исполнилось четырнадцать, и она вдруг отказалась разговаривать.

Лидия Сноу – 1862 год

Я не смогла приехать на похороны. «Мы завязли в войне, – написала я, – Алиса поможет мальчику, а я – Союзу».

В ответ Алиса прислала рисунок: я распласталась на кувшинках, а чудовища сидят у меня на животе и выкалывают мне глаза концом сучковатой трости.

Больница Смоуктауна,

ноябрь 1862 года

Дорогая Алиса,

Твое письмо (рисунок) очень меня встревожило, а я и так вижу здесь много горя. Если это мне наказание за то, что я не приехала на похороны Лидии, если это так – а твой ужасный рисунок врезался мне в память, – то это чересчур. Если ты хочешь сказать мне, что сердишься, то это чересчур. Мне и так здесь хватает ужасных сцен, все эти раненые мужчины, многие больны дизентерией, и не все вернутся домой.

Сестра, смотри на солнечный свет, смотри непременно. Ты же помнишь, нужно отворачиваться от тьмы. Теперь ты должна быть хорошей тетей малышу.

Мне пора идти. Уже очень поздно. Посылаю два доллара и, в знак моей вечной любви к тебе, этот браслет из бусин. Да, он простой, но блестит на свету.

Всегда твоя М.

Сегодня не хватает воздуха. Я оставила окна открытыми в слабой надежде, что до меня донесется дуновение ветерка. Верчусь на простыне, ищу не такое жаркое место, как то, где я только что лежала.

Тикают часы, но какое время показывают, я не вижу. Лишь знаю, что уже поздно. Тоби я из своей комнаты выпроводила и теперь слушала скрипы и стоны половиц: Кэти укладывала его спать, потом сама пошла в спальню. Лайонел пожелал спокойной ночи с лестничной площадки и постучал костяшками по перилам, как папа в нашем детстве. Позже раздались его шаги на лестнице. Сирша заперла кухонную дверь и пошла по усыпанной гравием тропинке к дороге, ведущей к домику на перекрестке, где она живет вместе с Элиасом.

Я зажмуриваюсь, прижимаю кулаки к животу, молю, чтобы пришел сон. Слушаю, как тикают часы. Но образы просачиваются в сознание, крутятся в голове: странная Китти, бегущая вдоль каменного забора, трубы в подвале лечебницы, лаванда, которую я истолкла в порошок, живот Алисы с зелеными пятнами, будто она обращается в камень.

Я дышу через нос, вдох-выдох, руки и ноги такие тяжелые. Кости без мышц.

Дзинь-дзинь-дзинь.

Звук доносится из коридора. Схватив халат, висевший на столбике кровати, надеваю, беру свечу и поворачиваю дверную ручку.

Свет скользит по паркету, ползет по стенам, просвечивая через узор из ирисов и плачущих горлиц. Я вижу всех нас, слышу нас – Лайонела, и Алису, и меня, – мы с топотом слетаем по лестнице в прихожую. Снежный день. Папа ждет на улице с санками. Мама перегибается через перила.

– Проследите, чтобы Алиса варежки надела, – кричит она. Голос у нее еще сильный, щеки румяные, она полна жизни.

Лайонел втягивает руки в рукава, несколько раз оборачивает шерстяной шарф вокруг шеи. Он выше меня, тощий как палка, с узловатыми коленями и острыми локтями. Когда это он так вырос? Я снимаю Алисино пальто с крючка.

– Пошли. Папа в пингвина превратится.

– Куда вы все варежки подевали?

Лайонел роется за обувницей и достает варежки и муфту. Поворачивается к Алисе:

– Протяни ручки, птенчик.

Я застегиваю свое пальто до последней пуговицы и хватаю шерстяной капор.

– Не забудь ее капор, Лайонел.

– Не забуду.

– Я не хочу капор, – говорит Алиса и трясет кудряшками.

– Надевай, – велю я.

– В пятницу мне исполнится десять, и ты уже не сможешь мне приказывать.

– Это точно, – смеется Лайонел. – И отныне ты будешь править домом и всем миром. И нам больше не придется слушаться Мэрион, это она будет слушаться тебя.

Я вижу, как наши призраки еще стоят в прихожей, а потом выбегают из двери, впустив в дом обжигающий холод. Мы пробираемся к холму Вэгон-хилл на снегоступах, Алиса покачивается на папиных плечах. Мы с Лайонелом тащим санки, и наше дыхание закручивается в воздухе спиральками.

Скрип кресла в кабинете Лайонела возвращает меня к реальности. Завиток табачного дыма вылетает через полуоткрытую дверь и поднимается по лестнице. И вот он, Лайонел, стоит, прислонясь к дверному косяку. На нем халат и тапочки, волосы с одного бока растрепались.

– Я слишком шумел? Или ты тоже хочешь выпить?

– Помнишь, как мы на санках катались с Вэгон-хилла?

Он моргает и, прищурившись, смотрит на стену, глаза у него бегают туда-сюда, будто он перелистывает книгу.

– А? Я об этом не думал…

Он сглатывает и жестом приглашает меня войти. Комната у него такая же маленькая, как моя, и заставлена мебелью: непомерно большой письменный стол, два низких кожаных кресла и круглый столик из палисандра, на котором лежит трубка и стоит пустой стакан.

– Садись.

Кресло изношенное, ручки потрескались и потемнели от масла. Лайонел наверняка выпил больше одного стакана, это выдают его движения, явно продуманные. Он прислоняется к комоду.

– Я знаю, что шерри ты не пьешь. Виски или ром?

– Виски.

С полуулыбкой он достает бутылку с полки и разглядывает ее на свету. Устраивает целое представление, вместо того чтобы просто налить нам выпить.

– Он резковат. Без сахара не выпьешь.

Я беру у него стакан. Он поднимает палец, достает из-за книг сахарницу и маленькую ложечку, отщелкивает крышку.

– Теперь ты моя соучастница в краже сахара.

– Я сахар не ела уже не знаю сколько.

– А теперь придется.

Он размешивает сахар, стучит ложечкой по стеклу.

Дзинь-дзинь-дзинь.

Я смеюсь.

– Что смешного?

– Ничего. День был длинный.

– За это я выпью.

– Давай выпьем за Алису.

Он откидывается в кресле. Виски проливается Лайонелу на руку, и он переворачивает ладонь, чтобы слизать его.

– Извини. Тогда за Алису.

Сахар не помогает, виски огненным ручейком обжигает мне рот и горло.

– Как тебе комната?

– Я жила в коровниках и на чердаках. Комната меня устраивает. Твоя щедрость…

Он останавливает меня взмахом руки, потом закрывает один глаз и смотрит в стакан.

– Все в таком беспорядке, – говорит он. – С тех пор, как Лидия утонула. Она была очень добра к Алисе. Терпелива. Она всегда была такой терпеливой.

– Да.

Он смотрит на книжную полку. За руководством по обработке латуни скрывается ферротип. Светловолосая Лидия в простом клетчатом платье, на коленях у нее букетик цветов, на груди приколота брошь в виде павлина. Она вот-вот улыбнется, уголки губ размыты. Наверное, она сдерживалась, пока ей не сказали, что уже можно смеяться. Она так часто смеялась.

– Все в чертовском беспорядке.

– Теперь у тебя есть Кэти. Я этому рада.

Наклонив голову и наблюдая за мной, он сначала прикрывает один глаз, потом другой.

– Да. Кэти.

– Жаль ее брата.

– Первая битва, и Пол получает пулю в лоб. Надо же быть таким невезучим!

Он со стуком ставит стакан на стол.

– А ведь все ждали при Булл-Ране[3] легкой победы. Помнишь? Люди сидели на холме с корзинками для пикника. Пили пиво и ели колбаски, пока музыканты дудели в свои дудки.

Я наклоняюсь вперед, прижимаю ладонь к его руке:

– Вы дружили.

– Пока он не обозвал меня трусом. И другими словами.

Он убирает руку. Прочищает горло и откидывает голову на спинку кресла.

– Вэгон-хилл недостаточно крутой, чтобы кататься на санках.

– Мы не там катались?

– Да. Он слишком близко к ручью. Не раскатишься. Ты имеешь в виду Тилтон-хилл. Помнишь? Бреммер не хотел срубать там одну березу. Она стояла прямо посреди спуска. Если ты катился быстро… помнишь, как Алиса как-то раз поехала очень быстро? Господи, она слетела с санок. Прямо в воздух, и угодила в сугроб. Только один ботинок торчал.

– Это точно не она была.

– Почему?

– Ей не разрешали кататься одной. Она со мной каталась.

– Тогда я, наверное, сам повез ее на горку. Разок дал ей свободу.

Он издает смешок, следя глазами за дугой Алисиного полета, язычок горящей свечи отражается в его очках.

– Это было в последнюю зиму, когда мама… Меня оставили без ужина. Папа запер санки. Помнишь?

– Где ее вещи? – спрашиваю я.

– Что?

– Алисины вещи. Одежда. Ее любимые деревянные птички. Медальон. Все дневники и рисунки. Ее вещи, Лайонел? – Я ставлю стакан на столик между нами и продолжаю: – Здесь ничего из ее вещей нет.

– Не обвиняй меня в ее смерти.

– Я тебя не обвиняю…

– Это ты оставила меня с ней. Ты и твой Союз.

– Мне не хотелось просто штопать носки и шить мундиры.

– И смотри, к чему это тебя привело. – Он делает глоток виски. – Теперь она мертва. Может, это к лучшему. Пожалуй, к лучшему. Для всех.

Не отвечая, я встаю:

– Ты пьян. Пойду спать.

Он думает о чем-то своем, потом качает головой.

– Ты согласилась поместить ее в лечебницу.

– Это я зря.

– Она собиралась выкинуть Тоби из окна второго этажа, когда Кэти в последний раз нашла ее.

– Наверняка есть какое-то…

– Хватит оправдывать ее.

Он резко встает, одной рукой прижимая стакан с виски к груди, а другой оттягивая нижнюю губу, и говорит:

– Ты на меня-то вину не списывай.

– Она была вся в синяках, она…

– Мне плевать.

– Лайонел, – качаю я головой, – что ты такое говоришь?

Он снова падает в кресло, склонив голову и сжав стакан в пальцах.

– Я сказал ей, что она поедет к тебе в гости. Чтобы она упаковала сундук. Взяла пальто, потому что в Мэриленде холодно. – Голос хриплый, с одышкой. – Сказал, что нанял ей экипаж. Она ждала на крылечке все утро и…

– Я не могу этого слышать.

Я бросаюсь обратно к себе в комнату. Там удушающая жара. Застоявшийся кислый воздух.

– Это моя вина.

Три шага до камина. Вот под стеклом Бенджамин в мундире, с широкой бородой. «Моя вина». Поворот к окну. Поднялась луна, осыпала серой пылью верхушку березы, крышу лодочного домика, водную гладь.

Я тянусь к оконной раме – окно закрыто на щеколду. То, что выходит на пруд. И то, что выходит на огород. Я не помню, чтобы закрывала их. Я прижимаю ладонь ко лбу, утираю пот.

Почему Алиса едва не выкинула Тоби из окна? Но Алиса никогда ничего не объясняла. Эта красивая девушка с душевным расстройством давала ответы только себе самой.

Я обещала ей, что всегда буду рядом. Обещала.

«Моя вина».

Глава 4

Кэти подает кофе на веранде, что с тыльной стороны дома.

– Чтобы избавить нас всех от жары, – говорит она.

А я думаю – чтобы избавить нас всех от столовой и зеркала, все еще завешенного черным. Чтобы избавить нас всех от горя.

Пройдешь через узкий кухонный флигель, спустишься по лесенке – так и окажешься на веранде. Веранда обнимает заднюю часть дома, деревянные половицы и потолки посерели и, словно патиной, покрыты краской цвета снятого молока.

Кэти наливает каждому по порции цикориевого кофе, ровно три четверти чашки, и берет молочник. Вопросительно поднимает левую бровь, будто сегодня я скажу ей, что молоко мне решительно надоело.

– Капельку, – говорю я.

– Давай побольше налью, – отвечает она. Но когда я отказываюсь, она смотрит на меня с облегчением.

Лайонел листает вчерашний выпуск «Стейтсмена»[4], заминая уголок газеты между большим и указательным пальцем. Кэти ждет, слегка наклонившись вперед, носик молочника звякает об ободок его чашки.

Глаза у Лайонела уставшие, налитые кровью, он смотрит на молочник и снова на газету. Кэти наливает молоко – только слегка забелить кофе – и садится сама, отставив молоко в сторону.

– Сегодня молочник не приходил? – спрашивает Лайонел.

– Просто мы немного…

Она слегка кивает и кладет ладонь на мою руку. Рука у нее холодная, липкая от пота.

– Надеюсь, ты хорошо спала.

Как она может такое спрашивать? Тело ломит от того, что я тащила гроб, голова болит от бессонницы, от того, что я постоянно вспоминаю, как обмывала холодные руки Алисы. Мне удалось забыться, только когда солнце встало и окрасило верхушки деревьев, но Сирша забренчала кастрюлями на кухне, и я проснулась.

– Лучше не бывает.

Тоби переворачивает тост, прижимает его к тарелке и размазывает джем концентрическими кругами.

– Тоби, – говорит Кэти, забирая у мальчика тарелку, – люди голодают.

– Отдай ему тарелку, – говорит Лайонел, не поднимая глаз. Он отодвигает свою тарелку с полусъеденным тостом, к которому прилип засохший желток.

– Люди голодают, Лайонел.

– Отдай ему тарелку.

Тоби пинает ножку стула. Он потерял интерес к тосту. Теперь его внимание поглощено прудом. Он показывает на него и вертится так, что ударяется локтями о спинку стула.

– И не шелохнется, – говорю я.

Пруд темный и вязкий, пугающий своей непроглядной чернотой.

Листья берез уже желтеют, кленовые скручиваются и вянут. Камыши и рогоз душат изгиб восточного берега, западный край – всего лишь гранитный выступ, где корни деревьев выступают из земли, он всегда в тени, всегда покрыт черным лишайником. На дальнем краю пруд превращается в узкий канал, который резко заворачивает, будто сломанный палец. Это и есть Теснина.

– Тоби. Садись, – тяжело вздыхает Кэти. – Думаю, нам нужно спланировать посадки в огороде к осени, начнем пораньше. Свежий воздух пойдет тебе на пользу, Мэрион.

– Огород.

Я киваю, одним глотком допиваю цикорий и отставляю чашку. Только вчера Алису похоронили. А сегодня на завтрак булочки и черничный джем.

– Можем обсудить сравнительные достоинства брокколи и тыквы.

Тоби смотрит на меня, подперев ладонью щеку. Кэти, не поднимая головы, подбирает крошки с тарелки. Она покраснела. Лайонел вертит в руках ложечку.

– Извини меня за недобрые слова, – говорю я.

Горло у меня сжимается. Я отодвигаю стул, намереваясь уйти. Я знаю, что Кэти обиделась; я знаю, что Лайонел мною недоволен. Он стучит ложечкой по столу, склонив голову набок, как делал папа, когда один из нас нарушал какое-то правило, и так же, как папа, поджимает губы.

– Перестань.

Я встаю, однако тут же хватаюсь за спинку стула – перед глазами мелькают искры, в ушах звенят цикады.

Но он продолжает забавляться с ложечкой.

Тук-тук-тук.

– Ты сегодня поедешь с нами в город? На службу? – спрашивает Кэти.

– Я лучше останусь здесь, – отвечаю я, и во рту у меня кисло. – Мне нужно писать письма и…

Лайонел откидывается на спинку стула, скрестив руки, в его пальцах мелькает ложечка. Капелька молока оставляет темное пятнышко в сгибе локтя.

– Тебе нужно там показаться. По крайней мере.

– Можно мне остаться с тетей? – спрашивает Тоби, глядя на отца.

– Нет, нельзя.

– Там ты найдешь утешение, – говорит Кэти, но глаза у нее бегают.

– Ты, может, и найдешь. Но не я.

– Поезжай как-нибудь со мной в город. Поприветствуешь нового директора Сент-Олбанс. И его жену.

– Я с ней не знакома.

– Зато с ним ты знакома. Томас Харгривс. Тот студент, который втерся в доверие к твоему мужу. Он женился в прошлом году. Или позапрошлом? – Кэти смотрит на меня так, будто я должна это знать. – Она кузина Дженни Райт. Из Гоффстауна. Я уверена, ты ее знаешь. Ада?

– Я ее не знаю.

– Тебя слишком долго не было. Скоро ты снова почувствуешь себя как дома. Правда, Лайонел?

– Встречайся с ними, если тебе надо. Я не поеду.

Я не стала добавлять, что ненавижу их, ненавижу Академию Сент-Олбанс. Книги Бенджамина и мои вещи бездушно выкинули из домика декана и прислали заботливое письмо, где обошлись почти без извинений. И Томас Харгривс – он вечно сидел у нас за столом, заявившись без приглашения, и вечно до ночи разглагольствовал с Бенджамином о сослагательном наклонении в латыни или морали того или иного учителя.

– Я с ними встречаться не буду.

* * *

Со стола убрали. Закончилась суматоха из-за пальто Тоби, Кэти наконец нашла свой платок, и они уехали в город. Я гляжу на дверь спальни, жду, когда дом переведет дыхание и успокоится. Но дом не замолкает. Он ворчит и стонет, скрипит и потрескивает. Алиса как-то сказала, что это лесные феи танцуют и ищут сладости.

Нет. Не так. Это я ей сказала. Сестра спряталась в шкафу, и никакими словами я не могла выманить ее оттуда. Даже когда заявила, что поймала королеву фей и заперла ее в клетке.

– Это просто дом, Алиса. Ты слышала его всю жизнь.

– Я его больше не слышу. Я не могу.

Она закричит. Я знала, что она непременно закричит, а мама дремала в комнате на другом конце коридора, уже очень больная. Я распахнула шкаф и залезла туда. Сжав кулаки, Алиса описывала ими большие круги; я прижала ее руки к телу.

– Я их не пущу, – сказала я. – Я тебя защищу.

Она прикусила губы. Я зажала ее рот рукой, чтобы она не кусалась.

– Давай я спою тебе песню, Алиса. Я спою тебе колыбельную, и все будет хорошо.

Мы с тобою будем спать,

Ангел – сон наш охранять.

Она перестала махать руками, вытянулась неподвижно, как доска, пятки босых ног упирались в стенку шкафа. Я легла рядом с ней. Намотала ее волосы на палец. Мне хотелось дернуть их. Слишком она взрослая, чтобы устраивать истерики, тринадцать лет, ее фигура уже приобрела женские формы, бондарь на нее заглядывался.

И все равно она закричала, обожгла мне руку горячим дыханием.

Я разворачиваюсь к окну, воспоминание отступает и прячется под кроватью. Корсет под ужасным черным платьем, словно кулак, сжимает невыносимую дневную жару, не отпуская ее, и я обливаюсь потом.

Снаружи так же жарко, но можно вытянуть руки и вдохнуть полной грудью. На заднем дворе цыплята клюют землю, с каждым шажком выпуская коготки и снова втягивая. Рыжие перышки из-за пыли не такие яркие. Как бы цыплята ни махали крыльями, ни выщипывали пыль, она никуда не девается. Они забираются на остатки теплицы, переваливаются через них, четыре столба так и стоят по углам, над обугленными досками, и черной сажей, и землей, исчезая в рогозе у края воды.

Почему теплицу не снесли? Ведь это опасно – странно, что Кэти позволила ей остаться. Эти осколки, и острые углы, и обещание приключений так привлекают маленьких мальчиков.

Как будто здесь два разных дома: внутри блеск парчи и соревнующихся друг с другом обоев, стеклянные козочки и розовощекие дети, кушетки, перетянутые жаккардом, и приставные столики из тигрового клена, а снаружи все аскетично и уже начинает гнить.

Я замечаю квадратик ткани, розовой и веселенькой, туго натянутой между треснувшим круглым фонарем и изогнутым полозом перевернутого кресла-качалки. Это кусок лоскутного одеяла. Я хватаю за уголок и вытягиваю его. Ткань перепачкана сажей. Узор все еще яркий: ситец и шотландка, круги и квадратики, кусочки старых платьев (Алисино, мое), краешек обожженного черного бархата от старого папиного сюртука.

Я прижимаю ткань к сердцу, словно это вызовет из небытия те дни, когда мы с Алисой подбирали лоскуты, когда ее пальцы теряли детскую неловкость, обретая уверенность молодой женщины. Когда мамины руки все еще были полными и она искусно шила, а мы втроем проводили долгие зимние вечера за разговорами о будущих мужьях да о том, что приготовить на десерт. Когда Алиса еще разговаривала.

Я сжимаю ткань в кулаке, отгоняю курицу и поворачиваю обратно к дому. Но я медлю, мне не хочется сидеть в удушающей жаре. Я прохожу мимо огорода во двор перед домом, щурюсь от внезапно ослепившего меня солнца. Вяз уже не защищает от его лучей, остался лишь толстый пень да пожухлая трава. На двери вялая тряпка из черного крепа.

И тут меня точно в живот ударили. Алиса не вернется. Она лежит в ящике в земле, куда не попадает свет, дающий силы. Я падаю на колени, хватаю грязь руками и не могу сдержать вопля, царапающего горло.

Сестра, где ты?

* * *

Конечно же, дилижанс приедет. Даже в воскресенье по крайней мере один должен ходить. Я ступаю в глубокую колею, смотрю назад, туда, где стоит дом, и дальше, на дорогу в Хэрроуборо. Я далеко ушла. Пыль мерцает, жар клубами поднимается от земли. В роще я замедляю шаги, я жажду тени, хоть недолгого отдыха от взглядов овец и жужжания насекомых.

Я не надела чепец, так и голову перегреть недолго. Расстегиваю воротник, обмахиваюсь платком, хотя он влажный от пота.

До меня доносится еле слышный звон металла и цоканье копыт. Раньоны, наверное, из церкви возвращаются, они живут через две фермы от нас и не откажутся подвезти меня.

Я промокаю платком шею. Приглаживаю волосы. Смотрю, как приближается телега, запряженная каурой клячей. Светлые волосы мистера Раньона словно паутина, он жует трубку с длинным черенком. Миссис Раньон сидит сзади, видно только, как подпрыгивает ее голубой чепец.

Мистер Раньон сбавляет ход и смотрит на меня.

Миссис Раньон прикладывает младенца к груди и наклоняет голову. Черты лица у нее грубые, только чепец их смягчает.

– Куда направляетесь? У вас все в порядке?

– Я ждала дилижанса.

– Гм.

Мистер Раньон глядит на жену, на дорогу позади. Сдвигает трубку во рту справа налево.

– По воскресеньям дилижансы не ходят.

– Мне дилижанс нужен, – говорю я. На губах мерзкий вкус соли. Я плачу. Я стою на Почтовой дороге в покрытой пылью одежде, держу в руках обугленный по краям лоскут ткани, от которого пахнет копотью.

– Садитесь позади с Эссой. Мы довезем вас до дома, а завтра будет дилижанс. Вы уж не сумлевайтесь.

Эсса похлопывает рукой по бортику телеги:

– Забирайтесь, познакомитесь с малышом.

– Я жду дилижанса.

– Залезайте. Нельзя здесь долго стоять, а то солнечный удар хватит, – ласково, нараспев бормочет она, будто со своим младенцем разговаривает. – Залезайте.

Она берет меня за руку, помогая забраться на задок, и притягивает к себе, так что мы ударяемся плечами, когда мистер Раньон разворачивается, а колеса телеги подпрыгивают на неровностях. У младенца густые черные волосы. Вытянув губы трубочкой, он пускает пузыри. Хватает маму за шаль, сжимает кулачок.

– Как его зовут?

– Фредерик Хирам.

Она три раза целует мальчика в макушку и так и сидит, опустив подбородок на его голову.

– Ваш брат рассказал нам новости.

– Бедняжка, – говорит мистер Раньон. – Хорошая была девушка.

– Но так оно лучше, – отвечает Эсса. – Лучше для нее.

Фредерик Хирам гулит и повизгивает.

– Тихо, миленький.

Я зажмуриваюсь, но так и вижу Алису, падающую с крыши. Открываю глаза и гляжу на череду полей, усыпанных белыми пятнышками-овцами. В траве скользит темный силуэт. Лиса.

Я машу лоскутной тряпкой:

– Не трогай!

Лиса вздрагивает и прячется под кустом ежевики, бросив на меня беззащитный взгляд. Ее желтые глаза почти прозрачные.

Старая кобыла выдыхает и трясет головой, роняя слюну вперемешку с мокрым сеном. Мальчик уже не гулит, а истошно вопит.

Личико у него синеет, миссис Раньон качает сына вверх-вниз.

– Какой же сильный у него голос.

– Это точно, – соглашается мистер Раньон, – это точно.

Фредерик Хирам замолкает, убаюканный тряской, его веки опускаются. Миссис Раньон похлопывает малыша по спине, искоса глядя на меня, щурится, защищаясь от дорожной пыли. Лицо у нее широкое и плоское, которое кажется еще больше под полями головного убора, и она покусывает сухую кожицу на нижней губе, не решаясь спросить, почему я брела по дороге в воскресенье.

Я едва сдерживаю смех. Может, сказать ей. Сказать, что я в Бродерс-хаус собралась. В сумасшедший дом. Может, она просто кивнет и опять похлопает Фредерика Хирама по спине. Может, посмотрит на меня странно – так, как раньше смотрели только на Алису.

А может, мальчик снова завопит, поэтому я молчу и смотрю на пастбища, пока мы не подъезжаем к дому. Мистер Раньон останавливает лошадь.

– Зайдете к нам? – спрашиваю я. – Я уверена, что Кэти…

Но слова застревают у меня в горле, словно треснувший камень. Я хватаюсь за бортик тележки. На обочине стоит Алиса, босая, в тонкой сорочке из хлопка. Она сцепила руки перед собой, длинные рыжие волосы, до пояса, разделены на прямой пробор. Розовые губы, россыпь веснушек, глаза цвета мха.

– Алиса.

Мистер Раньон спрыгивает с облучка, загораживая обзор, подходит к задку телеги и открывает калитку. Протягивает мозолистую руку, помогая мне спуститься.

А Алиса так и стоит, подол ее сорочки весь в черных пятнах, под ногтями земля, на шее смазанная грязь. Она смотрит на свои босые ноги, смотрит, как я спускаюсь с телеги, как мои ноги путаются в юбках. Я вся трясусь. Делаю шаг к ней.

– Передайте наши соболезнования, – говорит миссис Раньон. Она прикрывает голову Фредерика Хирама шалью, защищая его от жаркого солнца.

Ее супруг забирается на свое место.

Алисы на обочине больше нет.

Резкий порыв горячего ветра прижимает к земле сожженную солнцем траву, и овцы, блея, направляются в тень старого амбара. Густую тишину нарушает бренчание уздечки – лошадь затрясла головой.

– Наши соболезнования, – повторяет миссис Раньон. – Наши соболезнования.

* * *

Дорожка, по которой я иду к дому, все время извивается. Тоби смотрит из окна столовой, прижав ладони к стеклу. Он говорит, его губы шевелятся, он сосредоточенно сдвинул брови. Но смотрит он на меня. Продолжает говорить и смотрит на меня. Машет мне рукой, а я машу ему в ответ и поднимаюсь по лестнице.

Дверь распахнута, в коридоре прохладно. Тоби стоит в дверях столовой.

– Ш-ш-ш, – шепчет он.

Поднимает глаза к верху лестницы, затем берет меня за руку. Сжимает пухлые, липкие пальчики. Заводит меня в комнату и показывает на стул:

– Вот она.

Отпускает мою руку и с трудом отодвигает стул. Жестом показывает, чтобы я садилась. Треплет меня по плечу, когда я слушаюсь его.

Стул напротив зеркала. Креп сняли, свернули, положили на шкаф. Я гляжусь в посеребренное стекло. Маленький мальчик и некрасивая женщина с грязным пятном на щеке смотрят на меня. Его губы беззвучно шевелятся, я чувствую его горячее сладкое дыхание.

– Тоби.

Он щелкает зубами (единственный звук, исходящий из его рта) и барабанит пальцами по моему плечу.

– Тоби.

Меня тошнит. Нет. Я смахиваю его ладонь с плеча, хватаю его за руки. Он упирается бедрами мне в колени и смотрит на меня бесцветными глазами, его ресницы, такие длинные и изогнутые, поднимаются и опускаются.

Я трясу его. Сильно. Зову по имени. Он улыбается и поворачивается к двери.

Кэти выходит из-за угла. Какое буйство цветов она раскладывает на столе: золотарник, хризантемы, охапка астр.

– Разве они не… Тебе нехорошо?

– Жарко.

– Попроси у Сирши вазу, Тоби, – говорит Кэти, чмокнув мальчика в щеку. – И стакан воды для тети.

Мы остаемся вдвоем, и Кэти берет один цветок, чтобы оборвать листья со стебля. С него падает божья коровка, расправляет жесткие крылышки. Кэти вытягивает палец, ждет, пока божья коровка переползет ей на ладонь. Кэти улыбается мне, будто делится чудесным даром, и говорит:

– Смотри. Они приносят удачу. Оставим ее в доме.

Кэти стряхивает божью коровку на стол. Та приземляется на спину. Машет лапками, наконец переворачивается и в поисках безопасности уползает под широкий листок.

– Что же ты не попросила их зайти к нам?

– Я…

– Куда ты направлялась?

– Я ждала дилижанса.

– Он не ходит по воскресеньям.

На стебле капельками собирается млечный сок. Кэти проводит по стеблю большим пальцем и оглядывается по сторонам в поисках тряпки или полотенца, чтобы вытереть руку. Но видит только черный креп.

– И зачем?

– Мне нужен сундук Алисы.

– Не сомневаюсь, лечебница отправит его тебе.

– У меня есть вопросы к доктору Мэйхему. Как Алиса вообще попала на крышу?

– Ты не найдешь утешения.

– Я не ищу утешения, – говорю я и поднимаюсь, ухватившись за край стола. – Я просто хочу знать правду.

Но Кэти меня не слушает, она перебирает цветы, на ее лбу – одна-единственная морщина.

– Она не знала душевного покоя. Никогда… Что толку тревожить мертвецов? Это ничего не изменит. Совсем ничего.

Глава 5

Но мертвецы тревожат меня. Третью ночь подряд все тот же сон.

Я стою в спальне на верхнем этаже дома, который мы заняли под госпиталь. Стены фиолетовые, зеленые шторы будто заржавели, потому что подвязывали их окровавленными руками. На докторе Ролингсе прорезиненный фартук. Он подзывает меня пальцем:

– Закрой им глаза.

Но здесь сотни солдат, их так много, вереница коек тянется на целую милю.

– Не могу.

– Надо.

Я склоняюсь к первому мужчине. Кладу руку ему на лоб, провожу ладонью по векам.

– Прощай, – шепчу я.

Следующий, следующий, следующий. Глаза голубые и зеленые, пустые глазницы и мутные бельма.

– Не могу.

Алиса стоит на коленях перед безжизненным телом без рук и ног, закрывая покойнику глаза. На шее у нее болтается медальон.

– Зачем ты здесь? – спрашиваю я.

Она поднимает на меня взгляд. Изо рта ее выбирается цикада, массивная красновато-бурая голова опущена, насекомое ползет по нижней губе Алисы, прозрачные крылья раскрываются, шелестя, как папиросная бумага.

Я просыпаюсь на сбившихся в ком простынях, воздух в комнате затхлый. Обои возле кровати морщатся и пузырятся. Я прижимаю к ним палец, чтобы разгладить, но это не помогает. Кто-то стучит в дверь.

Тоби дышит ртом, стараясь не шуметь. Если он так привык, придется отвыкать.

– Я не в настроении, – говорю я. – Если тебе что-то нужно, попроси у Сирши.

Ручка поворачивается направо и налево. Замирает.

– Ты меня слышал?

– Да.

– Тогда надо отвечать «да». И «извини».

– Да, тетя. Извини.

Но он не уходит. Все еще стоит по ту сторону двери, я вижу носки его ботинок.

– Тоби?

Он просовывает под дверь перо сойки. Иссиня-черное, с белым кончиком.

Алиса приносила домой сокровища – семена и крапиву; пух одуванчиков и чертополох застревали у нее в волосах, в складках юбок, цеплялись за тонкие волоски на руках, словно растрепанное облако. Грязь под ногтями, ладони в песке. Деревья вокруг пруда несли свидетельства о ней, а она – о деревьях: инициалы на стволах, безделушка, или катушка, или обрывок кружева, спрятанные в щели, которые она сама же и вырезала. Иногда на ее корсаже или юбке не хватало пуговицы. В другой раз пропадала шпилька. Но никто их не воровал. Вместо пуговицы и шпильки – желудь. Прутик с краснеющим листиком. Бутон весеннего ириса. Черное перо с белым кончиком голубой сойки.

– Спасибо, – говорю я.

– Пожалуйста.

Пожалуйста, сказала Алиса. И голос у нее звенел, как колокольчики.

* * *

Портрет Бенджамина передвинули. Я вышла на кухню за кофе, а когда вернулась, не нашла его на прежнем месте. Он стоял на каминной полке, а теперь на подоконнике. Сирша прибирала и не вернула вещи на место. Мой дневник переехал с прикроватной тумбочки на письменный стол. Дверца шкафа распахнута.

Я закрываю дверцу, ставлю портрет на место, а шелковую закладку перекладываю на чистую страницу дневника.

– Сирша!

Я слышу, как она ходит туда-сюда в прихожей, хрипло повторяя одну и ту же мелодию.

– Сирша!

Пение прекращается. Она выходит в коридор и заглядывает в столовую, потом в мою комнату. Жует нижнюю губу.

– Вы меня звали?

– Звала. Я…

Сирша проводит тряпкой по двери. Она постарела. Уже слишком стара для этой работы. Слишком стара, чтобы отчитывать ее за такую ерунду, как переставленный портрет. По крайней мере, он у меня есть.

– Вам нехорошо, мисси?

– Нет. Нет. Я…

Я ковыряю дверной косяк большим пальцем, отдираю краешек обоев. Крошечные буковки, выведенные карандашом вдоль шва. Отметки обойщика.

– Спасибо, что прибрала у меня в комнате. Но я хочу сама наводить здесь порядок.

Она будто что-то пережевывает.

– Вы, значит, у нас насовсем останетесь?

– Не знаю. – Я развожу руками, пожимаю плечами и жду, когда она отвернется. – Не знаю.

– Ну лады тогда, – говорит она и намеревается уйти.

– Сирша.

– А?

– Что Алиса натворила?

Она останавливается. Хлопает тряпкой по бедру, потом складывает ее и засовывает в карман фартука.

– Сирша.

– Чуть ребенка не угробила, вот что. Если бы миссус их не нашла, кто знает, что было бы.

– Но почему?

– Не мне об этом говорить.

– Ты же ее знала, Сирша. Она бы никогда…

Но она поднимает руку, останавливая меня, и возвращается в прихожую.

* * *

Позже я нахожу Кэти и Тоби в поле. Один тюк сена с мишенью, нарисованной желтыми, красными и синими кругами, они поставили у старого амбара, другой поближе. Дистанция для новичка. Овцы, обычно прохлаждающиеся в тени амбара, подошли к каменной стене, выходящей на дорогу в сторону дома; некоторые разлеглись на солнышке, другие, пристроив головы на осыпающуюся ограду, глядят в никуда.

На Кэти открытый жилет, просторная рубашка заправлена в юбки. Рукава она закатала до локтя. Волосы распустила и подвязала лентой. Она вкладывает лук в руки мальчика:

– Носом к тетиве, Тоби.

Наклоняется, прицеливаясь вместе с ним, поправляет положение его локтя. Потом делает шаг назад и стоит, руки в боки, глядя, как стрела описывает дугу и падает на землю.

– Что же, неплохо, – говорит Кэти.

– Пусть тетя поиграет с нами.

– Мне бы хотелось, чтобы Сирша не заходила в мою комнату.

– Как пожелаешь. Это твоя комната.

– Сундук Алисы так и не доставили. Прошло уже четыре дня. Мне нужны ее вещи.

– Что ты так беспокоишься? Может, стрельба из лука тебя отвлечет?

– Кэти…

– Постой. Еще одна попытка, Тоби.

У ног Тоби – одна-единственная стрела. Он наклоняется за ней, и лук поворачивается и падает.

– Он слишком большой. Это Лидия из него стреляла?

Кэти пожимает плечами.

– Хочешь собственный лук и стрелы, Тоби? – говорит она, глядя на меня через плечо. – Можем поехать в город.

Тоби прищуривается на Кэти, сует руки в карманы и раскачивается с пятки на носок. Пустой колчан у него на боку болтается и бьет по бедру. Кэти поднимает лук и протягивает его мальчику.

– Я и забыла, как это весело. Мы не стреляли с тех пор, как… ну…

Она качает головой.

– Тетя у тебя великолепно стреляет, Тоби. Ты знаешь, что она выигрывала турнир в Академии миссис Браун пять лет подряд?

– Это неправда.

– Выигрывала, выигрывала.

Отставив ногу, Кэти хватает стрелу и натягивает тетиву, целясь в дальний стог. Стрела с глухим стуком вонзается в цель, перья дрожат на фоне желтого яблочка.

– А потом выиграла я.

Тоби смотрит на нее и хмурится. Цепляется за ее ногу.

– Пусти.

Он качает головой.

– Иди собирай стрелы.

Она треплет его по волосам, хватает за плечи и отталкивает:

– Тоби. Отпусти.

Он делает шаг назад, идет зигзагами между стрелами, выдергивает застрявшие в земле и складывает в колчан. На полпути к дальнему стогу садится на корточки, тыкает в траву и поднимает на кончике стрелы панцирь цикады. Сбрасывает его щелчком и идет к амбару.

– Это Лидия лучше всех стреляла из лука, – говорю я. – Она выигрывала турниры. А не я. Я ушла посреди семестра. Надо было ухаживать за мамой. И за Алисой присматривать. Ты это знаешь.

– Но он не помнит Лидию. Так что легче сказать, что побеждала ты. Меньше вопросов.

Она распускает ленту в волосах, расчесывает локоны пальцами и, глядя на Тоби, снова завязывает бант.

– Я любила Лидию. Но если я скажу ему это, он попросит рассказать что-нибудь еще. А я не хочу ничего рассказывать.

– Он должен знать о ней. Необязательно рассказывать, что она утонула, я понимаю, что ты не хочешь говорить об этом, но…

– Нет, – говорит она, склонив голову и глядя на меня. На солнечном свету глаза у нее темнеют, точно агат. – Теперь я его мать. Будь у тебя ребенок, ты бы поняла.

– Я не хочу, чтобы Сирша заходила в мою комнату. Вещи не на своих местах.

– Хорошо.

– И хоть у меня нет ребенка, я знаю, что Тоби не надо врать. Лидия его мать, и она его любила. Он должен это знать.

– Разве недостаточно, что он потерял Алису? Разве этого недостаточно для маленького мальчика?

Она проводит рукой по затылку и поворачивается, наблюдая за Тоби. Он машет ей, в руке у него зажата стрела.

– У меня не может быть детей, – говорит она, ковыряя кожаный ремешок, обернутый вокруг рукоятки лука, и пожимает плечами. – А у тебя могли быть, но ты решила иначе.

– Моя сестра…

– Твоя сестра не была ребенком. Кем только она ни была, но точно не ребенком.

– Как она забралась на крышу того дома?

Тяжело вздохнув, Кэти идет за другим луком.

– И в самом деле – как?

– Я хочу это знать.

– Ты замечаешь, что ни разу не заговорила о муже? И где он сгинул? В болоте? На поле битвы? Пуля его сгубила? Выстрел из винтовки? Дизентерия? Похоронила ли его по-христиански какая-нибудь другая женщина? Господи, ты вообще когда-нибудь закажешь ему памятник?

– Молчи.

– Слишком много потерь мы пережили, Мэрион. Нужно отпустить их и держаться за живых.

Мы с Бенджамином поженились удобства ради. Он заведовал кафедрой латыни (ему прочили должность директора академии) и подыскивал себе жену. Мой отец не мог дождаться, когда я выйду замуж и заберу Алису к себе. Алиса, «счастливая случайность», которую он баловал в детстве, стала смущать его, когда выросла и когда странности превратились в привычки. Как объяснить немую дочь? Дочь, которая замирает ни с того ни с сего и хлещет себя рукой по лицу, и не один раз, а шесть, всегда шесть, и только потом продолжает свой путь? Дочь, которая по утрам бьется головой об стену, а днем рисует изысканные миниатюры цветов в подарок?

Наши пути пересеклись в библиотеке Академии Сент-Олбанс, где книг было в пять раз больше, чем у миссис Браун. Алиса хотела книгу по астрономии. А у меня таких не было, не было и образования, чтобы давать ей уроки по этому предмету. Я уже много лет назад окончила школу миссис Браун, и музыка и литература волновали меня больше, чем звезды. Я подошла к стойке, потому что дальше женщин не пускали, написала свою просьбу на листке бумаги и стала ждать возвращения библиотекаря. Дверь за моей спиной распахнулась, и в комнату ворвались сухие листья и морозный воздух. На пороге стоял Бенджамин, от него пахло затхлыми книгами и кожаным портфелем.

– Мы с вами уже встречались, – сказал он.

Его подстриженная борода еще не совсем поседела, и он знал, что меня восхитят его высокие скулы и мужественный подбородок, поэтому, как актер, позировал в луче солнечного света. Я засмеялась и прижала кулак к губам, чтобы скрыть это.

– Почему вы смеетесь?

– Я не смеюсь.

– Смеетесь.

Бенджамин откашлялся и посмотрел на стеллажи за стойкой.

– Мистера Элиота никогда нет, если он нужен. – Потом взглянул на бумажку, которую я так и держала в руке. – Что вы ищете?

– Книгу. Для сестры. Она больна… я ищу для нее книгу по астрономии.

– Повезло вашей сестре. У нас есть из чего выбрать. – Прижал свои книги к груди и кивнул: – Идите за мной.

Пальто с лоснящимися рукавами натянулось на его широкой спине. Внезапно появился библиотекарь и яростно заморгал, заметив меня среди стеллажей, но Бенджамин отмахнулся от него.

– Эта молодая женщина… как вас зовут?

– Мэрион. Мэрион Сноу.

– Мисс Мэрион Сноу нужна книга, мистер Элиот. Рассуждение о бесконечности Вселенной. Такая книга у нас есть, – сказал он, продвигаясь между рядами. – Я вас встречал в читальне по средам. На прошлой неделе было особенно дождливо, не правда ли? Трактат о кукурузе. Кукурузе! Мы тут задыхаемся из-за странного пристрастия наших южных братьев к рабству, а нам присылают трактат о кукурузе.

Он оглянулся на меня и, подмигнув, продолжил:

– Не то чтобы у этого предмета не было своих достоинств, если вы находите, что у него есть достоинства.

– Свиньям без кукурузы никак не обойтись.

– О, безусловно, мисс Сноу. Именно так.

Он остановился до того внезапно, что его сумка качнулась и ударила меня в грудь. Достал толстый том с верхней полки и сказал:

– Вот. Это сложная книга. С формулами. Ваша сестра хорошо знает математику?

– Да, она…

– Потому что я нет. Но я великолепно знаю латынь. Так что она может воспользоваться моими уроками.

Он приходил к нам домой утром по вторникам, точный, как часы. Я сидела с ним в гостиной, а Алиса украдкой наблюдала за нами с верхней площадки. Не могу отрицать: я ждала каждого вторника и меня раздражало, что часы тикают так медленно. Голос у него был выразительный. Глаза – еще выразительнее.

– Вот превосходное изображение Нептуна, мисс Сноу, – сказал он однажды, извернувшись в кресле, чтобы его было слышно в коридоре. – Оставлю книгу открытой на этой странице.

– Вы нас балуете, – ответила я.

Он повернулся ко мне и произнес:

– Я хочу жениться на вас.

Комната загудела. Мои щеки горели. Алиса спустилась на две ступеньки и остановилась, когда скрипнула половица.

– Ваш отец дал согласие.

– Но почему я?

– Вы не жеманница. Ни разу не слышал, чтобы вы жаловались. По вопросу рабства мы единодушны.

Бенджамин набил трубку – я помню, что табак не занялся от спички, и он бросил ее на тарелку, стоявшую на столике. Но промахнулся, и спичка упала на ковер, оставив черное пятно, которое не удалось отчистить.

– И я хочу жениться на вас, мисс Сноу.

– Я не хочу замуж.

– Все женщины хотят замуж.

– Это неправда.

Я сдвигаюсь к краю стула, обхватив колени руками.

– Чего же тогда вы хотите?

Из окна видна темная изгородь и белая линия перекрестка. На дорожке лежит пятнистая тень от большого дерева.

– Я хочу…

Но все, что мне удается представить, – это бесконечное поле и я, глядящая на саму себя с изогнутого края горизонта. Желтые цветы по колено.

– Быть самой собой.

– Но у вас есть Алиса, – сказал он, поднимая палец. – А я согласился на Алису. Она будет жить с нами.

Так что мы с Алисой переехали. Домик был совсем небольшой, мы путались друг у друга под ногами. Я при любой возможности избегала супружеского ложа. Я не хотела ребенка. Мне хватило ухода за матерью и теперь за Алисой. Я не могла себе представить, как можно хотеть ребенка, который будет дергать меня за юбку и требовать, чтобы я делала все, что ему нужно. К Рождеству первого года Бенджамин не обращал внимания на Алису. Ко второму Рождеству – на меня. Мы все реже ездили в Тюри. Свадьба Лайонела. Крестины Тоби. Похороны отца. Один летний день.

– Ты эгоистка, – сказал он. – Уклоняешься от супружеских обязанностей. Но для нее ты, конечно же, все делаешь. Все для Алисы.

Глава 6

Тюри, 10 августа

Доктор Мэйхью,

Я хочу встретиться с Вами, чтобы обсудить несоблюдение правил в Бродерс-хаус, которое стало непосредственной причиной смерти моей сестры. Я также требую полного отчета о ее лечении и эффективности каждой из процедур. Это поможет развеять мои опасения, и в таком случае я не буду подавать более формальную жалобу.

Я посещу Вас в эту среду в десять утра. Прошу Вас ответить, если это время Вам неудобно, в ином случае встреча состоится в указанное время.

Мэрион Сноу-Эбботт

Я кладу перо возле чернильницы, прижимаю пресс-папье к бумаге.

Их объяснение никуда не годится. Не объясняет бедного, истерзанного тела Алисы. Будто что-то кусает и царапает мои мысли. Я гляжу из окошка на пруд, слежу за стрекозой, которая ищет добычу над искрящейся водой. Солнце клонится к закату, последние лучи пробиваются между стволами деревьев, стрекоза то изумрудная, то черная. Она поднимается и ныряет вниз, зависает в воздухе и ждет. Терпеливая и осторожная.

Я складываю письмо, открываю ящик стола, достаю кошелек. Осталось несколько купюр, которые принадлежат только мне. Я убираю письмо и деньги в вязаный ридикюль и пристегиваю его к поясу.

Кэти сидит у секретера в гостиной. Она сняла свой костюм для стрельбы из лука и корпит над бухгалтерскими книгами. Тоби сидит в кресле и бьет пяткой по ноге, глядя на меня.

– Я в Тюри, – говорю я. – Надо письмо отправить.

– Можно мне с тобой? – спрашивает Тоби.

– Зачем?

– Я тебе мороженого куплю. – Он оттягивает губу пальцем, стучит ногтем по зубу и поясняет: – У меня есть деньги. А ты очень грустная. От мороженого радостно.

– Ну, я…

Он торжественно кивает.

Кэти барабанит карандашом по подбородку, поворачивается к нам. Указывает кончиком карандаша на гроссбух и кидает его на кучу счетов.

– Иди сюда, – говорит она Тоби, притягивает его к груди и легонько целует в макушку. – Как мило с твоей стороны подумать о тете.

Он отталкивается от ее бедер, извивается, потом чмокает в щеку и говорит:

– Отпусти.

Она кладет руки ему на плечи:

– Ты уже слишком большой для поцелуев?

– Я куплю тете мороженое.

– Отличная идея.

Кэти ловит мой взгляд и говорит:

– Пойдемте все вместе. Мне не помешает прогуляться.

– Ты уверена? Ты вроде бы занята и…

– Это просто счета. Никуда они не денутся…

Она кидает гроссбух на бумаги и отпихивает все к дальнему краю стола.

– Мороженое и, может быть, посмотрим на новые шляпки у миссис Эммет. То что нужно.

Быстрым движением она закрывает секретер на ключ.

* * *

Тоби бежит впереди нас, полы его коричневого поплинового сюртучка развеваются. Он нашел длинную палку и раскручивает ее над головой, словно меч. Наши зонтики только украшают, но не защищают от солнца. Кэти обмахивает лицо веером. Ее щеки и шея побагровели. Серо-горчичное платье из шотландки слишком плотное для такой погоды. Наши юбки качаются при ходьбе, поднимая клубы пыли.

– Мороженое в городе. Знаешь, мы могли бы наколоть целую миску льда, у нас же ледник.

Прищурившись, Кэти смотрит на незасеянные поля на ферме Хамфри за кленовыми деревьями. Окна дома черные. Два сына вдовы Хамфри отдали свои жизни в одном из первых сражений. Спотсильвания. На двери так и висит черный бант. Вдова выходит из амбара и, направляясь к курятнику, поднимает руку в знак приветствия. Мы также приветствуем ее. Кэти снова обмахивается веером.

– Ей бы в город переехать. Было бы легче.

– По-твоему, она оставит землю, где родились ее мальчики?

– Она же получает за них пенсию.

– Недостаточно, чтобы отказаться от всего этого. Пенсии едва на еду хватает. Я отдаю тебе пенсию за Бенджамина. Ты же ведешь счета.

– Что ты такая резкая?

– А ты что глупости говоришь?

Я оттягиваю воротник платья. Кружево рвется – невзначай зацепила ногтем.

– Зайду на неделе, узнаю, нужна ли ей помощь.

Тоби тыкает палкой в твердую землю, давит панцири цикад – они устилают землю, прилипли к каменному забору, коре деревьев. Кэти берет меня под руку, подталкивает плечом. Будто мы подруги, будто воспоминания о Лидии можно отбросить в сторону, в траву. Она моргает, взглянув на меня, она знает, что я считаю ее узурпаторшей. Возможно, мне не стоит судить ее так строго. Наоборот, надо выразить признательность за то, что она (с такой легкостью, с такой радостью) бросилась на помощь Лайонелу и Тоби. «Я позабочусь об этой маленькой семье, – написала она вскоре после похорон Лидии. – Продолжай свое благородное дело».

– Извини, – говорю я. – Жарко. Ты знаешь, что меня это утомляет.

– Я тебя прощаю.

Она поворачивает зонтик к солнцу, так что цветочный узор кружева повторяется на дорожке. Выглядывает из-под рюши и спиц и говорит:

– Надо было шляпку надеть.

– Можешь купить шляпку у миссис Эммет.

Она пожимает плечами, веер свисает с руки.

– И тебе новая шляпка не помешает. Но соломенная тебе идет. Хоть она и черная.

Деревья редеют, оставляя грунтовую дорогу беззащитной перед солнцем. Вдоль дороги обшитые досками дома, между ними на веревках сушится одежда. Нижние юбки, и рубашки, и детские платьица. У столба – пока пустая плетеная корзинка для белья. Справа – бутылочно-зеленый пруд при лесопилке. Дом Терренса Маркама отражается в воде, точно белый камень. Отражение такое четкое, что кажется – можно наступить на него и скользить до самой лесопилки на том берегу. Вода переливается через ворота мельницы в канал, обдавая нас холодными мелкими брызгами.

– Здесь ничто не меняется.

– Станцию построили в Хэрроуборо. А промышленность идет за железкой.

Конгрегационалистская церковь[5] сияюще-белая, а дверь черная, будто церковь знает, что души людей черно-белые. Каурый конь свесил голову из стойла на почтовой станции. Посмотрев на ступеньки церкви, он покачал головой и заржал.

Мы останавливаемся у магазина всякой всячины, где на крылечке и лестнице выставлены оловянные бачки, грабли и плуг. Магазинчик миссис Эммет расположен по соседству. Темно-серый кот со свалявшейся шерстью устроился в тени стиральной доски. Прошипев на Тоби, он тянется головой к его ладони.

– Не трогай его, – говорит Кэти, подбегая к Тоби, и хватает его за руку. – Теперь придется тебе руки мыть.

Она тащит его к колонке у магазина, засовывает руки под кран и давит на рычаг, пока из крана не начинает изрыгаться вода.

– Такие мерзкие животные разносят смертельную заразу. Ты же не хочешь умереть от нее, правда?

Я поднимаю палку, которую мальчик бросил ради несчастного кота, подхожу к ним. Лицо у Тоби побагровело, лишь губы бледные.

– Только давай без истерик, – говорит Кэти, отходя от колонки и стряхивая воду с юбки. – Ты же знаешь, что тогда бывает.

Он моргает. Прижимает руки к бокам, шевелит пальцами.

– Я не буду капризничать.

– Хорошо. – Кэти улыбается и берет его за руку. – Положи палку, Мэрион. Она ему не нужна.

Тоби тащится за Кэти, ждет на площадке, пока она открывает сетчатую дверь.

– Заходи, – говорит она, придерживая дверь, и смотрит на меня: – А ты не зайдешь?

– Подожду здесь.

До почтового отделения всего две двери по коридору, и я быстро отправляю письмо. В сквере напротив три женщины стоят рядышком, так что их шляпки соприкасаются, женщины разбредаются, показывают на что-то в траве. Одна поднимает треугольный знак и втыкает его то туда, то сюда, прикусывает губу, кивает и перебегает с места на место, повинуясь указующим жестам. В одном месте знак остается достаточно долго, и я успеваю прочитать: «В память о наших братьях: здесь будет установлен Памятник павшим воинам, пожертвования собирает Оринда Флауэрс».

Я вздрагиваю, услышав голос Кэти:

– Они хотят установить памятник и фонтан. Держи.

Она протягивает мне рожок из вощеной бумаги с лимонным мороженым и откусывает маленький кусочек от своего. Натягивает на лицо улыбку и машет рукой. Женщины смотрят на нее, но никто не подходит ближе; они снова сбиваются в кучу и указывают на землю.

– Даже если бы я за все это заплатила, они вели бы себя точно так же, – говорит Кэти и откусывает еще кусочек. Поворачивается ко мне, изучая меня своими темными глазами. – Давай сядем за столик у окна. Можем посмотреть, как эти клуши кудахчут по поводу своего памятничка. А ты расскажешь, что за письмо отправила. Ты такая скрытная.

– Вовсе нет. Я попросила доктора Мэйхью встретиться со мной.

– Зачем? Ничего уже не поделаешь, Мэрион. Ничего не поделаешь, только сундук остался. Могла бы просто попросить прислать его.

– Но я не согласна. Ты видела ее, Кэти…

– Да. И не могу забыть.

Взгляд ее возвращается к универсальному магазину на площади. Сводит плечи, будто на ней броня.

Я вслед за ней сажусь за стол, Тоби болтает ногами и пинает меня. Кэти сердито смотрит в окно. О мороженом она забыла, оно тает и капает с бумаги, стекает по ее пальцам.

Усмехнувшись, она задирает подбородок:

– Что это за поклонение мертвым.

Тоби роняет мороженое на деревянный пол. Кэти цыкает и наклоняется убрать его. Ее мороженое капает на юбку, темные круглые капли сахарной воды. Кэти трет ткань салфеткой, предоставив мне убирать за Тоби.

– Только давай без истерик, – говорит он, явно изображая Кэти. – Без капризов.

Кэти растерла каплю в длинные полосы. Она переводит взгляд на окно.

– Вот запру тебя в леднике с пауками, – говорит Тоби.

Он колотит по своему стулу и ожесточенно болтает ногами. Разевает рот и клацает зубами.

– Тоби, – говорю я, – потише.

– Они покусают тебя за пятки, свяжут всю.

Кэти сжимает кулаки:

– Замолчи!

Она хватает его за руку, рывком заставляет подняться и прижимает лицом к юбке, пока пробирается к двери и спускается по ступенькам. Я беру ее зонтик и спешу следом, пытаясь ухватить ее за рукав. Но Кэти почти бежит по дороге, крепко вжав лицо мальчика себе в бедро.

– Перестань, Кэти.

– Гадкий мальчишка.

Говорит она сквозь зубы, слова вырываются резко, раздраженно. Тоби обмяк. Он выскальзывает из ее хватки и неожиданно падает в пыль. Кэти продолжает нестись вперед, отступает только перед телегой, груженной бревнами.

Я протягиваю Тоби руку, но он вздрагивает и отшатывается.

– Вставай.

Он скребет землю пальцами. Кэти разворачивается и быстрыми шагами возвращается.

– Я стараюсь. Давайте все пожалеем друг друга?

Он вдыхает и выдыхает. Три раза. Потом, опираясь на руку, встает. Взгляда от земли так и не отрывает. Не сопротивляется, когда она берет его за руку.

Щеки у него в красных пятнах.

– Ну вот. Угостились мороженым.

Глава 7

Доктор Мэйхью согласился на встречу. А Кэти сказала, что поедет вместе со мной.

– Думаю, так будет лучше, – сказала она, завязывая ленточки шелкового капора.

Капор розовый, с кружевной отделкой. В наряде пышности больше, чем пользы. Зато честно. Кэти не носит траура.

– Тоби побудет с Сиршей.

Она берет вожжи и понукает кобылу в яблоках.

* * *

В зале для посетителей Бродерс-хаус, кроме нас, никого нет. Мы вдвоем сидим на лавке. Здесь очень уютно: все кремовое и голубое. У стен нарядные большие вазы с длинными изогнутыми папоротниками и буйными цветами из сада при лечебнице. Люстры из стекла с морозным узором так элегантны, в их хрустальных бусинах отражается свет. Большие окна напротив входа открыты, чтобы продувал сквозняк. На окнах не решетки, а затейливые изогнутые конструкции. На полу змеятся их тени в форме цветов, и трав, и птиц. Я едва помню эту часть лечебницы и ее вежливое притворство. Но кирпич и вонь от плесени подвала впечатались в мою память.

Эконом с длинными, седеющими бакенбардами взгромоздился на табурет за стойкой. На нем безупречный черный сюртук. Он сказал, что его зовут Нортрап, слабо пожал нам руки и указал на лавку, пробормотав, что очень нам сочувствует. Он переворачивает страницы своего журнала, и каждый шорох, каждый скрип пера прокатывается долгим эхом в этой комнате с высокими потолками. Он смотрит на меня и моргает.

Кэти отрывается от своего рукоделия. Оборачивает свободную нитку вокруг пальца и снова распускает ее.

– Я нашла, что доктора здесь очень заботливы. Они не безразличны к пациентам.

– Значит, ты все-таки навещала ее?

Она вспыхивает. Склоняется к своим кружевам, сосредоточенно кусает губу, наматывая нить цвета слоновой кости на челнок. Она плетет снежинку.

– Я не бессердечная.

– Как часто?

Пальцы Кэти замирают, не довязав узел. Нахмурившись, она качает головой, зажимает петли, но бросает кружево на колени.

– Пока она не отказалась видеть меня.

Я слышу голоса наверху широкой лестницы. Голоса звучат приглушенно, двери по обе стороны площадки закрыты. Но время от времени одна из них открывается и вырываются голоса, сопровождая медсестру в подрагивающем чепце, санитара, поправляющего рукава, смотрительницу, катящую металлический поднос. Резкий звук, бормотание, лепет, удар.

Сверху хлопает дверь, и что-то – жестяная кастрюля или ведро – бьется об стену. Я смотрю на потолок, и мистер Нортрап тоже, мы отслеживаем тяжелые шаги, которые вдруг замирают.

– Сколько еще ждать? – спрашиваю я. У меня подрагивают руки. Я обвиваю ремешок ридикюля вокруг ладони, стискиваю пальцы.

Хмурясь, Нортрап достает карманные часы.

– Доктор Мэйхью на обходе. Вы пришли в неприемные часы.

Я откидываюсь к спинке лавки, но деревянная скамья не предназначена для отдыха. Мне приходится наклониться вперед, и край корсета впивается в бедренные косточки.

Остается только ждать. Смотреть, как человек напротив меня пишет в своем журнале.

– А пациенты здесь проходят?

Он откладывает перо. Смотрит на меня черными, как ночь, глазами и отвечает:

– Это вестибюль.

– Это я вижу.

– Для посетителей. Таких, как вы.

Где же тогда Алиса вошла? С одним сундуком и неподъемным грузом лжи Лайонела? В четырнадцать лет Алиса перестала разговаривать. Только вот болтала о новорожденном черном теленке, а на следующий день замолчала. Неделя прошла, и год, а она все молчала – остался лишь наш особый язык знаков и жестов. Как же она делилась своими переживаниями и страхами?

Дышать все тяжелее. Я вскакиваю, подхожу к входной двери, поворачиваюсь к эконому:

– А где принимают пациентов?

– Миссис Эбботт…

Он поднимает руку, на его лице застыло любезное выражение.

– Значит, где-то в глубине дома.

Там, за лестницей, круглое стеклянное окошечко врезано в дверь, а за ней – подвал и морг.

– А. Миссис Эбботт. Миссис Сноу.

Повернувшись, я обнаруживаю прямо перед собой высокого мужчину, он стоит слишком близко, и я вынуждена смотреть на него, запрокинув голову.

– Доктор Мэйхью?

– Да. Собственной персоной.

Голос у него сахарно-медовый. Он держит под мышкой блокнот, теребя его уголок. Волосы густые, с проседью, но буйные бакенбарды черные. Я не могу определить его возраст. Серые глаза глубоко посажены, над ними тяжелые брови. Он повидал жизнь: морщинки в уголках глаз, похоже, и от душевной боли, и от смеха. Его взгляд мечется туда-сюда, он наставляет длинный подбородок на меня.

– Я не слышала, как вы подошли.

– Мягкие подошвы. Так лучше для пациентов, – говорит он, и тонкие губы изображают улыбку. – Я знаю, зачем вы пришли.

Он протягивает руку. Я не пожимаю ее. Он опускает руку.

– Доктор Мэйхью, – подает голос Кэти, – моя золовка нуждается в утешении.

– И она получит его, – говорит он и движением ладони показывает на дверь справа: – Давайте побеседуем.

Стены в кабинете Лемюэля Мэйхью оштукатурены и желтоватые от дыма. Стены голые, только за письменным столом висит большой плакат. Рисунок тушью: голова человека разделена на френологические доли, а на шее выведена фраза «Познай самого себя». На широком подоконнике папоротник в горшке.

Мэйхью устраивается в кресле, откидывается назад. Пружины скрипят. Он складывает пальцы домиком и постукивает ими по губам.

– Я так же безутешен, как и вы.

– Вот как?

– Любая смерть – это трагедия. Но я рад, что вы пришли, теперь я могу лично поделиться с вами новостями. Мы провели тщательное расследование. Все правила соблюдались.

– Тогда как же она забралась на крышу?

– На крышу…

Я перебираю пальцами по подушке кресла.

– Вы за нее отвечали. Вы должны знать, как она попала на крышу. Раз уж провели расследование.

– Да, я знаю. Это…

Он пожимает плечами, тянется через бумаги на столе, отодвигает в сторону пепельницу, используемую в качестве пресс-папье, и раскрывает папку.

– Ммм. Как жаль. Мы, конечно же, пытались уберечь вас.

– Уберечь от чего?

– Эти отчеты доступны обществу, миссис Эбботт. Мы должны сообщать о происшествиях в лечебнице попечительскому совету. – Колесики его кресла елозят туда-сюда по деревянному полу. – А также семье. Мисс Сноу страдала психическим расстройством.

– Я хотела бы посмотреть.

– Посмотреть что?

– Крышу. Ее комнату. Медицинскую карту.

– Отчет о ее смерти посмотреть можно. Но записи о лечении конфиденциальны.

– Объясните, почему моя сестра умерла.

Он выдыхает через нос, закрывает папку.

– По словам вашего брата, вы были медсестрой в ходе военного конфликта. Вы все еще медсестра?

– Нет.

– Значит, отдали долг правому делу.

– Доктор Мэйхью…

– Вы помните, как некоторые из ваших пациентов кричали всю ночь после битвы? «Взять высоту!» или «Бей их!». Снова и снова этот жалобный крик.

– Какое отношение это имеет к Алисе?

– После их смерти вы писали родственникам погибших об этих ночах? Думаю, нет. Думаю, утешая родителей, вы писали, что их сын умер спокойно.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Я о том, что ночи вашей сестры были так же ужасны. И думаю, она очень хотела, чтобы они прекратились.

Я сглатываю. Будто камень глотаю. Или правду.

– И поэтому она спрыгнула с крыши.

– Да.

Три этажа. Четыре, если считать конек крыши.

– Почему? Как?

Его ладонь скользит по бумагам. Лист сминается, и доктор тщетно пытается разгладить его ладонью.

– Думаю, если человек хочет… покончить с собой, он всегда найдет способ. – Он касается своего носа, чуть сбоку, будто дает понять, что у нас общая тайна. – Я никогда не напишу о самоубийстве в ее карте.

– Но это не так. – У меня прерывается дыхание, я глотаю воздух ртом. – Она бы этого не сделала.

Кэти кладет руку мне на запястье. Сжимает, когда я пытаюсь вырваться.

– Доктор, очень любезно с вашей стороны не предавать эту информацию огласке. И так сердце разрывается от произошедшего.

Вывернув руку, я освобождаюсь от ладони Кэти.

– У нее были синяки, доктор Мэйхью, которые не… Здесь, – я показываю на свои запястья. Сначала на левое, потом на правое. – На бедрах. И здесь. – Я рисую синяк на своем горячем лбу. – Откуда у нее эти синяки?

– У нас прогрессивная лечебница, миссис Эбботт. Мы стремимся вернуть пациентам душевный покой. Они работают в саду, на ферме. Мы сами выращиваем овощи для кухни. Мясо тоже с нашей фермы, – говорит он и издает резкий смешок. – Пациентов лучше кормили во время войны, чем всех нас, учитывая нехватку продуктов и пайки. Лучше кормили. Но не всех хорошая еда успокаивает. Некоторых нужно призывать к порядку. Применять другие меры. И они работают. Для того они и придуманы.

– Что за меры? – Я подаюсь вперед, вцепляюсь в край стола. – Что за меры?

– Если коротко – труд и свежий воздух. – Ударив ладонью по столу, он добавляет: – Я вас успокою. Пойдемте. Посмотрите.

* * *

Мы поднимаемся на площадку второго этажа. Мэйхью стучит по зарешеченному окну, указывая на крыши зданий внизу. Слева от нас запертая металлическая дверь, другая такая же справа.

– У нас даже мельница есть. А вот аптекарский огород. – Мэйхью выпускает клуб дыма из трубки. – По весне телята. У нас есть свой бондарь. Работает с тех пор, как открылся этот корпус. Бадьи у нас в ходу.

– Сколько во все это труда вложено, – говорит Кэти, вытирая лоб платком.

– Мужское крыло справа. Женское слева. Это крыло миссис Оуэнс. Очаровательная женщина, хотя и несколько напористая. Она управляла школой для юных леди. В Мансонвилле. Мы очень благодарны миссис Оуэнс за ее благодеяния.

Кэти кивает и склоняется к окну:

– Здесь есть все, что нужно.

– Свежий воздух, труд и душевное спокойствие, – говорит Мэйхью, заложив руку за спину и покачиваясь с пятки на носок. – И все на этом небольшом участке. Вообще говоря, нам тут уже тесновато. Я присмотрел еще четыре акра и готовлю письмо миссис Оуэнс.

Замок слева щелкает, и длинная ручка поворачивается. Дверь в отделение на мгновение приоткрывается, и оттуда бочком выходит девушка. Это та девушка, что бежала за нами по дороге, в серой юбке и фартуке. Она несет ведро и швабру и, заметив меня, вздрагивает. Ведро раскачивается, вода чуть не переливается через край. Она охает, переводит взгляд на Кэти, смотрит в пол. Стискивает губы.

– Мисс Суэйн, – говорит Мэйхью, сжимая мундштук.

– Да, – бормочет она.

– Все в порядке?

– Все хорошо.

– Ну и отлично.

Она кивает и отступает к лестнице, перед ступенькой мешкает, чтобы перехватить ведро поудобнее.

– Уборка. Сколько тут дел. – Доктор снова указывает в окно, на хлев и пастбище: – Смотрите-ка. Ягненок. Ха.

Я делаю шаг к окну. Мне неинтересны ни ягнята, ни новая кровля часовни, ни грядки со свеклой и чесноком. Я вижу два кирпичных флигеля по обе стороны от лестничного окна, одинаковые, с металлическими решетками и побеленными стеклами. Свет внутрь пробивается, но не жизнь.

Доктор смотрит вниз, машинально почесывая бакенбарды. Следит, как Китти идет по пыльному склону в черных колеях. Солнце отражается в металлическом ведре возле кирпичного забора, окружающего участок. Китти открывает калитку в высоких деревянных воротах и исчезает из виду.

Мой взгляд скользит вдоль черных линий – колеи тянутся к зданию, расходясь у узкого строения между двумя флигелями. Обе колеи исчезают в густой тени, и я спрашиваю себя: по одной из них привезли сюда Алису, а по другой она отправилась в последний путь?

– А их состояние улучшается?

– Все зависит от выбора терапии. Лечение душевных болезней сопряжено со многими сложностями.

Моргнув, доктор затягивается, но огонек в трубке погас, и, нахмурившись, он опрокидывает золу и полусожженный табак в тяжелую латунную пепельницу возле перил.

– А что же Алиса?

Мэйхью устремляет на меня взгляд:

– Ей, увы, лечение не помогло.

Он так долго смотрит на меня, что приходится отвести глаза. Я демонстративно разглаживаю юбку. Одна из лент развязалась. Я завязываю ее и выпрямляю спину. Окна здесь прозрачные, сквозь них льется яркий солнечный свет, и я щурюсь.

Доктор Мэйхью достает из кармана сюртука связку ключей на кольце и перебрасывает ее с указательного на большой палец. Потом крепко сжимает связку в кулаке.

– Давайте посетим женское крыло. Вы там бывали раньше, миссис Сноу?

Кэти кивает:

– Мы сидели на веранде и ели лимонный кекс.

– Этот кекс – истинное чудо.

Доктор вставляет ключ в замочную скважину, металл дрожит, и вертится, и стучит. Один замок, потом другой.

– На этом этаже тридцать шесть женщин. Сейчас у них, должно быть, трудовая терапия. Шитье. Некоторые из этих женщин прямо-таки талантливы, – говорит он, нажимая на дверь плечом. – Миссис Брайтон. Я привел посетителей.

За дверью скребутся голоса – словно кошачьи коготки, они перелезают через порог, обвиваются вокруг моих ног. Путь нам преграждает женщина в сером фартуке, с мелкими кудряшками цвета бурой грязи. Она выжимает тряпку. Вода капает на пол. Глаза у женщины почти черные. Она смотрит не на меня, а куда-то за мое левое плечо.

– Это миссис Эбботт и миссис Сноу, – говорит Мэйхью, поднимая ладонь. – А это наша миссис Брайтон.

Лицо у Кэти совсем белое.

Миссис Брайтон выпячивает нижнюю губу. Бросает взгляд на Кэти, снова отжимает тряпку.

– Может, ей сесть?

Но Кэти уже не бледная, а пунцовая. Она качает головой, берет меня под руку и отвечает:

– Я прекрасно себя чувствую.

– Женщины сейчас шьют.

– Как я и думал, – говорит доктор Мэйхью, пропуская нас. – Пойдемте.

Глава 8

Миссис Брайтон идет впереди нас, подметая пол юбками. Она снова и снова выжимает тряпку, кашляет. Кхе-кхе.

Сладковатый запах несвежего дыхания и вонь немытого тела ударяют мне в нос. Сочетание щелочи, и менструальной крови, и мыла, и лимонной вербены, слишком щедро разбрызганной в воздухе.

Я прижимаю к носу платок, но вонь уже крепко въелась в ткань.

Комната похожа на вытянутый коридор, и толстые доски пола только подчеркивают это унылое впечатление. Белый цвет стен режет глаза, тени от металлической решетки на единственном длинном окне ложатся на пол концентрическими кругами. Двери глубоко утоплены в стены, между ними скамьи без подушек. Женщины сидят группами по двое-трое на скамьях-качалках и мерно раскачиваются взад-вперед. Их волосы заплетены в тугие косы и накрепко приколоты шпильками. Женщины старые и молодые. Они сосредоточены на шитье.

Миссис Брайтон, дернув головой, показывает, чтобы мы следовали за ней. Бормотание прекращается. Слышны только шаги смотрительницы и шорох игл, пронзающих ткань. Женщины одеты почти как Алиса – в платья из грубого хлопка, но у некоторых на воротнике или манжетах я замечаю цветное кружево. На левой груди каждой женщины вышит номер.

– Не отрывайтесь от дела. Кто работает, не зря день проживет, – говорит миссис Брайтон.

Она ступает по коридору, будто по палубе корабля, широко расставляя ноги, враскачку. Оглянувшись через плечо, замечает:

– Они бы вас живьем сожрали, если бы им позволили.

Я оборачиваюсь посмотреть, что об этом думает доктор Мэйхью, но ему дела нет до миссис Брайтон, он опускается на корточки перед женщиной средних лет, обхватывает колени руками.

– Здравствуйте, – говорит он, кивает и улыбается.

У женщины напрягаются и каменеют плечи. Глаза бегают по комнате, будто она ищет чьей-нибудь поддержки. Рыхлые щеки заливает бледность.

– Здравствуйте, – повторяет доктор.

Тонкая как тростинка девушка, сидящая рядом с женщиной, касается ее щеки указательным пальцем. Затем бьет себя по подбородку – раз, другой.

– Делла Кэмпбелл, – говорит девушка. – Это Делла Кэмпбелл.

– Да. Спасибо, Агнес.

Мэйхью подается к женщине, приподнимает ей подбородок.

– Поздороваешься со мной, Делла? Как ты себя чувствуешь?

Женщина широко открывает рот и снова закрывает. Ее игла так и снует туда-сюда, все протыкает и протыкает квадратик красной ткани. Нитки нет. Только игла и капли крови там, где должна быть нить.

– Она хорошо себя чувствует, спасибо вам большое, – говорит Агнес.

Доктор кладет руку на макушку Деллы, нежно, будто она ребенок, а потом выпрямляется и идет дальше.

– Я рекомендую прикладывание льда, миссис Брайтон.

– Да, доктор Мэйхью.

Иглы шепотом прокладывают дорожку по лоскутам ткани. Вот ситец. Сине-зеленая шотландка. Черная саржа. Нет только ниток, и никто в конце дня не сможет полюбоваться готовой работой.

Пальцы Кэти сжимают мой локоть, словно железные тиски, рука немеет.

– Пусти, пожалуйста, – говорю я.

Она охает и, глянув на свою руку, медленно убирает ее.

Миссис Брайтон и Мэйхью заворачивают в очередную дверь. Еще одна комната.

Это общая спальня. Двенадцать коек. По крайней мере, сюда проникает свет, хоть он и белый, плоский, потому что стекла покрашены. На каждой кровати простое шерстяное одеяло. На спинках висят ночные рубашки. Рядом с каждой койкой столик. На одном щетка для волос. На другом книга с разорванным переплетом. Еще через три койки – жестяная банка с букетиком белых цветов.

– Почему ниток нет?

– Это терапевтическая методика, миссис Эбботт, – объясняет Мэйхью, ухватив краешек латунной чашки, стоящей на одном из прикроватных столов, и наклоняя ее. – Своего рода медитация. Средство для укрепления ума.

Миссис Брайтон вроде бы собирается что-то сказать, но прикусывает язык.

– Даже нитки под запретом, – говорю я.

– Ножницы – это привилегия, – замечает миссис Брайтон.

Мое дыхание бьется о грудную клетку. Мне хочется перевернуть постели, обыскать матрасы, прощупать уголки наволочек, складки белья, найти все, что унесли. Но я лишь крепче вцепляюсь в сумочку.

– Где их вещи?

– Хранятся в надежном месте.

Доктор поворачивается и, просияв, сообщает:

– Мы предоставляем пациентам все им необходимое.

Я, сдерживая себя, спрашиваю:

– Она жила в этой комнате?

– В очень похожей, – отвечает доктор Мэйхью.

– Но не в этой. А я попросила показать именно ее комнату, доктор Мэйхью. И объяснить, почему у нее синяки по всему телу. И как она оказалась на крыше. Вот о чем я просила.

Он поднимает руки успокаивающим жестом.

– Ну же, миссис Эбботт…

Из коридора слышен гул, приглушенный звук шагов – ноги в тапочках шуршат по полу. Кто-то топает.

– Вот что в таких случаях бывает, – говорит миссис Брайтон, направляясь к двери. – Вот что начинается. Вот почему есть определенные часы для посещений. Ну я пошла…

Она выходит в коридор. Слышен ее приказ:

– Глаза в пол.

Мэйхью сжимает мой локоть, притягивает к себе и выводит нас с Кэти в коридор. Здесь топот громче, в ушах звенит от хаоса звуков.

Чья-то рука хватает меня за юбку. Агнес. Она гладит себя по голове, показывает пальцем на потолок, прикладывает палец к щеке.

– Кто туда поднялся, уже не спустится, – шепчет она.

Миссис Брайтон откашливается – кхе – и пристально смотрит на девушку, пока та не падает обратно на скамью-качалку. Надзирательница поворачивается ко мне – губы у нее тонкие, рот маленький.

– Вы моих девочек расстроили, – качает она головой.

Доктор Мэйхью выпроваживает нас на лестничную площадку:

– В другой раз, леди. В другой раз.

И дверь плотно закрывается.

Заголосили не только женщины позади меня. Из отделения напротив слышно, как мужчины шумят, кричат и стучат по стенам.

Кэти кусает нижнюю губу. Моргает и невидяще смотрит перед собой. Кожа у нее будто из воска.

Я дрожу. Быстро возвращаюсь к закрывшейся за нами двери.

– Вы на мои вопросы не ответили! – Я колочу по дереву.

Нортрап, оставшийся этажом ниже, возникает у подножия лестницы:

– Спускайтесь, прошу вас.

Он поворачивается к кому-то слева. Кивает и показывает вверх, на лестницу.

Рядом с Нортрапом появляется мистер Стоукс – он без сюртука, пуговицы жилета и воротник расстегнуты, будто мы оторвали его от обеда. Он поднимается по лестнице, не отрывая от меня взгляда, и в серых озерцах его глаз я вижу золотые крапинки и ту твердость, что позволяет не поддаться панике.

– Все в порядке, – бормочет он и берет меня и Кэти под локоть, руки у него мягкие.

– Не трогайте меня, – резко говорит Кэти. Извернувшись, подхватывает юбки и спешит вниз по лестнице. – Мне нужен воздух.

Солнце слепит через безупречно ровные ряды деревьев, на аккуратно расчищенный граблями газон ложатся пестрые тени. Мощеная дорога, Кэти уже сидит в повозке, держа вожжи. Кобыла трясет головой, отгоняя мух. Я поворачиваюсь к мистеру Стоуксу:

– Вы мне покажете? Где она упала.

– Зачем? – спрашивает у меня за спиной Кэти. – Зачем тебе это?

– Это за углом, – отвечает Стоукс.

Мы идем по траве вдоль брусчатки. Я не в силах посмотреть на здание. Нет, я смотрю на ботинки мистера Стоукса – с квадратными сбитыми носами и грубыми подошвами. Совсем не то что мягкие докторские подошвы.

Здание отбрасывает резкую, черную тень. Мы шагаем уже не по подстриженному газону, а по камням и твердой, спекшейся от зноя почве. Здесь за розами никто не ухаживает, листья пожелтели, кончики покрыты ржой и черными пятнами. Вьющиеся лозы карабкаются по стенам, будто хотят, чтобы обитатели дома полюбовались ими. Но никто не выглядывает из зарешеченных окон, и словно поэтому цветы никнут и скукоживаются.

– Думаю, она пробралась на чердак, а оттуда уже на самый верх. – Стоукс обрывает лепесток у розы и трет его в пальцах. Скользит взглядом по крыше и добавляет: – Где мы только ее не находили. Она любой замок могла открыть.

– Это брат нас научил.

Он кивает и отбрасывает лепесток. Тот прилипает к ногтю большого пальца, и Стоукс проводит рукой по жилетке, чтобы избавиться от него.

– Лучше бы ей этого не уметь, – говорит он.

Я возвращаюсь к Кэти, сажусь в двуколку и поднимаю подножку. Тихо. Слышно только дыхание Кэти и мое. И стрекот цикад среди листвы.

Кэти прикусывает нижнюю губу. Кивает.

– Ты получила ответы?

Двуколка дергается вперед.

– Не все, – говорю я.

– Хватит. – Кэти взмахивает хлыстом. Сжимает зубы и смотрит перед собой. – Пусть покоится с миром.

Глава 9

– Как вы могли просто так сбежать? – Лайонел промокает салфеткой уголки рта, а потом демонстративно расправляет ее на коленях. – Оставили Сиршу следить за Тоби – она с ног сбилась. – Он машет рукой и берет нож и вилку. – И к чему это? – Отрезает тонкий ломтик говяжьего языка и отправляет его в рот. – Пора заканчивать.

Порция Кэти не тронута, на говяжьем языке подрагивают капельки желе. Брюссельскую капусту она тщательно сдвинула на край тарелки.

– Прошу тебя. Все кончено. Кончено, – говорит она.

Лайонел поправляет очки и качает головой.

– Больше ты туда не поедешь, – говорит он.

– Ты не можешь мне этого запретить, – отвечаю я.

– Могу. И запрещу.

– Лайонел. – Кэти касается его запястья, но он отдергивает руку.

– Пока ты живешь в моем доме…

– Это и мой дом, – говорю я.

– Нет, Мэрион. Не твой.

Я роняю вилку на фарфор и отталкиваю тарелку. Меня мутит.

– Доктор сказал, что она покончила с собой. Она бы никогда этого не сделала.

– Потише, прошу тебя. – Лайонел поднимает взгляд к потолку: комната Тоби как раз над нами.

– Я знаю, что она была больна. Боже, я знаю это лучше, чем кто-либо. Но только не это.

Я делаю глубокий вдох, за ним другой, но воздуха не хватает. Я вспоминаю крышу, и сломанные ветки, и острый сладкий запах ее тела, от которого я не могу отмыться.

– Я думаю, в этой больнице все врут. Разве для тебя это не важно?

– Довольно! – Кэти ударяет рукой по столу. Ее глаза прищурены, взгляд ледяной. – Довольно разговоров про Алису.

Она хватает стакан с водой, жадно пьет.

– Сколько можно говорить о ней. Все снова и снова возвращается к Алисе. Боже.

Она резко опускает стакан на стол и порывисто встает, стул отъезжает и, ударившись о буфет, падает.

– Кэти, – низким голосом говорит Лайонел. – Подними стул.

– Не приказывай мне.

– Подними стул.

Дрожащими руками Кэти возвращает стул на место. Падает на него, кладет ладони по сторонам тарелки и смотрит на солонку и свечи.

Лайонел, откинувшись назад, наблюдает за Кэти. Настороженно, будто ждет, что сейчас она швырнет стул на другой конец комнаты, а то и бокал в придачу.

Она накалывает на вилку кочанчик брюссельской капусты, запихивает его в рот, жует и с гримасой проглатывает.

– Вчера я навестила Мод Харпер. Конечно, к нам она приехать не захотела. Никто нас не навещает, и это точно из-за Алисы. Но я не об этом. Ее сын… ты его знаешь, Лайонел. Джошуа. Он учился в твоем классе в Сент-Олбанс, помнишь? Он сейчас получил должность секретаря у сенатора Крейгина.

– Как же его жену зовут? Мэйзи, Мэри…

– Марта. Марта Куинн.

Лайонел щелкает пальцами:

– Точно!

– В их доме повсюду сундуки и коробки, и Мод взбудоражена, как ты понимаешь…

В зеркале мелькает тень. Я уверена, что кто-то прошел по двору, и поворачиваюсь к окну, но вижу только собственное отражение, мерцающее и плывущее среди завитков и пузырьков.

– Что с тобой? – спрашивает Кэти.

– Мне что-то показалось. Думаю, здесь кто-то есть, кто-то ходит.

Салфетка подрагивает, когда Кэти прикладывает ее к губам.

– Наверное, Элиас. Пришел забрать Сиршу домой, – говорит она.

Сердце громко стучит у меня в ушах.

– Да. Должно быть, так и есть, – соглашаюсь я. – Все в порядке.

Лайонел пристально смотрит на меня. Я уже видела этот взгляд. Так он смотрел на Алису.

* * *

Лайонел слишком высокий для моей кровати, он вытягивается на ней наискосок, свесив ноги. Постукивает ботинками с квадратными носами, приподнимается, взбивает подушку и скрещивает руки за головой.

– Разве не видишь, что я расчесываю волосы перед сном, – говорю я. – Уже поздно.

– Здесь все так строго, так прибрано. Все на своих местах.

– Здесь особо нечего прибирать.

– И все же. Это одна из… неизменных черт твоего характера.

Лайонел посасывает незажженную чирутку[6] – небольшая уступка мне, учитывая, что он занял мою кровать, а я вынуждена сидеть у стола. Он перемещает сигару из одного уголка рта в другой, кладет ее на тумбочку у кровати. Мой младший брат теперь высокий, но все еще маленький.

– Ты так говоришь, будто это недостаток.

– Это ты шуток не понимаешь.

– Сейчас не до шуток, правда?

– И мясо за столом режешь на крошечные кусочки.

Я провожу пальцем по щетке, снимаю с нее длинный волос.

– Чего ты хочешь, Лайонел?

Он смотрит на закрытую дверь.

– Закрой окна.

– Жарко.

– На минутку.

Я протягиваю руку к щеколде. За прудом среди деревьев мелькает огонек и тут же исчезает. Пруд и лес снова черные.

– В лесу есть бродяги? – спрашиваю я.

– Ты что-то увидела? – Его взгляд обращается к окну и возвращается ко мне. – Я бы не стал беспокоиться. Их немного. У них лагерь на Бэрроу-рок.

– И сколько их?

– Не знаю. Несколько человек. Думаю, это возвратившиеся с войны. Но не готовые отправиться домой.

– Нужно их выселить.

– Они сами уйдут, когда придет время.

– Нечего им здесь делать.

– Они никому не причиняют зла. Оставь их в покое, Мэрион. – Выпятив подбородок, он добавляет: – Но ты никогда никого не оставляешь в покое.

– Это ты по поводу Алисы?

– По поводу Кэти.

– Ну конечно же.

– Не начинай.

Кровать скрипит: он встает и принимается ходить туда-сюда.

– Ты всегда… я не хочу, чтобы Кэти расстраивалась, вот и все. Это теперь ее дом.

– По обоям заметно.

Он останавливается посреди комнаты и, нахмурившись, смотрит на обои.

– Можешь поменять у себя, если хочешь.

Я наклоняю голову.

– Боюсь, это ее расстроит.

Он ерошит волосы.

– Вообще-то ты не можешь их поменять.

– Неужели?

– Я не могу себе этого позволить. Во всяком случае, не прямо сейчас.

– Но все эти контракты…

– На гильзы. И пряжки для ремней. Ты представляешь, сколько у меня на складе пряжек для армии США? Половина контрактов не оплачена. И я сомневаюсь, что по ним когда-нибудь заплатят. И Алиса – сколько стоило содержать ее в этом месте? И полы, и шляпки, и… и обои.

Он тяжело опускается на кровать.

– У меня нет работы для людей. Многие вернулись с войны, и у меня для них ничего нет. Мы живем в кредит. Это только временно, до тех пор, пока я не переоснащу станки… у меня есть идеи. Беспокоиться не о чем.

– Тогда я не буду.

– Сегодня Кэти расстроилась. Прошу тебя, не расстраивай ее. – Он выпрямляется, потирает ляжки. – Ты же можешь не расстраивать ее?

– Я хочу написать заявление. На Бродерс-хаус.

– Но почему? Зачем тебе это?

– Так будет правильно.

– Правильно будет сказать, что Алиса умерла после короткой болезни. Вот что правильно. Разве не это будет проявлением доброты? К ней? К ее семье? Ты знаешь, что именно так правильно.

Не отрывая взгляда от щетки, я спрашиваю:

– А людям что ты говоришь о том, где она была?

– В санатории для чахоточных. Кэти решила, что так лучше.

– Но это не ее дело.

– Нет, Мэрион. Ее.

– Можно задать тебе один вопрос?

Я не решаюсь; я хочу спросить его о Тоби. Видел ли он своего сына таким, каким его видела я, – как он ведет молчаливую беседу с кем-то невидимым, который не отвечает ему.

Лайонел тяжело вздыхает. Снимает очки, ожесточенно трет глаза. Веки у него красные, под глазами набухли мешки. Я думаю, он знает, какой вопрос я не решаюсь задать. Нас обоих преследует страх, что мы такие же, как она. Но не стоит сейчас обременять его еще и этим.

– Впрочем, не бери в голову.

– А как насчет Кэти?

– Я постараюсь ее не расстраивать. Она только хорошее в твою жизнь принесла.

– И про деньги? Ты ведь ей ничего не расскажешь, правда?

– Это временные сложности, так ведь? Потому что, по-моему, ей не понравится, если проблемы с деньгами затянутся.

Стук в дверь. Поворачивается ручка. Входит Кэти в ночной сорочке, на плечах шаль, волосы заплетены в тугие косы и уложены короной.

– Вы разве не слышите?

Лайонел надевает очки и удивленно смотрит на жену.

– В дверь кто-то стучит.

– В такой час?

– Посмотри, кто там, Лайонел.

Он протискивается мимо нее в коридор.

Кэти входит в комнату, приваливается плечом к шкафу. Смотрит на меня:

– Мэрион, с тобой все хорошо? После сегодняшнего, я имею в виду.

– А с тобой?

– Не знаю.

Из вестибюля доносится бормотание двух голосов. Говорят слишком тихо, и слов не разберешь, но разговор короткий. Возвращается Лайонел, бросает взгляд на Кэти, на меня.

– Сундук привезли.

Я сглатываю, в горле будто песок.

Он вскрывает тонкий конверт ногтем большого пальца, достает письмо и ключ от сундука. Закусив нижнюю губу, изучает листок.

– Прочти вслух, Лайонел, – просит Кэти.

Она подходит ко мне и кладет ладонь на мое плечо, словно защищая от ужасных новостей.

Уважаемый мистер Сноу.

Быстро пробежав глазами текст, Лайонел продолжает читать:

Прошу Вас еще раз принять мои глубочайшие соболезнования в связи с кончиной Вашей сестры. В ходе внутреннего расследования было выявлено, что все необходимые процедуры соблюдались. Мы полагаем, что Алиса Сноу, как мы уже имели возможность убедиться в прошлом, умела открывать замки с невероятной ловкостью, и, к несчастью, в тот вечер ей удалось достичь своей цели. Придя к таким выводам, мы закрыли расследование.

В знак соболезнования мы исключим оплату за последние три месяца из Вашего счета, и я лично хотел бы оплатить надгробие. Прошу Вас направить счет непосредственно мне.

Я искренне надеюсь, что Вы будете думать о времени, которое Ваша сестра провела в нашем заведении, с уверенностью в том, что здесь за ней был хороший уход. Ее не хватает всем нашим сотрудникам.

С уважением,

Лемюэль Мэйхью

Лайонел смотрит на меня, в глазах его боль и раскаяние.

– Я научил ее вскрывать замки. Я не…

В руке у него ключ. Он смотрит на него и резко отбрасывает на постель, будто ключ раскаленный.

– Что ж, вот и ответ, – говорит Кэти. – Это щедрое предложение.

– Лучше бы он извинился. Я только хотела, чтобы он сказал правду. Что они совершили ошибку. Я хотела, чтобы он сказал: «Кто-то не выполнил свою работу, миссис Эбботт, извините меня». Это чего-то да стоило бы. Я только хочу, чтобы он извинился.

* * *

Доктор Лемюэль Мэйхью хочет от меня избавиться, он думает, что достаточно будет дать денег за молчание и вернуть сундук. Теперь сундук стоит возле моего шкафа. В ладони – ключ-четырехлистник на лавандового цвета ленточке, заплетенной в косичку. Я сжимаю его, пока металл не врезается в кожу.

Свет свечи падает на кожаные ремни и шляпки гвоздей, потертости и царапины. Тоби тайком спустился из своей комнаты и теперь сидит перед сундуком – натягивает вязаные панталончики на голые коленки и барабанит по ним пальцами. Чешет под воротником нательной рубашки.

– Это правда ее сундук?

Он встает, проводит рукой по защелкам. Наклоняется, изучая заклепки, пытается просунуть палец в замочную скважину. Делает шаг назад, прячет руки за спину, широко расставляет ноги и бычится – вылитый Лайонел. Смотрит на меня, прикрыв один глаз, в точности как Лидия, когда она была в чем-то не уверена: как решать уравнение, какую шляпку надеть и правда ли Лайонел делает ей предложение или все это – ужасная шутка.

Я ласково глажу его по шее, провожу костяшками пальцев по плечу. Прикусываю губу, чтобы не сказать: «Ты так на нее похож». Потому что Кэти права. Он не знает другой матери, кроме нее. И пока этого достаточно. Не стоит примешивать еще и это к горю от потери Алисы, которая любила его так же сильно, как и он ее.

– Ты знаешь, что Алиса писала мне о тебе? – спрашиваю я. – Она писала, что ты очень-очень умный.

Тоби краснеет, рот приоткрывается – маленькая розовая буква «О», ему приятно это слышать.

– А что еще она писала? – спрашивает он.

– Гм. Что ты легко запомнил таблицу умножения, – говорю я, теребя ключ в ладони.

– Это же просто.

– Для тебя просто.

– А ты умеешь починять солдатиков, – говорит Тоби. – Алиса сказала, что тебе нужно для этого много бечевки и сахарного клея.

К глазам подступают слезы. Я так и вижу, как она склонилась над тетрадкой, которую всегда носила с собой, и рисует для маленького мальчика – стрелы, и фигурки, и объяснения. Где все эти тетрадки, в которых она так прилежно писала? Только так она могла рассказать нам о своих желаниях, иначе ей приходилось гримасничать, и топать, или хитро щуриться, когда она нас дразнила. Отцу эти жесты и гримасы казались постыдными, Лайонела они смущали, Бенджамин не обращал на них внимания.

– Очень полезные вещи, бечевка и клей, – говорю я. – А она ее тебе дала? Картинку?

Тоби хмурится и трясет головой.

– Она любила рисовать.

Он пытается разжать мой кулак, достать ключ.

Я убираю руку. Крепче сжимаю ключ. Меня мутит. Не знаю почему. В сундуке только одежда и, может быть, одна-две безделушки. У нее ведь и не было ничего своего. И там могут быть все ее тетрадки.

Или азбука. Или учебник по астрономии, по которому она сверяла карты звездного неба.

– Я пока не решаюсь его открыть.

Лицо Тоби вытягивается от разочарования, будто я спрятала от него подарок. В конце концов, разве для него это не так? Такая же коробка с игрушками, как в его комнате, только побольше. Внутри сокровища. В сундуке все, что у меня осталось от Алисы, и я пока не готова разобрать его и сказать, что в нем – сокровища, а что – мусор.

– Иди спать.

Тюри

Доктору Лемюэлю Мэйхью

Бродерс-хаус

Доктор Мэйхью,

По Вашему мнению, жизнь Алисы оценивается трехмесячной оплатой ее содержания и гранитного надгробия. И Вы полагаете, что мы будем благодарны. Значит, я должна предположить, что она сама себе поставила синяки и вскрыла замок фантомными иглами, волшебным образом оказавшимися в ее распоряжении? Я требую, чтобы Вы показали мне отчет о расследовании и рассказали обо всех действиях и упущениях Ваших сотрудников в тот вечер. Моя сестра должна была быть жива, и сейчас вместо этого письма я бы просила Вас отпустить ее под мой присмотр.

В ответном письме прямо укажите время и место встречи.

Мэрион Эбботт

Глава 10

Ночью небо грохочет о своих горестях. Атмосфера наэлектризована и не знает покоя. Как и наш дом. Я меряю гостиную шагами, поглядывая на зеленоватое небо и плетеную изгородь, когда поднимается порывистый ветер. Оконные стекла дребезжат. Я проверяю защелки – плотно ли закрыты?

Наверху ссорятся Кэти и Лайонел. Она тарахтит, он будто отбивает слова молотом. Они замолкают и начинают заново, ссора набирает обороты, как паровозик, который Тоби катает по железной дороге. Металлические колесики на несмазанных металлических осях. Снова и снова по кругу.

В столовой звон стекла: что-то разбилось. Я иду по коридору, лестницу окутывает дрожащий свет масляной лампы. На площадке стоит Лайонел, его узловатые колени торчат из-под ночной сорочки.

– Что это было?

– Просто ваза, я думаю. Иди спать. – Лайонел моргает, проводит рукой по волосам. – Уже поздно, а ты не ложишься, – говорит он.

– Как тут заснешь при таком шуме.

– Если нужно виски, ты знаешь, где искать.

Занавески в столовой поднимаются и опускаются, ветер затягивает их во двор, будто вор, уносящий свою добычу.

– Я закрою окно. Возвращайтесь к вашей… вашему разговору.

Разбилась хрустальная ваза, осколки разлетелись по полу и столу. Я толкаю окно, но полностью закрыть его не получается. Раму заело, и вдоль подоконника остается щель. Чтобы не поставить занозу, нужно зажечь свечу, но ветер загасит ее, а босиком в темноте ходить не стоит. Я возвращаюсь к себе. Сквозняк забирается под ночную рубашку, горячо дышит в затылок. Еще один порыв, сырой и прохладный, – начинается дождь.

Вспышка молнии освещает обои в коридоре: плачущие горлицы расправляют крылья, ирисы под ними гнутся и трепещут. Потом пошлый узор снова застывает.

Я достаю ботинки из шкафа и поворачиваюсь к креслу, чтобы сесть и обуться. Кресло отодвинуто от стола. Оно смотрит на сундук Алисы, будто кто-то намерен сидеть подле него всю ночь, как у гроба. Я разворачиваю кресло и застегиваю пуговички на ботинках, не оглядываясь на сундук.

Сирша хранит щетку и совок в чулане под лестницей. Я толчком открываю дверцу и чуть не сталкиваюсь с Тоби. Мальчик таращится на меня. В руке у него желтый игрушечный вагончик. От статического электричества в воздухе пижама прилипла к его телу, собралась в складки на боках и ногах.

– Ваза разбилась. Нужно убрать стекло.

Он медленно проводит тыльной стороной ладони под носом.

– Испугался грозы?

– Нет. – Тоби шмыгает и снова вытирает нос.

– Тогда обуйся и помоги мне. Будешь показывать осколки, которые я пропустила.

Его взгляд мечется между спальней на втором этаже и мною.

– Схожу с тобой, – говорю я.

Поезд сошел с рельсов, вагончики разбросаны по полу. Простыни Тоби сбились в кучу в шкафу, подушка задвинута в дальний угол.

– Я тоже иногда здесь спала.

– Правда?

– Во время грозы. – Я ставлю вагончики на рельсы. – Обувайся.

– Я не боюсь грома.

– Хорошо.

Вагон-ресторан красный. За столиками сидят фигурки со схематично вырезанными лицами: мужчины в цилиндрах и женщины в шляпках. На столиках круглые тарелочки, в проходе – маленькая собачка.

Тоби сидит на полу, раскинув ноги, и пытается надеть сапожки. Дверцы шкафа за его спиной нараспашку. Костюмчики и штанишки ровно висят на крючках. Ботинки и сапожки стоят в аккуратном ряду носами вперед.

Я ставлю вагон-ресторан на полку с игрушками рядом со старым волшебным фонарем, с которым мы с Лайонелом играли в детстве. Я хочу помочь Тоби со шнурками, но он отдергивается. Захлопывает шкаф.

– Я умею со шнурками, – говорит он и берет меня за руку. – Надо убрать стекло, чтобы она не порезалась.

Я вздыхаю, потому что Сирша и вправду может не заметить стекол. Приковыляет в столовую накрыть к завтраку и поранится.

– Ты прав.

– Ага. – Тоби широко улыбается.

Вслед за ним я выхожу в коридор. В комнате Лайонела и Кэти не горит свет. Только поскрипывает кровать и слышится голос Кэти, куда более нежный, чем раньше. Я беру мальчика за плечо и подталкиваю его к лестнице:

– Пошли. А то скоро дождь польет.

Внизу Тоби достает ведро из чулана. Держит его обеими руками. Смотрит на меня, глаза у него блестят, как бусины. Я знаю, это из-за странного света, едва проникающего в окно. Но по спине невольно пробегает холодок.

* * *

Тоби порезал большой палец. Я усаживаю его на стул в моей комнате, зажигаю лампу и с верхней полки шкафа достаю саквояж-аптечку.

– Я не нарочно, – бормочет он.

– Я же велела тебе не трогать.

– Прости.

– Порез неглубокий. – Я смачиваю платок в стакане с водой и промокаю капельки крови. – Просто царапина.

Тоби ерзает, пока я свожу края ранки и перевязываю палец тряпицей.

– Ужасная рана? – спрашивает он.

– Ампутация не потребуется. Но немного пощиплет.

В глазах Тоби слезы, но он корчит гримасу и трясет головой:

– Не больно совсем.

– Ты очень смелый.

Я треплю Тоби по плечу, опускаю перебинтованную руку ему на колени.

– А ты много пальцев отрезала? На войне?

Я встаю с колен, прислоняюсь к столу и обхватываю подбородок рукой.

– Ни одного.

Белая вспышка молнии, следом грохот – такой, что дом вздрагивает. Тоби вцепляется в стул, отдергивает раненую руку.

С порывами ветра налетает дождь, сначала будто пальцы стучат по стеклу, потом вода накрывает пеленой, с шипением и грохотом. Щеколды на окнах дрожат, однако держатся, не впуская дождь. Но стекла быстро запотевают, будто вода отыскала щелочки и капельками проникла в комнату.

Молнии, одна за другой. В окно виден желтый, как сера, пруд, похожий на дым. При следующей вспышке туман рассеивается, дождь морщит кожу воды.

Еще один удар. Ближе. Портрет Бенджамина, заплясав, клонится набок. Я подскакиваю и успеваю подхватить его, не дав упасть с каминной полки.

Мы сидим рядышком, я сжимаю пальчики Тоби. Грохочет уже где-то за холмом, за Бэрроу-рок. Бело-голубой свет прорезает верхушки деревьев.

– Этого дождя нам не хватало, – говорю я.

– Но не грома.

– Нет, не грома.

Тоби напевает какую-то мелодию, и я в такт стучу нашими руками по колену и пою:

Быстрей тебя я в Шотландию вернусь,

Но мы с моей любовью не встретимся опять

На зеленых берегах Лох Ломонда.

Гром все тише, молнии сверкают где-то далеко. Мы поем «О Сюзанна» и «Сватовство лягушонка».

Дождь заканчивается так же внезапно, как начался. Небо проясняется, и луна сияет за длинным дымчатым облаком.

– Смотри. – Тоби показывает на берег за главным прудом – туда, где он сужается и сворачивает, исчезая.

– Там ничего нет.

– Это Плохой. Он пришел с Теснины.

Тоби прижимает руки к окну. Наклонив голову, всматривается вдаль сквозь запотевшее стекло.

– Плохих не существует. Я тебе об этом уже говорила. Это все фантазии. Это…

Я выдыхаю и беру его под локоток. Он напряжен, весь сжался.

– Алиса Плохих просто придумала.

Но это Алису я держу под руку, это глаза Алисы, округлившиеся от ужаса, смотрят на меня.

Ничего не случится, – бормочу я. – Здесь ничего нет.

Ее губы шевелятся, но ни звука не раздается. Нет, это не она – он изворачивается и высвобождает руку, уткнувшись острым локотком мне в грудь.

– Смотри. Точно как Алиса говорила.

Какая-то темная фигура скользит по поверхности воды. Я резко втягиваю воздух и подаюсь к стеклу. Видно смутно – может быть, это человек, а может, и нет. То ли фигура извивается и скользит, то ли лунный свет играет на воде. Неуклюжими, онемевшими пальцами я пытаюсь открыть щеколду и наконец распахиваю окно. Я с такой силой цепляюсь пальцами за подоконник, что краска забивается под ногти. Тоби жмется к моему боку, и мы вместе высовываемся из окна.

– Это Плохой. Он пришел отрезать мне язык. Алиса говорила, что он придет! – Голос Тоби срывается на визг.

– Это бревно, Тоби, просто бревно, – говорю я, тряся Тоби за руку. – Алиса врала, это все глупости.

Мы смотрим друг на друга, часто дыша.

– Там никого нет.

– Она никогда не врет.

Взвизгнув, он вырывается из моих объятий и выбегает из комнаты.

* * *

Утро окрасило небо в цвет бледной лаванды, нагретая солнцем земля превратилась в отвратительную жижу. Бревно уткнулось в берег. Я так и просидела у окна до утра. Спина и ноги затекли и ноют. Окно я так и не закрыла. Гроза прошла, но ветер все еще колышет воду, все еще треплет ветви деревьев, ослабевший, нестрашный.

Сундук Алисы за моей спиной открыт. В руках у меня опись вещей: четкий почерк, внизу на рисунке показано, где находится каждый предмет. Все по-прежнему лежит на своих местах, я не в силах прикоснуться к ее вещам.

Кэти сгребает упавшие на грядки ветки и листья. Тоби, сидя на корточках, с интересом наблюдает за каким-то насекомым или червяком, ползущим среди обломков. Потеряв его, набирает в ковш грязь и сбрасывает ее в тележку. Сирша прохаживается среди грядок, уперев руки в бока, и качает головой. Томаты побило, все кусты поникли. Она раздвигает листья ногой, снимает уцелевшие плоды. Опоры, к которым привязаны бобы, покосились и почти легли на грядку с чесноком. Перцы лежат на земле, словно рождественская гирлянда, которую достали из коробки.

– Ты только глянь, – бормочет Сирша, – все полегло.

Пила врезается в дерево, звук петляет по саду. Элиас, похоже, у ворот – наверное, часть изгороди упала.

Цикад не слышно. Птица пускает трель, ей отвечает другая.

Одежда Алисы аккуратно сложена.

Два платья, одно в полоску, другое в клетку. Три нижние юбки. Три пары панталон. Пара черных подвязок. Два корсета. Чепчик цвета сливы и чепчик цвета персика.

Завтра поеду в город и закажу у Дариуса Мика два надгробия, и он скажет, что быстро их сделать не получится. Слишком много работы по камню в последнее время, тела соседей возвращаются домой с известной регулярностью, и колокола в церкви истираются от горя. Для Бенджамина я закажу плоскую прямоугольную гранитную плиту, слева – его имя, правая часть будет ждать меня.

Посеребренная щетка из кабаньей щетины, чтобы вычесывать колтуны. Костяной гребень с широкими зубьями. Булавка для шляпы, которую я подарила Алисе на шестнадцатилетие, – певчая птичка из зеленого стекла, украшенная жемчужинкой.

Я попрошу у Дариуса могильный камень из кварца, в нем будет отражаться солнце, кварц будет рассеивать лунный свет. Алиса Сноу, любимая сестра.

Три книги, обернутые и перевязанные бечевкой. Трактат об астрономии. «Хижина дяди Тома». «Последний из могикан».

Скрипит тележка, Кэти катит ее мимо разодранных листьев ирисов к облетевшим розам. Бросает ручки тележки и жестом подзывает Тоби.

Две пары ботинок: цвета слоновой кости с черными пуговками и тонкими летними подошвами. Ботинки со сбитыми носами, со шнуровкой, без каблуков. Пять пар свернутых чулок. Две пары черных, две – синих, одна – серых, на носке штопка.

Я кладу руку на бумагу, растопыриваю пальцы поверх черных чернил, приподнимаю уголок большим пальцем.

Несколько лет назад Алиса так отчаянно просилась со мной.

– Меня взяли, Алиса. Я буду медсестрой. Ты вернешься в Тюри, это только до Рождества. Вряд ли война продлится дольше, правда? И подумай, ты сможешь помочь Лидии с маленьким Тоби, и я заберу тебя к Рождеству, и Бенджамин вернется, и…

Но она кинулась в свою комнатку, оставив меня одну. Она не могла смириться с моим отъездом. Она писала записку за запиской и просовывала их в мои сжатые ладони, под дверь спальни, относила на почту, чтобы я нашла их среди других писем. Как можешь ты меня бросить? Как можешь ты меня покинуть? Открытка с пионами и надписью «Эгоистка». Соль в моем чае. Письма от Бенджамина в грязи форта Магрудер, Спотсильвании, Поплар-хилл, разорванные в клочья, чтобы я собирала их, как пазл.

– Я не допущу, чтобы наш Союз пал, – сказала я. – Армии нужны медсестры, это-то мне под силу.

Карандаш порвал листок ее тетрадки. Она выдернула его.

Ты не медсестра.

– Я научусь. Я же смотрела за мамой.

Возьми меня с собой.

– Нет.

Алиса размахивала руками и прерывисто мычала. Сбила фарфорового ангела, тот треснул, но не разбился. Она пнула его через всю гостиную. Ангел, закрутившись, попал под тяжелый книжный шкаф, полный учебников и атласов Бенджамина.

Следующую записку она накорябала, разрывая бумагу, и ткнула ее мне в грудь.

Ты за мамой плохо смотрела.

– Сложи вещи в свой дорожный сундук.

Тот самый сундук. Я сказала, что мы обо всем договорились: она будет жить с Лайонелом и Лидией и помогать с ребенком. Лайонел приехал под вечер и увез ее наутро. Я их не провожала. Мне самой нужно было собрать багаж и успеть на дилижанс.

Так полна я была уверенности в своей праведности. Так устала я от нее.

Я оглядываюсь на двор. Тоби уже у лодочного домика. Дергает металлический замок и резко отпускает его. Дверь дрожит. Он повторяет, но затем ему становится скучно, и Кэти зовет его.

Медальон не указан в описи вещей, не нарисован на схеме, его не было на теле Алисы, когда я ее обмывала. Медальон, который я вижу во сне. Который она никогда не снимала. Мамин медальон. Алиса присвоила его себе. Выхватила его из маминой шкатулки с драгоценностями и отказалась отдавать. Да и зачем ей было его отдавать? Больше у нее от мамы ничего не осталось.

Пять тетрадок в тканевом переплете, пустых. Семь карандашей, перевязанных веревочкой.

Появляется Лайонел, подходит к Кэти, вытирает грязь с ее щеки и целует. Он размахивает шляпой, и Тоби хватает ее за поля.

Я переворачиваю листок бумаги:

Собственность Алисы-Луизы Сноу.

Июнь 1864 года.

Нашедшего просьба вернуть лично в руки Мэрион Эбботт. Тюри, Нью-Гэмпшир.

В противном случае уничтожить.

Мои уши наполняются ревом. Я сминаю слова в кулаке. Но они просачиваются сквозь бумагу, сквозь список корсетов и щеток из кабаньей щетины. Буквы скованы цепью и оборачивают мою кисть и локоть. Я кидаю записку поверх одежды, которая так и не понадобилась Алисе.

Сегодня четверг. У Кэти этот день для приема визитов – она сядет в гостиной на краешке дивана, будет ждать и надеяться, что на этой неделе кто-нибудь ее навестит. Но за те недели, что я здесь провела, не приехал никто. Лайонел отправится в город, устроится за широким столом на фабрике и задумается, какого черта делать теперь, когда война закончилась и заказы на пули не поступают.

Кэти, схватившись за ручки тележки, поднимает голову и кричит мне:

– Помощь бы не помешала!

Я машу соломенной шляпкой в открытое окно:

– Иду!

Голос у меня хриплый и странный.

Я туго завязываю ленты шляпы. Закрываю крышку сундука, щелкаю замком.

– Иду.

Глава 11

Тюри,

6 янв. 1864 года

Мэрион,

Я выбрал для Алисы Бродерс-хаус. Он достаточно близко расположен, чтобы мы могли ее при случае навещать, и обстановка там, несомненно, более благоприятная, чем в публичной лечебнице в Конкорде. Доктора уверены, что пребывание в этом заведении улучшит ее душевное состояние.

Мы все хотим для нее самого лучшего.

Лайонел

Возле Петерсберга, Вирджиния,

29 авг. 1864 года

Брат,

Сецессионисты[7] нас перехитрили своими маневрами, а подкрепление запоздало. Все солдаты измучены, и сама я ужасно устала, хотя и порадовалась иглам для наметок и двум фартукам, прибывшим с почтой 1 августа. Очень любезно со стороны Кэти подумать обо мне, а тебя я благодарю за коробку чируток для ребят. Они тебя приветствуют троекратным ура.

Я не получила ни письма, ни весточки от Алисы, хотя сама писала ей раз двадцать. Не скажу, из чувства вины или по доброте душевной, но я точно беспокоюсь за нее. Ей сложно вместить такие изменения.

Во сне я часто вижу, как она плачет. Даже посреди всего этого хаоса я не могу удержаться от слез.

Вы ее навещали? Вы можете передать ей, что я ее люблю? Спросить, получала ли она мои письма? В июле я отправила 1 доллар и фарфоровую собачку, которая очень похожа на старика Гарольда. Можете выяснить, получила ли она их?

Я тут осталась с пустыми карманами. Можешь прислать мне 4–5 долларов? Верну, как только получу жалованье.

Мэрион

Тюри,

28 авг. 64

Сестра,

Отправляю тебе 5 долларов. Это подарок, возвращать не надо. Тоби всюду лезет, очень любопытный мальчик, совсем замучил Кэти. Иногда его сходство с Лидией кажется чрезмерным – будто кулаком по сердцу бьют. Кэти я об этом говорить не могу, сама понимаешь. Ее нам правда будто Бог послал, она не дает нам пасть духом. Я перед ней навсегда в долгу.

Алиса отказывается нас видеть. Доктор Мэйхью говорит, что, может быть, позже. Письма хранятся в лечебнице, пока она не пойдет на поправку. Я всецело доверяю принятым там методам лечения.

Кайли Хамфри пропал без вести. Билла Хардиса ранили в Ричмонде, и теперь он дома поправляется. Может, он был одним из твоих пациентов?

Хоть бы война скорей закончилась.

Л.

По гладкой могиле Алисы змеятся высохшие ручейки, я смела в кучу листья и прутики, посыпала землю кусочками блестящей слюды. Я заказала ей надгробие, и Бенджамину тоже, хоть он и лежит, укрытый мхом, под дубом где-то на Юге. Счет за оба камня я направила щедрому лекарю. Надгробие Лидии из простого серого гранита, оно в виде арки, внизу по углам высечены пионы. Жена и мать. Могилы отца и матери скрываются среди деревьев, на прямоугольном заборе вокруг них лежат пятнистые тени. Другие родственники еще дальше, под колючими кустарниками и папоротниками, их могильные камни на одном уровне с землей, слова на них стерли ветра, дожди и время.

Я кладу на могилу Лидии букетик рудбекии, желтых цветов с черными серединками. Еще один – Бенджамину. Все остальное для Алисы, пусть цветы лежат у нее прямо на сердце. Это ее любимые цветы, и простые, и яркие. Мы засадили ими весь двор перед домом, они покачивались на солнце, и все сияло золотисто-желтым. Пчелы перелетали с цветка на цветок, сначала одна или две, а потом их становилось так много, что люди боялись ходить по дорожке: вдруг ужалят? Может быть, так Алиса защищала дом от того, что ее пугало. Я не спрашивала. Цветы были красивыми, и мы смеялись, глядя, как школьники скачут и визжат, пробегая мимо них.

Доктор Мэйхью прислал ответное письмо; я достаю его из кармана юбки и перечитываю, будто слова могут измениться. Будто письмо станет не таким елейным, не таким пренебрежительным.

Бродерс-хаус,

10 августа 1865 года

Уважаемая миссис Эбботт,

Горе, которое Вы испытываете в связи с кончиной Вашей сестры, вызывает во мне глубочайшее уважение. Гибель родственника, не справившегося с собственными демонами, всегда потрясает. Могу представить себе, в каком смятении сейчас Ваши чувства и мысли. Со временем Ваша боль уменьшится, хотя и не исчезнет полностью. Время и в самом деле – лучшее лекарство.

Подтверждаю справедливость наших отчетов, как бы Вы ни желали изменения их характера.

С уважением,

Л. Мэйхью

Я не могу принять этого ответа.

– Что с тобой случилось, Алиса?

Я становлюсь на колени, прижимаю ухо к земле, закрываю глаза и молюсь: пусть раздастся шепот. Говори со мной мертвая, раз живая ты молчала.

Хрустнула ветка. Я выпрямляюсь, смахиваю грязь с уха. Прищурившись, гляжу на фигуру позади меня. Мальчик стоит в ореоле солнечного света, будто он силуэт, вырезанный из бумаги, – такие вешают в рамке в коридоре. В кулаке он сжимает лук, конец волочится по земле.

– Ты научишь меня стрелять из лука?

Подхватив большим пальцем ремень колчана, Тоби подтягивает его на плечо и крепко держит, чтобы тот не сваливался. Он ходит вокруг меня, так что я могу хорошо его разглядеть. Розовые губы плотно сжаты, щеки усыпаны веснушками. Наклонив голову, он ждет ответа.

– Попроси отца. Или Кэти.

– Нет, ты.

Он садится на корточки, и колчан ударяется об землю. Тоби касается моей щеки.

Затем встает и идет через кладбище, по холмикам и бороздкам. Останавливается на краю леса.

– Пойдем.

– У меня нет лука и стрел.

– Неважно.

* * *

– Вот Стражи.

Тоби прислоняет лук к упавшему дереву, снимает колчан через голову и перелезает через ствол, сдирая кору ногой. Выбегает на полянку, окруженную красными кленами и темными соснами.

– Пойдем.

Подняв юбки, я вслед за ним подхожу к группе деревьев и останавливаюсь, увидев, что впереди. Мы на крутом берегу, повсюду гладкие камни, а под нами темная вода Теснины. Я подхожу ближе, но Тоби хватает меня за юбку и оттаскивает назад.

– За Стражей заходить нельзя.

Я смотрю на него, не понимая, что он имеет в виду. Но потом он показывает на дерево справа от меня. Самое обычное дерево. Он показывает на следующее, и еще одно – всего их пять – и говорит:

– Ты что, не видишь?

– А что я должна…

– Здесь. – Он касается темной черты на стволе, в нескольких футах от земли, напоминающей шишковатый шрам. – И здесь.

Второе дерево, третье. В наросте ближайшего ко мне блестит что-то цветное. Жемчужинка, запрятанная в древесину. Круглая красная бусина. Зубчики ключа. Я перехожу от дерева к дереву. Пуговицы и шпильки. Ювелирные застежки и запонки. Стеклянное зеленое крылышко стрекозы.

– Я думала, что потеряла ее, – говорю я.

– А тут новое дерево. – И Тоби ведет меня к молодому деревцу. – Мама дала мне пенни на конфеты, но я положил его сюда.

Разрез недавний, однако сок из него не идет, изгиб монетки едва выглядывает.

– Тебе тоже нужно что-то сюда положить.

Я делаю глубокий вдох. Вот какой Алиса была по-настоящему. Учила мальчика магии, учила, как уберечься от опасности.

– У тебя что есть? – спрашивает он. – Очень важно что-нибудь дать дереву.

– Да. Да.

Я кручу пуговицу на манжете блузки, пока нитка не рвется.

Тоби достает из жилетного кармана перочинный ножик, раскрывает его. Кончиком ножа проделывает в дереве дырочку.

– Алиса пообещала, что мы и с этими четырьмя деревьями так сделаем. И с деревом перед домом, но мама приказала срубить его, потому что оно сгнило, так что ничего не получилось.

Он приглаживает края дырочки, закрывает ножик и опускает в карман. Смотрит на меня, подбоченившись.

– Положи сама. Так надо.

Моя рука трясется. Я сжимаю кулак, пуговица нагревается в ладони. Я проталкиваю ее в дерево. Большой палец липкий от древесного сока. Я вытираю его о кору. Хочу спросить Тоби, когда Алиса изменилась, когда она начала пугать его. Угрожала ли она выбросить его из окна. Почему подожгла теплицу. Почему перестала рисовать защитные круги, как рисовала их прежде – когда-то для меня и недавно для него.

Я хочу схватить его за плечи и спросить, помнит ли он свою маму, сохранился ли у него хоть туманный образ Лидии, по вечерам сидящей на краю его постели и целующей его в лоб. Ведь он звал ее мамой. Я хочу сказать ему, что я знаю, каково это – жить без мамы, видеть, как твоя мама задыхается, как ее рот искажается в отчаянной агонии, как она боится не того, что умрет, а того, что жизнь еще будет длиться. Я хочу сказать ему, что не могла спасти ее. Что я подвела Алису и что я должна дать ей голос.

Я хочу сказать: Моя сестра не могла покончить с собой. Она любила пчел, и желтые цветы с черными серединками, и фарфоровые чашки с нарисованными пейзажами, и пуговицы для туфель, и козодоев, а смех ее звучал точно колокольчики.

Я хочу сказать: Я словно корабль без руля и без ветрил.

– У тебя на подбородке сок дерева, – говорю я вместо этого.

А он так и стоит, сунув руки в карманы, и кивает.

– В сундуке Алисы может быть сокровище. Для дерева. Посмотрим вместе. Принесем его сюда.

Тоби гладит рукой дерево, потом меня, и мы снова идем по поляне. Он перелезает через упавшее дерево и помогает мне перебраться через него, протягивает мне лук.

– Ты умеешь стрелять из лука? – спрашиваю я.

– Умею.

– А мама лучше стреляет?

– Кэти? – уточняет он.

– Да. Кэти.

– Не знаю. Может быть.

– А меня ты научишь?

– Если хочешь.

Тоби сдвигает колчан на грудь, перья на стрелах выглядывают из-за его плеча. Он ступает через сплетение побуревших вьющихся стеблей, которые ломаются с сухим треском, когда он пинает их башмаками.

– Нам нужны еще Стражи. Они нас охраняют. Чтобы никого не забрали. – Он показывает пальцем на небо.

– Пойдем.

Рукоятка лука из гладкой кожи. Я крепко прижимаю его к бедру и вслед за Тоби иду под покров древесных крон, через заболоченные камни и корни, и вот мы уже снова среди надгробий и спящих мертвецов. Цветы завяли на жаре, листья у них тускло-зеленые, лепестки блекло-желтые, а выпучившиеся серединки фиолетово-черные.

Тоби ощупывает перья на каждой стреле. Выбирает стрелу с перьями индейки, достает ее из колчана и кладет среди цветов на Алисину могилу:

– Ей может пригодиться.

Голубая сойка скачет по ветке клена и, склонив голову, смотрит вниз. Глаза у нее словно стеклянные бусины, она смотрит с любопытством, но потом теряет к нам интерес. Тяжело оттолкнувшись от ветки, сойка взлетает и устраивается на верхушке другого дерева.

На краю кладбища кто-то есть – темно-коричневый, темнее, чем кора, я слышу, как он идет. Это не олень, бесшумно ступающий по веточкам. Тяжелые шаги замедляются и стихают. Мужчина держит винтовку стволом к земле. Я хватаю Тоби за плечо, чтобы он остановился.

– Кто здесь?

Мужчина не двигается и не отвечает. Его соломенная шляпа потемнела на ободке, волосы длиной до плеч заправлены за уши. Он смотрит на нас равнодушными грязно-карими глазами. Жилетка из вареной шерсти лоснится на груди; мешковатые холщовые штаны слишком длинные. Он поправляет винтовку.

– Вы кто?

Мужчина поднимает руку точно в знак приветствия и снова опускает ее.

– Просто работу ищу.

– Здесь работы нет. Спросите у вдовы Хамфри, она живет дальше по дороге.

– Может, и спрошу, – отвечает он. Но остается стоять где стоит.

– Пойдем, Тоби.

На этот раз Тоби не рвется вперед. Он берет меня за руку (его большой палец такой же скользкий от сока, как и мой), и мы идем бок о бок по дорожке к дому.

– Это плохой дядя? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я, покачивая рукой. – Просто он заблудился.

– Я могу показать ему все тропинки.

– Не сомневаюсь.

Я оглядываюсь – мужчина ушел.

– Ты поможешь мне с Алисиным сундуком?

Тоби выпячивает грудь и шагает шире. Лицо расплывается в улыбке, будто он с самого начала знал, что я попрошу его о помощи.

– Сейчас, да?

– Да. Сейчас.

Глава 12

Кэти снимает Алисино клетчатое платье с крючка в шкафу и разглаживает вышивку на манжетах и плечах. По подолу вьется тонкий узор из полевых цветов.

– Работа Лидии. И я помню, когда она его вышила. К Алисиному дню рождения. В первый год, когда ты уехала на войну. Алиса нарисовала ей акварелью, чего она хочет.

Она поддевает пальцем одну из широких лент, которая идет от подола вверх по юбке, и тянет за шнурок на талии. Ткань собирается складками и поднимается на несколько дюймов от пола. Чтобы Алисе удобнее было бегать по лесу.

– Мастерски сделано, – говорит Кэти, садится на кровать и переходит к шелковому корсету, который я достала из сундука. – А этот шов. Можно сказать, произведение искусства. Смотри.

Нитка почти невидима, будто косточки корсета вплетены в ткань. На этом корсете кружево ленточки светится светло-розовым, на следующем – ярко-желтым.

– Можем перешить его для тебя.

Я беру корсет. Ткань теплеет под моей ладонью прямо до металлических косточек, словно Алиса еще живет в своей одежде. Я не хочу его носить. Это корсет Алисы, он хранит ее формы. Кэти забирает у меня корсет и скатывает его, чтобы он плотно прилегал ко второму.

– Что следующее в описи?

Тоби рассматривает на свету шляпную булавку, прикасается к кончику птичьего крылышка.

– Можно мне ее взять?

– Зачем тебе шляпная булавка? – спрашивает Кэти, поднимая сорочку. Под рукавом прореха. – Это в корзину для штопки.

Она бросает сорочку в корзину у кресла-качалки.

Я протягиваю руку за булавкой. Киваю Тоби: булавка будет в полной сохранности.

– И юбки можно перешить, – говорит Кэти, пробегая взглядом по моему платью. – Вы почти одного размера. Здесь немного ушить. Покрасить в черный, хотя, по-моему, скоро тебе уже можно будет носить фиолетовый. И обязательно оставь кружевные воротнички. К этому делу у нее был настоящий талант.

Тоби корябает краешек открытого сундука, закручивает ногтем кожаный ремешок, садится на корточки и заглядывает внутрь.

– А можно мне взять картинки для волшебного фонаря?

– Что за картинки? – спрашиваю я.

Он поднимает коробку высоко над головой. Квадратная коробка. Фирма Ладлоу и Пайна, «Семь чудес света», выгравированных вокруг статуи Колосса Родосского. Я открываю крышку. На бархате лежат семь стеклянных пластин, прокладками между ними служат написанные от руки карточки.

В описи вещей картинок нет. Наверное, Алиса положила картинки в последний момент.

– Нужно будет устроить показ, – говорит Кэти. – Мы сто лет волшебный фонарь не доставали.

– Алиса нарисовала свои картинки сверху диких зверей. В африканском наборе, – говорит Тоби. – Кроме антилопы гну. Ее я нарисовал.

– Она их все перерисовала, – подхватывает Кэти, вчитываясь в надпись на коробке с пластинами. – Эти, и «Города мира». И «Президентов». Но что она здесь нарисовала, я не видела.

Я закрываю крышку, ставлю коробку на стол и опускаюсь на колени рядом с Тоби. Он достает книги и кладет их возле себя. Снова заглядывает в сундук и тянется к дневникам.

– Нет, – говорю я, схватив их, и встаю.

– Дай посмотреть, – просит Кэти.

Но я крепко держу дневники, наскоро пролистываю их. Все страницы пустые, еще совсем новенькие и хрустящие.

– Можно мне взять книги себе? – спрашивает Тоби.

Кэти с некоторым удивлением смотрит на него, будто только сейчас вспомнив, что он в комнате.

– Они же без картинок.

– Ну вот эту, – мальчик показывает книгу по астрономии, – тут планеты и звезды.

Кэти изучает обложку.

– Хм. Да, пожалуй…

Потом смотрит сверху на сундук. Он пустой.

– Мы все разобрали. Попрошу Элиаса убрать его.

Странно. Такого просто не может быть. Вещей так мало. Юбка и блузы. Щетка для волос и зеркальце. Несколько книг. Шпилька и картинки для волшебного фонаря. «Семь чудес света».

Элиас отнесет сундук в амбар к другим ненужным вещам. Сломанной мебели и старым игрушкам. Маминому креслу-качалке и папиной напольной пепельнице. Лайонел и Кэти вздохнут с облегчением: ничто больше не будет напоминать им о роли, которую они сыграли в смерти Алисы.

Я беру опись вещей.

– Нет, не хватает медальона. Где ее медальон?

Тоби захлопывает крышку сундука. С силой прикусывает нижнюю губу зубами-жемчужинами, так что выступают красные капельки.

– Ааа, – говорит он. Поднимает крышку сундука и снова с грохотом бросает.

– Тоби, угомонись.

Он пыхтит. Не двигается. Растягивает рот в гримасе, стискивает зубы. Скрежещет ими.

– «Где медальон, где медальон?» В земле, где червяки и кости.

Кэти хлопает в ладоши перед лицом Тоби, чтобы он замолчал. Хватает его за руку и тащит к двери:

– Прекрати. Ступай в свою комнату.

Он вцепляется в дверную ручку, упирается ногами. Его шепот словно свист ветра:

– Его забрали Плохие.

Кэти по очереди разжимает его пальцы и утаскивает его прочь.

– Мама скандалит!

– Мама не скандалит.

Топот по лестнице. Глухой стук в комнате Тоби.

Где ее медальон? Мне нужен этот медальон с тонкими рисунками тушью: Алиса слева, я справа. Я уже начинаю забывать, как она выглядела, забывать ее улыбки и недовольные гримасы, которые быстро сменяли одна другую. Как она трясла меня за руку, чтобы я обратила на нее внимание, и топала ногой, если этого внимания не получала. Я хочу трогать ее теплую кожу, шершавую от солнца на руках и нежную, словно шепот, на шее. Я хочу расчесать ее волосы, заплести их в косы и украсить полевыми цветами. Я хочу отругать ее за то, что она не помогает по дому, а потом приготовить заварной крем в качестве извинения.

Но я вижу лишь ее неподвижное, мертвое тело.

Я смотрю на сундук и обивку из синего шелка с узором из карет и парусников. Посреди крышки она провисает, на дне свободно болтается. Где же медальон? А вдруг? И такое может быть. Подкладка легко рвется. Я отделяю ее от клея, разрываю по швам. Провожу рукой по шершавому дереву, ковыряю по углам сморщившуюся материю и цепкие гвоздики.

Поворачиваюсь к корзине с бельем для штопки. Достаю швейный набор. Нахожу ножницы, вытряхиваю их из футляра и разрезаю шелк – ведь медальон мог проваливать под подкладку, правда? Забиться в угол, спрятаться на дне?

Ничего, кроме пыли и сломанной деревянной пуговицы. Сажусь. Гляжу на лоскутки ткани и развороченный сундук. Швыряю ножницы, они ударяются о стойку кровати и падают на пол.

– Что тут творится?

Кэти стоит в дверях. Я не слышала, как она спустилась. Она закрывает дверь. Кэти теперь умиротворенная и спокойная. Складывает руки на талии и расправляет плечи. Ее взгляд останавливается на сундуке, на мне, на оконном стекле и на качающихся ветках осины. Она опускается на колени, берет меня за руку. Не смотрит на меня, просто гладит по макушке. На ее мягких пальцах ямочки. Она сглатывает и слишком сильно сжимает мою руку, а потом снова принимается гладить меня по голове.

– Теперь все в прошлом, – говорит она. – Мы ведь все оставили в прошлом, правда?

– Я не могу.

Слова застревают у меня в горле, я дрожу и не могу перестать. Прижимаю к лицу ладони. Я не заплачу. Что толку.

Она снова берет меня за руку, притягивает к себе и кружит теплой ладонью по моему затылку.

– Мы теперь одна маленькая семья, мы должны заботиться друг о друге.

Она совсем одна, – писала Лидия, – и не хочет ехать к своим родственникам в Огайо. Эта ужасная война! Она на всех нас наложила свой отпечаток. Кэти рыдает и часто сидит с нами, и когда мы так собираемся, нам кажется, что и Пол где-то рядом.

– Я знаю, что такое терять близких, – вздыхает Кэти, чуть приподняв бровь, улыбается и встает, разглаживает юбку, стряхивает пылинки из складок. – Давай будем настоящими сестрами.

Но потом она, кажется, понимает, что зашла слишком далеко. Отступает на шаг, закусывает щеку и, пошарив в кармане юбки, достает конверт.

– Тебе письмо пришло. Еще утром, но вам с Тоби так не терпелось разобрать сундук…

«Миссис Эбботт» выведено аккуратными буквами, так старательно, будто писала школьница, с последней буквы «т» стерта капелька чернил.

Я распечатываю конверт и достаю записку, написанную на грубой бумаге:

Миссис Эбботт,

Если, сможите встретится в трактире Трейдсмэна на Третьей улице в Х-боро в понедельник в 7:30 утра – я буду очень презнательна.

С уважением,

Китти Суэйн

Прозьба ответить по адресу Файетт, д. 5, если не сможите. Я друг.

Я прижимаю ладонь к груди, выдыхаю, возвращаю записку в конверт, сую конверт в карман юбки.

– Что это? – спрашивает Кэти.

– Ничего. Просто записка от старой знакомой. Медсестры, с которой я познакомилась в Балтиморе. Она в Хэрроуборо. – Сглотнув, я продолжаю врать: – Она приглашает меня приехать.

– О, хорошо. Подруга.

– Да. Можно мне взять двуколку? В следующий понедельник?

Кэти поднимает ножницы и кладет их на подушечку.

– В этот день я езжу с визитами.

– Неважно. Воспользуюсь дилижансом.

Она кивает, барабаня пальцами по бедру.

– Где ты, говоришь, с ней познакомилась?

– В Балтиморе, – отвечаю я – боюсь, запнувшись. – Ее зовут Мэдди Ливитт.

Кэти подходит поближе, проводит ладонями по моим рукам.

– Что ж. Обязательно встреться со своей подругой Мэдди Ливитт.

Глава 13

Неразборчивые мужские голоса снаружи, кто-то кашляет, кто-то курит трубку – тянется едкий дым. Я отодвигаю занавеску. Элиас показывает на кучи мусора и развалины теплицы, потом, большим пальцем через плечо, – на лодочный домик. Другой мужчина стоит ко мне спиной, но есть что-то знакомое в его неподвижной позе, в коричневых холщовых штанах, покрытых внизу коркой грязи. Он вытирает сзади шею ладонью и кивает в сторону домика. Где-то я его уже видела. Они с Элиасом исчезают из моего поля зрения.

Осторожный стук в дверь, будто боятся меня разбудить. Я достаю шаль из шкафа.

– Кто это?

– Это я.

– Тоби.

– Я хочу тебе кое-что показать.

– Можно я сначала оденусь? Я еще в ночной сорочке.

Становится тихо, только слышно, как что-то трется о стену – наверное, лук, который у Тоби всегда с собой.

– Тоби?

– У тебя есть штаны? Они тебе нужны, – говорит он.

– Штанов нет.

Он вздыхает и скребет ногтем по дверной раме, будто бы в раздумьях.

– Ладно. Я послежу, чтобы ты ни за что не зацепилась.

Я улыбаюсь и говорю:

– Дай мне пять минут.

* * *

Перо и бумага. Я окунаю перо в чернильницу. Бутылочка почти пустая. Но мне хватит.

Китти Суэйн/ 5 Файетт

Я приду на встречу.

М. Эбботт

Кэти стоит возле корыта, объясняя прачке, как стирать белье, накопившееся за неделю. Прачка такая худая, что кажется, у нее не хватит сил снять простыню с веревки, но, слушая Кэти, она держит ведро, полное воды, и кивает. Она новенькая, и Кэти не уверена, продолжать ли пользоваться ее услугами или нанять кого-то еще. Бесцветные брови прачки поднимаются и опускаются не всегда в такт командам Кэти. Волосы и кожа у нее до того светлые, что почти сияют. Только красные потрескавшиеся руки с узловатыми пальцами выдают ее возраст. Она выливает воду в корыто и вытаскивает простыню из стоящей рядом корзины.

– Ja, – говорит она. – Ja.

Опуская в воду остальное белье, женщина принимается напевать.

– Привет, Ингрид, – говорит Тоби.

Она бросает на него взгляд.

– Guten Morgen, Тобиас. Миссис Эбботт.

– В этот раз побольше синьки положи. – Кэти оставляет прачку и подходит к нам. Шпильки с одного бока выпали из волос, и прическа вот-вот рассыплется. – Сколько можно ей повторять?

– Кто этот мужчина? – спрашиваю я, показывая на амбар.

Кэти смотрит в ту сторону, потом на меня – судя по темным векам и бледной коже, она не спала – и, не ответив, направляется к кухонной двери.

– Он здесь ненадолго, – бросает Кэти через плечо.

Мы с Тоби проходим мимо амбара. Элиас остался один, он убирает навоз. Подхожу к нему:

– Доброе утро.

Не прекращая работы, он отвечает:

– Доброе утро.

Я берусь за металлический разделитель между стойлами. Тоби ставит ногу на доску и подтягивается.

– Мы наняли работника?

– Ага. Нам нужно лодочный домик разобрать и все такое.

– Как его зовут?

Элиас выпрямляется, кидает вилы на тележку.

– Эмос. Эмос Серлс.

Он толкает тележку в следующее стойло. Я иду за ним, держась за разделитель.

– И откуда он?

Элиас равнодушно смотрит на меня, почесывая бакенбарды.

– А вы сами у него спросите. Что я за других отвечать буду.

Я вздыхаю.

– Ты прав. Просто я встретила его в лесу.

– В этом ничего дурного нет.

Элиас поднимает вилы и возвращается к работе. Поворачивается к нам спиной и начинает ворошить солому.

– Я тогда брата спрошу.

– Это миссус его наняла.

Я отталкиваюсь от ограждения и трогаю Тоби за плечо:

– Пойдем.

Мальчик спешит за мной. Выйдя на дорогу, я поворачиваю к Тюри.

– Ты не в ту сторону!

– Сделаем небольшой крюк, Тоби. До города. – И я прикладываю палец к губам. – Мне нужно отправить письмо.

– Но почтальон приходит к нам по утрам.

– Я знаю. Но сегодня почтальон уже был. А это особое письмо, которое нужно отправить сегодня.

– Но я хочу в лес.

– Потом пойдем в лес. Обещаю.

Тоби кивает и закидывает лук за спину. Лук волочится по грязи, оставляя след, Тоби останавливается поправить его.

– Тебе нужен лук по размеру. – Я протягиваю руку: – Давай я понесу. Думаю, я знаю, где раздобыть для тебя лук. Мы как раз в ту сторону и идем.

* * *

Я смотрю в окно маленького почтового отделения: Тоби играет в скверике. Он стоит на колене, глядя на стрелку на щите с объявлением «Здесь будет установлен памятник павшим воинам».

Я подталкиваю письмо к почтальону и жду квитанции.

– Письмо доставят завтра? – спрашиваю я.

Почтальон стучит монетками по деревянному прилавку и бросает их в квадратную коробочку.

– Завтра. Утречком.

Собирается жара, хотя висят низкие серые тучи. Я иду за Тоби. В лесу ни тени. Как будто все деревья вырезаны из бумаги. Курточка у Тоби ярко-красная. Он держит лук за кожаную рукоятку.

– Я хочу достать для тебя лук поменьше.

Мне Тоби доверил честь нести колчан. Твердая кожа бьет по спине. Шляпная лента попала под ремень, я достаю ее и перевязываю.

– Вот и подумала – зайдем-ка мы к Раньонам.

Мальчики Раньонов почти выросли – может быть, у них сохранились детские луки и стрелы, если, конечно, они у них когда-нибудь были.

– Я хочу показать тебе форт, – говорит Тоби, хлопая себя по колену.

Он явно недоволен, что мы не идем туда, куда он хочет.

Тропинка плавно огибает пруд. Я вспоминаю слова Тоби и думаю, что штаны нужны всем, потому что под ногами сплошь крупные камни. Я завидую уверенности, с которой ступает Тоби, и пристально смотрю под ноги.

Он как Алиса: ему лучше бродить по лесу, чем сидеть дома взаперти.

Громкое стрекотание цикад заглушает наши шаги, тропинка все уже, по ней ходят только олени. Свет зеленовато-коричневый. Мы проходим между нагромождений валунов, проползаем под стволами упавших деревьев, которые пролежали в лесу так долго, что на них новые выросли.

Что-то яркое блестит над головой. К ветке привязана лента, и латунная пуговица на ней поймала луч света.

А вот и другая. И еще одна.

Тоби останавливается перед кустами крушины за валунами. Становится на колени и проскальзывает между переплетением веток, исчезает и снова появляется, выползает на четвереньках.

– Все на месте, – говорит Тоби, протягивая мне руку.

– Я здесь не пролезу, – говорю я, подбираю юбки и снова опускаю их.

– Сними нижние юбки. Так Алиса делает. Тогда пролезешь.

Я оглядываюсь по сторонам. Тропинка едва различима, но вода в Теснине блестит отчетливо. Черная, как слюда. Наверное, вполне можно сбросить с себя лишние слои, и тогда я втиснусь между зарослями и камнями. Я с облегчением остаюсь в одной только верхней юбке и рубашке, вся эта ткань больше не стягивает меня. Прохладный воздух подлеска, закручиваясь, поднимается по моим голым ногам.

Тоби принимает у меня колчан и сложенную одежду, перебирается через заросли. Я тоже протискиваюсь сквозь ветки и вздрагиваю, когда блузка рвется по шву на плече. С трудом продравшись через кусты, я оказываюсь в треугольной пещерке, образованной валунами. Она довольно длинная, с другого конца в нее проникает солнечный свет. Голову я поднять не могу, передвигаться приходится согнувшись. Я сажусь на лоскутный коврик, засыпанный песком. Тоби – на корточки передо мной. Кладет лук и колчан со стрелами возле меня.

– Это форт, – шепчет он.

Голоса наши повисают в этом замкнутом пространстве, камни поглощают звуки, а не разносят эхом, как можно было бы предположить.

Тоби заползает дальше в черноту и вытаскивает плетеную корзину, откидывает крышку. С благоговением принимается доставать разные предметы.

– Что это за место?

– Мы здесь прячемся, – отвечает Тоби. – Спим.

– Ты и Алиса?

Нога уже затекла, я вытягиваю ее.

Консервированный ямс.

Две жестянки с помидорами.

Консервированный пудинг.

Квадратная коробочка черного чая.

Две чашки.

Открывашка.

Четыре бутылки сидра.

Два одеяла из вареной шерсти.

Тоби достает кошелек. На потрескавшейся коже вырезаны инициалы моего отца. Мальчик открывает отделение для монет и осторожно высыпает на ладошку содержимое.

Три пули.

Он выкладывает их на коврике в линию, закрывает кошелек и протягивает мне.

Потом снова лезет в корзину, и на мое колено ложится маленький пистолет.

«Дерринджер».

На коротком стволе выгравированы виноградные лозы. Я разглядываю пистолет, поднимаю его за деревянную рукоятку. Поворачиваю дулом к стене и убеждаюсь, что барабан пустой.

– Где она его взяла?

Тоби пожимает плечами.

Я помню, что наш отец всегда настаивал, чтобы в доме огнестрельного оружия не было. У нас был только пистолет, запертый в верхнем ящике его прикроватного комода. Лишь один раз я видела, как отец стрелял из него: тогда его лошадь сломала ногу.

«Не закрывай глаза, – сказал отец. – В милосердии нет жестокости».

Трясущейся рукой он приставил дуло к голове лошади. Когда рука перестала дрожать, он посмотрел в глаза животному и выстрелил.

Я кладу пистолет обратно в корзину. Заталкиваю его на самое дно, под мягкий шерстяной шарф.

Тоби сгребает пули и ссыпает их в кошелек.

– Никому нельзя говорить. Это на крайний случай. Никто знать не должен. Теперь ты знаешь, но она сказала, что так надо. На всякий случай.

– Она с тобой разговаривала?

– Да.

– Прямо говорила? – У меня перехватывает дыхание. Внутри все сжимается, я пристально смотрю на Тоби. Хватаю его за рукав. – И какой у нее был голос?

– Как у Алисы.

– А еще с кем-нибудь она разговаривала?

Тоби выворачивается, рукав выскальзывает из моих рук. Мальчик принимается складывать все обратно.

– В последний раз она не смогла прийти. Мы не успели сбежать. Мама нас застигла, и Алисе попало. А потом папа ее увез. Он сказал, что она скоро вернется, но я знал, что он врет.

– Как…

– Алиса сказала, что ты приедешь и что бояться не надо.

– Кого не надо бояться, Тоби?

– Плохих. Из пруда.

Я трясу головой, мания Алисы проникает в меня.

– Она думала, что они пробрались в твою комнату. Вы пытались убежать. Из окна, – догадываюсь я, с трудом выдыхая.

Алиса спасала Тоби. Пытаясь выбросить его из окна второго этажа. Алиса и правда представляла опасность.

Тоби опускает крышку корзины и заталкивает ее обратно за камни.

– Никому не говори о форте.

– Не буду.

Он шарит в кармане, вытаскивает перочинный ножик, открывает и приставляет лезвие к подушечке указательного пальца.

– Поклянись на крови.

– Ох, Тоби…

Но он быстро делает надрез и прижимает палец к ладони, чтобы капелька крови не соскользнула.

– Клянусь на крови.

Я подползаю к Тоби на коленках и беру ножик. Провожу лезвием по пальцу и протягиваю руку Тоби. Мы соединяем пальцы, я отдергиваю руку и дую на порез, чтобы ранка подсохла.

– Больно.

Тоби сосет палец, трясет им в воздухе.

– Теперь ты не забудешь.

Глава 14

Мы возвращаемся из форта по колее, которую проложила телега, что ездит с лесного участка к Раньонам. По обочинам оборванные листья, обломки коры. Тоби бегает то по одной стороне колеи, то по другой, шурша листьями.

Я прижимаю большой палец к указательному; радостно резвящийся Тоби, конечно, уже забыл о нашей клятве на крови. Убегает вперед. Останавливается, чтобы подождать меня, и снова принимается носиться кругами.

На развилке Тоби замирает: одна тропинка ведет к Раньонам, другая – к нашему дому.

– Сюда, – кричу я и показываю на тропу, уходящую к ферме Раньонов.

Мы бредем вдоль каменного забора мимо поля под паром и приземистого коровника – Эйбель Раньон держит молочных коров. Пахнет свиным навозом. Мы проходим мимо хлева и заворачиваем к дому. Он из основательных бревен, длинный и приземистый, сбоку пристроен амбар.

Я смахиваю листок с волос Тоби и стучу в дверь.

Открывает Эсса Раньон. Прислонившись к косяку, она качает Фредерика Хирама, бросает взгляд вдаль, выходит на дорогу.

– Что-то не так с овцами?

– Нет, все в порядке. Просто… мы с моим племянником хотели узнать…

– Ай, Фредди, ты же знаешь, что за волосы тянуть нельзя. – Она легонько шлепает ребенка по руке, переводит взгляд на меня, глаза ее – щелочки на широком лице. – Вы добрались, куда вам нужно было?

Я краснею, вспомнив, как они с мужем встретили меня, ковыляющую по дороге.

– Да.

– Ну и лады.

Голые ножки младенца бьют ее по бедрам. Она перемещает его на другой бок и смотрит на Тоби:

– А ты сынок Лидии.

Тоби переключает внимание с младенца на нее. Я кладу руку ему на плечо.

– Это Тоби.

– Я тебя знала, когда ты был совсем крошкой. Ты и сейчас небольшой, правда?

Он теребит рукоятку лука.

– Мне восемь.

– Правду говоришь. Давненько к нам Сноу не заходили. – Маленький Фредерик засовывает палец матери в ухо. – Тогда уж проходите, садитесь. Хоть поговорим по-человечески, а то этот-то только гулит да срыгивает.

Эсса распахивает дверь и заходит в дом.

– Лук и стрелы оставь у двери.

Кухня, как и весь дом, из темного дерева, потолки низкие, с тесаными балками. Квадратное окошко с квадратными стеклами пропускает толику света, но не воздуха.

Миссис Раньон кладет Фредерика в кроватку и качает ее ногой. Младенец перебирает пальчиками и следит за матерью черными глазками-бусинками; та открывает ящик со льдом и достает стеклянную банку.

– Сливовый джем, – говорит она.

Я беру у нее банку и указываю Тоби на скамью.

Она достает тарелки с полки, ставит их на клетчатую скатерть и говорит:

– Надеюсь, вы любите булочки.

– Спасибо. – Я сажусь рядом с Тоби спиной к окну, жалея, что оно закрыто. – Лето такое жаркое в этом году.

– Как и всегда.

Она ставит чайник на плиту, открывает чугунную дверцу и тыкает бревно кочергой.

– Выпьем-ка мы кофейку.

Тоби пристально смотрит на младенца:

– Он такой большой.

Миссис Раньон запрокидывает голову и хохочет:

– Это точно!

– Мы с Тоби хотели узнать, может быть, у вас еще сохранились старые лук и стрелы ваших мальчиков. Не могли бы вы одолжить их нам?

Она задумывается, потом кивает.

– Что, пойдешь на кабана, Тоби?

– Нет, – отвечает он, нахмурившись.

– Смотри, а то не успеешь тетиву натянуть, как кабаны уж набросятся, – говорит миссис Раньон, положив ладонь на стол. – Придется тебя подавать к обеду вместо кабанятины.

Она так раскатисто хохочет, что младенец выходит из оцепенения. Он улыбается во весь беззубый рот, но тут же заходится в крике. Эсса, перестав смеяться, пристально смотрит на ребенка, пока тот не затихает и не принимается жевать палец.

Жара в доме невыносимая. Эсса наваливает каждому на тарелку гору маленьких булочек, разливает кофе по чашкам. Тоби одновременно и бледен, и пунцов. Он ковыряет булочку, прижимает крошки пальцами, елозит ими по остаткам джема на тарелке. Фредерик спит, сжав кулачки, чмокает во сне. Эсса нисколько не манерничает: наклонилась вперед, положив локти на стол, и держит чашку обеими руками. Кусает губу, проводит по ней языком. Редко мне приходилось встречать женщин такой простой наружности, но ей простота идет – она словно показывает, что суета и переживания не для таких, как она.

– А где старшие мальчики? – спрашиваю я.

Томми и Сэмюэль. Им сейчас, должно быть, пятнадцать и шестнадцать. Повезло: на войну не попали.

Она отпивает из чашки и ставит ее на стол.

– У вдовы Хамфри с Эйбелем. У нее эти нью-гэмпширские поросята, которых муж давно высматривает. Хорошая порода.

– Угу.

Она откидывается на спинку стула.

Я прижимаю руки к груди и говорю:

– Честно признаться, в свиньях я не разбираюсь.

– Да, я так и думала. Это не дело Сноу. – Эсса переводит взгляд на Тоби: – А знаешь, на заднем дворе у нас кролики живут. В клетке. Если хочешь, сходи посмотри.

– Можно? – спрашивает он.

– Конечно.

– Сразу направо, – поясняет Эсса.

Тоби выбегает во двор. Фредерик причмокивает и выгибает спинку, потом успокаивается.

– Только в это время он и спит. Ночью приходится ходить с ним кругами, а то бы у нас все уши полопались.

Она снова качает кроватку ногой, и ребенок, пошевелив пальцами, крепко засыпает.

– А у вас что, деток нет?

– Не получилось.

Это самый простой ответ.

– Ну что ж.

Я улыбаюсь и перевожу взгляд на малыша.

– Тоби точь-в-точь как матушка его. Тонюсенький, вот-вот переломится.

– Он ее не помнит. Так Кэти говорит.

– Наверное, ей бы это по нраву пришлось. Но он не такой уж и малыш был. Точно помнит.

– Возможно.

– Ужас такой. Этот несчастный случай. И Алиса ее нашла. Нельзя в Теснину заходить.

Прищурившись, она глядит в маленькое окошечко и одним глотком допивает кофе.

– Но ваша Алиса за мальчиком хорошо смотрела. Никогда такого внимания не видела. Они не расставались. Она иногда заходила на кроликов посмотреть. Просто погладить их. Как-то попросила кроличью лапку. Для малыша. Все время с этим мальчиком. Эйбель иной раз встречал их в лесу, она ребенка таскала на себе, как индианки. А потом… ну у нас тут лихорадка ходила, и мальчик заболел, так? Алиса тоже.

– Я помню.

– У братца вашего тогда уже ум за разум зашел. Одна беда за другой. Как тут его винить, что он себе новую жену присмотрел. Я микстуру намешала, Эйбель ее отнес, и ваш брат был так любезен, так благодарил, что мы зашли. Сказал, что больше не нужно их навещать, что они уже поправляются. А когда мы следующий раз зашли, эта женщина так презрительно нам ответила. Мол, не наше это дело. – Эсса выпрямляет спину. – Не стоило мне всего этого говорить. Просто… Лидия частенько к нам заглядывала, и…

– Спасибо вам за лекарство.

– Знаете, все тогда боялись.

Она пододвигает ко мне тарелку с булочками, я беру одну, и она накрывает булочки салфеткой.

– Думали, если Алиса к ним прикоснется, они тоже умом тронутся. Так уже повелось, знаете? – Она показывает через мое плечо на эскиз в рамочке из переплетенных прутиков: – Алиса нам эту картинку подарила.

Я встаю и подхожу к рисунку. Эсса с детьми на коленях сидит за тем же столом, что и мы сейчас.

– Обменяла его на кроличью лапку. Меня она здесь приукрасила, но мальчишки ну как живые.

– Может, как-нибудь навестите меня? И других женщин попросите заходить? Для меня это будет много значить. И для Кэти. Мы всё сможем начать заново.

Эсса пожимает плечами:

– Что ж. Наверное, так будет правильно. По-христиански, правда?

Дверь распахивается и ударяется о стену. Тоби стоит, сгорбившись, дышит часто-часто.

Эсса поворачивается к нему:

– Что такое?

– Они мертвые.

Она встает, и стул скрипит. Бросается к выходу, замирает, трогает Тоби за плечо:

– Присмотри-ка за малышом.

* * *

Прижав руку ко рту, Эсса оглядывает клетки.

– Я же нынче утром кормила их.

Она озирается, оглядывая двор. Тонкая полоска крови в пыли. Будто лиса убила всех кроликов и выбрала только одного на обед. Кролики свалены в груду, кровавые полосы на мехе уже подсохли на солнце. Эсса смотрит на меня:

– Я же покормила их.

* * *

Стрела Тоби летит ровно и вонзается точно в стог соломы. Я хлопаю в ладоши и пожимаю ему руку.

– Локоть вверх. В этом весь фокус, правда?

– И большой палец к щеке.

– Да. Все чисто?

Он кивает со своего насеста на верхней ступеньке, а я иду по дорожке к стогу у старого пня. Лучше учиться здесь, чем в поле, – в худшем случае стрела застрянет в изгороди, но в овцу не попадет. Я вытаскиваю стрелу, сую ее под мышку и спрыгиваю с пня, стараясь не споткнуться о корни, протянувшиеся по двору. Стрела падает на землю. Я наклоняюсь поднять ее, и тут другая проносится мимо моего уха. Я отшатываюсь, а стрела попадает в самое яблочко. Древко, подрожав, замирает.

– Тоби, перестань.

Но он стоит, приоткрыв рот, лук лежит у его ног, как я и наставляла.

– Да вы только посмотрите. (Я перевожу взгляд выше – из окна второго этажа высовывается Кэти.) Я не разучилась стрелять, – говорит она, самодовольно улыбаясь.

– Ты же могла попасть в меня.

– Могла, но не попала.

Ухватившись за раму и высунувшись еще сильнее, она говорит:

– Практиковаться надо с разных углов, Тоби. Видал? – Кэти раскраснелась, она весело смеется. – Я еще раз попробую. Так что в сторону. В сторону!

Еще одна стрела вылетает из окна, темное древко на фоне колокола неба. Стрела вонзается в мишень на расстоянии волоска от первой, и Кэти издает торжествующий вопль.

– Тоби, не сходи с места!

Я несусь в дом. Застаю Кэти в тот момент, когда она переходит из комнаты Тоби в комнату для шитья. Поднимаюсь на площадку, перепрыгивая через две ступеньки. Кэти прислоняет лук к стене и кладет три стрелы на длинный стол. Отодвигает льняную занавеску.

– Какого черта ты делаешь?

Оглянувшись на меня, она кокетливо упирает руку в бедро. Не ответив, поднимает раму и, взяв лук, выставляет его в окно. Натягивает тетиву и прицеливается.

– Все прочь!

* * *

К вечеру Лайонел тоже вооружается луком. Счастливое семейство расстреливает бумажные мишени. Лайонел, стоя рядом с Кэти, поглаживает ее по руке и шепчет что-то такое, от чего она краснеет. Его рука скользит по ее лифу и замирает на спине. После паузы Лайонел отступает, чтобы Кэти могла выстрелить.

Она не просто хорошо стреляет. Она стреляет лучше Лидии. Меня раздражает ее манерничанье. Лидия была терпеливой и спокойной, никаких реверансов, никаких резких движений.

Лайонел следит за женой, полуприкрыв глаза. Он улыбается и, заигрывая, кружит вокруг нее. Тоби приходится подпрыгивать и тянуть отца за руку, чтобы тот обратил на него внимание. Лайонел выказывает преувеличенное внимание к сыну, он будто впитывает каждое его слово. Обхватив затылок мальчика ладонью, гладит его большим пальцем.

Я брожу по столовой от окна к окну, стараясь, чтобы счастливое семейство во дворе меня не видело. Солнце почти село, небо пыльно-фиолетовое, последние лучи золотят верхушки деревьев и заржавевший флюгер на старом амбаре. Что-то красное резко отделяется от серебристого клена. Алая пиранга. Кэти прицеливается, следя за полетом птицы, та пересекает двор и опускается на изгородь.

Я стучу по стеклу. Кэти оглядывается, все еще целясь в небо. Что-то говорит, разворачивается и выпускает стрелу. Та рассекает солому с такой силой, что половина древка вонзается в землю.

Кэти делает пируэт, взмахнув рукой, и отвешивает глубокий поклон, потом подходит к стреле и пытается вытащить ее, устроив целую пантомиму. Сдавшись, надувает губки и молитвенно складывает руки: просит Лайонела помочь. Он целует ее и, наклонившись, вытаскивает стрелу.

После чего оборачивается, бежит к дому и стучит ладонью по стеклу, наши взгляды встречаются.

– Выходи!

Я поднимаю раму.

– Кто попадет в центр мишени с сорока ярдов? – спрашиваю я.

– Лучше с шестидесяти, – отзывается Кэти. И тут же принимается отмерять шаги.

– Договорились.

– Нелегко нам придется, – шепчет Лайонел, глядя на нее. – Никогда не спорь с ней на деньги.

Глава 15

Кэти не позволит нам забыть, что она выиграла. У входа в церковь, обмахиваясь веером, поворачивается ко мне и с кривой улыбкой сообщает:

– Я выиграла.

Слегка шлепнув Кэти по заду, я киваю на ее псалтырь:

– Тут неуместно.

Кэти поднимает брови. Продолжая обмахиваться веером, она с большим вниманием слушает проповедь.

Тоби сидит между ней и Лайонелом. Мальчик заворожен потоком света, что окутывает сводчатый потолок. С приоткрытым ртом он ведет пальцем вдоль лучей, падающих на белые стены и скамьи из темного дерева. Лайонел клюет носом, молитвенник соскальзывает с его колен и застревает между его ногой и ногой Тоби.

Уже много лет я не бывала на службе. Преподобного Хоукса, почти обратившегося в прах, едва видно из-за кафедры. Он рассказывает о Лазаре Четверодневном, перебирая бумажки. Сидящие перед нами кивают, женщины, как и Кэти, обмахиваются веерами, мужчины утираются платками. Все это не спасает от духоты. Преподобный потеет, капли ползут по его высокому лбу, и он пытается сморгнуть их. Будь я доброй христианкой, посочувствовала бы священнику, бедолага запутался в своих записях и тягомотной истории. Но я плохая христианка.

Думаю об этой нестерпимой духоте, о том, что Кэти выиграла с перевесом в одно очко, а в пещере спрятан «дерринджер». Завтра – после того, как встречусь с Китти Суэйн, – заберу пистолет. Спрячу его в самый дальний угол в ящике стола. Складываю свой веер, опускаю его на псалтырь, лежащий на коленях. Решено, так и сделаю. Откидываюсь на спинку скамьи.

В воздухе танцуют золотистые пылинки. Запрокинув голову, я прослеживаю взглядом потолочные балки, тянущиеся к мощным белым колоннам дома собраний, каждая колонна вырезана из цельного ствола. Стекла в окнах изогнутые.

Прихожане начинают петь, никакого аккомпанемента, голоса плавятся в жарком воздухе, ноги шаркают в такт, переворачиваемые страницы шелестят одновременно. Где-то заходится в плаче младенец. Тоби подается вперед и задирает голову, чтобы заглянуть мне в лицо – мол, только Фредерик Хирам Раньон может так громко вопить, – и громко смеется. Смех звонкий, радостный, мальчик с запрокинутой головой словно вбирает в себя сияние света. Он широко открывает рот, будто готов проглотить все это: и гимн, и крики Фредерика Хирама, которого изводят колики, и заговорщицкую улыбку отца, и старательное фальшивое сопрано Кэти.

«Жизнь продолжается», – думаю я.

Кэти права. Мы должны жить дальше, иначе какая же это семья.

Наверное, лучше все так и оставить. Отправить Китти письмо с извинениями. Мы не будем больше это обсуждать, напишу я, потому что…

Я гляжу на свои руки. Переворачиваю их, чтобы разглядеть шрамик на основании ладони: я упала с низкой ветки, когда полезла на дерево, чтобы снять Алису. Она лежала на животе тремя ветками выше, размахивала руками и ногами, словно обезьянка-капуцин, в ее волосах запутались трава и листочки.

– Так тебе и надо, – сказала она. – За то, что хотела поймать меня.

Я слизнула кровь с ладони, удивившись ее металлическому вкусу, и посмотрела наверх, на сестру.

– Я подожду.

– Ты всю ночь не сможешь ждать, а мне все равно.

– И мне все равно.

– Я заберусь на самый верх, и что ты тогда будешь делать?

– Лайонела позову.

– Он не придет, – ответила она. – Побоится испортить костюм.

– Тогда я подожду, пока тебе не надоест.

– Мне не надоест. Мне никогда не надоедает.

– Я все равно подожду.

– Ничего не дождешься.

– А вдруг.

– Мама умирает.

– Да.

– Папа к ней теперь не приходит, – сказала Алиса. – Он спит внизу.

Я закрываю глаза и прижимаю руку ко рту, чувствуя свое теплое дыхание.

От мамы остались кожа да кости, губы истончились, рот запал, глаза словно провалились внутрь, не желая смотреть на мир. Морфин больше не приносил облегчения. Доктор больше не давал надежды.

Я хотела, чтобы она умерла. Каждый вечер перед сном я молилась, чтобы она перестала жить. Перестала страдать. Перестала.

– Ты можешь это исправить, Мэрион?

– Нет.

Когда опустилась вечерняя прохлада, она протянула сверху руку.

– Я боялась, что ты меня бросила.

– Я тебя никогда не брошу.

Но я ее обманула.

Сжав кулак, я слежу за преподобным: он спускается с кафедры, пальцем оттягивая выцветший от пота воротник.

Я встречусь с Китти Суэйн.

Зал собраний полнится звуками: открываются и запираются дверцы рядов, люди перешептываются, книги стучат о спинки скамей, шуршат юбки, и, наконец, скрежещет дверь – можно выйти во двор.

Мимо ковыляет Оринда Флауэрс, при каждом шаге у нее подрагивают щеки.

Кэти дышит мне в шею.

– Миссис Флауэрс, как продвигается сбор средств? На памятник?

Но Оринда не слышит. Кэти шипит:

– И ваш несуразный фонтан.

* * *

Церковный двор идет под уклон от дома собраний к ручью Брука. Мы направляемся к коляске, что стоит в ряду с другими, сухая трава хрустит под ногами. Лайонел уходит вперед. Проверяет, все ли в порядке с коляской, лошадьми и упряжью, поправляет вожжи.

Тоби держит меня за руку, напевает и выдувает воздух, сложив губы трубочкой, и прыгает на одной ножке. На одной ножке три раза, на другой шесть. Снова. И снова.

– Угомонись, – говорит Кэти, касаясь его руки.

Он отпускает мою ладонь, кружится, идет задом наперед, сердито уставившись на Кэти. С носка на пятку, с носка на пятку. Явно подначивает ее. Я вижу в его глазах вызов, твердый как кремень. И вдруг точно удар молнии: он знает, что она не его мать. Потому что краешек у этого кремня зазубренный.

Тоби широко открывает рот:

– Ва-ва-ва.

Поднимает руки, будто держит лук, и делает вид, что пускает в Кэти стрелу.

Кэти вздрагивает. Краснеет. Мы у коляски Оринды, и она видела всю сцену.

– Хорошего воскресенья, – говорю я, не замедляя шага.

Кэти опускает взгляд, словно больше всего на свете ее интересуют кончики туфель, выглядывающие из-под юбок, хотя она и косится украдкой на людей, мимо которых мы проходим.

– Хорошего воскресенья, – кричит она достаточно громко, чтобы привлечь внимание каждой группы.

Мужчины приподнимают шляпы, женщины кивают из-под солнечных зонтиков, но никто не делает и шага навстречу. Нас в свой круг не впускают.

Мы, Сноу, прокаженные. Знакомое чувство. Будто мы живем под стеклянным колпаком.

* * *

Тоби отправили в его комнату. Кэти запирает его, потом идет к себе (ее комната напротив, тоже на втором этаже) и захлопывает дверь. Лайонел уже дремлет в гостиной, перекинув ноги через ручку кресла. На его груди развернутая газета, он похрапывает, и чем жарче будет становиться с приближением вечера, тем этот храп будет громче.

Я иду по коридору, расстегивая на ходу пуговицы на воротнике, обмахиваюсь веером. Во двор, где хотя бы есть чем дышать. Мои туфли стучат по ступенькам вниз, на кухню: хорошо, хоть что-то нарушает тишину. На столе в центре кухни тарелки и чашки, пустой молочник, вилки и ножи. Все готово к обеду, осталось только отнести посуду в столовую.

Я распахиваю дверь черного входа, выхожу в огород и поднимаю ручку водоколонки. Вода брызжет на землю, переливается через подставленные ладони. Плещу водой в лицо. Вода холодная, и я ежусь, когда она попадает мне на грудь. Встряхиваю руки. Солнечный свет бликует на каплях. Я смотрю на аккуратные грядки в огороде. За ними начинается сад.

Мама выращивала нуазетовые и чайные розы и гортензии. Летом букеты стояли по всему дому, цветы засушивали в книгах, чтобы вспоминать о летнем тепле промозглым февралем.

Лидия поставила под плакучей ивой деревянную скамейку. Посадила рядом гардении и камелии, куст сирени. Поздней осенью зацветали камелии – вишневые и розовые, и на Рождество мы с Алисой и Лидией размещали на каждом столе чаши с цветами. Скамейка никуда не делась, но камелии исчезли, как и беседка, возле которой цвела сирень. Георгины, дельфиниумы и мальвы. Спутанные ветви ивы касаются земли.

Водовороты блестят, словно черное дерево, вода хлюпает у корней и выступающих камней. На поверхности пруда тысячи водомерок замерли, широко расставив длинные ножки.

Скрестив руки, я впиваюсь ногтями в локти и прохожу мимо огорода к парадному входу в дом. Спотыкаюсь о камень, но сохраняю равновесие. Оглядываюсь на закрытую дверь амбара. Слышу приглушенные звуки, это каурый жеребец Лайонела, вечно он грызет доски стойла. А кобыла лягает перегородку.

Я перевожу взгляд на низкую крышу кухни и окна второго этажа, останавливаюсь на окне Тоби. Если нужно раскрыть его, приходится чем-нибудь подпирать раму. Сейчас окно закрыто, солнце отражается в стекле.

Я будто вижу: Алиса высовывается из окна, она держит Тоби за руки, его ноги пытаются нащупать опору на кухонной крыше. Алиса задумала сбежать и забрать мальчика с собой.

Она вовсе не собиралась причинить ему зло. Она накладывала заклятья на Деревья-стражи, чтобы они охраняли его от Плохих в пруду. В своем затуманенном воображении она спасала его.

– С окном что-то не так?

Эмос стоит у амбара, его белая рубашка застегнута под горло, сюртук и брюки выглажены. Он вертит шляпу в руках. Лицо гладко выбрито, подбородок четко очерчен, улыбка легкая, а движения еще легче. Он подходит ко мне.

– Все в порядке.

Он смотрит мне прямо в глаза и, когда я отвожу взгляд, резко поворачивается. Показывает пальцем наверх:

– Комната мальчика.

Ладонь моя невольно касается горла. Пульс так и частит. Я говорю:

– С окном все в порядке.

– Ладно. – Он нахлобучивает шляпу и кивает, будто отвечая на незаданный вопрос. – Хорошего вам воскресенья.

Он проходит так близко, что мне приходится подобрать юбки и отступить на шаг. Поворачивается, чтобы посмотреть мне в лицо, но не останавливается. На губах его по-прежнему играет улыбка. Он снова перехватывает мой взгляд, затем глаза скользят вниз, на мои руки, вцепившиеся в складки юбки.

– Хорошего воскресенья, – повторяет он с напором.

– Да. Хорошего воскресенья.

Он снимает шляпу и низко кланяется, разведя руки в стороны.

– А завтра понедельник, и так далее, и так далее.

Глава 16

– Раненько вы поднялись.

Сирша разжигает огонь в печи и, не оборачиваясь, жестом просит меня подать ей хворост для растопки.

Я достаю хворост из плетеной корзинки.

Сирша тычет в печку кочергой, пока дрова не разгораются. Потом встает, взмахнув полотенцем, привязанным к поясу. Замечает, что я в дорожном костюме.

– Куда это вы собрались?

– У меня встреча. В Хэрроуборо.

– Мм. На дилижансе поедете.

– Да.

– И Лайонела не подождете, хоть можно с ним поехать.

– Сирша.

– И выходите через кухню, а не в парадную дверь.

– Кэти знает. Тут нет никакой тайны.

Она машет на меня рукой:

– Ладно-ладно.

Она берет две чашки и ставит их на стол. Звякает крышка от жестянки с чаем – Сирша насыпает чай в железный чайник. Закрыв коробку, Сирша убирает ее на полку, опускается на стул и шлепает ладонью по соседнему, приглашая меня присоединиться.

* * *

Аромат чая расплывается в воздухе.

– Эмос сказал, что вы хотите проверить окна на втором этаже.

– Ничего подобного я ему не говорила. И я не хочу, чтобы он поднимался.

– Он сказал, что вы попросили…

– Ни о чем я его не просила. И не пускай его в дом.

Сирша поднимает чашку и, хмурясь, дует на чай.

– Ладно, Элиаса отправлю.

– С окнами все в порядке, – говорю я и киваю на дверь: – Пора на дилижанс.

Я целую Сиршу в щеку. Она вздрагивает от удивления.

– Вернусь в три сорок пять.

В такую рань дорога подернута дымкой. Густой туман стелется над спекшейся землей. Часам к десяти его без следа разгонит солнце. Но сейчас он завивается вокруг моих юбок, закручивается у корней деревьев, клубится у воды. Туман плывет над мельничным прудом в Тюри, редеет на мосту к конюшне. Дилижанс уже стоит перед домом, четыре лошади в наглазниках. Они роют землю копытами и трясут головами, тянут за уздцы, им не терпится тронуться в путь.

Кучер, сидящий на облучке, не любит опозданий. Я спешу по дорожке. Пассажир в высокой бобровой шапке придерживает дверцу и, подав руку, помогает мне забраться в дилижанс.

– Вам до Конкорда? – спрашивает он.

– Только до Хэрроуборо, – отвечаю я, усевшись на краешке сиденья, словно на насесте, подложив руки под себя.

Дилижанс трогается. Резкий укол сомнения. Может, эта Китти и не придет.

Мужчина, который помог мне сесть в дилижанс, протягивает открытую жестянку.

– Засахаренный имбирь, – говорит он, я беру кусочек, и он улыбается, будто у нас какая-то общая тайна. Но точно так же он улыбается, предлагая угоститься другим пассажирам, а все путешествие смотрит в окно.

* * *

Кондуктор помогает мне выйти.

– Вы уверены, что вам сюда?

– Да.

Он с сомнением смотрит на меня, протягивая обратный билет, но больше ничего не говорит. А если бы и попытался, я бы все равно не обратила на него внимания.

Я натягиваю перчатки и поправляю шляпку, солнце уже высоко. Поднимаю юбки, чтобы не испачкать их в грязи, оставленной каретами за отелем «Феникс». Мануфактуры, закрывающие вид на реку, проснулись уже много часов назад и изрыгают копоть и пламя. В церкви за две улицы отсюда звонит колокол. Из-под колес телеги, везущей мешки с зерном, летят гравий и песок. Тут легко заблудиться. И тут шумно. И все куда обшарпанней, чем мне помнится.

Трактир находится в узком здании на Файетт, чуть в стороне от главной улицы, между рынком и жестяной лавкой, четвертая дверь от угла. Китти Суэйн ждет у входа, мечется взад-вперед, ломая руки. Перекладывает вязаную сумочку с одного локтя на другой. Подол ее простого коричневого платья дважды подогнут, нижних юбок нет. Даже с другой стороны улицы я вижу, как она прячет лицо от взглядов прохожих.

Я жду, пока проедет длинная телега, груженная бревнами, и перехожу дорогу. Из рыночных ворот выходит какой-то человек. Я неловко роняю зонтик, и человек, пытаясь не наступить на него, натыкается на меня. Мы хватаемся друг за друга, чтобы не упасть.

– Мои глубочайшие извинения…

– Я так невнимательна…

– Миссис Эбботт.

Он отпускает мои руки, делает шаг назад, наклоняется за зонтиком и протягивает его мне. По-мальчишески улыбается, довольный собой.

– Это вы. Я заметил вас с той стороны улицы и подумал: «Это же миссис Эбботт». И вот вы здесь.

– Мистер Харгривс.

Я раскрываю веер. Наклоняю голову. Это новый заведующий кафедрой латыни. Лучший ученик Бенджамина. Сменивший его.

Он смотрит на меня, и мне не в первый раз приходит в голову, что одеяние Харгривса слишком сурово для его наружности. Простой воротничок и темно-серая ткань будто созданы для другого человека, а не для его мягких щек, и губ, и пепельно-серых волос, завивающихся на кончиках.

– Настоящее чудо видеть вас здесь, – говорит он.

– Правда?

– Мы с Адой только что… ну, как у вас дела? Я хочу сказать…

– Мне жаль, что меня не было дома, когда вы нас посетили. Мы так далеко от вас живем.

Мистер Харгривс краснеет, теребя цепочку карманных часов.

– Да, знаете, семья Ады…

– Как вам дом? – спрашиваю я.

– Уютный. Не знаю, как вы там все размещались. Со всеми книгами мистера Эбботта, и Алисой, и всем прочим.

– Как-то размещались.

– Да.

– А как дела у вашей жены?

– Она сейчас в Академии миссис Браун. Преподает древнеримскую историю. Ее всегда очень увлекали древние латиняне.

Он цыкает насмешливо. Я больше не вижу Китти у дверей трактира.

– Мне нужно идти…

– Заглянете к нам сегодня днем? Если вы не очень заняты визитами? Поделимся новостями, поболтаем.

Слишком он молод для своей должности. Пусть и подражает Бенджамину в одежде. Он подается вперед, на лице примиряющее выражение, которое учителя и священники за несколько веков отточили до совершенства, чтобы выманивать признания у своей паствы. Правда, на лице мистера Харгривса это выражение выглядит смехотворно. От гнева во мне все так и сжимается.

– Пожалуй, в другой раз.

Я разворачиваюсь, но он останавливает меня, тронув за плечо:

– Передадите поклон вашей сестре? Она всегда была добра ко мне, когда я заходил побеседовать с мистером Эбботтом.

– Она умерла, мистер Харгривс.

Его лицо бледнеет.

– О боже.

– Внезапная болезнь.

– А будут ли…

– Ее уже похоронили. Она бы не хотела никакой пышности.

– Да. Понимаю.

– Могу я идти? В Хэрроуборо я ограничена во времени.

– Конечно, конечно.

Его рука соскальзывает с моего плеча и безвольно повисает.

– Такая юная.

– Хорошего дня, мистер Харгривс.

– Я так… – Он снимает шляпу. – Ада будет так благодарна, если вы навестите ее.

– Я оставлю карточку в следующий раз, когда буду в городе.

Я иду дальше, останавливаюсь у двери в аукционный дом. Мистер Харгривс удаляется; я жду, пока он, целеустремленно наклонившись вперед, не завернет за угол, а потом спешу к трактиру, уповая на то, что Китти Суэйн не сбежала.

* * *

Тяжелая дверь трактира скребет по полу. В узком зале с низким потолком пахнет пивной кислятиной и потом. Ставни затворены, в сумраке светятся огоньки курительных трубок, шипят масляные лампы, свисающие с потолка. Зал заставлен круглыми столами, за каждым по двое-трое рабочих. Слова они не столько произносят, сколько роняют.

Я стягиваю перчатки. Глаза приспосабливаются к полумраку. Я чувствую взгляды на своей спине, и талии, и бедрах. Они будто трогают меня и тут же ускользают. Посетители трактира наверняка привыкли к девушкам в ярких, а не сдержанных черных платьях.

Китти стоит у стола возле лестницы в конце зала и машет мне рукой. Когда я приближаюсь, она щурится и расплывается в улыбке.

– Вы здесь.

Я скатываю перчатки, открываю сумочку и кладу их туда.

– Да.

– Да. Да, вы здесь. – Она крепко сжимает мою руку. – Я Китти Суэйн.

Кожа у нее сухая, мозолистая. Я не хочу отпускать ее руку, ведь она так похожа на руку Алисы. Кожа на ладонях сестры была грубой, потому что она беспрерывно терла их с мылом, а ногти по ночам обкусывала до мяса.

Китти выдвигает стул для меня. Садится напротив.

– Я вас не ждала. По правде нет. Никто меня не слушает, так что… – Она склоняет голову набок, словно прячась. – Но вот вы здесь.

– Почему вы написали мне, мисс Суэйн?

– Китти.

– Китти.

Она откидывается на спинку стула. Перебирает пальцами на столе. Бросает взгляд на трактирщика и снова на меня.

– Я на кухне. Почти все время. Но иногда меня отправляют что-нибудь убрать или еще что сделать. Миссис Брайтон говорит, что я очень исполнительная. – Китти поджимает губы, как если бы ее заставили сжевать дольку лимона. – Но бывает, что меня просят делать не то, что я должна делать. И мне от этого совестно.

– И что тебя попросили сделать?

В глазах Китти Суэйн черные пятнышки, мочка уха покраснела. Она убирает руки и сгибается над столом, точно марионетка.

– Меня попросили кое-чего не делать.

– Чего?

– Я обещала не говорить, но я не могу обещать соврать.

– Китти…

– Я видела, как она упала.

Я втягиваю воздух.

– Что?

Она утыкается взглядом в стол.

– Я люблю вечером бродить по дорожкам вокруг лечебницы. Пока смотрительница читает Библию на ночь. Никто не говорит: Китти, сделай то, Китти, сделай это. Только я, и звезды, и покой.

– Что ты видела?

– Никто ведь на крышу не забирается. Но в тот вечер я увидела там фигуру и подумала: «Кто-то стоит прямо на краю. Это Алиса». И сама же себе говорю: «Не может такого быть. Это не Алиса». Но это была она. И я спросила: «Что ты там делаешь?»

Она тычет пальцем, словно крыша лечебницы прямо у меня за спиной, и, прищурившись, смотрит на видимую только ей фигуру.

– Она оглянулась, будто там был кто-то еще, кто-то, с кем она разговаривала, и шагнула через край…

Китти раскачивается, прижав руки к груди.

– Она замахала руками, прямо как ветряная мельница, и я засмеялась. Не надо было, это ужасно, но тогда мне показалось смешно. Как глупо. Точно она ухватится за воздух и остановится.

Отчаянный стук сердца.

– Ты видела, как она упала.

– Слышала… Звук, с которым она упала… Это было… я все еще слышу его. – Китти поднимает на меня глаза и часто моргает. – Я сразу подбежала к ней. Она лежала такая неподвижная… Я села рядом с ней и взяла ее за руку. Ей ведь нравилось, когда ее держали за руку, это ее… Прибежала миссис Брайтон, потом другие. Но я держала ее за руку, пока ее не унесли.

– Она была еще жива? Когда ты ее нашла.

– Она издавала такие ужасные звуки. Такие… – Из ее груди вырываются хриплые рыдания. Она достает носовой платок из-за пояса и прижимает его к лицу. – Она была моей подругой.

Дрожащей рукой я прикасаюсь к ее ладони, жду, когда она соберется с силами. Китти складывает платок вчетверо и разглаживает его на столе.

– Китти, как она туда забралась? – спрашиваю я.

Китти растерянно смотрит на меня.

– Я не знаю, – шепчет она и с силой прикусывает губу.

– Алиса сумела отпереть замок?

– Двери в коридор третьего этажа отпираются только снаружи, только с той стороны. Из этих комнат не выбраться.

Перед глазами у меня плывут круги.

– Ты хочешь сказать…

– Миссис Эбботт, я не знаю, что произошло. Она была в ужасном состоянии, но я не могу представить, чтобы она вот так взяла и спрыгнула с крыши. Нет. Мы всегда говорили друг дружке: надежда есть. На крыше точно был кто-то еще.

– Кто?

– Я не знаю. Я не знаю.

Ее рука дрожит. Она вытирает губы салфеткой. Но не перестает говорить, ниточка слюны повисает на обезображенном шрамом подбородке.

– Всю последнюю неделю она была сама не своя. Иногда приходилось ее привязывать, чтобы она перестала кричать. Мне только раз позволили навестить ее в ту неделю.

Царапающий холодок пробирается под кожу. Я не в силах пошевелиться. Руки и ноги налились свинцом. Я боюсь, что пол провалится под моей тяжестью.

– Что они с ней делали?

– Чего только они не делали, – отвечает Китти, исподлобья глядя на меня. – Всеми способами старались… сдержать ее. Так миссис Брайтон говорит. Но она тяжело восприняла уход Беатрис.

– Беатрис?

– Беатрис Бичем. Она жила на том же этаже, что и Алиса, они любили шить вместе. А потом Беатрис увели лечиться льдом, и обратно она не вернулась. Апоплексический удар. Так сказал доктор Мэйхью, и он же сказал, что предвидеть такое невозможно. И Алиса билась головой об стену, пока у нее не лопнула кожа, и миссис Брайтон и один из санитаров увели ее на третий этаж.

Ноги меня едва держат, но я встаю.

– Мне нужно поговорить с доктором…

– Не говорите ему, что я была здесь. Я потеряю работу. Нельзя мне.

Я проталкиваюсь через зал, мимо коленей и локтей. Задеваю судок с чьим-то обедом. Вытираю глаза и, спотыкаясь, иду к станции.

Китти не отстает. Она не пытается взять меня под руку, просто семенит следом. Вместе со мной заходит под навес станции, где тень, замедляет шаг вместе со мной. Сворачивает за мной в переулок, где я прислоняюсь к стене. Меня выворачивает.

Она протягивает мне носовой платок, чтобы я вытерла рот. Отворачивается, когда я сплевываю кислую слюну. Я прижимаю ладони и лоб к нагретому солнцем кирпичу. Прерывисто дышу. Сглатываю желчь. Мне холодно, меня трясет. Я тяжело выдыхаю и распрямляюсь.

– У кого был ключ от этой двери?

– У мисс Клаф. Она смотрительница третьего этажа. Но она клянется, что это не она. Она хорошая, мисс Клаф.

– Я хочу встретиться с ней. – Я хватаю Китти за руку и притягиваю ее к себе: – Отведи меня к ней.

– Вас не пустят.

– Так устрой мне встречу с этой мисс Клаф.

– Мне больно, миссис Эбботт. – Глаза девушки вдруг расширяются, будто она заметила что-то за моей спиной. – Прошу вас, миссис Эбботт. У меня только утро свободное, мне нужно вернуться, пока никто не заметил.

– Мою сестру убили?

Перед глазами рука Алисы, такая безжизненная, с неровными ногтями.

– Помогите мне, Китти. Пожалуйста.

Я отпускаю ее. Китти потирает запястье, натягивает рукав. Делает шаг назад и копается в сумочке.

– Вот, – говорит она, протягивая мне сверток из коричневой бумаги, перевязанный бечевкой, края твердые, как у книги. – Это Алисы. Я хранила их для нее. Мне надо идти.

– Эта мисс Клаф…

– Встретиться можно только ночью. Когда в лечебнице все затихает. Я пришлю вам весточку.

Она тянется ко мне, но не обнимает, только охает. А потом резко разворачивается и убегает по переулку к реке. Оглядывается:

– Мы обе нуждаемся в утешении, миссис Эбботт. Обе.

* * *

Я выхожу из переулка. Солнечный свет грязно-желтый. Порывы ветра треплют чепец. Крепко прижимая к себе пакет, я жду, пока проедет фургон молочника. Ребра мула выпирают из-под шкуры, покрытой растрескавшейся грязью. Я перехожу улицу, подняв юбки, чтобы не запачкаться в грязи, и масле, и лошадином навозе. Я не знаю, куда иду.

Мою сестру убили.

Глава 17

В лобби отеля «Феникс» прохладно. Никто не обращает на меня внимания. Я сижу на изогнутом диванчике, обитом лоснящимся зеленым бархатом. Портье придвинул ко мне маленький столик и взял на себя труд принести мне спритц с содовой, я киваю ему и отпиваю глоток. Содовая выдохлась. Я притворяюсь, что это не так. Я притворяюсь, что я просто женщина, сидящая в лобби отеля, потому что возможен дождь, а то и гроза. Я вдова, передо мной люди расступаются, мне сочувствуют. Люди спускаются и поднимаются по ступенькам, я вижу сапоги и ботинки на пуговицах, ковровые саквояжи и кожаные кофры. Звонок подзывает носильщика. Бренчат ключи от номеров. Туда-сюда.

Я положила пакет на стол. Он дважды перевязан бечевкой. Узелок не развязывается, поэтому я сдвигаю веревку и сбрасываю ее на сиденье. Блокнот. Тонкий, сморщенный по краям, будто он лежал под дождем, обложка из дешевой синей ткани.

Открой блокнот. Слова не кусаются.

Я быстро пролистываю страницы. Все испещрены фразами и рисунками без всякой связи. Ни одной даты. Алисин почерк аккуратный, как всегда – она очень старалась много лет назад, когда я учила ее. Ни одной ошибки, этим она гордилась, учила сложные слова из моих старых учебников, которые я ей давала. В уголке ее комнаты, который мы превратили в кабинет, я учила сестру арифметике, истории Французской революции, рукоделию и началам французского – тому, чему выучилась сама.

Она снова приходила. Я не могу смотреть на ее зубы. Огромные, как окна. Мэрион назвала бы ее Мэри Мул.

«Ох, Алиса».

Я провожу пальцем по вмятинам от карандаша на бумаге.

* * *

Глаза у Китти как зеленое стекло. Иногда я хочу разбить их. Снова и снова всегда есть надежда.

Когда?

Карандашный набросок. Вид с веранды женского отделения. Я узнаю трубу, торчащую над деревьями. Алиса нарисовала ухмыляющихся чудовищ, висящих на ветках. У них сучковатые колени. Длинные когти. У некоторых вместо волос языки пламени.

Сегодня лед. Пальцы на ногах все еще немеют. Лимонный кекс.

Еще один набросок: вдова с такой длинной вуалью, что она собирается на земле у ее ног. Женщина держит в руках единственную лилию и стоит у маленькой, видимо выкопанной для младенца, могилы.

Вырванная страница. По неровному краю выведены завитушки. Это Китти в профиль, без родимого пятна, улыбающаяся. Она почти хорошенькая, и каким-то образом Алисе удалось поймать свет от окна.

Я буду хорошо себя вести.

Ящик. Миссис Б. сказала, что в этот раз будет не так долго, но она ошиблась. 1786 секунд. Я считала.

Отправила жалобу доктору М.

Я перестаю дышать, увидев изображение на следующей странице. Девушка привязана к креслу толстыми ремнями, лодыжки притянуты к ножкам кресла, кисти к подлокотникам. Грудь тоже туго стянута ремнями. Голова в квадратном ящике, запертом на замок сбоку. Сверху на ящике лежит кошка – лапы свешиваются, глаза смотрят прямо на меня.

Я прикрываю рот дрожащей рукой. Кожаные ремни. Синяки.

«Что они с тобой сделали?»

Китти на меня сердится. Почему ты не можешь хорошо себя вести.

Он наблюдает. Повсюду. Он повсюду. Его глаза как камушки.

Миссис Б. говорит, что я выдумщица.

Лимонный кекс. Миссис Б. пускает пыль в глаза. Дамы поют, как кошки, но ужасно праведные. Пахнут вербеной и кремом для обуви.

Пустая страница.

Еще одна страница. Кошка. Или не кошка. Части кошки, разрозненные. Усики в ряд, будто их вырвали и разложили на столе. Мех с ляжки, мышцы, кости, лапки, каждый коготок нарисован отдельно. Одно ухо искромсано. По краю надпись: ХАРПЕР, ПОКОЙСЯ С МИРОМ.

Китти согласна. Мы будем лучше вести себя, и тогда мы сможем встретиться в нормальной жизни и есть торт со взбитыми сливками.

Я не хотела.

Беатрис умерла. Ее пристегнули ремнями ко льду, и все смеялись, когда с ней случился удар.

Миссис Б. говорит: «ХВАТИТ ПРИДУМЫВАТЬ». Она говорит, что я все это придумала в своей голове, что я очень плохая девочка, и она сказала: «Ты пыталась убить того маленького мальчика».

ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ

Беатрис Бичем лежит под землей, а сколько еще мокнет в воде. Помолись за умерших и утопших и скажи гостям, что она умерла от чумы.

ЛОЖЬ

Я знаю правду. Она выцарапана на моих глазах, и я никогда не перестану видеть все это. Я была там. Я видела. Он смеялся и напевал, пока мы замерзали и тонули. Такие спокойные.

Мне очень холодно. Он смотрит на меня – говорит, что я ничего не стою, кроме долларов, которые за меня заплатили.

По-моему, я скоро умру.

Жалоба констеблю. Китти отнесет.

ЯЩИКдемоныпробралисьтудаоницарапаютсяцарапаютсяцарапаются

Доктор М. говорит 3 ЭТАЖ и Китти плачет значит это конец

Где мой сундук он был здесь его здесь нет?

Завтра. Это убийство

Я хочу домой

Дальше ничего. Пустая страница за пустой страницей до самого конца. И другой почерк, корявый. Китти.

Алиса-Луиза Сноу. Покойся с миром.

Она была моей подругой.

Я закрываю блокнот. Но образ Алисы в кресле, ее голова, запертая в ящик, горит передо мной – и неважно, закрываю я глаза или смотрю на латунные двери лобби, я вижу эту картину. Вижу ее.

– Она боялась темноты, – шепчу я.

Мужчина у барной стойки смеется, запрокинув голову, у него большие зубы. Он шлепает себя по животу, по барной стойке.

– Она боялась темноты.

– Не возражаете?

Я поднимаю взгляд на мужчину в коричневом саржевом сюртуке. Он поднимает пустой стул напротив меня и несет его к соседней группе молодых людей.

Не отвечая, я натягиваю перчатки, надеваю чепец, беру блокнот, хватаюсь за столик и заставляю себя встать, пройти через лобби.

* * *

В отделении полиции гудят голоса. Люди ходят туда-сюда, пережидая летнюю грозу. Приходится наклониться к дежурному, чтобы он меня услышал. Он поворачивается ко мне ухом, катая пальцами карандаш взад и вперед по столу.

– Я хочу увидеться с констеблем.

– Его здесь нет. Он занят.

Дежурный разворачивает карандаш и закатывает его под ладонь.

– Я подожду.

– Он только завтра к обеду вернется. Уехал в Кин.

Слышится раскат грома. Чей-то звонкий смех. Полицейский снова передвинул карандаш и сейчас покатит его. Он смотрит мимо меня на следующего в очереди.

Сжав зубы, я накрываю его руку своей.

– Я хочу подать жалобу.

* * *

На «Металлургической мануфактуре Сноу и сына» тишина. Ничто не лязгает и не жужжит, окна не стучат, не громыхают формы, рабочие не выносят постоянным потоком готовые подсвечники и канделябры. Пули и пряжки.

Мой зонтик защищает от солнца, но не от дождя, которым надулись облака.

Я трясу замок. Смотрю, не видно ли где Лайонела на улице. Жива ли вообще мануфактура. Есть ли шанс переждать здесь непогоду и вернуться домой с братом.

Однако Лайонела нет. Приставив ладони к глазам козырьком, я всматриваюсь через стекло внутрь. Оборудование и деревянные ящики сложены кое-как среди литьевых прессов. С потолка свисают ремни. Я поднимаюсь взглядом по лестнице к остекленному кабинету Лайонела. Дверь распахнута, но в кабинете темно.

Меня пугает крик с шерстопрядильной фабрики. Рабочие идут на склад. Тащат тележки, груженные тюками.

Небо окрашивается в желто-зеленый цвет, и порыв ветра поднимает хлопковую пыль от двери, через которую завозят товар. Пыль кружится в вихре и покрывает мою жилетку и юбки. Потом дверь запирают, как и все остальные на улице.

* * *

– Днем не будет дилижансов. Сейчас как ливанет, – прищурившись, говорит работник станции и, положив локти на деревянную стойку, глядит поверх моего плеча. – Придется вам подождать дилижанса, что идет в семь тридцать. Он, может, в Конкорде задержался. Но точно не знаю.

По зданию проносится порыв ветра, чуть не срывая мой чепец. Я хватаюсь за его оборки. За моей спиной лошади в стойлах переступают с ноги на ногу.

– Я бы лошадей в такую погоду запрягать не стал, – говорит станционный служитель.

– Нет, конечно же, нет.

– Вам, может, стоит номер снять на ночь.

Но на отель мне не хватит денег.

Он поправляет сюртук горчичного цвета и закрывает окошечко.

Дождь усилился, падает стеной, становится паром, соприкасаясь с кирпичом и камнем. Я встаю под навес. Вода льет с углов, обращая пыль в грязь.

Школьная улица. Дома спрятались за садиками. Дождь хлещет по цветам, гулко барабанит по чугунным ограждениям. Слепит вспышка молнии. Тут же гремит гром, и я перепрыгиваю через улицу, подняв юбки, хотя моя обувь уже так промокла, что все равно, попаду я в лужу или нет. Снова вспышка, снова удар грома. Я вынимаю носовой платок из рукава и утираю лицо, хотя платок так же пропитался водой, как и вся я, а потом стучу в синюю дверь знакомого простого домика.

Мистер Харгривс открывает дверь и удивленно смотрит на меня:

– Миссис Эбботт…

– Боюсь, я застряла в городе.

* * *

Мистер Харгривс пододвигается к краю диванчика, освобождая для меня место, и предлагает мне чашку чая на блюдце.

– Мы так рады, что вы передумали, – говорит он, улыбнувшись и наклонив голову. – Ада сама не своя.

Я смотрю на Аду – или на то, что могу разглядеть за вазой с павлиньими перьями и бюстами Цезаря, и Шекспира, и Бэкона, загромоздившими гостиную. Она тихая, хрупкая, кормит крупой пару щеглов в декоративной плетеной клетке. Сидит на табурете между клеткой и пианино. Вся прочая мебель завалена тетрадями и толстыми томами разнообразного содержания.

Стены перекрасили. Цвет больше не светло-персиковый, который удерживал солнце, – ведь в этом доме и правда всегда не хватало солнца? Теперь они темные, коричневато-пурпурные. И сам диванчик примерно того же тона, а занавески с кисточки болезненно-мятного оттенка, и все это кажется погребальным покровом. Три часа пополудни. Настенные часы отбивают время.

– Вы обставили дом по своему вкусу, – говорю я.

– Вам нравится? – спрашивает Ада, глядя на меня, как учительница, и не сводит с меня взгляда, пока я не отвечаю на вопрос.

Ситцевое платье, которое она мне одолжила, слишком узкое в горловине и жмет в подмышках. Хлопковая нижняя юбка слишком короткая. Но они сухие, и я впервые за долгое время надела что-то цветное. Сплетение ярко-оранжевых цветов и зеленых нитей кажется мне чрезмерным.

– Очень нравится, – отвечаю я.

Ответ Аду устраивает. Улыбка появляется в уголках губ, и поза становится более расслабленной.

– Мы подумали, почему бы и нет? – говорит она. – Почему бы и нет?

– Это необъяснимо, – говорит мистер Харгривс.

– Что необъяснимо? – спрашиваю я.

– Вы. Из всех людей, которых, как я думал, я никогда больше не увижу, – хотя я часто думаю о вас и Бенджамине – я встретил именно вас. На улице.

Он скрещивает ноги. Кивает, вытирает уголки губ костяшками.

– Но до чего же мрачное известие. Бедная Алиса.

Ада издает какой-то невнятный звук, дает птицам еще щепоть проса и вторит мужу:

– Бедная Алиса.

– Ада читает курс в школе миссис Браун, по истории Древнего Рима, – сообщает мистер Харгривс, воздев палец. – На этой неделе тема – Лукреция, так ведь?

– Феодосий, – поправляет она и вдруг поднимается, со звяканьем ставит чашку и блюдце на пианино. – Феодосий. Сейчас еще слишком рано обсуждать Лукрецию. Девочки предпочитают созерцать голубое небо и собственные ленты для волос.

Мистер Харгривс откидывается на спинку, пристраивает чашку себе на грудь и говорит:

– Не все же такие серьезные ученые, как ты, моя дорогая. Из девочек, я хочу сказать. И даже из мальчиков.

Я смотрю на огороженный садик за окном столовой и представляю себе школьные поля для игры в гольф. Как мне всего этого не хватало – на сердце тяжкий груз. Бенджамин за письменным столом, Алиса в саду. Дни идут своим чередом. Я обманываю себя, я знаю. Бенджамин за письменным столом за плотно закрытой дверью. Алиса в своей башенке, ее дверь заперта изнутри. Иногда мы втроем встречались в коридоре, а иногда принимали гостей, и Алиса подбегала к каждому с нарисованным букетиком в подарок. Иногда случались такие минуты. А в основном мы были погружены в молчание.

– Вы останетесь на ужин? – спрашивает Ада.

– Конечно, останется. Конечно. На улице ужасная погода, – говорит мистер Харгривс, хлопая себя по коленям и выпрямляясь. Он показывает на потолок: – Мы оставили зарянок. Всех этих птичек, которых Алиса нарисовала на потолке своей комнаты.

Я качаю головой:

– И зачем?

– Они красивые, – говорит он и привстает. – Хотите посмотреть?

– Я ее отведу.

Ада смахивает шелуху от семечек из клетки и чмокает воздух, будто целуя птичек. Потом берет мое блюдце и ставит его на столик у дивана. Наклоняет голову и ждет, когда я поднимусь.

– Дорогу вы знаете, – говорит она.

Старая комната Алисы с шестью стенами и окнами находится в башенке, построенной обитателями дома за два поколения до нас. Воздух здесь затхлый, а мебели никакой нет, кроме кровати в виде саней и матраса, – теперь комната используется для хранения вещей. Пирамида старых коробок и сундуков, тут же стеклянная лампа без абажура. Зарянки с потолка наблюдают за всем этим. Я стараюсь не присматриваться к ним, потому что знаю, что с каждой из птичек что-то не так: у одной не хватает клюва, другая волочит крыло, у третьей на голубой грудке нарисован черный глаз. Перья крыльев размыты, будто Алиса поймала каждую из них в полете, изобразив, как они отчаянно машут крыльями, отважно пытаясь спастись.

Здесь ей было хорошо. Она вела себя как обычная молодая женщина. Вставала с рассветом, носила простые ситцевые или шерстяные платья, отрываясь от чтения, закладывала нужную страницу шелковой витой веревочкой. Любовный роман. Трактат об устройстве небесных сфер. Расписание поездов. Она завтракала вместе со мной и Бенджамином, и ее медные волосы сияли на солнце.

Каждое утро она съедала два яйца-пашот. Одно за другим, потом разрезала свой тост на четвертинки по диагонали и съедала их без масла слева направо, а потом уже запивала молоком. Брала салфетку с колен, прижимала к губам. Складывала снова и снова, повернувшись к окну и глядя, как играет свет на изгороди.

И я думала – я всегда об этом думала, изо дня в день, – Алиса здорова. Алиса красива, как голландская картина, натюрморт. Она целая и невредимая.

Но эта красота сожгла меня. Она разбилась, будто фарфоровая чашечка, трещины потемнели, и как бы я ни старалась склеить ее, у меня не получалось.

Ада подходит к козетке у окна и садится, сдвинув кожаную шляпную коробку.

– Странная эта комната, – говорит она, оглядывая стены. – Ничего не повесишь.

– Алисе тут нравилось.

Я подхожу к окну напротив и отодвигаю кружевную занавеску. Стол из кованого железа все еще стоит в уголке сада, два стула задвинуты, а на третьем, у дальнего края, – лейка. Ирисы уже поникли, но циннии в полном цвету. Стена сада обозначала пределы нашего мира. Бенджамин запрещал нам выходить за ворота. «Слишком рискованно», – говорил он. А хотел сказать «слишком стыдно».

– Я так устала от черного. – Ада снимает волосок с юбки и, не отрывая взгляда от рук, говорит: – Я участница Женского благотворительного общества. Мы посещаем женщин в лечебнице для душевнобольных. Каждый третий четверг.

Я поворачиваюсь к ней:

– Получается, вы знали.

– Думаю, за вашей сестрой там был хороший уход. Она была всем довольна. Ей нравилось плести кружево, у нее великолепно получалось. Я никогда не говорила этого другим. Что я с ней знакома. – Ада слабо улыбается. – Надеюсь, вас это утешит.

– Мне сказали, она спрыгнула с крыши.

– О.

Ада обводит глазами комнату, но не находит слов.

– Это неправда. Я написала заявление в полицию.

– Кэти, наверное, сама не своя.

– Кэти?

– Она навещала ее. Довольно часто, – отвечает Ада, притронувшись к подбородку и нахмурившись. – Нужно будет ей написать.

– Я передам письмо, – говорю я. – Не надо по почте отправлять.

Спустившись вниз, Ада пишет свое имя на открытке с соболезнованиями в черной рамке. Томас берет перо, склоняется к бумаге и добавляет постскриптум.

Две жирные птицы в клетке чистят перья. У той, что поменьше, на шее выщипаны все перья, голая и морщинистая кожа. Я бросаю им горсть проса, но они, глянув на меня, снова принимаются прихорашиваться.

– А вы знали Беатрис Бичем?

– Кого?

– Она умерла незадолго до Алисы.

– Мы посещали лечебницу раз в месяц. Возможно…

– Неважно, – говорю я, беру открытку и убираю в сумочку. – Я обязательно передам.

– Ночевать точно не останетесь? – спрашивает Томас. – Погода все еще переменчивая.

– Нет, спасибо за приглашение. Я успеваю на последний дилижанс.

Бросаю взгляд на дедушкины часы у лестницы. Слишком поздно снова идти искать Лайонела. На полу лежит суконная сумка, куда Ада сложила мой вдовий наряд.

– Одежда еще слегка влажная, – говорит она.

– Спасибо… А когда Кэти в последний раз навещала мою сестру?

Ада моргает. Смотрит на Томаса, тот сладко улыбается, показывая большие зубы.

– Не помню. Должно быть, в прошлом месяце.

– В июле?

– Возможно, – говорит она, глядя в пол. – Или месяцем раньше.

Глава 18

Дилижанс переполнен. Мои ноги зажаты между чьим-то костистым коленом и деревянным ящиком с надписью «Уилкинс». Табачный дым такой густой, что открытые окна не помогают, и он кружит вокруг нас. Женщина рядом со мной – миниатюрное создание с короной белых волос, которые, кажется, сейчас упадут с ее головы, – морщит нос и чихает.

На дороге блестят лужи. Луна разбрызгивает свое отражение сквозь мокрые листья деревьев. Воздух липкий от влаги и дыма, меня мутит.

Я покрепче сжимаю ридикюль. Уголок блокнота упирается в ладонь.

Я хочу домой.

«Где же дом?» – думаю я.

Дилижанс подпрыгивает на колдобине.

– В Конкорде дороги не такие, это уж точно, – говорит женщина рядом со мной.

Вступают другие голоса, и начинается обсуждение нью-гэмпширских дорог. Пассажиры не умолкают до самого Тюри. Мальчишка-подручный опускает лестницу, даже не думая помочь мне с суконной сумкой. Ее передают из рук в руки по салону и бросают в грязь.

Я спрыгиваю на землю. Ноги и спина ноют от долгой тряски, я прижимаю руки к пояснице, выгибаю спину.

Кто-то подбирает мою сумку:

– Пошли.

– Лайонел.

Он уже идет по дороге, не оглядываясь. На его бобровую шляпу падает свет фонаря на мельничном мосту. Шляпа покачивается в такт его шагам.

Я тороплюсь следом.

– Они солгали, Лайонел.

– Нет.

Он сжимает зубы. Я хватаю его за льняной сюртук, выкручивая ткань, чтобы Лайонел замедлил шаг. Чтобы остановился и выслушал меня.

– Я сказал «нет», – повторяет он, рывком высвобождая локоть.

Я обгоняю его и толкаю в грудь:

– Где ты был сегодня?

Зеленые глаза Лайонела смотрят на меня, потом на дорогу. Он отстраняется.

– Где ты был?

Он попадает ботинком в лужу, забрызгав грязью брюки.

– Проклятье.

– Ты был мне нужен, мне нужно было увидеть тебя. Где ты был?

Он наконец останавливается. Крепко хватает меня за руку выше локтя и тащит вперед, так что мне приходится перейти на бег. Его зубы оскалены, губы напряжены, все лицо подрагивает. Не сбавляя шага, он волочит меня по улице, впившись пальцами мне в руку.

– Отпусти меня. Люди увидят.

Но никаких людей нет, только поля и белоголовые овцы.

Он наклоняется вперед и убыстряет шаг. Кадык ходит вниз-вверх, от чего кожа на подбородке натягивается.

– Алису убили.

Моя рука уже онемела.

– Ты меня слышал? – выкрикиваю я.

Он спотыкается. Отпускает меня и вытирает ладонь о брюки, издав какой-то горловой звук.

Кто-то выбегает из-за поворота к дому, это Тоби – обогнув изгородь, он несется к нам.

– Тетя!

Он пытается обнять меня, но я отталкиваю его руки:

– Оставь нас, Тоби.

– Не сейчас, – говорит Лайонел, пытаясь отдышаться. – Ступай к Сирше, она тебе что-нибудь вкусненькое даст.

– Делай, что тебе отец велит.

Мальчик вздрагивает, будто я дала ему пощечину. Когда я хочу обнять его в знак извинения, он принимается колотить меня.

– Тоби. Прекрати.

Лайонел бросает сумку и поднимает Тоби. Ноги мальчика болтаются в воздухе, носки сползли к лодыжкам. Он извивается и пинается, щеки багровые, губы стиснуты.

– Сделай с ним что-нибудь. – Я прохожу мимо них к парадной двери.

– Куда ты?

Лайонел опускает Тоби на землю и идет за мной. Толкает плечом, протискиваясь мимо меня в прихожую и преграждая мне путь.

– Ты солгала Кэти. Сказала, что едешь на встречу с подругой.

– Пропусти.

– Я просил тебя не…

– Я хочу тебе кое-что показать.

Я отталкиваю его, мечусь вокруг стульев в его кабинете, нахожу в сумочке блокнот Алисы.

– Вот куда мы ее отправили, Лайонел. Мы отправили ее на смерть. Мы с тобой!

Я обхожу стол, сдвигаю счета и какие-то еще бумаги, кладу блокнот на кожаную поверхность.

– Кто-то наблюдал за ней. И Китти сказала, что кто-то был на крыше. Алиса обернулась и…

– Успокойся.

– Я не успокоюсь!

Быстрое движение; Тоби, проскользнув в дверь, прижимается к стене. Лайонел видит его. Делает шаг назад, выставив ладонь, будто не давая сыну приблизиться ко мне.

– Вы пугаете мальчика, – говорит Кэти, входя следом. – Я услышала вас даже из гостиной.

– Это не преступная небрежность, Лайонел. Алиса знала, что произошло с другой женщиной, которая… Она направила жалобу констеблю. Так что окажи мне любезность, хотя бы взгляни на это.

Лайонел вскидывает руки и смотрит на Кэти поверх моей головы:

– Ты имеешь представление, о чем она говорит?

– Остановись, Мэрион, – отвечает Кэти. – Ты говоришь совсем как она.

– Они лгут! – Я с силой ударяю себя кулаком по бедру. – Выслушайте меня.

– Уведи Тоби, – приказывает Лайонел.

Кэти берет мальчика за руку и выводит в коридор. Наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. Гладит по голове. Потом возвращается, закрывает дверь и прислоняется к ней.

– Мэрион.

– Алиса знала, что умрет.

Кэти прикусывает губу.

– Откуда ты это взяла?

– Я встретилась с Китти Суэйн. – Я поворачиваюсь к Лайонелу: – Но, думаю, жена тебе об этом сказала, она прочитала мое письмо – ты прочитал мое письмо, – вот почему ты так грубо встретил меня.

Лайонел бросает взгляд на Кэти, вздрагивает, когда я кидаю блокнот на стол:

– Вот. Почитайте.

Он открывает блокнот. Не первую страницу, а страницу с фрагментированной кошкой. Лицо его бледнеет. Он переворачивает страницу. Возвращается к первой.

– Она знала, что умрет, – повторяю я, тыча пальцем в рисунок. – Смотрите.

Я разворачиваю блокнот к себе, нахожу рисунок с запертым ящиком вместо головы.

– Смотрите. Ее синяки точно от этого устройства. Я уверена. Это… это убийство. Может быть, она что-то видела. Я в этом уверена. Беатрис Бич…

– А может, она убила бедную кошку и разрезала ее на части, чтобы нарисовать это, – говорит Лайонел, поворачивая блокнот к Кэти.

– Я не хочу этого видеть, – морщится Кэти. – Она вечно что-то такое писала. Чем это отличается от всего остального, что она писала?

– Китти сказала, что дверь была открыта. Ее столкнули с крыши. А до этого запирали в ящик. Синяки, которые я видела, именно от этого и появились, я в этом уверена. Алиса боялась темноты, Кэти, ты это знаешь. Тех, кто боится темноты, нельзя запирать в ящик.

Лайонел захлопывает блокнот и говорит:

– Прекрати.

– Что-то там нечисто, Лайонел. Алиса об этом и пишет. Она направила жалобу…

– Которую отнесла Китти, – подхватывает Кэти. – Как она утверждает. Какое богатое воображение у недалекой девушки.

Лайонел усмехается. Кладет ладонь на блокнот и, не глядя, подталкивает его ко мне. Достает связку ключей из кармана брюк и отпирает шкафчик. Вынимает стопку сложенных втрое листов бумаги. Официальные синие документы с цифрами, выведенными чернилами по верхнему краю. Достает еще бумажки и кидает их на стол:

– Может, сначала это посмотришь? Прежде чем верить ей.

Он прочищает горло, разворачивает ближайшую к нему бумагу и, встряхнув, держит ее в вытянутых руках. Поднимает бровь.

Семеро конфедератов-мятежников украли три бушеля кукурузы из кормовой бочки в амбаре. Доказательство: молочную корову подоили. Доказательство: вымя. Доказательство: початки кукурузы на участке.

Откладывает лист в сторону.

Раньоны из Тюри, Пост-роуд, по-прежнему заходят в мою комнату и ежечасно будят меня. Доказательство: всегда оставляют воронье перо на подушке. Три из них прилагаю.

– Или вот еще:

Лайонел Сноу (брат) отравил пеночек-трещоток. Прилагаю доказательство: 1 бутылка щелочи, 1 бутылка виски, просо, смешанное с ними. Птицы больше не поют.

К горлу подступает дурнота.

– И сколько таких заявлений?

– Двадцать семь. И тебя она тоже обвиняет. Заявила, будто ты задушила маму подушкой. На которой был вышит душистый горошек.

– Почему все эти заявления у тебя?

– Констебль Грент был так любезен, что вернул их мне, чтобы я не обанкротился, выплачивая штрафы за ее галлюцинации. Тем самым он не дал ходу нелепым расследованиям.

– Когда она жила со мной и Бенджамином, она такого никогда не писала. Я не…

– Возможно, Бенджамин перехватывал все ее письма.

– Он бы мне сказал.

– Точно? Или ты бы взяла ее писульки и поверила, что все это правда, даже то, что ты убила собственную мать? Сама пошла бы в отделение полиции и подала заявления?

– Конечно, нет.

Кожу свербит от пота. Я провожу тыльной стороной ладони по лбу, пытаюсь сдержать гул воспоминаний.

– Все это просто фантазии… – шепчу я.

– И в этом блокноте тоже просто фантазии, – продолжает Лайонел. – Хотел бы я поговорить с женщиной, которая дала его тебе и вбила тебе в голову мысль о каком-то заговоре.

– Я ей верю.

Кэти в упор смотрит на меня:

– Твоя мания погубит нашу семью.

– Она была бы жива, если бы осталась здесь. Она не заслужила…

– Довольно! – Лайонел уже багровый от ярости. – Довольно защищать ее.

Я сжимаю кулак, потом расслабляю пальцы.

– Она не смогла бы выбраться из той комнаты, если бы кто-то не открыл ей дверь. Явно кто-то открыл. Она знала, что это произойдет. Знала, – твержу я, показывая на блокнот. – Это все здесь. Это… кто-то точно толкнул ее. Сама она бы… Она говорит правду. Я в этом уверена.

Кэти поворачивает блокнот к себе, поднимает обложку, роняет обратно.

– Что, если я права?

Она кивает и подходит к Лайонелу. Собирает бумаги в стопку, выравнивает по краю и кладет стопку поверх блокнота.

– Значит, кто-то в больнице решил выпустить пациентку на свободу. Извини. Столкнул пациентку с крыши. С какой целью? Ну правда? – спрашивает она, поднимая ладони. – С какою целью?

– Я верю Китти. Я верю этой девушке. – Я умоляюще смотрю на брата. – Я бы позаботилась о сестре.

– Как? – спрашивает Кэти. – У тебя теперь ничего нет, Мэрион. Она бы вернулась в этот дом, и снова воцарился бы хаос. Она покончила с собой. – Вздохнув, Кэти продолжает: – Этого следовало ожидать. Она уже пыталась убить себя.

– Когда?

Кэти скрещивает руки на груди.

– Алиса была в теплице. Когда случился пожар. Забаррикадировалась там горшками и засунула что-то в замок. Вылила масло из лампы на пол. Если бы Элиас не вышел из амбара… я не хочу думать о том, что случилось бы.

– Дай мне блокнот, – говорит Лайонел. Но тут же сам дотягивается до блокнота и остальной груды бумаг. – Прошу тебя, послушай меня. – Он запирает шкафчик. – Угомонись, Мэрион. Остановись и постарайся увидеть сестру такой, какой она была на самом деле.

* * *

Я отодвигаю ситцевые занавески в комнате Тоби, тяну шнурок рулонных штор, которые открываются со щелчком, и поднимаю все окна. Пень от старого дерева во дворе кажется раной. Кое-где пень раскололся, темные трещины заделаны дегтем, чтобы не прорастали новые побеги. Корни, которые когда-то тянулись по участку, обрубили. Но георгины, чернильно-фиолетовые и рубиновые цветы размером с тарелку, так и тянутся к небу.

– Что тебе почитать? – спрашиваю я и, обогнув игрушечную железную дорогу, подхожу к боковому окошку.

Тоби скатывает верхний край простыни между подбородком и шеей.

Я толкаю оконную раму ладонью. Вот из этого окна Алиса держала его за руки. Ниже крыша кухни. У дальнего края крыша провисает, да и кровельную дранку нужно заменить. Рама захлопывается, как только я от нее отворачиваюсь. При этом громком звуке мое сердце подпрыгивает.

Ресницы Тоби трепещут, он моргает и снова принимается терзать простыню.

– Палка нужна.

– И где она?

Он прижимает подбородок к груди и пожимает плечами. Я задергиваю штору и присаживаюсь у низкой книжной полки.

– Так какую книгу тебе почитать?

– «Пять недель на воздушном шаре»[8].

Я перевожу палец от книжек с картинками к Жюлю Верну.

– Интересная?

– Ага. Там кондоры, и Тимбукту, и они летят на воздушном шаре и охотятся на тантелоп.

– Ну что ж. Почитаем.

Я вытаскиваю книгу. Меня бьет озноб, даже руки холодные, хотя в комнате все еще удушающе жарко. Я без сил, стук сердца гулко отдается в ушах. Я заставляю себя улыбнуться, будто все хорошо, будто охота на «тантелоп» – самое веселое, что можно себе представить.

Тоби переворачивается на бок, чтобы я могла разместиться на узкой кровати, взбивает подушку и подпирает голову кулаком. Мне хватает места сесть, вытянув одну ногу и согнув другую. Я убавляю пламя в лампе, кладу книгу на колени и открываю там, где лежит закладка.

– Нет, это туча.

– Как?

– Туча саранчи!

– Это доктор Фергюсон говорит, – зевает Тоби и пихает меня коленками. Он тычет пальцем в цветы на моей позаимствованной юбке.

– Саранчи! – продолжаю я.

– Да, это мириады саранчи, как смерч, проносящиеся над краем. И горе ему, если она здесь сядет, – все подвергнется опустошению.

– Ты читаешь хуже папы.

– У меня слишком мало опыта. Я никогда не читала детям.

– Ладно, ничего.

– Продолжать? – спрашиваю я, кладу руку ему на голову, пальцами расчесываю мягкие волосы.

– Хотелось бы на это посмотреть!

– Погоди, Джо. Минут через десять эта туча нас догонит…

– Кто-то сделал Алисе больно?

Я умолкаю. Не убираю руку с его волос. Перевожу взгляд на оленей, скачущих по обоям.

– Я…

Он отворачивается, сжимается в клубок, подтянув коленки к груди, притискивает кулаки к глазам.

– Тоби, я…

Взмахом руки он захлопывает книгу и еще плотнее сжимается. Плечи дрожат, под ночной рубашкой торчат лопатки, Тоби тяжело сопит, отчаянно стараясь не заплакать.

Я провожу по обложке ладонью, кладу книгу на постель и касаюсь плеча Тоби:

– Хочешь, папа придет пожелать тебе спокойной ночи?

Он замирает, потом кивает.

Я встаю, кровать слабо скрипит. Наклоняюсь и целую Тоби в щеку.

– Мы хотели убежать, – шепчет он.

Я прижимаю нос к его горячей коже.

– Я позову папу.

– Но не маму, – говорит Тоби. Он вдруг изгибается, чтобы посмотреть на меня, а когда я пытаюсь распрямиться, тянет меня за рукав. – Она тебе не верит.

– Не верит.

– А я верю.

* * *

Алиса отнесла масляную лампу в теплицу. Всю ночь эта картина крутится у меня в голове, и я боюсь, что кошмар, от которого я просыпалась в поту, вся дрожа, повторится.

Алиса несет масляную лампу. Ставит ее в узком проходе между садовыми инструментами и глиняными горшками. Весна. Следы на земле. Из дома в амбар и в теплицу. Стекло запотело, и отлично: можно рисовать сердечки, и парусники, и нарциссы.

Она откручивает крышку лампы. Брызгает маслом на стены и на пол вокруг своих юбок.

Поливает маслом утрамбованную почву в горшках – саженцы. Она принесла с собой спички. Теперь она открывает металлический цилиндрик, выбирает спичку. Закрывает и кладет на полку. Смотрит на дом – на чье окно? – вздыхает и чиркает спичкой о горшок. Моргает, глядя на бело-голубое фосфорное пламя, и на мгновение ее охватывают сомнения.

Задувает огонь. Ждет, пока огарок спички остынет. Поднимает голову и глядит сквозь стекло прямо на меня.

– Ну вот, – говорит она веселым детским голоском. – Я передумала.

Но она заперла дверь, хотя и не помнит как. Замочная скважина закрыта латунной задвижкой, и пламя шипит, подбираясь все ближе. Алиса кружится, пытаясь понять, откуда началось пламя. Огонь лижет ей юбку. Красным языком. И кусает.

Тюри, 17 августа 1865 года

Моя дорогая Ада,

Так любезно с Вашей стороны было одолжить мне одежду, чтобы я могла вернуться домой без неудобств. Я была очень рада с Вами познакомиться и надеюсь, что мы подружимся.

Беру на себя смелость обратиться к Вам с просьбой оказать мне еще одну огромную услугу. Не могли бы Вы – в следующий раз, когда приедете в Бродерс-хаус, чтобы принести утешение пациенткам, – найти молодую служанку по имени Китти Суэйн и передать ей записку, которую прилагаю? Я буду перед Вами в неоплатном долгу. Вы ее без труда узнаете: на щеке у нее большое родимое пятно; вероятно, она будет разносить кекс. Я не сомневаюсь, что Вы передадите записку ей лично в руки. Она довольно ранимое создание и тяжело переносит смерть моей сестры, поэтому прошу Вас сделать это, не привлекая ненужного внимания.

Не могли бы Вы отвезти ее ответ в Тюри? Мы – Лайонел, и Кэти, и я – будем очень рады, если вы с мистером Харгривсом навестите нас. Кэти решительно настаивает на вашем визите. Возвращаю платье и дорожную сумку, которую Вы одолжили мне в минуту нужды.

С дружеским приветом,

Мэрион

Тюри, 17 августа

Китти Суэйн – Бродерс-хаус

Мисс Суэйн,

Я ожидала, что Вы мне немедленно напишете, как встретиться с особой, которую мы обсуждали на прошедшей встрече. Это чрезвычайно важно.

Прошу Вас передать ответ с миссис Харгривс, указав дату и время. Она Вас найдет.

Мэрион Эбботт

Глава 19

В доме по-прежнему удушающе жарко. Занавески безжизненно повисли. Оконные рамы подняты, но воздух не шелохнется. Сирша подала холодное мясо с фруктами, однако ветчина слишком жирная, а фиги перезрели. Есть не хочется, и я гоняю еду по тарелке.

– А ты все лучше стреляешь, Тоби.

Кэти ложечкой выковыривает мякоть фиги и отправляет в рот. Проводит языком по зубам, счищая семечки, и кладет ложку на тарелку.

– Надеюсь, овцы целы.

Кэти отрезает ломтик сыра, откусывает.

– Лайонел?

Лайонел молча качает головой, не отрывая взгляда от тарелки. Он приехал домой, когда мы с Тоби были в поле, и, остановив лошадь, вполне отчетливо увидел, что Тоби промахнулся на целый фут, после чего опустил поводья, позволив лошади шагом дойти до амбара.

– Нет, спасибо, Кэти, – говорит Кэти.

– Нет, спасибо, – бормочет Лайонел.

Гром грохочет где-то вдалеке. Словно бродячая собака, порыкивающая из-за деревьев. Тоби выковырял косточки из своей фиги и вилкой собирает их в треугольник.

Кэти забирает у него вилку, потом тарелку и со звоном ставит на буфет.

– Мне они еще нужны, – говорит Тоби.

– А мне что за дело, – отвечает Кэти. Она расправляет свою юбку и снова садится.

– Верни ему еду, – говорит Лайонел. Он пьет уже третий бокал вина, и язык у него заплетается.

– Нет. Пусть ведет себя прилично. Учись хорошо себя вести.

Кэти придвигает к себе блюдо, берет тарелочку для хлеба и вилкой кладет на нее два кусочка ветчины. Потом высыпает на мясо такое количество соли, что оно белеет.

– Ешь.

Тоби возмущенно смотрит на тарелку, которую она подтолкнула к нему. Выпячивает нижнюю губу.

– Зачем ты так? – спрашиваю я.

– Не твое дело.

– Ему же плохо сделается от такого количества соли.

Лайонел издает полувздох-полустон и разворачивает стул к окну, делая вид, что не замечает нас.

– Не хочу!

Тоби клацает зубами, затем берет кусок ветчины и швыряет через стол. Мясо шлепается Кэти на грудь и соскальзывает на колени.

Лицо Кэти каменеет. Только вздымающаяся грудь выдает ее гнев.

Она поднимает ветчину, встает, обходит стол – к Тоби. Он пытается съехать на пол, но она хватает его за локоть и заставляет сесть прямо.

– Хочешь в ледник? Потому что я тебя туда отведу. Богом клянусь, отведу.

Она вжимает мальчика в спинку стула. И принимается запихивать ветчину ему в рот.

– Хватит, – говорю я, отбираю у него истерзанный кусок мяса и бросаю на стол. – Нельзя ребенку столько соли.

– Он у меня будет прилично себя вести и есть что дают.

Лайонел смотрит на жену, делает глоток вина и снова отворачивается к окну. Внезапно с силой ударяет кулаком по столу.

Кэти отпрыгивает и таращит на него глаза:

– Что с тобой?

– Я этого не потерплю, – цедит он сквозь зубы и встает, оттолкнув стул к столу. – Не нужно мне было…

Не договорив, сжимает губы и уходит в свой кабинет, хлопнув дверью.

Тишина. Слышно только, как жует Тоби. Он почти доел ветчину.

Кэти смотрит на него и самодовольно улыбается:

– Хороший мальчик.

– Выпей воды, – говорю я.

– А ты не вмешивайся. – Тон у Кэти резкий. Она проводит рукой по волосам Тоби: – Теперь ты хороший мальчик. Вечером достанем волшебный фонарь. Специально для тебя.

* * *

В доме оставаться я не в силах. Я иду по дороге – прочь из когтей света к темноте поля. Из-за деревьев, обрамляющих его, только что выкатился месяц. Тонкий, света от него чуть. Лента дороги убегает в непроглядный мрак. Издалека доносится звон колокольчиков – коровы. Ветер что-то шепчет травам, и они гнутся и скользят по стеблям друг дружки. Какое-то движение на лугу слева от меня. Я различаю овец.

Все окна в доме теперь освещены – на первом и втором этаже, и в длинном помещении кухни и кладовки. Будто кукольный домик. Сирша проходит по кухне, накидывая шаль на плечи, Кэти ставит что-то на обеденный стол, задерживается у зеркала, пересекает гостиную. Лайонел тоже там, держит волшебный фонарь и, ссутулившись, устанавливает его на фортепьяно, протирает линзу носовым платком.

Кэти останавливается рядом с ним. В руках у нее листок. Лайонел поворачивается к ней спиной. Открывает корпус лампы и достает чашечку для масла. Кэти берет чашечку и, продолжая читать, выходит из комнаты.

Этажом выше Тоби выглядывает из окна. Но это вовсе не его комната – он в комнате для шитья. Его окно темное.

Кэти возвращается с полной чашечкой – сейчас в комнате станет еще светлее. Лайонел подходит к ней. Целует в плечо. Она сливается с ним, приникает к нему, а потом принимается возиться с волшебным фонарем. Подходит к Лайонелу сзади и что-то говорит, приблизив губы к его уху.

Но он не обращает на нее внимания. Он смотрит из окна в темноту и вздрагивает, когда она прикасается к нему, напоминая о том, что надо сделать.

Две лампы, покачиваясь, приближаются к дому. Это Элиас пришел за Сиршей и новым батраком, Эмосом. Лампы останавливаются у кухонной двери, а затем, раскачиваясь, начинают удаляться – слуги идут в свой домик, ужинать.

Я перевожу взгляд на окно гостиной, там уже никого нет. Тоби по-прежнему маячит в окне швейной комнаты. Я достаю из кармана часы, в лунном свете удается разглядеть циферблат. Пора возвращаться. Притвориться, что все идет как обычно. Мы посмотрим на африканских слонов, и обезьянок, и блох и будем смеяться, хотя мир раскололся на части.

Из парадной двери проливается свет. Выходит Лайонел. Вспышка – на конце чирутки загорается оранжевый огонек. Лайонел переходит подъездную дорожку. Вокруг него разлетаются светлячки. Он поднимает сигару, и она прочерчивает дугу в воздухе. Рука Лайонела падает. Он останавливается напротив меня у дороги.

– У меня картинки с жирафом, – говорит он. – Твои любимые. Но, может, ты хочешь… Кэти говорит, что есть и другой набор.

– Нельзя ей позволять так с ним обращаться.

Он бросает сигару. Затирает ее ногой.

– Пусть ведет себя прилично.

– Ты не своими словами говоришь.

– Пусть ведет себя прилично.

– Он пережил слишком много потерь.

– И я тоже.

– Но тебе не восемь лет.

– Кэти старается.

Лайонел наклоняется, подбирает ветку. Втыкает ее в землю, отбрасывает в сторону.

– Не нужно было тебе возвращаться, Мэрион.

– Не нужно мне было уезжать.

– Может быть.

Он поворачивает к дому, вдавливая пятку в гравий.

– Ладно. Пойдем картинки посмотрим.

* * *

– Мы начнем с большой гориллы, – говорит Тоби, заползая на диван и оттуда ко мне на колени.

Он машет на простыню, приколотую в гостиной к стене. Слева от белого полотнища – наше отражение в выпуклом зеркале. В раме из черного дерева – искривленная комната почти целиком. Тоби зачарован отражением, будто зеркало – способ тайно наблюдать за взрослыми, его взгляд в зеркале мечется между отцом, Кэти и мной.

– Тебе понравится, Мэрион, – говорит Лайонел, разглядывая картинку на свету, и вставляет ее в фонарь. – Это те самые картинки из нашего детства. Алиса их перерисовала.

Он хлопает в ладоши и начинает:

– Сегодня мы совершим путешествие на черный континент и встретимся с самыми дикими животными на Земле лицом к лицу.

Он натужно смеется и оглядывается на Кэти, которая сидит в кресле, положив на колени дамский журнал. Подбородок она подпирает кулаком, пристроив локоть на подлокотник.

– Я же для тебя кресло принесла, – говорит она Тоби и хлопает другой рукой по детскому креслу-качалке подле себя. – Ты уже слишком большой, чтобы сидеть на коленях у Мэрион.

Тоби лишь отрицательно мотает головой и прижимается ко мне.

– Как хочешь. – Кэти открывает журнал. – Покажи нам дикую гориллу.

Лайонел высоко поднимает карточку и откашливается.

– Горилла…

– Сначала нужно показать картинку, – указывает Тоби. – Сначала картинки, потом Алисины карточки.

– Да, конечно.

– Алисины карточки? – переспрашиваю я.

– Она новые написала, – объясняет Тоби.

– Тебе понравится. Они куда смешнее. – С этими словами Лайонел отодвигает фонарь подальше.

Изображение на стене, сначала расплывчатое, обретает четкость. Горилла, оскалившись, смотрит прямо на нас. Лапы, так похожие на человеческие руки, будто тянутся к нам со стены. Блестят ярко-желтые глаза. Раскрытая пасть – красно-черная бездна. Алиса изобразила гориллу чудовищем.

– Ни в коем случае, – читает Лайонел низким звучным голосом, – не дразните горилл. Эти самые могучие обитатели джунглей с той же легкостью лишат жизни льва, что и заблудившуюся утку…

– Утку! – хрюкает Тоби.

– Так тут написано. Горилла хватает свою жертву за горло и сжимает ее, пока не сломаются все косточки…

– Это совершенно ужасно, Лайонел. – Кэти захлопывает журнал.

– Так тут написано.

– Но как горилла поборет льва? – спрашивает Тоби. – У льва же клыки и огроменные острые когти.

Лайонел, прищурившись, смотрит на карточку с преувеличенно серьезным выражением лица.

– У львов нет больших пальцев, – читает он. – А большие пальцы в джунглях решают все.

С трудом сдерживая смех, я говорю Тоби:

– Истинная правда. Всегда все дело в больших пальцах. Вот у твоего папы есть только большие пальцы, поэтому у него все из рук валится.

Позади нас Лайонел издает рык.

– Лев, – шепчет Тоби.

– Да нет, горилла. Она сейчас задушит льва своими…

– Какая мерзость. Это просто большая обезьяна, Тоби. Она ест… фрукты, – говорит Кэти. – Господи помилуй, что же она сделала с теми картинками, что у тебя в сундуке, Мэрион?

Лайонел убирает пластину и ставит новую. Группа жирафов объедает листья с дерева. Их шкуры украшают затейливые узоры, все разные, у каждого свой. Небо бледно-голубое, вдали широкая золотая саванна. Внизу Алиса подписала: «Моей сестре. 1862».

Лайонел перебирает карточки.

– Самый грациозный из представителей животного царства – миролюбивый жираф. Он дружит со всеми животными Африки, кроме блох. Жираф не может почесать свою шею, а без этого блох не отогнать, и поэтому блохи приводят жирафа в ужас, и иногда он мечтает, чтобы все блохи сели на корабль в Южную Америку и докучали не ему, а ягуару во время ночной охоты.

Повернувшись, Тоби смотрит на меня. Натягивает манжет рубашки на пальцы и вытирает мою щеку:

– Не плачь.

Я закрываю глаза и сжимаю переносицу.

– Я очень устала. Думаю, я…

Тоби соскальзывает с моих коленей на подушку.

– Алисе тоже нравятся жирафы.

– Я знаю.

Мне трудно дышать, воздуха не хватает. Заставляю себя улыбнуться и повторяю:

– Я знаю.

Глава 20

– Прекрасный вид, – говорит Томас Харгривс, прикрыв глаза рукой от солнца и перегнувшись через перила веранды. Другой рукой он откидывает полы сюртука.

– Будет прекрасный, – уточняет Лайонел, он тоже привалился к перилам и чистит яблоко. Лента кожуры сворачивается спиралью. Он смотрит на пруд и добавляет: – Кэти хочет, чтобы отсюда открывалась перспектива.

Он показывает ножом на столбики и груду досок, оставшиеся от лодочного домика, они сложены на фундаменте сгоревшей теплицы:

– Бесполезное строение было. Никто все равно не плавает. Скоро разведем большой костер.

– Еще вишни? – спрашивает Кэти, передавая фарфоровую миску Аде.

Ада откладывает веер на стол и выбирает наименее мятые ягоды.

– Мэрион?

Я качаю головой, руки мои лежат на деревянных подлокотниках кресла, ногти нервно скребут дерево. Ада ни единым жестом не намекнула, что принесла письмо от Китти. Нет, она ходила за Кэти по всему дому, слушала ее нудные рассказы о каждом новом предмете обстановки, паркете, обоях, тарелках, о магазинах Бостона и Лондона, откуда все это доставили.

– Так трудно это было устроить, ведь из Парижа теперь ничего не получить, – сказала Кэти, завершая тур в столовой. – Блокада… ну, вы понимаете.

– Тяготы войны, – пробормотала Ада.

Пока она восхищенно охала и ахала, мистер Харгривс с Лайонелом курили на лужайке перед домом.

Кэти сегодня разоделась. На ней платье дерзко-красного цвета с вышитыми розовыми стрекозами. Это третье платье из тех, что она показала мне утром, спрашивая моего мнения, хотя когда я сказала, что голубое лучше всего подходит к случаю и к тому же нежаркое, она меня не послушалась, и теперь стрекозы парят перед нами. Кэти пристально наблюдает, как Ада жует вишню и сплевывает косточку в салфетку.

– Сезон уже заканчивается, и вишни такие сладкие. Правда?

Ада складывает салфетку и прячет ее под тарелку.

– Сладчайшие, – соглашается она и, наклонив голову, смотрит на Тоби: – Три ягодки осталось. Хочешь?

– У него от вишни газы. – Кэти подталкивает к гостье миску. Дно миски цепляется за скатерть, тащит ткань за собой. Раздраженно цыкнув, Кэти поправляет скатерть. – Так любезно с вашей стороны навестить нас. Мы так далеко от всех живем. Я понимаю, что мистер Харгривс очень занят, ведь начался учебный год.

Тот поворачивается к нам, услышав свое имя.

– Эти мальчишки сводят меня с ума. Так ведь Бенджамин говорил? Сводят с ума.

– Да, он так говорил, – отвечаю я. – Чего только он о вас не говорил.

– И мы, без сомнения, этого заслуживали.

– Ада тоже преподает, – сообщаю я Кэти. – Древнеримскую историю.

Кэти смеется и хлопает ладошками по коленям.

– Это же… чудесно. И как вам удается совмещать преподавание с благотворительной деятельностью?

Тоби садится на стуле по-турецки и теребит край своих коротких брючек, начинает раскачиваться вперед-назад, спинка стула стучит о стену.

– Тоби, – произносит Кэти.

Он на миг замирает, а затем откидывается с такой силой, что стул врезается в стену, а Тоби лишь удивленно таращит на Кэти глаза. Он же не нарочно. Но его выдает едва заметная улыбка.

– Тоби. – Я кладу ладонь рядом с его тарелкой и постукиваю пальцем.

Он спускает ноги и садится прямо.

– Это что, тайный язык? – ухмыляется Кэти. – Мэрион и Тоби очень близки. Он набрался вольностей от своей тети. Уроки Мэрион пришли на смену урокам Алисы. Так что у нас в семье тоже есть учительница.

– Простите, что так поздно отправила вам открытку с соболезнованиями, – меняет тему Ада. – Я только от Мэрион узнала о кончине Алисы.

– Что за открытка?

Я ерзаю на стуле.

– Забыла тебе передать.

– Правда?

Я встаю и начинаю собирать тарелки.

– Я уберу со стола.

– Я вам помогу. – Ада тоже встает, но Кэти останавливает гостью, положив ладонь на ее руку:

– Оставьте. Сирша обо всем позаботится. Давайте порадуемся солнышку.

– Я бы прогулялся, – говорит Томас, раскачиваясь на носках, каблуки гулко стучат о деревянный настил. – Вы составите мне компанию, миссис Эбботт?

– Конечно.

Лайонел дает очищенное яблоко Тоби.

– Тогда я приглашаю вашу жену.

– А как же я? – спрашивает Кэти.

– Твоим кавалером будет Тоби.

Тоби корчит гримасу и кладет яблоко на тарелку. Хочет взять Кэти за руку.

– Вытри руки, – велит она.

Мужчины задвигают стулья. Ада вдруг берет меня под руку:

– Я, пожалуй, пройдусь с Мэрион.

– Чудесно, – отвечает Кэти. – Тогда Тоби составит компанию отцу.

* * *

Ада выше меня. И тоненькая как тростинка. Когда мы вслед за остальными выходим в сад, она легонько барабанит по тыльной стороне моей ладони. Кэти, склонив голову, внимательно слушает Томаса. На ходу она обезглавливает розу, давит лепестки пальцами, разбрасывает их. При этом не отрывает взгляда от лица Томаса. Лайонел посадил Тоби на плечи, щекочет его, затем подбрасывает вверх-вниз, и мальчик визжит и хохочет.

Ада замедляет шаги и, проведя рукой по ветви плакучей ивы, поворачивается ко мне:

– Мэрион, ты понимаешь, что делаешь?

– Китти передала тебе письмо?

Она медленно качает головой и смотрит на остальных. Томас сорвал георгин персикового цвета и вручает его Кэти. Я чувствую отчаяние.

– Ничего?

– Она странная девушка. При первом посещении лечебницы я приняла ее за пациентку.

Я сглатываю желчь.

– Так письма нет.

– Может, сядешь? Ты такая бледная.

Она подводит меня к скамейке у искривленного дерева, раздвигает нависающие ивовые ветви. Мы скрываемся за ними, словно за занавесом.

– Вот так. Тебе лучше?

Свет здесь зеленоватый, как под водой. Мы точно в стеклянном пузырьке. Чуть колышущиеся ветви почти касаются земли. Ада молчит какое-то время, закусив нижнюю губу. Обмахивается веером, ждет. Потом спрашивает:

– Есть новости по твоему заявлению?

– Нет, не думаю, что констебль серьезно его воспринял.

– Я и не сомневалась. Если дело не касается карт, конокрадов или легких денег, его кладут под сукно.

– Откуда ты знаешь?

– Томас считает, что надо уделять больше внимания тем преступлениям, что не доходят до суда. Для него вопросы правосудия много значат. И его тревожит, что в Хэрроуборо на иные преступления закрывают глаза.

– Куда вы подевались? – кричит Томас от пруда.

– Я перегрелась, – звучным и спокойным голосом откликается Ада (сразу слышно – учительница). – Мы скоро к вам присоединимся.

Обмахиваясь веером, она возвращается к нашему разговору:

– В девять вечера, сказала Китти. В это время у них пересменка. На повороте дороги из Плезанта, у ручья Бау, там густой лесок. Тебя встретит мистер Стоукс.

Я удивленно смотрю на нее.

– В среду вечером, – уточняет Ада и поясняет: – В прошлый четверг мы должны были петь с пациентками хоралы. Но лишь немногих привели в столовую. И все в тот день были такие напряженные. Доктор Мэйхью остался послушать, хотя обычно уходит. Они с Томасом дружны. Иногда встречаются в Клубе реформистов. И в среду вечером встретятся.

– Когда мистер Стоукс будет ждать меня в лесу.

– Ровно в девять. – Ада смотрит сквозь паутину листвы, переводит взгляд на меня: – Ты уверена, что произошло преступление?

– Да.

– Что ж…

Шорох совсем рядом, рука Лайонела раздвигает ветви.

– Секретничаете?

Ада складывает веер.

– У женщин всегда есть о чем посекретничать, Лайонел. – Она улыбается и придвигается ко мне, так что наши плечи соприкасаются. – Но нет, мы лишь обсуждаем, когда Мэрион навестит моих учениц. Я пытаюсь уговорить ее выступить перед девочками в школе. Она может рассказать о том, как служила медсестрой, о прочих своих приключениях. Соблазняю ее покупкой нового платья.

– О да, разумеется. – Лайонел испуганно смотрит на меня: – Тебе нужно новое платье?

– Даже вдовьи наряды подвластны моде, – снова улыбается Ада.

– Я просто посмотрю, Лайонел.

– Покупай что хочешь.

– Тогда договорились. Если ты, конечно, согласна, Мэрион. – Ада встает со скамейки. – Как хорошо, что вы пришли за нами. Знаете, я бы еще угостилась вашими чудесными вишнями.

* * *

Когда Харгривсы садятся в коляску, Ада берет за руку Кэти, потом меня.

– До чего приятно было со всеми вами увидеться. А с тобой, Мэрион… с тобой мы встречаемся в среду. – Она натягивает перчатки и откидывается на сиденье, колыхнув юбкой. – Не сомневаюсь, что ты очаруешь моих девочек.

Томас щелкает вожжами. Под черной шкурой коня по кличке Морган пробегает волна, он пытается сорваться в галоп, но тут же переходит на размеренную рысь. Тоби бежит рядом, ведя рукой по веткам живой изгороди. Мистер Харгривс останавливает коня в конце недлинной подъездной дорожки, оглядывается, приподнимает цилиндр, и они выезжают на большую дорогу. Ада тоже оборачивается и машет нам рукой. Она ловит мой взгляд, лицо ее делается на миг серьезным, она кивает, и коляска скрывается из виду. Лайонел отмахивается от мухи:

– Как же они раздражают.

Потрепав Тоби по голове, он поворачивает к дому:

– Что насчет шахмат?

Тоби кивает и тащится за отцом.

– Спасибо, – говорит Кэти. Она смотрит на дорогу, на пыль, поднятую колесами.

– За что?

– За них. За компанию. – Вынув платок из-за пояса, вытирает лоб и шею. – Ты не представляешь, каково мне.

– Представляю. К нам домой приходили только ученики Бенджамина. На вечерние уроки. Другой компании у нас не было. Он запрещал.

– Почему?

– Стыдился.

Коляски уже не видно, но в воздухе еще висит облако пыли.

– Но теперь у тебя новая подруга. И она пригласила в гости тебя, а не меня, – говорит Кэти.

Дойдя до дома, она вдруг останавливается.

– Что я делаю не так? Можешь мне объяснить? – Глубоко вздохнув, она разводит руками и спрашивает: – Меня вообще кто-нибудь видит? Или все считают, что я второсортная замена первой жены?

Я сжимаю губы.

– Что ты хотела сказать, Мэрион?

– Ничего. Я ничего не хотела сказать.

Я прохожу мимо нее к крыльцу.

– Значит, ты тоже от меня отстраняешься.

– Я от тебя не отстраняюсь.

Споткнувшись на верхней ступеньке, я оглядываюсь на Кэти. Ее взгляд буквально пригвождает меня к крыльцу. Одиночество окутывает ее, и я думаю, что ей и в самом деле должно быть очень тяжело. Что на нее все смотрят искоса. Что сплетни в Тюри словно петля на шее. Я видела, как она сидит на диванчике в ожидании визитных карточек (которые никогда не приносят), прислушивается, не подъезжает ли карета (которые никогда не подъезжают).

– Я знаю, как тебе тяжело. Я благодарна…

– Я осталась здесь, после того как Пол… Я не прошу, чтобы ты меня любила. Но жду хоть подобия уважения в моем собственном доме.

– Это и мой дом был когда-то, – говорю я, распахивая дверь. – А вишня уже забродила.

* * *

– Меня не будет только одну ночь.

Я скатываю чулки и кладу их в открытый кожаный саквояж.

Тоби, обхватив ручку кресла-качалки, бьет пяткой в пол.

– Хорошо в шахматы поиграли?

Он вздыхает:

– Папа мне поддался. Он думает, что я не знаю. Но я же сразу понимаю, когда он врет. У него глаза вот так делают.

Тоби выпучивает глаза, моргает и снова выпучивает глаза.

Я смеюсь, опуская в саквояж блузку.

– А что ты там будешь делать? – спрашивает он.

– Я еду в гости к мистеру и миссис Харгривс.

– Но что ты там будешь делать?

– Расскажу, как я работала медсестрой. В четверг утром.

– В школе для девочек?

– Да, я тоже там училась.

– А еще что делать будешь?

– О… на платья смотреть. Птичек кормить.

– У нее есть птицы?

– Две.

– Какого цвета?

– Желтого. С черными крыльями. Красивые.

Тоби вытирает рот и говорит:

– Я тоже хочу птицу.

– Может, заведешь, когда станешь постарше и сможешь сам за ней ухаживать.

– Я хочу собаку. Мама терпеть не может собак.

– Правда? Подержи, пожалуйста, юбку за уголок.

Он хватает юбку, а я провожу щеткой по бомбазину. Ткань шуршит с каждым прикосновением.

– Почему ты не надеваешь розовые платья?

– Мне розовый не идет.

Помолчав, он спрашивает:

– Куда ты на самом деле собираешься?

У меня напрягаются мышцы спины, но я продолжаю собирать вещи. Вот кошелек с несколькими долларами, которые дал Лайонел. Перо сойки.

– Я же тебе сказала.

– Неправду сказала. – Он топает ногой. – Я про тебя тоже знаю, когда ты врешь.

Я опускаюсь перед ним на колени. Откидываю волосы с его лица.

– Тебе надо подстричься.

– Куда ты едешь?

– Выяснить, что случилось с Алисой.

– Ты вернешься? – шепчет он.

– Да. Я обещаю. Меня не будет всего одну ночь.

Он заправляет выбившуюся прядь мне за ухо.

– Тогда ладно.

Глава 21

Девять часов вечера. Мистер Стоукс встречает меня на дальнем поле – это часть владений лечебницы. Он отводит черную лошадь Харгривсов на полянку, останавливает коляску и обматывает вожжи вокруг ветки. Луна висит в небе наискосок и красит землю ровным серым светом. Над краем пруда темнеет ледник. Сразу за ним прямые ряды простых каменных надгробий.

– Кладбище. – Я ищу глазами свежую могилу, но ничего не вижу.

Он кивает и идет дальше.

Такие кладбища теперь везде, где прошла война. Могилы неизвестных солдат, северян или конфедератов. Этим людям не повезло: их тела не успели забрать и опознать до того, как бои переместились дальше. На деревянных столбиках вырезаны номера. Когда наш полк проезжал одно из таких кладбищ, докторская лошадь задрожала и встала как вкопанная. Солдаты тогда сдернули синие фуражки и молились, чтобы Бог сохранил им жизнь.

При нашем приближении козы в загонах бодают ограду в надежде на угощение. Скребут землю копытами. Дальше, в тени амбара, ворошат солому и хрюкают свиньи.

Стоукс берет меня за локоть и ведет мимо амбара.

Внутри никого. Никто не возится с животными. Никто не сгребает уголь, не рубит дрова. Молчит токарный станок, в амбаре пусто.

– Сюда, – говорит он, ничего не объясняя. Заворачивает за угол, в проход между амбаром и мастерской, и по истертым каменным ступеням спускается к тяжелой деревянной двери, упирающейся в землю.

Прижимается к двери ухом. Стучит. Два раза, коротко. В ответ раздается такой же стук, и дверь распахивается – нам приходится сделать шаг назад.

– Здравствуйте, – говорит Китти. – Она согласилась.

– Проходите, – говорит Стоукс, придерживая дверь и пропуская меня вперед.

Я оказываюсь в длинном туннеле, который освещают газовые лампы в металлических клетках. Истертый каменный пол идет под уклон, в подземелье очень влажно и резко пахнет щелочью.

Китти спешит впереди нас, на белом чепце подрагивают оборки. Газовый свет то вспыхивает ярче, то меркнет и снова вспыхивает. Каждый раз я почти теряю ее в темноте, но в следующий миг из мрака снова проступает белый чепец, блестят латунные пряжки на туфлях.

– Хорошо, что вы приехали, – говорит она.

Меня мутит.

– А без всего этого нельзя было обойтись? – спрашиваю я, облизывая губы, они в каком-то солоноватом налете.

– По-другому на третий этаж не пробраться, – поясняет за моей спиной голос Стоукса. – Здесь ночью никого не бывает.

Туннель заканчивается еще одной дверью. Китти стучит и поворачивается ко мне. Растягивает губы в улыбке. Снова стучит.

Глухо звякают ключи, и дверь отпирают. Но не открывают. Китти хватает за ручку и толкает дверь. В комнате корыта и сушилки. Тот, кто отпер дверь, уже исчез, оставив распахнутой следующую.

Стоукс достает карманные часы и говорит:

– Последний обход. Подождем.

* * *

Китти сцепляет руки за спиной и вздыхает. На каменный пол падает одна из булавок, воткнутых в ее чепец. Китти быстро наклоняется, поднимает ее и, улыбнувшись, водворяет булавку на место.

Потолок в кладовой низкий; я могу дотянуться до него. Высокому Стоуксу приходится наклонить голову, чтобы не удариться. Только Китти явно чувствует себя в своей стихии. Садится на табурет, скрещивает ноги и устремляет на меня взгляд. Я сжимаю руки, мне хочется схватить Китти за плечи и хорошенько встряхнуть.

– Я ее любила, – наконец говорит она.

– Я тоже.

Здесь жарко, в воздухе висит густой маслянистый пар: где-то рядом варят мясо. Я встаю и мимо Стоукса прохожу в кухню. Три женщины, стоящие у плиты, поворачивают в мою сторону головы. У всех такие же хлопковые чепцы, как у Китти, все три держат деревянные ложки, все три разинули от удивления рты. Словно три пряхи, украшающие часы с кукушкой у нас дома. Но смех застревает у меня в горле, когда одна из них, средних лет, внезапно швыряет ложку через всю кухню. Коричневая подлива попадает мне на юбку и стекает на пол.

Ее рыхлые щеки бледнеют. Она выкручивает свой фартук.

– Я не нарочно.

Она подскакивает ко мне, принимается размазывать подливу по ткани. Я узнаю в ней пациентку, рядом с которой остановился доктор Мэйхью, когда мы навещали женскую палату. Он спрашивал, как она себя чувствует. И я помню, как ее тогда затрясло.

– Все в порядке. Ничего страшного. – Я делаю пару шагов в сторону, но она следует за мной, все пытаясь вытереть мою юбку фартуком.

Лицо и шея у нее покраснели, кожа в коросте. Она быстро трясет головой, будто кто-то дал ей затрещину.

– Достаточно. – Я высвобождаю юбку.

Китти цокает языком, словно успокаивая разыгравшегося жеребенка.

– Пусти ее, Делла.

Мистер Стоукс обхватывает женщину за талию и почти тащит обратно к плите. Подбирает ложку и кидает в ведро.

– Возьми чистую.

Склонив голову, женщина пытается оторвать номер – 4587, – вышитый на ее нагрудном кармане.

– Я не нарочно.

В подвальном коридоре звучит колокол – скучный, монотонный звук.

– Обход закончился, – говорит Китти.

Она вытирает ладони о юбку. По лестнице кто-то спускается. Один человек. Открывается дверь, ведущая в основные помещения лечебницы. Входит женщина. Походка у нее решительная и резкая, лишенная всякой грации. Плечи напряжены, шея точно из металла, подбородок выпячен. На ней простое серое платье, а фартук накрахмален так сильно, что шуршит о юбки. Она прижимает ладонь к ткани, чтобы прекратить это шуршание.

Останавливается прямо напротив меня.

– Я Хэрриет Клаф, – говорит она, будто напильником по дереву водит. – Я вас не ждала.

– Но я здесь.

– Это так, – подтверждает она. Потом словно делит меня взглядом на части и снова складывает в одно целое, при этом выражение ее лица не меняется, только в уголках карих глаз появляются морщинки. – Что вам угодно?

– Я хочу узнать, кто погубил мою сестру.

– Вы из меня козла отпущения не делайте. Я ни в чем не виновата.

– Так расскажите мне, что произошло.

Делла начинает плакать; две других женщины возвращаются к сковородкам. Они явно боятся мисс Клаф. Я чувствую это в дрожании воздуха, в секундной паузе, прежде чем они берутся за дело. Женщина, которая кинула в меня ложку, – Делла, номер 4587, – моргает и хлопает себя по бедрам. Ее щеки краснеют еще больше, веснушки темные. Мисс Клаф хватает ее за руку.

– Не привлекай к себе внимания, Делла. Никогда не привлекай к себе внимания.

Она сжимает руку Деллы, пока та не перестает бить себя, потом отпускает и улыбается ей одобрительно. После чего переводит взгляд на меня, но речь ее обращена к трем женщинам:

– Это сестра Алисы. Она хочет узнать об Алисе. Вы же будете вести себя тихо ради меня, правда? – Она направляется к двери, и юбки снова громко шуршат. – У нас очень мало времени. Следуйте за мной.

Мы спешим по служебному коридору из беленого кирпича с высоко расположенными окнами. Сладковатый запах свежеиспеченного хлеба и едкий запах уксуса, которым мыли полы, мешаются в воздухе, от чего свербит в носу.

Коридор расширяется, вдоль стен стоят тележки. С крюков свисают широкие матерчатые ремни с затяжками. Мы вступаем в комнату – белая плитка, черные швы.

Как в той, где Алиса лежала на ледяной постели.

Но это другая комната. Она большая и прямоугольная, здесь ванны, и краны, и свернутые шланги, пристегнутые к стенам. Под кранами полосы ржавчины. В ряд выстроились ведра на колесиках, к каждому прислонена плоская лопата.

Все белое. Плитка. Ванны. Пол. Потолок. Плафоны газовых фонарей. Свернутые полотенца, сложенные на крашеных полках. Хлопковые халаты, висящие на крючках, будто владелицы только что сбросили их, шагнув в ванну. Белое все, кроме кранов, торчащих из стены. Кроме лопат, прислоненных к ведрам на колесиках. Кроме разъедающей ржавчины. По-моему, это обычная ванная комната, только ледяная, как острие ножа, а в ванных обычно висит теплый пар, в нос ударяет удушливая смесь запахов нагретой воды, и мыла, и разомлевших тел. Здесь не чувствуется ничего подобного.

Я обматываю ремень вокруг запястья и дергаю, представив, какой синяк остался бы, если бы ремень туго затянули.

– Женщин заводят вот отсюда, – говорит мисс Клаф, показывая на тяжелую металлическую дверь. Там, где изгибается длинная ручка, краска отслоилась и виден темный чугун. – А потом ванна со льдом.

– Я не понимаю.

– Иногда это необходимо.

Накрахмаленный фартук мисс Клаф скрипит о ее юбки, когда она проходит мимо меня и останавливается у металлической двери. Она прикладывает к ней ухо и оглядывается на меня.

– Но, по-моему, доктора слишком часто прибегают к этому средству, – говорит она и, выдохнув, снова прислушивается. – Приведи сюда ведьму, и она выйдет святой. По крайней мере, на время. Иногда навсегда. Я видела, как ледяная вода помогала, приносила успокоение.

– А моей сестре?

– Да. – Она открывает дверь и взмахом руки предлагает следовать за ней. – Иногда.

– А Беатрис Бичем?

Мотнув головой, она щелкает языком.

– Да.

Спеша к лестнице в дальнем конце узкого коридора, я слышу скрип ее фартука по юбке. Приподняв юбки одной рукой, пальцами другой она скользит по витым железным перилам. Мы поднимаемся на два лестничных марша. Она останавливается на площадке следующего этажа, смотрит вниз сквозь перила и снова начинает подниматься. Наверху единственный свет дает бело-голубое газовое пламя в стеклянной трубке.

– Сюда только два пути. По этой лестнице или по главной. И только один выход на крышу, – говорит она, показывая вверх. – Еще один пролет.

Мое сердце колотится все сильнее.

Мисс Клаф перебирает ключи на поясе, хмурится, рассматривая каждый ключ. Качает головой и после паузы, будто через силу, говорит:

– Меня удивило, что ее сюда перевели. Это редко бывает. Большинство пациентов верхнего этажа уже никогда не покидают его.

Она зажигает масляную лампу, стоящую в маленькой нише. Поднимает лампу и оглядывается на меня, но тут же отводит глаза. Вставляет ключ в замок. Затем пускает в ход два других.

Мисс Клаф снова оглядывается на меня через плечо, прикладывает палец к губам и открывает дверь.

Скамеек здесь нет. Нет высокого окна в конце коридора. Никто тут не шьет. Лишь закрытые двери, в каждой узкое окошечко: передать еду и посмотреть, что творится внутри. Бумажные карточки, вставленные в латунные держатели под окошечком.

Каролина Мерритт 3768

Доротея Отт 3624

Элизабет Аткинс 4669

Еще имя. Еще номер. Они за этими дверьми. Они слушают. Справа кто-то стучит. Слева всхлипывают. Мы проходим мимо двух пустых комнат – стены выкрашены блестящей зеленой краской, из мебели только койки. Окна замазаны белым. Ни лампы под потолком, ни столика у кровати. Скупой свет из коридора оставляет большую часть комнаты в тени.

Мисс Клаф трогает меня за локоть. Кивает на открытую дверь и поднимает лампу.

– Это ее комната? – шепотом спрашиваю я.

Она кивает, рука у нее подрагивает. Пламя колеблется и вспыхивает.

Я боюсь ее. Мисс Клаф в накрахмаленной юбке направляет свет лампы на последнюю дверь.

А за мной дверь тоже захлопнется, если я шагну через порог? Я смеюсь про себя, пытаясь отогнать эту мысль, но рот наполняется горечью.

Она будто знает, о чем я думаю. Ждет с этой дрожащей лампой. И, может быть, по доброте – или заманивая меня, как заманивают кошку, – первой заходит в открытую комнату.

* * *

Это последняя обитель Алисы. Дубовый пол и стены, от которых разит хлоркой и свежей краской. Металлическая койка, кожаные ремни, аккуратно застегнутые поверх полосатого матраса. Подушка без наволочки, вся в разводах по краям – наверное, от слюны. Обломки лихорадочных, глубоких снов. Газовая трубка в кожухе из витого железа. Железная пластина на дверном замке. Такой не вскроешь.

– Видите?

Она дотрагивается до пластины и поводит лампой, которая отбрасывает красновато-коричневый отблеск на единственное в комнате кресло. Оно тоже с ремнями. С подножками и путами. Ящик для головы, висящий на петлях. Вырез для шеи. Замок и засов на уровне виска. Как на рисунке. Я отшатываюсь.

– Что это?

– Так лечат буйных.

– Она боится темноты! – взрываюсь я. – Вот чем вы тут занимаетесь?!

Голос у меня словно заточенная галька. Я пытаюсь схватить мисс Клаф, но она уклоняется. Открывает и закрывает рот, напоминая огромную рыбу. Машет рукой успокаивающе. Я издаю стон, громкий, низкий; она хочет, чтобы я замолчала. Я прижимаю ладони к лицу, стискиваю щеки. Колени у меня подкашиваются.

– Как вы могли так поступить? Темнота…

– Я дала ей лампу, – говорит мисс Клаф и ставит лампу на пол у кровати. Становится видно, что металлический каркас кровати проржавел. – Я забочусь об этих женщинах. Я слушаю этих женщин.

– Но она все равно умерла.

– Да.

– Значит, ее вы не слушали.

– Она была очень нездорова. Она сказала…

– Она не говорила.

– Говорила. По-своему.

– Нет. С тех пор, как… – пытаюсь объяснить я, но меня мутит. – Я вам не верю.

– Иногда она пела. Всякую бессмыслицу, но голос у нее был как у соловья. Так она передавала сигналы Китти.

– Я не понимаю.

– Она так сообщала, что опасности нет. Они были близки. Иногда предупреждала так.

– А где жалобы, что она отправляла? На лечение? На обращение с женщинами? – Я вонзаю ногти в ладони. – Сохранились же записи.

– Нет. Или их переписали. Доктор Мэйхью точно за этим проследил.

– Но вы можете сделать заявление. В полицию.

– Вы подписали свидетельство о смерти, – говорит она. – Несчастный случай. Это снимает с него и лечебницы всякую ответственность. Все лишнее, несомненно, сожгли.

– Почему я должна вам верить?

– У меня нет причин врать. У Китти ее блокноты. Она хранила их для Алисы, тайно приносила и уносила. До того, как ее перевели сюда, Алиса заставила Китти пообещать, что та передаст блокноты вам. Что вы поймете, что делать.

– Значит, есть другие блокноты?

– У нас мало времени, – говорит мисс Клаф. – В ту ночь, когда она умерла, на втором этаже что-то произошло. Я спустилась на шум, это моя обязанность. Но сначала заперла дверь в это отделение. Я никогда не забываю запирать эту дверь.

– А ключи только у вас?

Она кивает:

– Еще у ночного сторожа. У докторов. Даже Китти может взять запасные ключи, когда надо.

В желтоватом свете ее глаза как стеклянные шарики.

– Вы не думаете, что Китти…

– Когда я снова поднялась – а на втором этаже я провела лишь несколько минут, поскольку там уже было тихо, – когда я поднялась сюда, дверь в ее палату стояла нараспашку. И дверь в отделение тоже была открыта. И дверь на крышу.

Я выглядываю в коридор. Дверь на лестницу закрыта.

– Когда я вылезла на крышу, было уже поздно. Она шагнула вниз.

– Или кто-то ее столкнул. Что она знала такого, чего не должна была знать?

Мисс Клаф тоже выглядывает в коридор, берет меня за руку и тянет в глубину комнаты.

– Что еще она знала, кроме как о Беатрис? И кроме этого ужасного ящика?

– Доктор Мэйхью верит в свои методы лечения. Его научные работы высоко ценят.

– Но его методы не работают.

– Часто работают.

У меня стучат зубы, меня трясет в ознобе, пальцы онемели, будто я сунула их в снег.

– О боже!

Мисс Клаф прикрывает мне рот ладонью. Скрежет входных замков отдается рикошетом от стен. Из одной палаты снова доносится глухой стук.

– Ночной сторож проверяет…

Спустя какое-то время мы выскальзываем из комнаты, двигаемся по коридору. Из палат доносятся вздохи, невнятное бормотание, но мы не обращаем внимания. Мисс Клаф отпирает дверь, закрывает за нами, тщательно запирает все замки, проверяет. Прикручивает пламя лампы и возвращает ее на место, в нишу.

Мы уходим через тот же служебный коридор. Прямо под нами грохает дверь. Мисс Клаф останавливается, вцепляется в мою руку и, перегнувшись через перила, смотрит вниз.

– Хэрриет? – зовет женский голос.

– Миссис Брайтон, – откликается моя провожатая.

Смотрительница второго этажа. Я прижимаюсь к стене и задерживаю дыхание.

– Поздненько вы нынче.

– Как и вы, – отвечает мисс Клаф.

– Последний обход. Проверяю замки.

– Вот и я решила на всякий случай проверить.

– Вот как. Спустимся вместе?

Мисс Клаф не двигается с места. Она словно статуя. Изо всех сил сжимает деревянные перила, костяшки белеют в полумраке.

– Пожалуй, нет, я еще только поднимаюсь.

– Но я думала…

– Спокойной ночи, миссис Брайтон.

– Не пропустите псалмы.

– Ни за что.

– Хорошо.

– Да, хорошо.

Мисс Клаф наклоняется ниже, тянет шею. Миссис Брайтон спускается по лестнице, мы слышим эхо ее шагов. Сквозняк: дверь открывается, потом закрывается. И мы выдыхаем.

Слова Хэрриет Клаф не идут у меня из головы. Они словно висят в воздухе, кружат около меня, пока мы возвращаемся в кухню, к сладкому запаху хлеба. Стоукс ждет у двери в туннель. Китти сидит на длинном столе, при нашем появлении она спрыгивает.

– Где другие блокноты? – спрашиваю я ее.

Китти бледнеет. Смотрит на мисс Клаф, потом на меня.

– У меня их нет.

– Что ты с ними сделала?

– Их забрали.

– Кто их забрал? Китти, кто их забрал?

Дрожащей рукой она трогает себя за горло. Дышит часто, прерывисто.

– Миссис Эбботт, – торопит Стоукс, – нам надо идти.

Он тащит меня в коридор. Я вырываюсь:

– Подождите. – Оглядываюсь на мисс Клаф. На фоне света, льющегося из кухни, ее силуэт какой-то плоский, как тень на стене. – Нам нужно обратиться в полицию.

– Нет. – Ответ точно гвоздь. – Доктор Мэйхью слишком… Вас здесь не было, миссис Эбботт. Надеюсь, вы сможете объяснить, где провели этот вечер.

Что-то привлекает ее внимание, она отворачивается, и я перевожу взгляд на Китти.

– Китти. Прошу тебя. Кто забрал блокноты?

Она тяжело выдыхает:

– Мистер Сноу.

И захлопывает дверь.

Я не могу пошевелиться. Из туннеля меня зовет мистер Стоукс, всю дорогу наружу он крепко держит меня за локоть.

Мистер Сноу. Мой брат.

Глава 22

Гнедой мерин Харгривсов пугливый, он не уверен во мне и точно не знает, куда идти. Хотя Стоукс пристегнул к коляске два фонаря, я вижу не дальше лошадиных ушей.

Светлячки скользят среди деревьев. Молчаливые и яркие, они вдруг гаснут, будто потушили свечу. Мерин вздыхает, трясет головой. Дрожит от холки до боков. Стрекочут сверчки и цикады, и он настороженно прижимает уши и пробирается сквозь ночь.

Лайонел забрал Алисины блокноты. Он соврал. Сколько раз он мне говорил, что Алиса отказывалась видеть его? Ложь. Наверное, запер их в шкафу в своем кабинете, с теми бумагами и блокнотом, которого недоставало. Теперь у него полный комплект.

У Лайонела и ее заявления в полицию – констебль, который проигнорировал мое заявление, вернул ему заявление Алисы.

Лайонел не хотел, чтобы ее выпускали из лечебницы. Она что-то знала. А он знал, что я ей поверю.

Ответ где-то здесь, я чувствую, как он бьется в затылок.

Коляска приподнимается и тяжело падает в колею. Я ослабляю вожжи, чтобы лошадь могла выбраться. Мерин запинается и, упираясь задними ногами, резко тащит коляску вперед. Я ставлю ноги на подножку.

– Тише-тише. Ничего здесь нет.

Но мерин рвется вперед, вожжи вырываются у меня из руки, кожаный ремень рассекает тонкую перчатку. Мерин закусил удила и с силой дергает за вожжи, я невольно отпускаю их. Наклоняюсь, чтобы перехватить их, прежде чем они запутаются в постромках и вокруг ног мерина.

В этот миг что-то снова пугает лошадь, рывок вперед, и инерция отбрасывает меня обратно на сиденье. Фонарь ударяется о перекладину. Пламя гаснет. Вожжи я схватить успела, но с бешеной скачкой мне не совладать. Из лошадиной пасти летит пена, брызги оседают у меня на лице. Ветки скребут по мягкой крыше коляски.

Жалобно трещит дерево. Что-то с силой ударяет меня в спину. Я словно кукла, выброшенная на дорогу, юбки попали в колесо, и я не могу высвободиться. Град из камней и грязи, я изгибаюсь, плечом упираясь в землю.

Я слышу собственный крик, слышу скрип экипажа. Слышу звонкий топот копыт. Потом вспышка серебряного света и боль в черепе. И больше ничего.

* * *

Тяжелое дыхание. Теплое, пахнет сладким сеном. Что-то щекочет мою щеку. Я с трудом поворачиваю голову. Моргаю от боли. Луна, и деревья, и лошадь кружатся вокруг меня. Грудь мерина вздымается. Он бьет копытом прямо рядом со мной. Лошадиные губы прижимаются к руке, я ахаю и чуть снова не теряю сознание. Втягиваю воздух сквозь сцепленные зубы, медленно выдыхаю. Пытаюсь пошевелить пальцами. Не получается. Поворачиваю голову, рассматриваю странный изгиб руки, сломанная кость прорвала рукав и торчит наружу.

Я дышу часто, неглубоко. Гляжу на мерина, стараюсь дышать в такт с ним.

Думай.

Светлячки такие яркие. Их тысячи. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть эти сияющие точки.

Кто-то снова нежно прикасается к моему плечу.

– Я коляску разбила, – говорю я, глядя на зеленые глаза и рыжие волосы, которые, как всегда, не мешало бы привести в порядок.

Алиса кивает, касается моей щеки.

– Руку сломала.

Я кое-как поворачиваюсь, накатывает тошнота. Сплевываю, и меня снова рвет. Медленно перекатываюсь обратно, поддерживая сломанную руку здоровой.

– У тебя случайно нет хлороформа?

Алиса становится на колени и проводит пальцами по моим рукам и ногам. Я ощущаю тепло, но затем все, чего она коснулась, будто леденеет. Я хочу спросить ее… о чем-то. Пусть проверит, как там лошадь. Спросить ее… о чем-то.

* * *

Комната, обшитая досками, словно стойло. Соломенный тюфяк. Толстые дубовые балки под потолком. Гроздья паутины раскачиваются ленивыми кругами. Другая пара рук, на этот раз тяжелых, – кто-то гладит меня по шее мозолистыми пальцами.

– Мистер Стоукс.

– Миссис Эбботт.

Тут же еще один мужчина, в свободном льняном сюртуке. Волосы у него черные-пречерные, усы слишком короткие, особенно слева, ногти обстрижены до живого мяса, до красных полумесяцев. Мужчина склоняется надо мной:

– Сейчас я вправлю вам руку.

– Нет. Нет.

Мистер Стоукс смотрит на него и один раз кивает. Шарит на полу, подносит тряпку к моему носу и рту:

– Вдыхайте.

Все серое, размытое. Я слышу лай и чей-то настойчивый голос. За мужчиной в льняном сюртуке – женщина в ситцевом платье. Слова синего цвета, скользят сквозь меня, осколками стекла падают на пол. Разбегаются, как бусины и букашки.

Потом боль. Ужасная, скрежещущая боль.

* * *

Мистер Стоукс ставит бренди на столик рядом с моей кроватью. Кроватью, а не тюфяком. Я в комнате с белеными стенами, а не в стойле. Я беру стакан с бренди, голоса из другой комнаты долетают округлые и мягкие, точно масло.

Стоукс набивает трубку и раскуривает. Садится на стул рядом со мной и помогает мне выпить.

Где бы я ни находилась, меня здесь быть не должно. Непозволительно быть одной в спальне с незнакомым мужчиной. Пить бренди, позволять мужчине вытирать мне подбородок. Меня раздели до сорочки и, приличия ради, накинули на плечи какое-то женское платье. Но юбка на мне, хотя и разодрана в клочья там, где попала в колесо.

Рука моя в перевязи с деревянными лангетками, пальцы фиолетовые, как недозрелые баклажаны. Все нестерпимо болит.

– Бинты надо ослабить. При слишком сильно затянутых бинтах начинается гангрена.

Я замолкаю и жду, что он ответит, но, возможно, эти слова так и не слетели с моих губ, потому что Стоукс попыхивает трубкой и смотрит на входную дверь.

Я облизываю губы. Моргаю, когда мой язык касается шва.

– Где…

Голос у меня словно дробленый камень. Я все глотаю и глотаю.

– Где я?

Наверное, я уже спрашивала это, потому что Стоукс поднимает брови.

– На постоялом дворе.

– В вашей комнате.

Он укрывает меня тонким одеялом, не вставая с места.

– В моей кровати.

Я хрипло смеюсь и провожу языком по внутренней стороне губы.

– Что с лошадью?

– Бабку повредила. О ней позаботились. Ось коляски лопнула.

Я киваю, и голову словно стрела пронзает. Стоукс протягивает мне платок. Дает мне выплакаться, не отводя взгляда. Складывает руки на впалой груди, откидывается назад. Он крупнее, чем я помнила по встречам в сумасшедшем доме, – наверное, потому, что комната узкая, столик маленький. Отчего-то это меня успокаивает.

Я вытираю нос и засовываю платок под бедро.

– Вы меня нашли.

– Скорее услышал.

Голоса за дверью становятся громче и снова смолкают. Мужчина и женщина.

– Доктор?

Да, доктор и его жена. Она держала лампу, пока он вправлял перелом. Стоукс смотрит на дверь. Стул под ним скрипит.

– Ну не совсем доктор.

– Что-то напугало лошадь.

– Вы что-то увидели?

– Последнее, что я помню, – это вы. Вы зажгли лампы… – Перед глазами все плывет. – Нет. Больше ничего не помню.

– Вам нужно какое-то объяснение. Костоправ никому ничего не скажет. Я сказал ему, что нашел вас на Джеффри-роуд и что больше ему ничего знать не нужно.

– Джеффри-роуд в другой стороне от… Это не моя лошадь. Мне одолжили и лошадь, и коляску. Миссис Харгривс. Томас Харгривс.

– А они знают, где вы были?

– Она знает. Боже…

Я пытаюсь сесть. Голова кружится, ее будто сжимают тисками. Он кладет руку мне на плечо и укладывает обратно на подушку.

– Дайте мне адрес. Я туда мальчика отправлю.

– Мою сестру убили?

Стоукс не отвечает. Только курит, уперев локти в колени. Дым пахнет яблоками.

– Я пошла на войну, чтобы оказаться подальше от нее, – говорю я. – Вот в чем правда.

– Да?

– Мы с мужем… Алиса всегда мешалась. Я всегда заботилась о ней. Он это знал…

Но перед глазами у меня встает не наш домик, не Бенджамин, а Китти. Китти склонилась над искореженной Алисой. Держит ее за руку. Слушает ужасные звуки, которые издает та, что еще не готова умирать.

– Вы сказали мне, что она не страдала. Но она страдала.

– Наверное.

– Почему вы здесь работаете?

Стоукс выбивает пепел из своей трубки на тарелочку, кладет трубку поперек. Делает глоток из своего стакана – жидкость цветом потемнее того, что в моем.

– Моего брата Энтрима подстрелили при Булл-Ране. Я был рядом с ним, тянул его за рукав, чтобы он пошевеливался. Если бы только он сделал шаг в сторону. Но пуля попала в него. Вот сюда. – Он показывает на лоб, над левым глазом. – Не насмерть. А лучше бы насмерть. Он бредил не переставая. Мама не могла за ним смотреть, он уже взрослый парень. Поэтому мне дали отсрочку. И с тех пор я пообещал себе всегда заботиться о нем. Вот почему я здесь. Смотрю за ним и другими.

– Сочувствую.

Стоукс кивает и говорит:

– Вы дрожите.

– Да, – говорю я и допиваю бренди.

Он набрасывает сюртук мне на плечи, поверх женского платья. От сюртука пахнет сладким табаком, его тепло обволакивает меня. Стоукс садится и снова берет трубку.

– Только подумайте. Может, это вы – та добрая душа, что перевязывала раны моего брата и давала ему надежду.

– Брат для вас много значит.

– Да. Как и для вас Алиса.

* * *

Комнату омывает резкий утренний свет. Глаза у Ады жидко-голубые, они притягивают меня, будто гипнотизируют. Она сидит на краю постели, ее рука у моего бедра. Пальцы теребят простыню, заправляют под матрас, выдергивают обратно. Плащ она не сняла, и булавка отпечаталась на шее тонким красным следом.

Мистер Стоукс сдержал слово: он вызвал Аду, а потом помог ей вывести меня по черной лестнице к экипажу, который он нанял. Ада не произнесла ни слова, только пристально посмотрела на меня, заплатила извозчику, и мы поехали к ним домой.

Я хочу, чтобы со мной сидел мистер Стоукс, хочу, чтобы он закурил трубку и дал мне выплакаться. Но его нет, а Ада смотрит на меня так, будто ждет от меня какого-то ответа. И зарянки кружат по потолку бывшей комнаты Алисы.

– Ну?

– Что «ну»?

Она выпрямляется и тяжело вздыхает:

– Боже мой, Мэрион.

Рука болит; нужно ослабить перевязь, но когда я пытаюсь сесть, боль усиливается. Я задерживаю дыхание на пять секунд, показываю на узлы:

– Нужно ослабить. Рука опухла…

Она развязывает небрежно отрезанную клетчатую тряпку и расправляет ее на моей груди и бедрах. По очереди тянет за веревочки, развязывая узлы, говорит:

– Придержи пальцем.

Снова завязывает веревочки, не сдвигая лангетку, ждет, чтобы я убрала палец.

Томас был дома. Он поднялся вслед за нами по лестнице, скользя рукой по перилам. Он уверен, что я примусь врать, но Ада не пустила его в комнату, сказав, что он ничем помочь не может.

– Расскажи еще раз свою историю.

– Я встречалась с подругой. – Мои губы разбиты, я стараюсь говорить, не шевеля ими, и язык беспомощно тычется в зубы. – Она из Балтимора. Мы с ней познакомились в госпитале, вместе там служили. Во время войны.

Я пытаюсь придумать имя, но мысли рассеиваются, словно туман.

– Ужин в «Фениксе».

– Хорошо.

Ада встает и ходит туда-сюда мимо окон. Матрас подо мной принимает прежнюю форму.

– Ты ела баранину под мятным соусом. Клубничный пирог.

– Не люблю мяту.

– Тогда под яблочным.

Скрипит рама – Ада открыла окно. В комнату просачиваются звуки: топот копыт, и крики мальчишек, и неумолчный гул человеческой жизни.

– Тебя будут спрашивать.

– Томас?

– Да. И Лайонел. Я отправила ему телеграмму.

– Помоги мне.

Я изгибаюсь, пытаясь подтянуться на кровати повыше. Хочу встать. Хочу одеться. Хочу, чтобы брат объяснил мне, почему он врал.

Ада помогает мне, взбивает за спиной подушки.

– Он приедет сюда?

Она кивает. Быстро переводит на меня взгляд и суетливо поправляет сползшую простыню.

– Ты нашла ответы на свои вопросы?

– Ее столкнули. Кто-то столкнул ее с крыши.

Ада разглаживает простыню, укрывающую мне ноги. Подтыкает ее.

– Боже.

Свет становится плоским и моргает. Светло-темно, как в поезде. Вдруг что-то белое – и жалобное ржание Моргана. Но комната возвращается к зарянкам, к голубому цвету, раздается стук в дверь.

– Входная дверь была открыта, – слышится приглушенный голос Кэти.

Ада поспешно распахивает дверь. Говорит что-то, чего я не слышу. Склонив голову, слушает. Кивает. Кэти, в дорожном платье, заходит в комнату, останавливается в ногах кровати. Обеими руками прижимает к себе саквояж.

– Ну и попала ты в переделку.

Она опускает саквояж на пол, вынимает шляпную булавку и кладет шляпу мне на ноги. Царапает глазами ссадины и синяки на моем лице, останавливается на шве на губе.

– К сожалению, останется шрам, – говорит она. – Но худшее не это. А рука.

– Я встречалась с подругой. Мы ужинали.

Кэти рассматривает стакан с водой на свет:

– Просто вода?

Ада делает шаг вперед:

– Спиртного мы не держим. Могу принести ромашку.

Кэти дергает бровями и ставит стакан на стол, щелкает замочком саквояжа.

– Я привезла одежду. Теперь тебе и правда нужна новая одежда, Мэрион. Можешь шаль накинуть поверх сорочки. Но одеться нужно.

Она выкладывает панталоны, нижнюю юбку, коричневую саржевую юбку.

– Покрасим ее при возможности, но пока придется так обойтись. Встать можешь?

Я встаю, опираясь здоровой рукой на матрас, Ада поддерживает меня под руку. Я слишком сильно наклоняюсь вперед и пытаюсь вцепиться пальцами босых ног в лоскутный коврик, чтобы не упасть.

– Со мной все в порядке.

Кэти суетится: развязывает перевязь, расстегивает пуговицы на воротнике ночной сорочки, встряхивает панталоны в воздухе, будто сняла их с веревки.

– А больше никого не было? Когда ось лопнула, хочу сказать. Кто-то еще пострадал?

Она натягивает на меня панталоны, застегивает их на талии.

– И как ее зовут?

– Кого?

– Надевай, – велит она, показывая на нижнюю юбку. – Твою подругу. Вы же ужинали вместе, помнишь?

Ада умоляюще смотрит на меня и торопливо продевает мою руку через перевязь.

– Я тебя приглашу как-нибудь в другой раз, – говорит она. – С рассказом для девочек.

– Нам нужно связаться с твоей подругой. Оповестить ее. И твоих спасателей. Думаю, следует написать благодарственную записку, – говорит Кэти, втыкая в прическу шляпную булавку, и чмокает Аду в щеку. – Лайонел обсудит с Томасом возмещение убытков.

* * *

Свет на улице ослепительно яркий. Коляска открытая, холщовая крыша сложена, и солнце так и бьет по моей коже. Ада ничего не говорит, когда мы отъезжаем, просто неподвижно стоит у железной калитки. Окна дома тоже слепят, отражая солнечный свет. Я жмурюсь. У меня кружится голова, тошнит – от покачивания коляски, от молчания Кэти.

Хлыст она держит вертикально. И спина у Кэти такая же прямая. Она едет в объезд города, и я благодарна за передышку от солнца – дорога идет меж высоких деревьев, и свет тут узорчатый.

Я не могу остановить образы, которые проносятся в моем мозгу. Этот ужасный ящик. Ванны со льдом и белые, белые стены. Накрахмаленные юбки мисс Клаф. Эхо голоса миссис Брайтон в лестничном пролете. Мои руки, мои пальцы немеют. Зубы стучат. Я дрожу – эта ледяная вода течет сейчас по моей спине. Но я знаю, что это просто шок.

Кэти взмахивает вожжами, когда мы поворачиваем к Тюри.

– Ты так же не умеешь врать, как и твой брат.

– Я была в лечебнице, – говорю я.

– Да. Да, Ада мне рассказала.

– Блокноты Алисы у Лайонела.

– Правда? – Она качает головой. Мимолетно улыбается и внезапно треплет меня по ноге: – По-моему, только ты и знала, как заботиться об Алисе.

– Я встретилась со смотрительницей. Последней… – Сглатываю рыдание и прикрываю рот. – Ее убили, Кэти. Кто-то открыл дверь, и вытащил ее на крышу, и столкнул вниз.

Она вздергивает подбородок.

– Мисс Клаф…

– Мисс Клаф?

– Мне нужно встретиться с констеблем. Я хочу дополнить заявление.

– Какое заявление?

– Я тебе говорила.

Она резко натягивает вожжи и останавливает коляску на обочине. Но колеса все еще крутятся и давят цикад и опавшие листья.

– Какое заявление?

– Я написала официальное заявление. На доктора Мэйхью.

– В чем ты его обвиняешь?

– В преступной халатности. А теперь хочу обвинить в убийстве.

– О, Мэрион. Что ты наделала.

– Нужно было сразу же написать заявление. В первый же день, как я хотела… Но теперь появились свидетели. Люди, которые все это видели…

– Что все? Что они видели? – Кэти резко разворачивается ко мне: – Что ты затеяла?

– Я не… Ты была там. В прошлом месяце. Как и Ада. Она мне сказала.

– Не было меня там. – Кэти снова взмахивает вожжами. Лицо у нее покрывается пятнами. На скулах играют желваки. – Ада все перепутала.

– Кэти.

– Меня там не было. Не могла она меня там видеть.

Глава 23

Ноги меня не держат. Я падаю на постель и слушаю шаги Кэти наверху: приглушенные ковровой дорожкой – в коридоре, стаккато – на деревянном полу. Голос Лайонела. Голос Тоби. Бренчание посуды на кухне. Кажется, несколько часов ко мне в комнату никто не заходил.

– Пей.

Кэти наконец-то возвращается. Протягивает мне ложку. В чашке какая-то жидкость. Вот так и я сидела когда-то на краю солдатской койки.

– Пей, – повторяет она.

Я отворачиваюсь: у жидкости резкий запах. Она пальцем наклоняет мой подбородок, и лекарство, словно бархат, скользит по языку. Теплые пальцы Кэти гладят по моему горлу, чтобы я проглотила жидкость. Сплошная горечь, я провожу языком по небу, пытаясь избавиться от нее.

Кэти ждет.

Лекарство уже делает свое дело: губы меня не слушаются, они онемели, распухли. Я хочу знать, что она мне дала. Но не могу спросить.

Кэти отводит волосы с моего лица и говорит:

– Отпусти свою сестру.

– Не могу.

Я откидываюсь на подушку. Веки такие тяжелые, что я не в силах поднять их. Кэти кладет руку мне на запястье, на краешек перевязи, так что ее большой палец касается голой кожи. Склоняется надо мной:

– Никаких заявлений, – говорит Кэти и стискивает мое запястье так, что боль лучами летит к плечу. – Я не позволю тебе погубить нашу семью.

Она с силой скручивает мне кожу, и перед глазами у меня вспыхивают искры.

– Мне все равно, спихнул кто Алису с крыши или она сама прыгнула. Мне нет до этого дела.

Я борюсь с Кэти, толкаю ее в грудь. Простыня обмоталась вокруг моей руки, затянулась точно петля. Я глотаю воздух ртом и пытаюсь приподняться.

– Отпусти.

– Тихо, Мэрион, тихо. – Кэти заботливо поправляет простыню, как если бы я была ребенком. – Тихо. Тебе приснился кошмар.

– Нет, ты была здесь…

Но я не заканчиваю фразу, слова сворачиваются под ее взглядом.

Кэти явно забавляется: сначала поднимает в улыбке правый уголок рта, потом левый, и глаза у нее лихорадочно яркие. Прикусывает губу, не сводя глаз с моего шрама. Сжимает завязки моей перевязи и спрашивает:

– Что она сделала? Когда дверь открыли?

– Я не…

– Ты сказала, что дверь кто-то открыл. У нее было только два варианта: либо остаться в комнате, либо бежать. Она не осталась. Правда? И если она решила бежать, то почему на крышу, а не вниз по лестнице и в лес?

Глаза у Кэти расширяются и бегают из стороны в сторону, будто перед ней разматывается вся история.

– Три двери. Одна, потом другая, потом третья. Вверх по лестнице. Крыша крутая, черепица скользит. Непросто удержаться на ногах. А потом надо пробежать по карнизу. Она должна была сознавать, что именно этого она хочет. Правда?

Дыхание у нее горячее и кисло-сладкое. Она потирает губу. Смотрит на что-то за моим плечом.

– Самый край здания, там, где склон, где выше всего, где дольше всего падать. Вот там она остановится. Вытянет руки, занесет ногу, шагнет. Так она мне описывала свой план.

Я открываю рот. Не могу пошевелиться.

– Именно так все и сказала. Она этого хотела.

Кэти тянет за пуговицу на моей ночной рубашке, встает и выходит из комнаты, белое кружево на ее шали сияет. У лестницы она останавливается и, положив руку на перила, говорит:

– Спокойной ночи.

* * *

Утром я сижу на крытой веранде в кресле-качалке, которое вынесли сюда Кэти с Сиршей, на столике рядом стопка журналов, тарелка с ломтиками мяса и сыра. Сирша испекла хлеб с патокой, он все еще теплый и пахнет упоительно. Лайонел стащил кусочек и отправился к лодочному домику, где его ждали Элиас и Эмос. Он машет мне, подхватив лом, и кричит:

– Все в порядке!

Не знаю, что он имеет в виду и почему не сердится, что я разбила коляску Харгривсов, почему не встревожен тем, что я чуть не погибла. Нет, он просто прокричал «Все в порядке» и принялся выламывать доски.

Я смотрю, как Эмос подхватывает старое кресло-качалку, закидывает его на плечо. Он гладко выбрит, на нем фетровая шляпа – одна из шляп Элиаса. Русые волосы все так же до плеч, но теперь они блестят. Меня настораживает взгляд его серо-зеленых глаз – взгляд, который задерживается на мне лишнюю секунду. Он кивает и кидает кресло в общую кучу. Оборачивается ко мне, заслонив глаза рукой.

– Как ваше здоровье?

– Спасибо, Эмос. Все хорошо.

Но если бы с меня писали картину, ее следовало бы назвать «Больная». Я не хочу болеть, меня изводит беспокойство, вызванное снами, – Кэти уверяет, что не спускалась из своей комнаты, – сны кружат, и кусают, и прячутся, стоит мне только посмотреть на них.

Я пытаюсь запахнуть шаль, которую мне принесла Кэти, но с одной рукой ничего не выходит, шаль застряла. Я оставляю попытки. Даже если удастся высвободить ткань, я полчаса буду натягивать ее на свою бесполезную руку.

Кэти зашла ко мне рано, когда небо за окном все еще мерцало фиолетовым и казарки, как всегда на рассвете, жалостливо кричали.

– Скажешь, сестричка, насколько туго затягивать повязку? Смотри, что я тебе принесла. Так ты будешь выглядеть элегантнее.

Согласна – если кому-то нравятся шелковые шали с узором из павлинов и фей. Кэти уехала в город, пообещав привезти что-то еще более миленькое.

Я откидываю голову на спинку кресла и разглядываю трещины на потолке веранды. Между двумя досками колышется паутина, в углу бесформенная масса – старое гнездо шершней. Зато длинный стол накрыт парчовой скатертью, а завтрак подают на фарфоре.

Может быть, это правда. Может быть, Алиса сама решила спрыгнуть с крыши. Но почему тогда Китти так напугана? И Хэрриет Клаф? Я провожу подошвой туфли по деревянному полу и вспоминаю, как шуршали ее накрахмаленные юбки. Бродерс-хаус – дом с секретом: роскошный парадный вестибюль, ухоженный цветущий сад и пластинка на замке в комнате Алисы, исцарапанная ее ногтями. Может быть, все правда. Может быть, после определенного срока человек в подобном месте теряет всякую надежду. Если она и в самом деле прыгнула. Именно так она мне и сказала.

Мне нужно во что бы то ни стало увидеть блокноты.

– Тетя.

Тоби вприпрыжку сбегает по ступенькам, ведя ладонью по перилам, замирает передо мной. Оценивающе смотрит, склонив голову набок. Приближает ко мне лицо и заглядывает прямо в левый глаз, так что я вижу только золотые крапинки в синем море его глаза.

– Я вижу твою душу.

– Правда?

Он раскачивает кресло, толкая его за ручку, и поворачивается, чтобы посмотреть на мужчин во дворе.

– Сегодня будет костер.

Слышится скрежет отрываемых досок, стук – домик внизу разбирают. Доски еще пригодятся. Вот остались лишь столбы и стропила. Эмос забирается по лестнице на остатки крыши, садится верхом на балку.

Все куда-то подевались. Я откусываю от ломтика сыра, смахиваю крошки с юбки. Все заняты.

– Тоби, отнеси парням хлеб с патокой.

– Я хочу пострелять из лука.

– Понятно.

Сапоги Эмоса раскачиваются в такт со взмахами его топора.

– Я пойду прилягу. Отнеси хлеб ребятам, хорошо? Хочу, чтобы в доме было тихо.

– Но…

– Отнеси хлеб.

Тоби собирается что-то сказать, но я останавливаю его, мягко прикоснувшись к руке:

– Завтра. Обещаю.

* * *

В доме странная тишина. Шторы в комнатах задернуты, чтобы защитить от вязкой жары и яркого солнца, и свет в комнатах красновато-коричневый. Мебель и безделушки словно мухи в янтаре. Свет попадает в коридор из окошка над дверью, напоминающего открытую рану.

Я тихо ступаю в домашних туфлях по паркету, вдруг под ногой стонет половица – я замираю. Преодолев коридор, заглядываю в кабинет Лайонела. Пылинки висят в воздухе, им лень даже падать на пол. На уголке стола забыта недопитая чашка кофе. Молоко свернулось. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки. Обхватываю перевязь пальцами.

Дергаю ручку шкафчика слева от письменного стола, там лежат заявления в полицию и блокнот, брать который брат не имел права. Шкафчик заперт. Все ящики. И ящики стола тоже.

Громкий скрип. Я перестаю дышать. Но это просто старый дом подает голос.

Я опускаюсь на колени, провожу рукой под средним ящиком, однако ничего не нахожу. Никакого спрятанного ключа.

Если бы только я умела так же ловко обращаться с булавкой, как Лайонел, научилась бы у него, когда мы были детьми. Я считала это жульничеством. Задирала нос и удалялась в свою комнату. Хорошая маленькая девочка.

Глаза останавливаются на полке напротив – фотография Лидии задвинута вглубь. Ее легко не заметить, если стоишь, но сидя за столом, смотришь прямо на нее. Лайонел редко говорит о ней. Как будто ее имя вызывает боль, которую лучше похоронить.

Я проскальзываю в кухню. Нахожу нож с тонким лезвием. Прячу в складках юбок.

Но толку от него нет. Лезвие слишком широкое для замка и слишком толстое, чтобы проскользнуть под ящик шкафа. Я иду в гостиную, к секретеру Кэти. Полочки заставлены безделушками. Они за стеклянными дверцами, и я без труда поворачиваю замок ножом. Я не знаю, чего ищу. Поднимаю вазу, раскрашенную рубиновым и золотым, наклоняю ее посмотреть, что внутри, – только золотая застежка от колье. Почетное место на средней полке занимает синяя птица счастья, а на нижней – ферротип Кэтиных родителей в лучших воскресных платьях: отец с мохнатыми бакенбардами, мать в круглых очках; ее рука, лежащая на коленях, размыта, потому что она слишком быстро убрала ее. Я с ними не знакома: они последовали за другой дочерью в долину Огайо. Если Кэти и получает от них письма, новостями с нами она не делится.

Я закрываю стеклянную дверцу и поворачиваю замок. У письменного стола только один ящик, но он широкий и глубокий. Я с силой тяну за ручку. Выдвигаясь, ящик визжит в тишине комнаты, словно банши. Я прижимаю его бедром, чтобы он не выпал.

Слева гроссбух из зеленой кожи с потертыми уголками. Два пера на тряпочке. Темные чернильные пятна на ткани. Стопка писчей бумаги.

Положив гроссбух на стол, я заглядываю вглубь ящика. Небольшая шкатулка. Кладу ее на ладонь. Простая, кленовая, отполирована маслом. Я ставлю шкатулку на гроссбух и поднимаю крышку, которая держится на петлях. Внутри мешочек из мятого бархата, атласные шнурки туго затянуты. Я пытаюсь поддеть узел пальцем здоровой руки, но ничего не получается. Я изгибаюсь, чтобы захватить кончик шнурка, используя перевязанную руку как опору, но узел не поддается, и, дернувшись, я перевязью сбиваю шкатулку на пол. Быстро подбираю. Возвращаю внутрь мешочек и опускаю шкатулку в карман юбки.

В гроссбухе лишь обычные записи о тратах на яйца и молоко, выплате еженедельного жалованья Мортонам. Почерк у Кэти с завитушками, но цифры все четкие. Деньги на хозяйство, выданные Лайонелом. Покупка ниток и плетеных корзинок. Я пролистываю страницы назад, до 5 апреля. Провожу указательным пальцем по цифрам и останавливаюсь. Пуговицы 10 долларов. Немыслимая сумма за пуговицы, даже для Кэти, – наверное, я пропустила строчку. Голова у меня начинает гудеть. Я провожу ногтем по строке гроссбуха – от суммы к статье расходов.

Все остальные цифры сходятся, Кэти аккуратно отмечала повседневные расходы, Лайонел щедро и регулярно давал ей деньги на хозяйство. Сколько же у него кредиторов? И снова.

6 мая: пуговицы 10 долларов.

И 5 июня то же самое.

7 июля в двойном размере. Последний платеж.

Я возвращаюсь к первому числу. Никаких необычных платежей до 5 апреля. В каждом следующем месяце – покупка пуговиц на сумму не меньше десяти долларов.

И всякий раз Кэти платила за пуговицы почти половину суммы, которую Лайонел выдавал на хозяйство.

Меня пугает звук открывающейся входной двери. Я захлопываю гроссбух, быстро кладу его обратно в ящик. Схватив нож, иду через комнату, задев бедром угол ломберного столика. Падаю на диван, откидываюсь на спинку и листаю журнал.

Шаги приближаются сзади, по кухонной лестнице, через коридор и затихают у двери гостиной.

– Я решила почитать, Лайонел.

Кто-то шаркает ногами.

– Это Эмос, мэм.

Я отрываюсь от журнала и сажусь прямо.

– Эмос?

Не переступая порога, он говорит:

– Мы сейчас костер разводить будем. Если хотите, приходите.

– Я думала, костер вечером будет.

– Все уже готово.

Голос у него резкий, он не отрываясь смотрит на меня. Показывает на мою перевязанную руку:

– Какую кость сломали?

– Обе.

– Долго заживать будет.

Закатав рукав, он оголяет руку, она искривлена повыше запястья. На коже белые вздувшиеся шрамы.

– Как это произошло?

– В детстве. Я оставил крышку колодца открытой. Отцу это не понравилось. Он меня хрястнул лопатой.

Я киваю и отвожу взгляд. Солнце заползло выше, больше не прорезает шторы, и в комнате полумрак.

– И некому было вправить?

– Нет, мэм. Мы с ним тогда вдвоем жили, – говорит Эмос, опуская рукав. – Вы меня не помните.

– А должна?

– Вы медсестрой были. Я служил в Девятом Нью-Гэмпширском. Попал в госпиталь после битвы при Хэтчерс-Ране.

Возможно – еще один солдат из многих. Но его взгляд меня настораживает, такой бы я запомнила. Хотя вряд ли в прошлом году. Тогда шел поток раненых, каждого нужно было обработать и перевязать, каждому надо было умыть лицо и написать прощальное письмо матери или жене, ничем не отличающееся от других писем. К тому времени во мне уже не осталось милосердия. Я потеряла способность чувствовать.

– Не помню. Извините.

Опустив голову, он шаркает ботинком.

– Да у меня только понос и был. – Потом поднимает голову и улыбается, зубы в приглушенном свете кажутся желтыми. – Наградили медалью за отвагу. Просто за то, что выкарабкался.

– И вы, и все остальные заслужили награду за это.

Я чуть ерзаю на диване. Украденная шкатулка давит на бедро.

– Вам повезло, вы выжили. Дизентерия унесла больше жизней, чем пули.

– Хоть отдохнул от маршей и сражений. – Он проводит рукой по дверной раме.

– Где ваша семья?

– Никого нет. Так, подрабатываю, чтобы прокормиться, – говорит он, взгляд его обегает комнату и снова вперяется в меня. – Хотите кого-то зарезать?

Я смотрю на нож, который сжимаю в руке.

– Нет. Нет, я…

Я кладу нож на столик, накрытый кружевной салфеткой.

Эмос цыкает и оглядывается на столовую, потом на сводчатое окно в передней.

– Можете идти, – говорю я.

– Могу? – спрашивает Эмос, подняв бровь.

Да он насмехается надо мной. Я одна в этой комнате – в доме, – и он это знает. Он может сделать что угодно, украсть что угодно, и я не смогу остановить его.

– Здесь прохладнее, – говорит он.

– Уходите немедленно.

Он снова цыкает. Сердце громко бьется, отдавая в покалеченную руку, по ней словно молотком колотят. Я встаю, ухватившись за подлокотник.

– Убирайтесь из этого дома. Убирайтесь. Убирайтесь.

Эмос так и стоит столбом, оглядывается в коридор. Его губы шевелятся, он с кем-то разговаривает, но я его не слышу.

В гостиную быстро проходит Лайонел. Он обнимает меня за плечи, подводит к креслу и заставляет сесть.

– Хватит орать.

– Выгони его, Лайонел.

Лайонел кивком отпускает Эмоса.

– Она так кричала, – говорит Эмос. – Я зашел посмотреть, в чем дело.

– Последи за костром.

Я ловлю ртом воздух. Пытаюсь дышать, наполнить легкие кислородом, но воздух застревает в горле. Лайонел кладет руку мне на шею, заставляет наклониться вперед, я опускаю голову между коленей. Он растирает мне шею в такт с дыханием, пока мои легкие не перестают гореть.

– Кто он?

– Тише. Уже все хорошо.

Мы смотрим друг на друга. Лайонел выпрямляется, отходит в сторону, ерошит волосы. И внезапно замирает, увидев нож на столике.

– А это здесь зачем?

– Вероятно, Сирша оставила. Странно, для чего он ей понадобился в гостиной.

– Не ты его принесла сюда?

– Зачем мне?

– Я не знаю. Я…

– Но он мог бы мне пригодиться.

– Он не?..

– Нет, ничего такого.

– Ладно, – говорит Лайонел и, прихватив нож, направляется к двери. – Пойдем к костру. С Сиршей я поговорю.

Глава 24

Тоби скачет с ножки на ножку, крепко сжимая в руке лук, с которым он не хочет расставаться, и не сводит глаз с первых языков пламени. Элиас кладет руку на плечо мальчика, чтобы он не приближался к огню. Чтобы искры на него не попали. Эмос бросает на доски старый стул. На меня он не смотрит. Держится по другую сторону костра. Загорается истрепанная ткань, пламя ярко вспыхивает, пожирая конский волос. Дым поднимается вверх, пятная небесную синь.

Кэти стоит на крыльце рядом со мной, приложив ладонь козырьком к глазам, точно бывалый моряк. Она улыбается, выглядит как довольная кошка.

– Сирша божится, что не оставляла нож в гостиной.

– Да?

– Но это неважно. Меня куда больше ты беспокоишь.

– Я ничего неподобающего не делала. Этот мужчина…

– Я знаю, что ты говоришь.

– Что я говорю?

Я этого не потерплю. Ухватившись за перила, спускаюсь во двор.

Костер – словно стена жара. Пламя извивается, как сухожилия, синие и золотисто-оранжевые.

Лайонел держит доску, чтобы бросить ее в пламя. С его губ свисает чирутка.

– Скоро здесь будет прекрасный вид, – говорит он, и доска летит в костер.

– Ты его рассчитал?

– Не могу я его рассчитать. Пока еще нет, – еле слышно отвечает Лайонел, спиной повернувшись к костру.

Поймав мой взгляд, Эмос ухмыляется. Запихивает в огонь длинную жердь и обходит вокруг костра, притаптывая почву. Волосы у него залиты воском, припорошены золой. Он отмахивается от летящей искры.

Тоби поднимает лук и с воплем кружится:

– Лодочного домика больше нет!

Гримасничает. Вскидывает кулак в воздух и снова вопит. И вдруг спотыкается о корень.

Я бросаюсь к нему, но Эмос меня опережает. Обхватив Тоби рукой, не дает ему упасть и оттягивает прочь от огня. Держа мальчика за плечо, склоняется к нему и кивает, слушая, что тот говорит.

Я перешагиваю через доски, которые еще не бросили в костер, и крепко беру Тоби за руку:

– Будешь стоять со мной.

– Здесь с ним ничего не случится, – возражает Эмос.

– Вы слишком близко к огню.

– Вы бы тоже поосторожнее, – говорит Эмос, в упор глядя на меня. Подбирает лук, протягивает его Тоби.

Рука у Тоби сухая и горячая. Я прижимаю его к себе и увожу прочь от мужчины, в глазах которого мерцает огонь.

– Я хочу с Эмосом, – бормочет Тоби.

– Нельзя так приближаться к огню. Ты мог обжечься, – говорю я.

Мы подходим к Лайонелу, который стоит, скрестив руки на груди.

– Я чуть не упал, – сообщает отцу Тоби.

– Но ты в порядке? – осведомляется Лайонел.

– Да.

– Ладно.

Что-то привлекает мое внимание среди сломанных досок. Обугленные обложки, дневники Алисы.

– Ты сжигаешь их, – говорю я, уставившись на Лайонела. – Ты забрал дневники из Бродерс-хаус, а теперь сжигаешь. Они нужны мне.

Он смотрит на меня прищурившись и моргает, когда дым поворачивает к нам.

– Надо было тебе раньше попросить.

Я иду к костру, замираю у самого огня. Лайонел пустил дневники на растопку. Бумага горит и съеживается, страницы чернеют, обращаясь в золу.

В моих волосах – вонь дыма. В маслянистом воздухе чувствуется гарь.

* * *

Кэти мечтала о красивом виде, но там, где стояли лодочный домик и теплица, теперь зияют шрамы, а пруд за открытым пространством кажется слишком большим, будто ему позволили подползти поближе. Черная, как чернила, вода поблескивает между камышами. Стрекотание кузнечиков обрывается на крещендо, и тишину нарушает только плеск воды.

К весне появится молодая поросль, и кто знает, что это будет – речной тростник или садовые цветы? Как бы то ни было, Кэти стерла еще один кусок нашего прошлого.

Когда-то был у нас лодочный домик и белая лодка в красную полоску. Лайонел рыбачил, а я мечтала, лежа на носу лодки и подставив лицо солнцу.

Давай с нами, кричал Лайонел Алисе, сидящей на берегу. Давай с нами.

Но она лишь махала нам и возвращалась к своему альбому. Иногда сидела неподвижно, точно статуя, только глаза следили за поворотами лодочки на легком ветру. А иногда на целый день уходила в теплицу, пусть в окна било карабкающееся в небо жаркое солнце. Однажды я нашла ее там в обмороке: щеки раскраснелись, платье промокло от пота, возле головы лопатка и осколки разбитого горшка. Земля высыпалась, хрупкие ростки уже не спасти. Это был мой день рождения. Мне исполнялось двадцать семь лет. Бенджамин пришел в гости и сидел в столовой с отцом и Лайонелом, а воск свечей капал на имбирный пирог.

Я встала и извинилась.

– Я ее найду.

Отец раздраженно выдохнул:

– Слишком она уже взрослая для такого поведения.

– Да, – сказала я и пошла искать избалованную восемнадцатилетнюю девочку.

Вот и оранжерея.

– Вставай, – сказала я, тронув ее ногу носком туфли.

Она села. Глаза остекленевшие, сетка для волос порвалась, и волосы спутались.

Я схватила ее за плечи и затрясла:

– Почему ты так себя ведешь? Я из-за тебя как в тюрьме. Ты загубила все, о чем я мечтала. Все забрала.

Рывком я заставила ее подняться.

Все это время она молчала, только странно хрипела и зажимала себе рот, чтобы этот звук заглушить.

И вдруг ее пальцы на моих щеках, ладони прижаты к подбородку, она целует меня в бровь обветренными губами. Прошла мимо меня по дорожке, опустив голову, придерживая юбки руками, послушная и одинокая. Остановилась на лестнице и подождала меня. Взяла за руку, когда мы поднимались. Села на стул и съела кусок торта. Улыбалась Бенджамину, когда он встал и произнес напыщенную речь. Подняла бокал шерри, когда отец предложил тост за мое здоровье, и здоровье Бенджамина, и нашу, в скором времени уже семейную, жизнь. Внезапно вскочила и вышла из комнаты, и ее рука выскользнула из моей, когда я попыталась остановить ее.

– Извини, – прошептала я.

Но она ни одним движением не показала, что слышит меня.

В ту ночь она не заползла в мою постель. Она вернулась в теплицу. И когда мы все вместе переехали в домик у школы, она спала в своей постели в комнате с зарянками, которые так рвались на свободу.

Я отворачиваюсь от окна. Часы на каминной полке должны бить. Но они стоят, стрелки показывают три двадцать. Я хожу из угла в угол. Скребу узелки на руке.

Повязка пахнет лавандой; Сирша подложила вату, чтобы лангетка не натирала.

– Через несколько недель будет как новенькая, – сказала она.

Комнату освещает масляная лампа на моем столе, от горящей свечи толку мало. Я гляжу на шкатулку, которую похитила из секретера Кэти. На крышке выжжена картинка: две лошади тянут сани, на которых сидят мужчина и женщина, за их спинами Белые горы и несколько сосен.

Я пытаюсь открыть замочек, но шкатулка выскальзывает из-под перевязанной руки и со стуком падает на пол. Наклонившись, неловко поднимаю, подцепляю крышку большим пальцем и достаю бархатный мешочек. Зажимаю атласный шнурок во рту, и мне наконец удается развязать узел и запустить палец в мешочек. Острая иголка пронзает кожу. Бросив взгляд на дверь – закрыта ли? – я переворачиваю мешочек, и украшение выскальзывает мне на колени.

Это брошка. Позолоченный павлин. Обсидиановые глазки. Голубая эмалевая грудка. Хвост украшен стекляшками под гранат и изумруд. Я переворачиваю брошку, но никакой гравировки нет, только дешевая застежка.

Брошь мне знакома, я ее уже когда-то видела, может быть, даже сделала комплимент владелице, а потом забыла о ней. Она не моя. Не Алисы. И точно не Кэти, у нее-то все камни настоящие.

Я кладу брошь на стол и откидываюсь на спинку стула. Гляжу на потолок, на огонь свечи. Вздыхаю, и огонек дрожит.

Рука ноет. Чешется заживающий шрам на губе. Голова болит – от недосыпа, от падения, от того, что моя сестра умерла.

На тумбочке у кровати настойка, которую Кэти влила в меня, а потом постоянно добавляла в чай. Коричневая стеклянная бутылка без этикетки: лауданум, опиума больше, чем обычно наливают в стакан бренди.

Прижав бутылку к краю стола, я вытаскиваю пробку. Я засну, если выпью настойку. И мне приснятся кошмары. Жидкость плещется о стекло. Я открываю окно и выливаю снадобье.

У дальнего края пруда мерцает оранжевая точка. Прикрутив фитилек масляной лампы, я опускаю ставни так, чтобы было видно. Огонек пляшет вверх-вниз. Сигара или трубка. Да. Похоже, кто-то подносит огонек к губам, выдыхает дым. Эмос. Он стоит на одном месте и курит. Оранжевый огонек взлетает и падает, а потом его тушат.

Неужели Эмос следит за нами.

Глава 25

Кэти будит меня:

– Просыпайся!

Она нависает надо мной, схватившись за спинку кресла-качалки, в котором я незаметно заснула накануне вечером. Одевалась она явно впопыхах: летнее платье из набивного ситца перекошено. Нижних юбок нет. Одна пуговка на лифе пропущена. Волосы закручены в небрежный узел.

Я растираю лицо ладонями. Морщусь, задев шрам на губе.

– Который час?

Она раздраженно вздыхает, подходит к окну и открывает ставни. Свет персиково-фиолетовый, еще совсем рано, воздух ночной, прохладный.

– Что случилось? Что-то с Тоби?

Распахнув дверцы шкафа, она кидает на кровать платье, затем скатанные чулки.

– Констебль.

– Что?

– Констебль, – шипит она.

Я встаю, растерянно снимаю ночную рубашку, натягиваю одежду. Руки у меня трясутся.

– Помоги.

Сорочка и панталоны. Хлопковые чулки. Подвязки.

– Руки вытяни, – командует Кэти и обходит меня, чтобы затянуть корсет.

Все это время она тяжело дышит, обращается со мной, словно с куклой, левую ногу сует не в ту туфлю. Когда застегивает пуговицы, у нее тоже дрожат пальцы.

Наконец, больно дернув поврежденную руку, небрежно завязывает на ней безвкусно-яркий платок.

– Лайонел? – спрашиваю я, надеясь, что он уже ушел.

Кэти качает головой, продолжая возиться с платком. Не расчесывая, небрежно подбирает мои волосы, кое-как закалывает.

– Ты должна все уладить.

– Именно это я и хочу сделать, – отвечаю я и кивком прошу открыть дверь.

Я вдыхаю и не выдыхаю, пока иду по коридору. Бормотание мужских голосов из гостиной. Я сбавляю шаг. Три голоса. Все мужские. Лайонел, да, я узнаю его смех, совсем не веселый.

Я поправляю перевязь. Спина прямая. Вхожу.

– Констебль Грент. Как любезно с вашей стороны наконец навестить нас. Я думала, вы совершенно забыли…

Но поток моей речи иссякает, когда все мужчины поворачиваются ко мне. Лайонел, багровый от гнева, стоит у окна. Рядом с ним доктор Мэйхью, прижимает котелок к груди. Он небрежно кивает мне:

– Миссис Эбботт.

Лайонел складывает руки за спиной:

– Констебль Грент приехал за тобой, Мэрион.

– Почему…

Констебль закидывает толстую ногу на другую, колени издают скрип. Он обмахивается какими-то бумагами. Белые усы трепещут, глаза выглядывают из пухлых складок. Но взгляд твердый.

– Вы все заявления игнорируете, – спрашиваю я, – или только мое?

Полицейский сворачивает бумаги в трубочку.

– Могу я поинтересоваться, что у вас с рукой? – в свою очередь спрашивает он и смотрит на меня так, будто все, что я скажу, он либо исказит, либо просто сочтет не стоящим внимания.

– Не можете.

На секунду опешив, он настаивает:

– А я все-таки спрошу.

– Коляска перевернулась, – говорит Кэти. Она проскользнула в комнату и прикрыла за собой дверь. Стоит у ломберного столика в углу и постукивает пальцем по обивке. – Думаю, это вполне законно.

Я хрипло дышу, колени у меня слабеют.

– Вы не дали никакого ответа на мое заявление, мистер Грент.

Констебль катает свернутые в трубку бумаги в ладонях. Кончики его пальцев коричневые от табака, от одежды тянет затхлостью.

– Я в вашем распоряжении.

– Я хотела бы внести дополнения. В мое заявление.

Доктор Мэйхью напряженно улыбается.

– А у меня встречная жалоба. Нарушение границ частной собственности. Каковое нарушение вы совершили. Повредив при этом руку, – говорит он, показывая на нее шляпой.

– Я встречалась с подругой в городе. В отеле «Феникс».

– Я был вынужден признать, что этот участок дороги нуждается в ремонте, – говорит Мэйхью, глянув на Лайонела, – а потому возместил мистеру Томасу Харгривсу расходы по замене оси.

– Нет, – говорю я.

Грент бросает бумаги на колени и смотрит сначала на Кэти, потом на Лайонела:

– Мы с доктором хотели бы побеседовать с миссис Эбботт. Разобраться в ее заявлении. Наедине.

Сглотнув, Лайонел мрачно направляется к двери, по дороге берет Кэти под руку. Оборачивается и говорит:

– Я бы просил…

– Наедине, мистер Сноу.

Грент улыбается широко, ну вылитый морж. Ждет, пока захлопнется дверь. Наблюдает за мной, продолжая улыбаться.

– Присядете, миссис Эбботт?

– Спасибо, я постою, – отказываюсь я, но он, вопреки всем правилам приличия, продолжает сидеть. Диванная подушка скрипит, когда мистер Грент устраивается поудобнее.

– По словам миссис Харгривс, вы взяли их коляску. Фирмы Эбботт-Даунинг.

– Она сама мне предложила.

Грент поднимает брови до самых волос.

– А пишет она иначе.

Он разворачивает бумаги и, облизнув большой палец, пролистывает их, пока не находит искомое.

Я услышала, что в амбаре что-то происходит, и прибежала туда, но не смогла помешать отъезду миссис Эбботт. Ранее она постоянно твердила о злоупотреблениях, совершенных в Бродерс-хаус. Я думала, мне удалось разубедить ее, но оказалось, что это не так.

Я хочу возразить, но запинаюсь. Ада…

Констебль Грент откашливается.

– Это неправда, я…

Но в словах Ады нет ничего странного. Ей же надо было объяснить мужу, как она связана со всей этой историей – пусть она только передавала информацию.

– А вы мое заявление читали?

– Разумеется.

– Мою сестру столкнули с крыши лечебницы для душевнобольных.

Мэйхью поворачивается к констеблю:

– Что я вам говорил? – Он бросает свой котелок в кресло и прислоняется к подоконнику. – Никто вашу сестру с крыши не сталкивал. Я уже ответил на ваши вопросы, миссис Эбботт.

– Нет, не ответили.

Он поджимает губы. Проводит пальцами по бакенбардам.

– А по-моему, ответил. Но давайте я объясню вам еще раз доступными словами, понятными даже женщине. Ваша сестра вскрыла дверной замок. Ускользнула от смотрительницы, пробралась на крышу и покончила с собой.

– А что делали смотрительницы? Как моя сестра выбралась из комнаты через все запертые двери и почему никто ее не остановил и не спросил, куда она направляется? Кто-то столкнул ее.

– Наше расследование показало, что все сотрудники в тот вечер выполнили свой долг. Обход был совершен своевременно, о чем есть запись в журнале. Я им всецело доверяю.

– И все же вы позволили человеку умереть. – Я сжимаю и разжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. – Что вы можете сказать о ящике? О кресле? Вы пристегивали ее ремнями. И за ней кто-то наблюдал. Она знала. Она знала, что вы сделали с той другой женщиной.

Он пристально смотрит на меня. Говорит, осторожно подбирая слова:

– Ваша сестра была одержима бредовыми идеями, временами она впадала в буйство. Приходилось принимать меры предосторожности ради ее безопасности и безопасности других людей. В том числе привязывать ее. Мозг может так наполниться хаосом, что это единственный выход, остальные средства бесполезны. Гидротерапия на короткое время сработала. Я думал, мы ступили на путь излечения.

– Ледяные ванны.

– Вы знаете об этом?

Я не говорю, сколько я знаю и что я видела. И Стоукс, и мисс Клаф просили молчать. Меня там не было, я ничего не видела.

– Я слышала, что их применяют для лечения чахотки.

– Течение крови замедляется, жар успокаивается, мозг охлаждается. Поверьте, ледяные ванны творят чудеса.

– Но не с ней.

– Все время человека во льду держать не будешь.

– А Беатрис Бичем вы держали во льду или привязывали ее ко льду?

Он скрещивает руки на клетчатом жилете, пальцы теребят цепочку от часов. Переключает внимание на окно. Я тоже смотрю во двор. Элиас и Эмос толкают тележки к каменной ограде, которую ремонтируют.

Мистер Грент откашливается:

– Э-э… доктор Мэйхью.

Взгляд доктора возвращается в комнату.

– Как я уже сказал, ваша сестра была буйнопомешанной и…

– Ее убили в вашей лечебнице. Как и Беатрис Бичем.

– Никакой Беатрис Бичем не существовало, миссис Эбботт. Это просто расхожее выражение такое. «Веди себя хорошо – или кончишь, как Беатрис Бичем». Я слышал, как смотрительницы так пугают пациенток.

Грент встает:

– Миссис Эбботт…

– В моем отчете все верно, – говорит Мэйхью. – И я отвечаю за благополучие моих подопечных, хотя вы можете мне не верить. Всех до последнего. Я не позволю вам запятнать грязью мою работу и работу моих коллег. Вы разговаривали с сотрудниками лечебницы. Я могу предположить с кем. И я вызову их в суд, чтобы они под присягой показали, что вы незаконно нарушили границы моей собственности. Нарушили мир психически нестабильных пациентов, все из иррационального убеждения, что кто-то умышленно убил вашу сестру.

Кровь стучит в висках.

– Я вызову этих сотрудников как свидетелей с моей стороны. Потому что кто-то и в самом деле умышленно убил мою сестру.

– Кто? – Доктор поднимает ладонь: – Если эти сотрудники верят, что произошло такое злодеяние, то кто же убийца?

У меня пересыхает во рту. Я просеиваю воспоминания. Китти, Стоукс, Хэрриет Клаф, записки Алисы о том, что она скоро умрет, – бесконечное множество намеков, что кто-то что-то сделал, но ни один человек ничего конкретного не видел.

– Я не знаю.

– Почему ваша сестра перестала разговаривать?

Мне трудно дышать, голова кружится от такой перемены темы.

– Ей было четырнадцать.

– Не когда. Почему.

Его щека дергается.

– Никакой причины не было. Просто Алиса такая.

– В том году умерла ваша мать. Она долго болела. Эта болезнь часто передается по наследству, но вы об этом наверняка знаете, не так ли?

– Моя мать умерла в здравом уме.

– Мм-м. Мисс Сноу утверждает, что вы задушили бедную женщину. Подушкой, на которой был вышит душистый горошек. И приказали ей молчать, иначе вы отрежете ей язык.

– Такого никогда…

– Было такое или не было, но в записках вашей сестры об этом говорится. И по закону они будут обнародованы. В случае вашего официального заявления.

– Ничего подобного я не делала.

– Но что-то вы все же сделали. Бред душевнобольных, как правило, содержит долю правды. По крайней мере, согласно моему опыту. А какова эта доля, уже подлежит обсуждению. И обсуждать надлежит тем, кто имеет медицинское образование. Бедная девочка. Каждое утро просыпаться и думать: если я скажу хоть слово, сестра отрежет мне язык.

Ноги меня уже едва держат.

– Это чудовищная… чудовищная ложь.

– Так она правду пишет или нет, а, миссис Эбботт?

– Вы готовы потащить ложь в суд.

– А вы – беспочвенные обвинения. И все равно никто не поверит Китти Суэйн.

– Да как вы смеете!

– Присядьте, миссис Эбботт, – настаивает Мэйхью. – Сделайте одолжение, присядьте.

Я падаю в кресло. Он шмыгает и широко улыбается. Жестом просит Грента передать ему бумаги и просматривает их.

– Да. Да. Я вижу, что в вашем заявлении все подробно описано. Двери, и замки, и женщины, падающие с крыши. А потом вы снова навестили лечебницу. И смотрительница сказала, что она ничего не видела, потому что была внизу с другой пациенткой. Все так?

– Ее убили.

Наклонив голову, он продолжает:

– Хэрриет Клаф больше у нас не служит. Она проявила халатность, как вы указываете в вашем заявлении, и оставила дверь открытой. Я откровенно говорю об этом в присутствии констебля, и вы, мистер Грент, непременно отметьте это. Китти Суэйн не совсем в своем уме. Ее отношения с вашей сестрой были извращенными. Это только между нами. У Китти свои бредовые идеи, а правда лишь в том, что она видела, как ваша сестра упала. Но в ту ночь ваша сестра не бредила. Она увидела возможность прекратить свои страдания и воспользовалась ею.

Скривив губы, он снова поворачивается к окну. Элиас закрепляет камень на ограждении, а Эмос готовит следующий. Мэйхью оглядывается и смотрит на меня в упор.

– Ваше заявление так же лишено основания, как и те, что беспрестанно писала ваша сестра. И все это станут мусолить в суде, и вас, и вашего брата, и причину, по которой мисс Сноу поместили в лечебницу. Она собиралась выбросить маленького мальчика в окно, он бы разбился насмерть. Если вы хотите тащить все это в суд, приготовьтесь к вопросам. Касательно вашего собственного душевного здоровья, и бредовых идей, и вашей ответственности. Мы друг друга поняли?

Мистер Грент встает и, сунув руки в карманы брюк, выжидающе смотрит на меня.

– Отзовите заявление, миссис Эбботт, – говорит он. – Мы с вашим отцом дружили, ни к чему марать честь семьи. А доктор Мэйхью проявит душевную щедрость, отозвав свое заявление.

– Нет!

Мы молчим. Мэйхью ногтем скребет цепочку от часов. Грент берет ложечку с блюдца – Сирша, должно быть, подала кофе, когда он пришел. Помешивает в чашке. Стучит по краю и снова кладет ложечку на блюдце.

– Так каково ваше решение? – спрашивает он, отхлебнув темную жидкость.

– Нет.

– Ваша сестра пыталась убить ребенка, – снова вступает доктор Мэйхью. – Она призналась, что выставила мальчика в окно с намерением бросить его на землю. Призналась. И у меня есть свидетель, который это подтвердит. У вас есть свидетели?

Я скриплю зубами. Стены сжимаются, давят на плечи, толкают ко мне Мэйхью, все ближе и ближе, так что я уже вижу вены на его шее.

– Вы все вывернули наизнанку.

– Отнюдь. – Он внезапно багровеет, взгляд его полон ярости. – Если вы не остановитесь, вашу сестру запомнят как чудовище.

Моя грудь в тисках. Весь воздух из нее вышел. Пытаясь выбраться из кресла, я хватаюсь за угол ломберного столика, он ударяется о стену.

Он прав – он победит. У меня ничего нет, только намеки и невесомые ниточки историй. У меня нет собственных денег, чтобы вести дело, а Лайонел никогда меня не поддержит. И Алису запомнят как чудовище… Нет. Я так не могу. На это я не пойду.

– Констебль, я подтверждаю, что клиника отказалась от оплаты за последние месяцы – семья нам за них задолжала. Надгробие мисс Сноу оплатил лично я по счету, который мне отправила миссис Эбботт. – Доктор скручивает бумаги в трубочку, но не возвращает их констеблю, а опускает в карман своего сюртука. – Как я понимаю, мы договорились?

Я смотрю мимо него.

– Тогда с этим делом покончено. Не стану вам больше досаждать.

Глава 26

– Повезло тебе, Мэрион.

Мы с Кэти смотрим из окна, как констебль Грент прыгает на одной ноге, засунув другую в стремя, а каурая лошадь пытается отодвинуться, не желая нести его тушу. Гренту наконец удается взгромоздиться в седло. Мэйхью сидит прямо, положив руку на бедро, и кольцо на его мизинце блестит на фоне серой саржи брюк. Доставая перчатки из нагрудного кармана, он смотрит на окно, на меня.

Натягивает перчатки, палец за пальцем. Нагло пялится, потом снимает шляпу. Лжец. Копыта лошадей вздымают пыль. Элиас и Эмос бредут мимо, на всадников они не глядят. Но Мэйхью придерживает свою лошадь и что-то говорит им. Эмосу. Тот качает головой и поворачивается к нему спиной.

Лайонел закрывает входную дверь и останавливается на пороге. Хлопает в ладоши:

– Ну что, кто хочет выпить?

Кэти смотрит на меня, подняв брови:

– Все позади, Мэрион?

– Я забрала заявление.

– Ну что ж, – говорит она, – мы наконец можем оставить Алису в покое.

Лайонел деловито разливает бренди по трем бокалам. Он напевает, передавая нам бокалы.

– Должен сказать, я прямо напугался, когда эти двое явились. Прямо… напугался. Как будто я что-то дурное сделал.

Краснощекий, жизнерадостный хозяин дома. Он окидывает взглядом комнату, смотрит в окно, только на меня не смотрит.

– Все кончено, правда, Мэрион?

Я вливаю в себя бренди. Он обжигает мне горло.

– Налей еще.

Кэти одобрительно хмыкает, берет бутылку с буфета. Держит ее за горло, так что жидкость плещется о стекло, и наливает слишком много. Бренди переливается через мою руку на пол. Кэти кривит губы в улыбке:

– Извини.

Возвращает бутылку на место. Поднимает бокал:

– За Алису.

Я выплескиваю бренди ей в лицо. Она визжит, сплевывает, моргает.

– Что ты творишь!..

– Какое право ты имеешь произносить ее имя!

Я ставлю пустой стакан рядом с бутылкой и иду к двери.

– Ты такая же, как она! – кричит Кэти.

Я останавливаюсь, держась рукой за косяк.

– Извини. Я сама не своя из-за сегодняшних событий.

Кэти швыряет стакан, он разбивается о стену у моей головы.

– Держи себя в руках! А то кончишь, как она.

– Довольно.

Лайонел становится между нами. Кладет руку на плечо жены.

– Не трогай меня, – шипит она.

– За новую жизнь, – говорит он. Потом смотрит на меня. – За новую жизнь.

Я едва заметно киваю и выхожу из комнаты.

* * *

Бред душевнобольных, как правило, содержит какую-то долю правды.

Не душистый горошек. Более нежные цветы. Лобулярия приморская.

Мамины глаза так запали, в них смерть. Я не отвожу взгляд. Она медленно моргает, упрашивая меня. Я боялась этого дня, хотя и молилась так часто, чтобы он наступил.

– Я не могу.

Ее губы растягиваются в гримасу. Прошу тебя… Хрипит, умоляя. Толкает ко мне подушку и умоляет.

Я взяла подушку.

– Подожди в коридоре, Алиса.

Но сестра не стала ждать. Подсматривала из-за двери.

И после, все еще сжимая подушку, я обернулась к Алисе:

– В милосердии нет жестокости.

Она смотрела на кисточки подушки. Такой жизнерадостный цвет, весенний, зеленый.

– Никому ни слова.

Но милосердие по отношению к одной – жестокость по отношению к другой.

– Прости.

Горло сжимается от стыда. Никому ни слова. Что я наделала. Это я во всем виновата.

* * *

Я вздрагиваю: кто-то стучит в мою дверь.

– Не сейчас.

Снова стук, потише, будто легонько пинают раму. Под дверью виден свет из коридора. Две босые ножки в тени. Одна пристроилась поверх другой. Палец приподнимается, шевелится.

– Тетя?

Я поворачиваю ключ в замке.

На меня смотрит Тоби. Прижимает к себе волшебный фонарь. Из карманов его штанов торчат прямоугольные коробочки.

– Ты пропустила ужин.

– Я не голодна.

– Я подумал, может, картинки посмотрим.

– Что ж. – Я бросаю взгляд на коридор, в сторону гостиной.

– Они в карты играют. В «Старую деву», – сообщает Тоби. – Глупая игра.

– Она для малышей.

Он пристраивает волшебный фонарь на стол, выгружает коробки с разрисованными пластинами из карманов и составляет их одна на другую. Находит спички и протягивает мне, чтобы я зажгла масляный фитиль. Поворачивает фонарь так, чтобы линза смотрела на стену, вытягивает из корзины с одеждой для штопки нижнюю юбку и набрасывает ее на кресло-качалку. Но свет от фонаря падает и на ткань, и на стену.

– Лучше так. – Я вешаю юбку на дверцу шкафа. Показываю на кресло-качалку: – Вот твое почетное место.

Тоби закрывает дверь и забирается в кресло. Он не раскачивается, сидит тихо, сложив руки на коленях, ноги не достают до пола.

– Я принес «Матушку Хаббард». И тот набор из сундука Алисы. Но не «Президентов», я их всех знаю. А ты всех знаешь?

– Да.

Я беру коробочку с картинками, читаю название. «Семь чудес света».

– А вице-президентов ты знаешь? – спрашивает Тоби.

– Ты эти смотрел?

Он качает головой.

– Они интересные? Потому что президенты – скукотища.

– Там пирамиды, и огромные статуи, и волшебные сады.

Одной рукой открыть коробку не получается.

– Поможешь?

Он снимает крышку и вытаскивает краешек первой стеклянной пластины.

– Можно мне ее вставить?

Я киваю и пристраиваю коробку у себя на коленях.

Открыв дверцу на шарнирах, он вставляет пластину. Появляется яркое размытое изображение – что-то зеленое, и коричневое, и розовое. Я поворачиваю фонарь, и изображение вспыхивает на моем рукаве. Болото, заросшее цветами, дверь в дом – открытая, – мужчина, показанный сзади, в цилиндре, его руки сложены за спиной. Плечо и рука женщины в розовом, ее тело за кадром. Черная «1» внизу.

– Это, наверное, «Сады Семирамиды».

Я беру первую карточку из коробки и наклоняю ее, чтобы прочитать текст в свете волшебного фонаря. Но что-то с ней не так: буквы написаны карандашом и такие бледные, что приходится близко поднести к глазам, чтобы разобрать их.

ОДИН: Я видела ее с ним…

– Это папа, – показывает Тоби. – У амбара.

Я смотрю на изображение на дверце шкафа. Лайонел. В тени амбара серо-белая морда Кэтиной кобылы. Вытянутая рука Кэти. Кэти в розовом платье с кружевными манжетами.

– Не может быть…

Я быстро читаю текст карточки:

…и он сказал: «Нет, не тебя, тебя я больше не хочу, ты все испортила». А она сказала, что не уйдет, и тогда он оттолкнул ее и сказал, что он выбрал. Он сказал: «Больше не приходи сюда». Но она пришла.

Сзади на карточке ничего не написано.

Тоби дергает себя за губу.

– Почему она нарисовала его в садах Восьмирамиды?

– Семирамиды, – бормочу я и беру следующую карточку.

ДВА: «Давай покатаемся на лодке, Лидди». А Лидия сказала: «Мне что-то нехорошо». «Но от свежего воздуха тебе станет лучше, – сказала Кэти, – а Алиса проследит за малышом, ты же сможешь, Алиса? Все равно он спит». Он не спал, он сидел у меня на коленях, и мы смотрели, как стрекозы кружатся над водой и на красные листья, и Лидия сказала: «У меня расстройство желудка». Но я думаю, она была беременна. От нее пахло по-другому, но она встала и сказала, что пойдет прогуляется, потому что они часто гуляли в лесу.

Я провожу пальцем по краешкам стеклянных пластин и нахожу последнюю карточку.

СЕМЬ: Он обвязал веревку вокруг ее груди и сказал: «Не отпускай этот конец, Алиса, уже темно».

– Тетя.

– Не сейчас, Тоби.

– Поменяй картинку.

– Не…

«…Алиса, уже темно». Мы оба тянули и тянули за веревку, обвязанную вокруг ствола дерева, вытащить ее было трудно из-за травы. Ее юбки стали ужасно тяжелыми от воды и…

Тоби достал пластину и хватает коробку, лежащую у меня на коленях.

– Нет, Тоби, нет.

– Я хочу следующую…

– Нет.

Но он держит коробку над головой. Уголки губ опустились, он злобно смотрит на меня.

– Опусти коробку.

– Нет.

Он зажимает коробку под мышкой, худенькая грудь вздымается.

– Я хочу посмотреть следующую.

Моя рука вспотела, я едва могу удержать карточку. Она ускользает от меня, плавно опускается на пол.

– Отдай их мне.

Он делает шаг назад, опрокинув корзину с бельем. Его взгляд перемещается к двери. Весь подобравшись, он кидается к ней. Я хватаю его за руку и так резко дергаю назад, что он не может удержать коробку. Она падает на ковер, крышка открывается, и пластины вываливаются на пол.

Шесть стеклянных пластин. Тоби бьет по карману свободной рукой. Дышит с присвистом и дрожит всем телом. Я его ужасно напугала.

– Я не хочу смотреть «Семь чудес света», – говорю я ледяным голосом. Отпускаю его руку, глажу ее, становлюсь на колени, чтобы подобрать коробку и пластины. Одна раскололась пополам. Нахожу карточку, которую я смяла и бросила. Убираю карточку в коробку. – Я хочу посмотреть «Матушку Хаббард». Можно?

Тоби смотрит с подозрением. Понимает, что я что-то скрываю. Я кладу коробку на край кровати и отталкиваюсь здоровой рукой. Ставлю коробку на каминную полку. Рядом с фотографией Бенджамина, где мальчику ее не достать. Хлопаю по крышке:

– Эти в другой раз посмотрим.

– Почему мне нельзя их посмотреть? Может, Алиса и меня нарисовала.

– Нет, не думаю.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, и все.

– Я тебе не верю.

– Ну, – говорю я, пожав плечами, – ты уж поверь. – И беру коробку с «Матушкой Хаббард»: – А эти ты видел?

Он резко кивает, и я выдыхаю. Никаких сюрпризов.

– Тогда посмотрим «Матушку Хаббард».

Глава 27

Какая красота. Алиса заменила картинки в наборе новыми, которые сама нарисовала. У нее легкая рука, изображения полны движения и цвета. Лица прорисованы так детально, что она, должно быть, использовала самую маленькую норковую кисточку.

Посмотрите на «турецкие огурцы» на платье Кэти. На плечи накинута красивая лимонно-желтая ажурная шаль. Кривая улыбка, кудряшки вокруг ушей. Лидия положила руку на живот. Он плоский, но она беременна. Алиса проследит за малышом. Алиса держит Тоби на коленях. Ветки за спиной клонятся, и дрожат, и отражаются на поверхности пруда.

Я просматриваю картинку за картинкой. Один раз, потом другой. Семь стеклянных пластин, их номера четко выведены внизу. Шестой номер разбился на два. Шесть карточек. 1, 2, 3, 5, 6, 7.

ТРИ: Было жарко, солнце стояло очень высоко. Они пошли в Теснину, а не надо было. В Теснину ходить нельзя, а они пошли.

Перспектива сверху, будто Алиса сидела на дереве. Я подтаскиваю стул и становлюсь на него, чтобы рассмотреть изображение вблизи.

Это наша лодочка. «Мореход». Алиса нарисовала нависающий над водой камень, похожий на гаргулью. На каменистых берегах Теснины чудовища показывают острыми, как осколки стекла, пальцами на маленькую лодочку и двух женщин. Одна темноволосая. Другая светловолосая. Кринолины шириной в лодку. Рука Лидии вытянута, ладонь на борту лодки. Кэти сидит сзади. Весла подняты. Лежат аккуратно в уключинах. У Кэти подняты руки, между кулаками что-то натянуто.

Я ставлю четвертую пластину. Карточки нет, но она мне не нужна. С этой картинкой все понятно.

Лодки нет. Одна женщина. Лежит лицом в воду, руки раскинуты, голова прикрыта шалью – лимонно-желтой, ажурной, концы шали завязаны на шее тремя тугими узлами.

ПЯТЬ: Потом Кэти вернулась, прошла мимо меня и ничего не сказала.

Я перестаю дышать. Кэти придерживает юбки. Они мокрые, как и рукава платья. Она вся в движении, спешит по холму от лодочного домика. Но пугают меня, да так, что горло стискивает, ее глаза. В них смерть.

ШЕСТЬ: Лайонел пришел домой и сразу побежал к пруду, он кричал: «Лидди! Лидди!» Он заставил меня отдать Тоби Сирше и дал мне весло из лодочного домика и веревку и сказал: «Пошли со мной». «Лидди!» – кричал он. Темнело. Мы нашли ее у крутого камня в Теснине. Лайонел протянул весло, вдруг она ухватится за него, но она была мертвая.

Я держу левую половинку пластины на свету. Макушка, шаль, зацепившаяся за переплетенные корни.

На правой половинке Лайонел спускается по холму к воде.

СЕМЬ: Он обвязал веревку вокруг ее груди и сказал: «Не отпускай этот конец, Алиса, уже темно». Мы оба тянули и тянули за веревку, обвязанную вокруг ствола дерева, вытащить ее было трудно из-за травы. Юбки ее были ужасно тяжелыми от воды и грязи. И он положил ее. «Лидди!» – сказал он и уставился на меня. И потянул за шаль, но узлы были завязаны ужасно крепко. Я порвала их зубами. Ее голова подпрыгивала и дергалась, и я думала, что она что-нибудь скажет, но она была мертвая. «Лидди!» – кричал он. Я завопила: «КЭТИ! ЭТО БЫЛА КЭТИ».

Я больше не могу смотреть. В глазах Лидии, бледно-голубых, как у Тоби, застыло удивление. Навсегда застыло удивление.

И предательство.

Я переворачиваю карточку. Я видела.

Лампа фонаря плюется – я сожгла все масло.

Одну за другой я кладу на место все пластины, все карточки. Закрываю коробку. «Семь чудес света».

Это просто история. Одно из многих безумных заблуждений Алисы.

И даже если это правда… кто бы ее послушал? Посмотрите на заявления, которые покрываются плесенью в шкафу Лайонела.

* * *

Наша лодочка вышла в море, превратилась в точку на горизонте. Это сон. Я знаю, что это сон. Лодочка бело-голубая, горизонт багровый, вода гладкая, как стекло. Пикник у моря, длинная ощетинившаяся трава клонится к песку, выступающий камень одним шершавым боком нагрелся на солнце, другой бок, с тенистой стороны, гладкий.

– Алиса умерла, – говорю я, но Лайонел меня не слышит.

Он ушел далеко по изогнутому галечному берегу, штанины подвернуты, одна из подтяжек болтается. Он подбирает камни, крутит в руке и швыряет в воду, глядя, как они протыкают морскую кожу, а потом наклоняется за новым камнем. Волосы у него слишком длинные и очень рыжие; он смахивает со лба прядь и смотрит на бухточку из-под руки.

Вдалеке раздается взрыв смеха, в тени нависающей скалы две девочки – маленькие, как куклы, они раскачивают бедрами, выходя на солнце. Девочки двигаются, точно фарфоровые статуэтки, глаза их густо намазаны черным, губы темно-розовые; девочки крутят головами, глядя то на Лайонела, то друг на дружку.

Алиса сидит на плоском выступе, сцепив руки на животе, юбки подобраны до колен. Солнце высвечивает тонкие светлые волоски на голенях. Она приподнимается, чтобы почесать икру, а потом снова пристраивает голову мне на ногу. Смотрит, как Лайонел прорезает воду новым камнем.

Она тянется к грифельной дощечке и мелу, которые мы взяли вместо бумаги и чернил. Что-то пишет и протягивает дощечку мне.

Он влюблен в Кэти.

Ее зеленые глаза с серыми крапинками пристально смотрят на меня. Порой серый цвет темнеет, оттенок меняется в зависимости от освещения и ее настроения. Грудь Алисы трясется от смеха.

Ветер приподнимает поля моей шляпы. Треплет Алисины юбки и волосы Лайонела. Раздраженные волны клубятся и вспучиваются острыми пиками.

– Он не может жениться на ней. Он женится на Лидии. Это уже решено.

Алиса вытирает дощечку ребром ладони, скребет по ней мелком. Ты не видишь. Ты не слышишь. Она поднимает колени и прижимает доску к животу. Выдирает у себя прядь волос, обматывает ее вокруг пальцев. И снова показывает мне дощечку.

Я видела.

– Э-ге-гей! – кричит Лайонел с другого конца бухты.

Он стоит на бревне, посеревшем от соли и морской воды. У него такие длинные руки. Широкие ладони. И под маской взрослого мужчины все еще прячется мальчишеская улыбка.

Куколки на том конце бухты снова заливисто хохочут. Ветер раздувает их юбки.

Я запахиваю шаль:

– Холодает.

– Ну, вы все готовы? Я бы хотел вернуться к моей лекции. Я ее еще не закончил.

У меня затекли плечи и шея. С холма спускается Бенджамин. Я не помню, чтобы он отправился на прогулку с нами, но он здесь, и Алисина дощечка падает на камень, когда она резко выпрямляется. Ноги у нее все в мурашках. Она дрожит, расправляет юбки.

Солнце скатывается за дюны, окрашивая небо в персиковый цвет, и лодка скрывается за горизонтом.

Одной рукой схватившись за воротник, другой я машу Лайонелу, чтобы он возвращался. Зову его. Но он стоит неподвижно, сцепив руки за головой, и смотрит на воду.

– Лайонел! Возвращайся!

Он поворачивается, давая понять, что слышит меня, и показывает на пустое море:

– Они уплыли на лодке. Уплыли.

* * *

Земля оседает на могиле Алисы, каждый день могильный холмик становится чуть менее заметным. Будто бы Алису заталкивает все глубже в землю. Через месяц могилу укроют листья, а еще через месяц могильный камень, точно венок, украсит снег. Сейчас нет ни могильного камня, ни листьев. Только высохшие стебли цветов и стрела, которую принес Тоби. Я перехожу к изголовью могилы, откидывая ногой прутики и панцири цикад, и втыкаю стрелу в землю, перьями в небо. Хоть так отметить место, пока не готово надгробие.

– Я вижу, Алиса. Я слышу. Но не знаю, что делать.

Я не сомневаюсь: если я принесу констеблю картинки от волшебного фонаря и карточки, он тут же передаст их Лайонелу, который сообщит Мэйхью – или, хуже того, в публичную лечебницу для душевнобольных – о моем тревожном поведении. Сумасшедшая верит сумасшедшей. Мне нужен свидетель.

Сирша цыкает и недовольно гримасничает, меняя хлопковую перевязь на чистую. Перегнувшись через кухонный стол, она держит мои пальцы и нажимает поочередно на ногти, ждет, пока ноготь не покраснеет от прилива крови.

– Надо было тебе в медсестры пойти, – говорю я.

Она нажимает на следующий ноготь и отвечает:

– Здесь и недели не проходит без синяков да царапин. – Наконец откидывается на спинку стула. – Похоже, заживает.

– Спасибо.

Дверь в основную часть дома открыта, как и дверь в сад. Но никакого облегчения это не приносит. Воздух тяжелый, влажный, и ничто не способно пробудить его ото сна.

– Могу я доверять тебе? – осторожно спрашиваю я.

Я не знаю, услышала ли Сирша меня. Она сворачивает ткань и кладет ее на полку шкафа, затем берет тряпку и принимается протирать белую деревянную столешницу.

– Сирша, прошу тебя.

Она складывает тряпку, прижимает ладонью.

– Я слышала, что вы сказали.

– Я думаю, что Лидию убила Кэти.

Она тяжело вздыхает, смотрит во двор.

– Вы понимаете, в чем вы ее обвиняете?

– Понимаю. Алиса видела.

– Дитя… – резко говорит она.

Запирает дверь в дом, потом переходит к другой двери и ее тоже запирает.

– Почему, по-твоему, ее отправили в лечебницу? Ты же ее знаешь. Она никогда не была буйной, никогда в жизни… Она пыталась не убить Тоби, а спасти его. Вот что я думаю. Может, ей показалось, что мальчику грозит опасность, а может, и нет, – торопливо говорю я, – может, и нет. Но она видела то, чего не должна была увидеть, и Кэти, должно быть, заплатила кому-то, чтобы…

Внутри у меня все сжимается от ужаса. Я встаю. Стул кренится, приваливается к стене.

– Все эти деньги в гроссбухе. Там повторяется запись: «Пуговицы». Раз в месяц, с той недели, когда Алису поместили в лечебницу. Кэти платила кому-то, чтобы ее убили. Потому что Алиса знала правду. Она видела, как Кэти убила Лидию.

– Да вы сами-то понимаете, что говорите, дитя? Сами-то понимаете?

– Я докажу это. И констебль тебя послушает. Если ты поддержишь меня. – Я тянусь к ней через стол: – Сирша. Тебе нужно только наблюдать.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но лишь сглатывает и принимается оборачивать кусок ситца вокруг моей руки. Осторожно завязывает узел, затем ее пальцы скользят вверх, задерживаются на моем затылке.

– Вам вечно больше всех надо, правда?

Взяв ее под руку, я отвечаю:

– Завтра вечером. Когда Тоби заснет. Приготовь ее любимый десерт.

– И что же мне высматривать?

– Доказательства ее вины, Сирша. Ее вины.

Глава 28

Кэти что-то подозревает. Она смотрит на меня поверх бокала, рубиново-красное вино искрится в свете масляной лампы. Кэти сидит на кушетке, подобрав ноги, и в своей яркой широкой юбке похожа на бочку с фруктами на ступенях универсального магазина. (О, Кэти, ананасы и апельсины – такой чудесный узор, мне бы никогда не пришло в голову, что они сочетаются.)

Лайонел заканчивает вешать простыню на стену. Он подходит ближе к выпуклому зеркалу, и я вижу в отражении его глаза – сначала он смотрит на меня, потом на Кэти. Боится скандала. Знает ли он, что сделала Кэти? Или верит ее россказням, будто она отчаянно пыталась спасти Лидию? Как он может спокойно спать по ночам? Эта женщина отправила мою сестру в сумасшедший дом, чтобы та не сказала правды. И приказала убить ее, прежде чем Алиса смогла рассказать правду мне. Кэти выходит из лодки на берег, с ее платья стекает вода. А Лидия задыхается под тяжелой шалью, и вместо воздуха в ее легкие проникает вода. Она отчаянно машет руками, пытаясь ухватиться за острые камни, но пальцы цепляются лишь за стебли камыша.

– Сегодня с ужином ты превзошла себя, – говорит Кэти.

– Готовила Сирша. Я только предложила…

Плошку с маслом из волшебного фонаря я достаю дрожащей рукой. Она полная. Полной она была и когда я проверяла масло до ужина, и во время второй проверки, пока Кэти выбирала вино. Рядом коробка со стеклянными пластинами.

– Лайонел, поможешь? – Я показываю здоровой рукой на больную и поясняю: – Чувствую себя такой беспомощной.

– Скоро заживет, – отвечает Лайонел и подносит спичку к фитильку. Он стоит спиной к Кэти. Встряхивает спичку и непонятно кому бормочет: – Спасибо.

Я пристально смотрю на него. С натянутой улыбкой.

– Садись. Сирша сейчас десерт подаст. Твой любимый, Кэти. Малиновая шарлотка. И мы посмотрим «Семь чудес света».

– Это я видела, – говорит Кэти.

– О, вряд ли.

Я трясу коробочку, и крышка открывается. Пластины звенят друг о друга.

– Но в сопровождении малиновой шарлотки со сливками я смогу это вытерпеть. – Постукивая обручальным кольцом по бокалу, Кэти смотрит, как я достаю первую картинку.

Я оглядываюсь на коридор – Сирша уже должна быть здесь. Костяшками вытираю пот с верхней губы. Замечаю свое отражение в зеркале: я вся красная. Кэти права, лицо выдает меня.

Лайонел сидит в кресле, подперев подбородок рукой.

– Тоби бы тоже это посмотреть.

– Он уже видел, – отвечаю я, все поворачивая и поворачивая картинку. – И он спит. Ни к чему…

– Малиновая шарлотка, – объявляет Сирша. Переваливаясь, она вносит поднос, на тарелках куски пирога. – Первая порция. Я положила побольше сахара и ванили.

Взглянув на меня, Кэти говорит:

– Ты меня балуешь.

– Прими это в качестве извинения, – ровным голосом отвечаю я.

Она разрезает мягкий бисквит под ягодами и сливками, подносит вилку ко рту. Спрашивает:

– А ты отчего не ешь?

– Нет аппетита, – отвечаю я.

Лайонел берет две тарелки, ставит одну на столик, другую на колени:

– Значит, мне больше достанется.

– Будь я королевой, заставила бы тебя съесть пирог, – говорит Кэти, пронзая воздух вилкой. Ягода падает на ковер. – Тогда бы я знала, что он не отравлен.

Она звонко смеется. Кладет кусочек в рот и с наслаждением жует.

Сирша стоит прямо в свете волшебного фонаря. Серебро отражает свет лампы, и Лайонел щурится, когда луч попадает ему в глаза.

– Я тогда пойду, – говорит Сирша, переводя взгляд с меня на Кэти.

– Нет, – отвечаю я, пристально глядя на нее.

Кэти поднимает бровь.

– Пусть останется, пока мы не закончили, – поясняю я. – Ты почти доела, но у Лайонела еще целый кусок.

– Тогда налей мне еще вина, Сирша. И отойди. Ты загораживаешь картинки.

Челюсти Кэти энергично движутся: она все жует, жует и жует.

Сирша отходит к буфету. Деловито поправляет поднос, берет бутылку вина и нервно смотрит на меня. Сжимает губы и оглядывается на дверь в коридор, будто предпочла бы оказаться там. Будто потеряла решимость. Мне нужен только свидетель. Человек, который поверит мне. Поверит Алисе.

Как увидишь, зови Элиаса. Отправь его за констеблем. Больше от тебя ничего не нужно.

– Ты будешь карточки читать, Лайонел, или я?

– Предпочту есть пирог.

У него лицо довольного человека, в доме которого наконец воцарился мир.

– По-моему, лучше тебе почитать. У тебя так хорошо получается.

Я достаю карточки из коробки и протягиваю их брату. Он не возражает. Просто опускает тарелку на колени и берет карточки.

Петли фонаря скрипят, когда я открываю дверцу. Я проверяю пластину – все правильно – и вставляю ее.

Лайонел поправляет стопку карточек и прочищает горло:

– ОДИН.

Простыня перед нами расцветает. Дверь амбара. Мужчина в цилиндре и умоляющая его женщина за пределами экрана.

– ОДИН: И я видела ее с ним, и он сказал: «Нет, не тебя, тебя я больше не хочу, ты все испортила». А она сказала, что не уйдет, и тогда он оттолкнул ее и сказал, что он выбрал. Он сказал: «Больше не приходи сюда». Но она пришла.

Лайонел поправляет очки и моргает. Смотрит на картинку. Я наблюдаю за его отражением, он озадаченно морщит лоб.

– Я не…

Вилка Кэти замирает в воздухе.

– Что это такое?

Петли фонаря скрипят. Я меняю картинку.

– Продолжай, Лайонел. Карточка номер два. Все цифры расставлены по порядку. Алиса всегда была внимательна к деталям.

– ДВА: «Давай покатаемся на лодке, Лидди». А Лидия сказала: «Мне что-то нехорошо». «Но от свежего воздуха тебе станет лучше, – сказала Кэти, – а Алиса проследит за малышом, ты же сможешь, Алиса?»

В воздухе такая тишина и напряжение, что он будто трещит.

Я вырываю карточки у Лайонела.

– Следующие картинки не нужны, сцены вам знакомы.

Я крепко сжимаю карточки. Я и не читая знаю, что там написано. Слова выжжены в моем мозгу.

– Лучше я просто прочитаю последнюю карточку. На случай, если вы забыли детали. СЕМЬ: Он обвязал веревку вокруг ее груди и сказал: «Не отпускай этот конец, Алиса, уже темно». Мы оба тянули и тянули за веревку, обвязанную вокруг ствола дерева, вытащить ее было трудно из-за травы. Юбки ее были ужасно тяжелыми от воды…

Кэти вскрикивает. Ее тарелка падает на пол, оставляя на платье полосу из крошек и красного джема. Она сжимает кулаки и встает:

– Что ты творишь?!

– И он положил ее. «Лидди!» – сказал он и уставился на меня. И потянул за шаль, но узлы были завязаны ужасно крепко. Я порвала их зубами. Ее голова подпрыгивала и дергалась, и я думала, что она что-нибудь скажет, но она была мертвая. «Лидди!» – кричал он. Я завопила: «КЭТИ! ЭТО БЫЛА КЭТИ».

Лайонел, скорчившись, скребет голову.

– Лидди…

Он распрямляется, всасывает воздух, грудь его вздымается.

– Ты знал, Лайонел? Ты знал, что она сделала? – Я накрепко стискиваю карточки.

– О боже…

– Зови Элиаса, Сирша.

Сирша мотает головой, вцепившись в буфет.

– Пусть он вызовет констебля.

– Нет. Никакого констебля. – Кэти хватает коробку с картинками для фонаря. – Что я тебе говорила, Сирша? Что я говорила? А ты, Мэрион? Ты хоть себя слышишь? Ты точно такая же, как Алиса, точно такая же.

Лайонел вскакивает и за руку тащит меня за дверь. Я поскальзываюсь на ковре, спотыкаюсь, ковер собирается складками, точно аккордеон. В коридоре я ударяюсь сломанной рукой о перила и вскрикиваю.

– Пусти!

Его пальцы впиваются в мою кожу. Я пытаюсь вырваться:

– Пусти!

– Запри ее в комнате! – кричит Кэти вслед.

Хриплый визг отскакивает от стен. Краешком глаза я замечаю Тоби, он стоит на лестничной площадке, зажав уши руками. Боже, неужели он все видел?

Лайонел продолжает тащить меня. Лицо багровое от ярости, желваки так и ходят. Распахивает дверь пинком. Дверь отскакивает от стены и больно бьет меня по плечу. Брат швыряет меня на пол.

Я сначала слышу треск заново ломающейся кости, лишь потом во мне взрывается боль. Перед глазами вспыхивают красные и белые пятна. Перевязь перекосилась, из нее торчит вата. Прижав руку к животу, я сворачаюсь в клубок и пытаюсь уползти от брата, спрятаться между кроватью и письменным столом.

Кэти протискивается мимо Лайонела и мгновенно оказывается рядом со мной.

– Карточки отдай!

У нее трясутся руки, трясется подбородок. Я стараюсь пнуть ее. Она разжимает мои пальцы, и карточки выпадают.

Ножка отодвигаемого стола скрежещет по полу, сверху сыплется ворох бумаг. Чернильница съезжает, во все стороны разлетаются черные брызги.

Все внутренности у меня словно один большой узел. Бархатный мешочек с брошкой тоже соскальзывает со стола. Я приподнимаюсь, хочу ухватить его. Но Кэти быстрее. Мешочек у нее в руках. Губы стиснуты, на лице застыла уродливая гримаса. Она яростно трясет головой.

И тут до меня доходит. Позолоченный павлин с эмалевой грудкой…

– Это Лидии. Почему у тебя…

– Это мое!

Я смотрю на стену, что отделяет мою комнату от кабинета Лайонела. Сквозь штукатурку и дерево я будто вижу портрет Лидии, укрывшийся на полке в дальнем углу. Брошка. У нее на груди, слева.

Витой шнурок, на котором висят ключи, дергают из моей руки, шнурок впивается в ладонь и рвется, ключи падают.

– Выйдешь, когда я разрешу. – Лайонел трясется всем телом и тычет пальцем мне в лицо. – Довольно с меня!

Я вжимаюсь в стену и, прикрыв голову локтем, зажмуриваюсь в ожидании удара.

Сломанная рука нестерпимо болит и повисла, точно мертвая. Капля крови растекается на белой хлопковой перевязи. Еще одна. Я то ли прикусила губу, то ли шов разошелся от удара. Не от его удара.

– Нет, Лайонел. Нет, нет, нет…

Он тычет носком ботинка меня в ногу. Я сжимаюсь еще сильнее.

Но он не бьет меня.

Кэти вздыхает, раз, другой.

– Можешь идти домой, Сирша, – говорит она дрожащим голосом, обернувшись. – Мы с ней разберемся.

Дверь комнаты захлопывается. Скрежещет ключ.

Я подползаю к двери, дергаю за ручку.

Но тщетно. Я могу сколько угодно тянуть и крутить ее и бить кулаком в дверь. Смотреть в замочную скважину на пустой коридор. Прижиматься к двери ухом и слушать сдавленные всхлипывания маленького мальчика на верхнем этаже, которого утешает не мать, а чужая женщина.

Сломанные кости трутся друг о друга. Я судорожно вздыхаю. Перед глазами мельтешня из черных точек. Только бы не потерять сознание. Только бы не потерять сознание.

За спиной, у окна, раздается какой-то стук. Приставная лестница. Ставни с грохотом опускаются.

– Что ты делаешь?! – Вскарабкавшись на кровать, я стучу по стеклу: – Лайонел. Что ты делаешь?

Тяну за оконную раму. Она не поддается, и одной рукой ее не сдвинуть. Доска резко ударяется о ставни, стук молотка, я без сил падаю на постель. Лайонел замуровывает меня.

– Нет!

Я сползаю с кровати – покрывало тащится за мной, запутавшись вокруг ног, – ко второму окну, выходящему на огород. Прижав руку к стеклу, всматриваюсь. Двор пустой, но задняя дверь, кухонная, распахнута. Я открываю рот, чтобы закричать, но лестница уже стукается о стену внизу, миг – и эти ставни тоже захлопываются. Гвоздь вбит. Тьма окутывает комнату.

Я в заточении.

* * *

Я больше не ору. От моих криков Тоби только страшнее. Его хриплый, измученный голос доносится сверху, он словно истончился. Время от времени Тоби яростно колотит в дверь. Его тоже заперли.

Я лежу на спине. Смотрю на потолок и осколки света, которым удается пробиться через ставни. Утреннее солнце зальет пруд золотом, поднимется, а затем камнем упадет за Бэрроу-рок. Придет новая ночь и погасит эти трещинки света.

Лайонел все знал.

Запястье и пальцы распухли, натянувшаяся кожа твердая и холодная. Кость торчит под ужасным углом. Я осторожно касаюсь ее пальцем: хватит ли у меня духа вправить ее? Но даже от легчайшего прикосновения я почти теряю сознание, пол будто приподнимается с одной стороны. Я держала руки многим мужчинам, когда переломы вправляли настоящие доктора. Я бы орала даже под хлороформом. Как я жалею, что вылила лауданум. Как я жалею, что доверилась Сирше.

* * *

Я резко просыпаюсь от непонятного скрежета. Поднос скользит по полу и утыкается в лоскутный коврик. Сирша сидит на корточках, одной рукой не отпуская ключ, торчащий из приоткрытой двери, другой толкая в комнату поднос. Она смотрит на кровать, уверенная, что я там, но я сижу в углу, спрятавшись за письменным столом.

– Сирша, – шепчу я сипло.

Она поворачивает голову. Седые волосы распущены, глаза влажно блестят в слабом свете. Она цыкает языком, достает что-то из-за спины и пихает ко мне. Белый оловянный горшок.

На подносе четыре куска хлеба, яичница-болтунья и яблоко. Приборов нет. Жестяной кувшин с водой. Не стеклянный.

– Сирша.

Я отталкиваюсь от пола, поддерживая руку. Пальцы уже онемели, но не кисть. Не место перелома. Я стискиваю зубы, проглатывая крик боли. Снова оттолкнувшись от пола, делаю шаг вперед.

– Зачем?..

Она качает головой:

– Проклята ваша семья, вот что.

Встает и, отступив из комнаты, захлопывает дверь, ключ в замке поворачивается.

Кувшин полный, вода переливается через край, когда я тяну поднос к себе. Наклоняюсь. Слизываю капли с бортиков, поднимаю кувшин и пью. В воду добавлено бренди или что-то другое крепкое – Сирша все же чувствует свою вину за то, что предала меня. Капля алкоголя в качестве извинения за мои страдания. Причиной которых она и является.

Смех надувается в горле, как воздушный шар, растягивает его и вырывается наружу. И как это я не предусмотрела. Какая я неосторожная.

Я пинаю горшок, он со звоном отлетает в сторону. Я снова пинаю, горшок отскакивает от стены и, перевернувшись, приземляется у носков моих туфель.

Странные это туфли. Женские туфли из синей кожи с шафраново-оранжевыми пуговками. На щиколотках топорщатся, словно крылья. Юбки непристойно короткие, голые бледные ноги выставлены напоказ. По левой голени из-под язычка туфли до коленной чашечки ползет татуировка. Черные розы, лепестки поела тля. На правой голени нет кожи и мышц, только кости, и сухожилия, и комья земли.

Я хрипло дышу.

У меня стучат зубы, будто от мертвецкого холода. Я не подниму головы. Потому что знаю, что увижу Алису.

Глава 29

Весь день я слушаю, как Кэти с Лайонелом ходят по дому: из гостиной в кабинет, из кабинета в столовую, из столовой в переднюю. Снова заходят в дом, поднимаются по лестнице, останавливаются у двери Тоби, у двери в собственную спальню, спускаются в кухню, шепчутся, проходя мимо моей двери. Один раз я услышала шарканье Сиршы. Ее тень мелькнула в щели под дверью, раскачивалась пышная юбка. Сирша прошла мимо, и тень исчезла.

Я ерзаю, какие-то бумаги шуршат подо мной. И я обмочилась. Как бы я ни дергала, как бы ни старалась стянуть панталоны, ничего не получилось. Теперь моча высыхает на моих бедрах, юбки мокрые.

Во рту пересохло, язык скребет по небу, точно наждачная бумага. В кувшине не осталось воды, ночью я все выпила. Теперь он стоит на столике возле свечи, там, где раньше лежали спички.

Я приподнимаюсь на локте. Боль пронзает руку и плечо. Я хватаюсь за столбик кровати и с трудом встаю. Зажмуриваюсь, чтобы не кружилась голова, и дрожу от холода. Пальцы горят огнем, хотя кровоснабжение в них нарушено, кончики синеватые.

Думай.

Брат запер меня. Завтра он поймет, что его гнев чрезмерен, такого наказания я не заслужила, и выпустит меня. Нет. Не гнев. Злость. Застилающая глаза злость.

Что-то ударяется о стену прямо за шкафом. Один из них или оба в кабинете Лайонела. Я приникаю к замочной скважине. В коридоре никого нет, дверь в кабинет закрыта.

– Послушай…

Но мой голос еле слышен. Я прислоняюсь лбом к дверному косяку.

Скрипит дверь кабинета. Я снова смотрю в скважину. Ситцевые юбки, голубое с персиковым. Кэти шлепает ладонью по бедру. Она приближается, цветочные узоры на ее юбке полностью загораживают мне обзор. Обсидианово-черный глаз, не моргая, смотрит на меня в замочную скважину.

– Не сейчас, – говорит она. Ее взгляд скользит в сторону и возвращается обратно. Не говоря больше ни слова, она выпрямляется и возвращается в кабинет Лайонела.

Я оседаю на пол, боль прорезает тело как ножом. У меня перехватывает дыхание.

Завязки слишком тугие. Я нажимаю на подушечки пальцев, одну за другой, надеясь, что они порозовеют, – это бы означало, что кровоснабжение не нарушено. Но подушечки по-прежнему синюшные и онемелые.

Эти узлы зубами не развяжешь, не то что на бархатном мешочке, в котором лежала брошка Лидии. Странно, что Кэти хранила ее, словно трофей. Не думаю, что Лайонел преподнес бы второй жене украшение мертвой жены в качестве свадебного подарка. Но брошка лежала в ее ящике. Может, и медальон Алисы тоже где-то у нее.

Мне нужны ножницы. Я подползаю к корзине, роюсь в белье, ждущем штопки (короткие штанишки Тоби с порванным карманом, сорочки Алисы, слишком изящно пошитые, чтобы просто их выбросить), и достаю футляр с ножницами.

Деревянная шина с грохотом падает на пол, когда я перерезаю муслиновые веревочки, комки ваты сыплются на пол. Прижав руку к животу, я с облегчением опускаю голову на колени.

Затем, ухватив сорочку Алисы зубами, разрезаю ее на полоски и зубами же завязываю их на сломанной руке. Запихиваю вату под ладонь и смотрю, как к коже медленно возвращается нормальный цвет. Маленькая победа. На белой ткани бурые пятна запекшейся крови и красные – свежей. Я сковыриваю корку шва на губе и отбрасываю, мертвая кожа падает на пол, забрызганный чернилами.

– Нет. Я этого делать не стану. – Громкий голос Лайонела в коридоре. – Это уже чересчур.

– Тогда я.

Дверь в кабинет захлопывается с таким грохотом, что стены вздрагивают, и следующих слов Кэти я не слышу. Полоска света под дверью, пробивающаяся из коридора, гаснет. Шаги на лестнице. Поднимаются по очереди – сначала она, потом он.

Кромешная темнота. Я слизываю с верхней губы соленый пот. К горлу прорывается низкий стон. Дрожь охватывает все тело, внутри нарастает шипящая паника.

Шшш. Шшш.

Я вызываю в памяти ферротип Лидии, ее полуулыбку, от которой на щеке проступает ямочка. Лидия утонула в пруду. За изгибом, где берега сужаются и Стражи стоят наготове.

Я широко открываю глаза, хотя в комнате непроглядная тьма. Но что-то таится на краю видимого. Что-то шуршащее. Накрахмаленный фартук. Хэрриет Клаф. Запах лимонного кекса и хлорки. Струится маслянистый дым и шипят, сгорая, страницы дневников, которые Лайонел забрал у Китти Суэйн. Только с помощью этих дневников Алиса говорила, а они обратились в золу.

Алиса знала то, чего не должна была знать. И умерла за это.

Но сначала подарила мне картинки. Должно быть, она закончила их как раз перед тем, как ее увез Лайонел. Рисунков не было в описи вещей, которую она так аккуратно составила и упаковала. Она верила, что я их найду. И доверюсь ей. Послушаю ее. Увижу.

Я на ощупь открываю шкаф, выдвигаю ящик и кладу руку на чулок. Стеклянные пластины скользят друг о друга. Пять картинок. Я улыбаюсь, положив на них ладонь.

Я блефовала – в гостиную взяла лишь две картинки, чтобы уличить Кэти. Остальные пять были из другого набора, из «Матушки Хаббард».

Матушка Хаббард полезла в буфет

Песику косточку дать.

Глядь, а в буфете-то косточки нет,

Нечего псу поглодать[9].

Но вскоре Кэти сообразит, что я подменила картинки. И придет за настоящими. Придет за мной.

* * *

Я наблюдаю. Весь мир дома проскальзывает в замочную скважину, точно картинки из волшебного фонаря Тоби. У меня обзор до самой входной двери. Справа – кабинет Лайонела. Он заходит туда утром и некоторое время томится, а потом выходит наружу через кухонную дверь, которая также справа от меня. Слева – горка со стеклянными безделушками, лестница и кладовка с дверью на пружине, где хранятся ведра, тряпки и швабра. В течение дня Сирша то и дело открывает ее и достает то одно, то другое, и когда она подметает, ее юбки ходят туда-сюда, словно веник.

Из гостиной слева проникает очень мало света. Вход в нее тонет в грязно-коричневом сумраке, будто шторы постоянно задернуты. По вечерам Сирша зажигает настенные светильники в коридоре и лампы в гостиной, потом тащится по лестнице зажечь лампы на втором этаже. Сделав это, спускается в кухню (всего три ступеньки) готовить ужин.

Ужинов было уже несколько.

Еду мне приносят в другое время, хотя ем я то же, что и Кэти с Лайонелом. Даже кусочек имбирного кекса на блюдце. Но никакой бьющейся посуды. Никогда.

Еще дальше, справа, – столовая. В столовой хорошо, светло, и большую часть дня этот свет озаряет коридор и входную дверь. Кэти входит и выходит – то с охапкой цветов, то просматривая бумаги и постукивая карандашиком по зубам.

Когда она в третий раз проходит из гостиной в столовую, я прижимаю губы к металлической пластинке замка и спрашиваю:

– Где Тоби?

Не останавливаясь, она поднимает уголок страницы, которую читает, и отвечает:

– В своей комнате.

– Выпусти меня.

Она спотыкается. Смотрит на столовую, затем на мою дверь. Прижимает к груди бумаги.

– Это совершенно невозможно, Мэрион.

– Ты не можешь держать меня здесь, – возвышаю я голос. – Так ты поступала с моей сестрой?

– Твоя сестра знала, как выбраться из запертой комнаты.

Сердито дернув головой, она возвращается в гостиную.

Я провожу ногтем большого пальца вдоль дверной рамы. Колонны роз скособочены – узор на обоях не подогнан. Кусок обоев возле рамы отходит. Я уже видела это раньше, при дневном свете, но не обратила внимания на карандашные пометки. Я провожу пальцем по краю дверной арки, пока не цепляюсь ногтем за отходящий от стены участок обоев. Под обоями сухой клей и осыпающаяся штукатурка. Обои отрываются целой полосой до самой дверной притолоки.

Под штукатуркой я нащупываю какую-то неровность. Я ковыряю и рву обои, но слой клея здесь понадежней, и штукатурка отваливается большим куском. Оторванная полоса обоев с приставшей штукатуркой шумно падает на пол.

Я замираю. Однако никто не появляется, не кричит, чтобы я вела себя тихо. Теперь я смогу оторвать обои одним рывком. В полумраке я нахожу взглядом кувшин. Если смочить обои, они отклеятся.

Я сажусь на корточки, расправляю полосы обоев на полу и смачиваю водой там, где к ним пристала штукатурка. Пальцами отскребаю бумагу. Постепенно открывается то, что было спрятано под обоями.

Штукатурка крошится. Полоска ткани. Лимонно-желтой. Ажурная вышивка – листья папоротника. Каждый листок с зазубринками.

Доказательство. Узлы не развязаны, а порваны.

– Ты здесь?

Я вздрагиваю от голоса, проникшего через замочную скважину. Пытаюсь ответить, но получается стон.

– Тоби?

Дверная ручка поворачивается в одну сторону, потом в другую. Я беру свечу. В замочной скважине я вижу блестящий глаз Тоби, затем он приникает к ней губами.

– Я тебя спасу, – шепчут губы. Он поворачивает голову. Теперь я вижу его бледную щеку. Потом снова появляется глаз, ресницы такие длинные, что касаются замка.

– Не бойся, – говорит он.

И тут я не выдерживаю, потому что я боюсь, и ладонь, которую я прижимаю ко рту, не в силах заглушить всхлипы. Я глотаю рыдания и отвечаю:

– Я не боюсь. Не надо меня спасать.

Лунный луч пронзает замочную скважину. Тоби исчезает. Луна заливает светом коридор.

– Тоби, прошу тебя, не уходи.

Движение внизу, у самого пола. Тоби просовывает пальцы под дверь и шевелит ими. Вправо-влево, пока я не касаюсь их. Он тянет меня за руку, так что я ложусь на живот, щекой к полу. Тогда он гладит меня по руке.

– Как ты выбрался из комнаты? – скользит мой голос за дверь.

Тоби не отвечает. Я слышу, как он дышит открытым ртом. Потом под дверью появляется длинная булавка. Голубая певчая птица, украшенная жемчужинками. Шляпная булавка Алисы.

– Она тебя научила.

– Теперь ты можешь сбежать. Я подожду здесь.

– Я не умею вскрывать замки.

Где-то скрипит половица. Тоби оглядывается на коридор, бочком пробирается к кладовке под лестницей и прячется там.

Босые ноги Лайонела спускаются по лестнице, шаги тяжелые. Ноги останавливаются у подножия и после паузы поворачивают к столовой. Мерцает голубой шелк халата. В столовую Лайонел не заходит, сворачивает к гостиной. Должно быть, ищет чего-нибудь выпить. Я слышу, как петли шкафчика протестующе скрипят, как с чмоканьем выходит из бутылки пробка, как льется жидкость. Выпивает он, похоже, залпом, я слышу, как он снова наполняет стакан.

Лайонел ходит по комнате. Минуту или десять, я не знаю, но уже задаюсь вопросом: он вообще когда-нибудь уйдет? Но тут раздается глуховатый стук – наверняка стакан опустился на матерчатое покрытие ломберного столика. Лайонел показывается в дверном проеме. Смотрит перед собой, а затем поворачивает голову в сторону моей комнаты, и мне кажется, что глядит он прямо на меня. Господи, надеюсь, он ничего не слышал.

Проводит руками по лицу, вздыхает и бормочет:

– Господи боже мой…

Снова поднимается по лестнице, хлопок двери в спальню.

Я жду. Тоби ждет. Время идет. Яркий лунный свет превращается в тонкую полоску на полу – наверное, луна спряталась за облако.

Скрипит дверца. Тоби выскальзывает из кладовки и крадется к моей комнате. Опускается на колени, и я просовываю под дверь шляпную булавку:

– Попробуй.

Булавка исчезает. Я напряженно прислушиваюсь, и вот булавка царапает механизм замка. Пауза и снова царапанье. Я провожу пальцами по латунной пластине замка, на которой выгравированы одуванчики и ковыль. Оригинальный дизайн «Сноу и сына».

– Тут другой замок.

Тоби стучит кончиком булавки по такой же пластинке со своей стороны.

Я сажусь, прижимаю ладонь ко лбу.

Думай.

– Тоби, – я приникаю к замочной скважине, – ты сможешь кое-что спрятать для меня? В своей комнате.

– Да.

– Я тебе кое-что дам.

– Хорошо.

Я достаю из шкафа чулок, в котором лежат пластины для волшебного фонаря, и снова опускаюсь на колени у двери. Расправляю чулок так, чтобы он лежал плоско, стекляшки приглушенно звякают. Тоби может спрятать пластины где-нибудь на полке за книгами. Я ложусь на спину, смотрю в потолок. Тоби всего лишь ребенок. Если она и в самом деле будет искать…

– Тетя.

Пальцы, просунутые под дверь, нетерпеливо стучат по полу. Я накрываю их ладонью, останавливая, чувствую их тепло. На безымянном пальце сорван ноготь.

– Засунь это подальше на полку с игрушками, – говорю я и быстро, чтобы не передумать, проталкиваю чулок под дверь.

– Почему на тебя так рассердились?

Я отвечаю не сразу.

– Думаю, из-за того, что пришел констебль. Твоему папе это очень не понравилось.

Я смещаюсь и задеваю клочья обоев, клубком свернувшиеся на полу. Надо мной в стене зияет дыра, в слабом лунном свете деревянная обрешетка похожа на торчащие ребра.

– Как тебя освободить? – доносится шепот.

Я пытаюсь его успокоить:

– О, скоро на меня перестанут сердиться и выпустят. И тебя тоже выпустят, если будешь хорошо себя вести.

Ответа нет.

– Тоби?

Я вглядываюсь в отверстие. Он не ушел.

– Тоби.

– Тебя тоже заберут, правда?

– Нет.

Он шмыгает:

– Я боюсь.

Глаз в замочной скважине исчезает. Тоби снова проталкивает ко мне шляпную булавку, погнутую из-за его стараний открыть замок. Тоби встает, детская рука тянется к лестничным перилам, я буквально чувствую, как давит на него груз этого ужасного дома.

– Я тоже боюсь.

Глава 30

Меня будит звяканье чайной чашки. Чашек. Кто-то болтает, смеется – точно не Кэти. Я поворачиваюсь на бок, вслушиваюсь.

Они в столовой.

Женщины.

Я сажусь на кровати. Жду, когда пройдет головокружение. Оценивающе смотрю на обои, которые как смогла приклеила к стене на зубной порошок и слюну. Там, где была спрятана шаль, – вмятина, и ее никак не замаскировать. Лимонно-желтая ткань с вышитыми листьями папоротника спрятана под моей повязкой. Это доказательство. Талисман.

Из столовой доносится бормотание то высоких, то низких голосов.

– Ну конечно же, мы можем перечислить все имена, – говорит кто-то жизнерадостно и чем-то хрустит – наверное, печеньем.

– Имена тех, кто пожертвовал на памятник? – спрашивает Кэти.

Ее голос четко доносится через дверь, и я улавливаю в нем тревогу: она явно хотела бы, чтобы женщины навестили ее на прошлой неделе, а не на этой.

– Павших, – отвечает еще один голос, в нем осуждение.

– Да-да. Вы абсолютно правы, павших.

Чашка звякает о блюдце – вроде бы чуточку резковато.

– Мы думаем поставить бронзовый памятник.

Нахмурившись, я пытаюсь вспомнить голос. Это одна из женщин, которых мы встретили в сквере. Они подыскивали место для будущего памятника павшим воинам. Памятника и фонтана.

– Без фонтана, – продолжает она. – Все сейчас так ограничены в средствах.

Голос смолкает.

– А вы уверены, что миссис Эбботт не сможет к нам присоединиться? – через минуту спрашивает Эсса Раньон. – Или, может, мне с ней посидеть немножко?

– Вы знаете, как опасны катары, – отвечает Кэти. – Не хотелось бы, чтобы вы или ваши деточки заразились.

Сбросив покрывало, я с трудом становлюсь на колени у замочной скважины. В коридоре никого. Надо замолотить в дверь, позвать на помощь Эссу, любую из женщин.

– Катар, говорите? – спрашивает пожилая гостья. Это миссис Флауэрс, которая прошла мимо нас в церкви. – Как это ужасно, ужасно. Тем более летом.

Моя уже поднятая рука повисает в воздухе. Я вижу их всех, будто сижу рядом. Они переглядываются, но на Кэти не смотрят. Помешивают молоко в чае. Подносят щипчики к сахарнице и аккуратно выбирают самый маленький кусочек. Размазывают масло по булочкам. В комнате тишина. Сколько любопытства в подчеркнуто равнодушном ожидании ответа, который подбирает Кэти.

– Лайонел послал за специалистом. В Конкорд.

Все дружно охают.

– Но вдруг чахотка или инфлюэнца? – высказывает предположение одна из женщин.

– Надеемся, ничего другого. Сначала Алиса, теперь…

Я пинаю дверь.

Стул в столовой скребет по полу.

– Извините… – Теперь голос Кэти звучит громче. Она выходит в коридор, прикрыв дверь в столовую, взгляд ее устремлен куда-то вверх, будто она ищет у Бога сочувствия всем тяготам, что ей выпали.

– Эй.

Я приникаю к полу, просовываю пальцы в щель, шевелю ими.

– Прошу прощения, я ненадолго отлучусь. Попробуйте кекс, – говорит Кэти, приоткрыв дверь в столовую, плотно закрывает ее и спешит к моей комнате.

Я стучу пальцами по полу, чтобы она нагнулась.

Зеленые шелковые юбки вздымаются, когда она наклоняется.

Схватив ее за подол, я говорю:

– Я разобью стекла в окнах, если ты не откроешь.

– И этим лишь подтвердишь догадки старых клуш.

– Со мной все в порядке.

– Юбку отпусти.

Но я стараюсь затянуть ткань под дверь.

– Я знаю, что ты сделала.

Кэти бьет коленом в дверь и шипит:

– Ты такая же, как она. Они это знают. И что бы ты ни делала – хоть вопи, хоть мебель ломай, – никто тебя не послушает.

Выдернув юбку, она отшатывается от двери и добавляет:

– Никто!

Втыкая в деревянный пол острые каблучки, она возвращается в столовую.

– Я буду рада внести пожертвование на памятник. – Голос бодрый, голова наверняка горделиво поднята.

Стены сжимаются вокруг меня.

Никто меня не послушает.

* * *

Вечером Сирша приносит поднос, но дверь сразу не запирает. Оглянувшись, гладит меня по волосам:

– Вы давайте, приходите в себя.

– Почему ты им помогаешь? – спрашиваю я.

– Дитя.

Она смотрит устало. Опускает веки, говорит:

– Молоко не пейте.

И уходит.

Я подтаскиваю к себе поднос, пока он не ударяется о мои скрещенные ноги. Единственная оставшаяся спичка. Горошек. Бекон. Булочка. Нарезанное дольками зеленое яблоко. Молоко, сверху плавает завиток жира.

Я кусаю яблоко. Кислое. Еще не созрело.

Горошек соленый и приготовлен на пару – Сирша знает, что я так люблю. Она и правда заботится обо мне, хоть и соучастница всего того, что со мной сотворили.

Бекон толстый и хрустящий. Три кусочка.

Молоко отравлено опиатом, который Кэти по ложечке вливала мне в рот, когда я только вернулась домой после происшествия с каретой. Какой внимательной она была тогда. Каждый глоток смягчал боль и порождал запутанные, хаотичные сны. Кэти добавляла его в воду, которую я пила. Чтобы я была тихой. Послушной.

Во рту пересохло: еда такая соленая. Я сглатываю. Смотрю на молоко. Представляю, как охладит оно мое горло, как сомкнутся мои веки. Какие чудовищные видения последуют. И так каждую ночь, пока я не погружусь в безумие.

Ногой я отодвигаю поднос к стене.

Зажигаю свечу принесенной спичкой и принимаюсь ходить по комнате. Считаю шаги: десять от каминной полки и кресла-качалки до прикроватного столика, три под углом до шкафа, пять по диагонали к письменному столу.

Лайонел послал за специалистом. Доктор Мэйхью, без сомнения, с семейством Сноу больше иметь дела не станет, поэтому помощи брату приходится искать подальше. Уверена, что доктор, которого он вызвал, не сведущ в катарах. Скорее, питает противоестественный интерес к женским расстройствам. Всевозможным осложнениям истерии и «бешенству матки». Да и почему бы ему не обратиться к такому доктору? Я вела себя в точности как Алиса, размахивала руками как безумная и все это время была преисполнена уверенности, что меня никто не слушает. Что еще он мог заподозрить? И смотрел он на меня так же, как мы смотрели друг на друга в детстве. Мы молились в церкви, чтобы проклятой оказалась только она. Только она.

По крайней мере, так он скажет специалисту.

Бумага шуршит у меня под ногой. Новый круг по комнате – приходится пробираться между горшком, из которого вылилась моча, засохшими остатками еды, простынями, сползшими с кровати, металлическими пружинами и деталями часового механизма, который я разобрала, пытаясь найти что-нибудь, чем можно было бы открыть дверь. В стене дыра, и сразу видно, где я приклеивала обои. Комната сумасшедшей.

Кэти убила Лидию.

Но если я скажу хоть слово…

Сохранять спокойствие. Держать себя в руках.

Я ослабляю повязку и работаю пальцами, пытаясь дотянуться большим до остальных. Снова и снова, хотя пальцы двигаются с трудом, пока наконец у меня не получается потрогать средний палец большим, без того чтобы перед глазами все не побелело.

Жду, пока не перестанет мутить, и расстегиваю пуговицу за пуговицей. Снимаю всю одежду и кладу ее в корзину для штопки. В кувшине хватит воды, чтобы обтереться тряпкой. Я накидываю сорочку, потом влезаю в Алисину клетчатую юбку – мое траурное платье теперь слишком свободное. Рукава у корсажа блузки узкие: Алиса не любила всех этих модных буфов. Ведь ее ждали прогулки по лесу.

Причесаться и заколоть волосы.

Собрать бумаги в стопку и положить на письменный стол.

Застелить постель.

Накрыть горшок чехлом от подушки.

Поднять оконные рамы и проветрить комнату. Я прижимаю нос к деревянным ставням и вдыхаю воздух. Лошади, сено. Зола. Табачный дым. Табак не Лайонела. На улице стрекочут цикады, резко пульсирует их песня. Переплетается с голосами. Я прислушиваюсь. Кэти. Эмос.

Слов не различить, лишь один голос поверх другого доносится из-под плакучей ивы. Дым несет эти слова. Слова, что расставляют капканы и останавливаются, колют и поднимаются вверх.

И вдруг:

– А что насчет мальчика? – Эмос стоит прямо под моим окном.

– А что насчет него?

– Ты его и пальцем не тронь. Он невинный ребенок.

– За кого ты меня принимаешь?

– Я уже понял, какая ты.

– Ты получишь то, чего хочешь. – Голос у Кэти острее ножа. – Сожги фабрику. Только за это тебе и заплатят.

– Я больше хочу, – отвечает он. – За то дело ты мне недостаточно заплатила.

Все замедляется. Мое сердце. Движения. То дело. Алиса. Я пытаюсь разглядеть что-нибудь сквозь щели. Сумерки, тени длинные, воздух мутный. Видна только усыпанная гравием дорожка. Потом Кэти, она широкими шагами идет к дому. Эмос идет за ней, потом отвлекается, хлопает себя по руке. Комар. Поднимает руку. Смотрит на ладонь. Вытирает ее об штанину.

Я учащенно дышу. Картинка сложилась. Мужчина раздавил комара и уставился на свою ладонь. Это он сидел на коньке крыши там, в сумасшедшем доме, когда мы увозили тело Алисы.

Хлопает дверь кухни. Я отпрыгиваю от окна, прижимаю губы к замочной скважине.

– Кэти! – Я боюсь, что она не услышит. – Кэти!

– Что тебе?

– Где Тоби?

– Я… он во дворе. Учится стрелять из лука. Он… заткнись.

Под моей кожей – лед.

– Ты не можешь держать меня взаперти. Я знаю, что ты сделала.

– И кто, по-твоему, тебя спасет? Китти Суэйн?

Пнув мою дверь, она отходит. Вдруг останавливается, и ее голос разносится эхом по коридору:

– Кстати, у меня есть для тебя новости. Твоя Китти Суэйн померла. Повесилась на бельевой веревке. Бедная слабоумная.

* * *

Сирша приносит мне свечу и спичку. Огарок свечи. Неужели это означает, что все подходит к концу, что этот воск и фитилек понадобятся мне только на несколько часов? Прошло уже три дня, заканчивается четвертый. Лайонел каждую ночь подходил к моей двери, но ничего не говорил. Сегодня он идет, спотыкаясь, и держится рукой за стену, чтобы не упасть. Учащенно дышит открытым ртом, утыкается лбом в дверь.

– Мэрион.

Замирает – наверное, оглядывается на коридор. Пытается выпрямиться, теряет равновесие и, чтобы не упасть, приваливается к двери.

– Лайонел?

– Тсс.

Он перекрывает мне вид из замочной скважины. Скрежещет ключ, и Лайонел вваливается в комнату. Закрывает дверь осторожно, придерживая ее, а закрыв, прислоняется к стене. Дергает за манжету, там уже образовалась дырка, торчат нитки. Еще чуть-чуть – и сюртук можно пускать на тряпки.

– Здесь воняет.

– Ты знал, что она сделала, – говорю я тихо, не желая давать Кэти повод примчаться сюда.

Лайонел отлепляется от стены, зажимает мне рот рукой и крепко держит меня, так что я не могу пошевелиться. Дыхание у него кислое, горячее.

– Тише.

Я извиваюсь, но он все крепче прижимает мою руку к телу. Пальцы его вдавливаются мне в щеку.

– Не нужно было тебе возвращаться, Мэрион.

Я впиваюсь в его ладонь и стискиваю зубы, пока он не отпускает меня.

– Проклятье! – Он мотает головой и сосет место укуса. При свете свечи закрытые глаза как два черных провала.

– Ты знал.

– Нет. Не знал… Лидия знала о Кэти. «Ничего, – сказала она. – Мужчины все такие».

Он сглатывает и сползает по стене.

– Я не хотел… она ждала второго ребенка. Я должен был сказать Кэти «нет». Нет. Это уже было чересчур. Она хотела слишком многого. Уверяю тебя, я не знал, что она говорила серьезно. Она сказала со смехом: «Тогда я ее убью. И ты будешь свободен». А потом однажды пришла на фабрику и сказала: «Дело сделано».

На его лице странная гримаса, он продолжает:

– Она не любит проигрывать. И она не проиграет. Все вышло из-под контроля, я не знаю, как это остановить.

– А Алиса?

– Слишком много заявлений она написала.

Я сжимаю кулаки и говорю:

– Эмос столкнул ее с крыши. Правда?

– Я ее в Бродерс поместил, чтобы спасти. Боже, она была такой…

– Но ты ее не спас. Эмос столкнул ее с крыши. И ты позволил этому произойти.

– Я не знал. Ни об этом, ни о Лидии. Уверяю тебя.

– Ты лжешь.

– Нет. Я думал, Алиса в безопасности.

– И засунул в сумасшедший дом? Зачем? Зачем?

– Ты должна была скоро вернуться. Ты бы ее послушала. Наверняка послушала.

Плечи его начинают трястись, он зажимает рот ладонью, чтобы заглушить рыдания, лицо мокрое от слез. Затем протягивает ко мне руки… чего он ищет? Прощения? Утешения?

– Из публичной лечебницы для душевнобольных приедут два человека. Завтра утром.

– Ты меня в сумасшедший дом отправляешь?

– Это для твоего же блага. Ради спасения твоей жизни, Мэрион.

– А что будет, когда она отправит за мной Эмоса? Что тогда?

– Не отправит. Как только мы сожжем фабрику, он получит свои деньги. Ему только это и нужно. Все уже спланировано. И новая жизнь тоже.

– Тебе не избежать наказания, Лайонел. Ты соучастник.

– Но никто ничего не узнает. Все продумано. Мы сожжем фабрику. Получим страховку. Новая жизнь.

Я едва могу дышать.

– Ты вообще когда-нибудь любил Лидию?

– Я знаю, что совершил ошибку. С этим мне и жить. – Он делает шаг, ударяется о шкаф. – Где остальные картинки?

– Ты помог убить Лидию.

Он так сильно сжимает ручку шкафа, что она трескается.

– Нет.

– Ложь. Ты точно знал, где ее искать. Знал, что нужно принести веревку. Знал, потому что ты ждал…

Он толкает меня на постель, хватает за плечи, трясет:

– Заткнись. Я пытаюсь тебя спасти.

– А о своем сыне ты не подумал? Кэти его ненавидит.

– Заткнись, говорю.

Мои удары он даже не ощущает, хоть я молочу изо всех сил.

– Отпусти нас. Обоих. И тогда я ни слова не скажу. Посмотри на меня, Лайонел. – Голос у меня хриплый, какой-то чужой. – Я знаю, ты ее любишь. Останетесь вдвоем. Только ты и она. Как вы всегда хотели. Разве не этого вы всегда хотели?

Он сглатывает.

– Его она тоже убьет, – шепчу я ему в лицо.

– Нет.

Лайонел отпускает меня и, пошатываясь, бредет к двери.

– Все уже спланировано. В больнице ты будешь в безопасности. И я позабочусь о Тоби.

– Оставь дверь открытой и позволь нам уйти.

– Я не хотел…

* * *

Дверь распахивается, загасив свечу.

– Тетя…

– Нет, Тоби. – Лайонел кренится к мальчику. – Все хорошо. Иди спать.

– Тоби…

Голос мне отказывает. Я встаю, пол подо мной качается, я расставляю ноги, чтобы не упасть. Хватаюсь за столбик кровати. И бросаюсь мимо Лайонела, отпихнув его, так что он ударяется о кресло-качалку. Размахнувшись, бью его по голове кувшином. Он испускает стон, проводит рукой по затылку и смотрит на кровь. Цепляется за каминную полку и, не удержавшись, оседает на пол.

У меня в ушах звенит от внезапно наступившей тишины.

– Тоби? – доносится голос Кэти с верхнего этажа.

Тоби поворачивается к лестнице.

– Нет, Тоби. Нет-нет-нет. Беги!

– Тоби! – Голос Кэти звучит резче.

– Тетя…

Я вижу белые пальцы его босых ног, острые косточки тонких лодыжек.

– Беги через кухню! Беги в форт!

– Тетя…

– Беги!

Глава 31

Кэти почти спустилась. Юбки обвиваются вокруг последнего столбика перил. Она не спешит. Останавливается. Прислушивается.

Но Тоби здесь нет. Я замираю, глотая воздух. Он уже на улице. Я мысленно вижу его. Он бежит – быстрый, как косуля, уворачиваясь от лунного света.

– Лайонел? – напевно зовет Кэти.

Ковровая дорожка заглушает ее шаги.

– Его здесь нет.

Я зажмуриваюсь, потом открываю глаза и быстро подхожу к корзине для штопки, не спуская глаз с двери. Тяну за шнурок на талии – умница Алиса, – и ленты собираются, так что подол юбки оказывается выше лодыжек, теперь я не запнусь.

На груде одежды лежит швейный набор. Я поддеваю застежку и переворачиваю футляр. Ножницы вываливаются. Какие они маленькие. Я крепко сжимаю их в здоровой руке.

Кэти прямо у двери. Ключ гремит в замке, трутся металлические детали механизма. Она распахивает дверь, и настенный светильник очерчивает ее силуэт. У бедра она держит лук, стрела лежит на тетиве, острие обращено вниз. Она смотрит на меня:

– Где он?

Я собираюсь с силами, вопреки всему надеясь, что она не успеет поднять лук.

И бросаюсь на нее.

Мы обе врезаемся в стену и падаем на пол, я бью ее деревянной шиной. Я чувствую, как она извивается подо мной, потом выворачивается и, встав на четвереньки, давит коленом, вжимает в пол. Я беспомощно ловлю ртом воздух, перед глазами плывут круги.

Она встает, подбирает лук и тянется за стрелой, но достать не может. Зато могу я и носком туфли отбрасываю стрелу в сторону. Кэти поворачивается за ней, и тогда я, приподнявшись, с силой толкаю ее плечом в бедро, она падает. Ножницы, которые по-прежнему у меня в руке, втыкаются в ковер, но я их не выпускаю. Больше у меня ничего нет.

Кое-как выпутавшись из своих юбок, Кэти отползает, нащупывает на полу стрелу. И накладывает ее на тетиву.

– Я никогда не проигрываю, – говорит она, прищуривается и натягивает тетиву.

Вскрикивает. Стрела ввинчивается прямо в оштукатуренный потолок. Лук отлетает в сторону, а Кэти хватается за ножницы, которые я вонзила ей в бедро.

Беги.

* * *

Яркий лунный свет прорезает лес, рисует тени, которые скрадывают корни и камни, заросли крапивы и черноплодной рябины. Я успела поранить ногу – то ли о сломанный сук, то ли об осколок, оставшийся от теплицы. До боли мне нет дела. Я петляю среди деревьев, стволы в лунном свете отливают серебром, листва – медью и ржой. Бегу по извивающейся тропке, которая ведет к могилам, сначала ныряя вниз, потом карабкаясь вверх.

– Мэрион!

Я разворачиваюсь на звук, замираю и вглядываюсь в темноту. Где-то здесь, рядом, тропка уходит к Стражам. К Тоби.

Вот она. Сразу за могилой Алисы. Я бросаюсь туда, врезаюсь в куст. Цепляюсь перевязью за сучковатую ветку. Рывком высвобождаюсь и вынимаю сломанную руку из перевязи, она безвольно повисает. Ткань перевязи болтается на груди, когда я снова мчусь вперед.

Слева мелькают проблески – отражения на поверхности пруда, словно мне подмигивает какой-то зверь. Скоро покажутся Стражи. Дыхание бритвенным лезвием терзает грудь. Я не чувствую ног.

Но я чувствую ее. Она приближается.

Пружинящий покров из сосновой хвои заглушает мои шаги. Я пытаюсь вскарабкаться на круглые валуны, хватаясь за шершавые выступы. Сползаю вниз, исцарапав лицо и ноги.

Голос Кэти отскакивает от деревьев и камней, я не могу понять, где она находится.

– Мэрион, я просто хочу поговорить. Я тебя не трону.

Ухватившись за молодое деревце, проросшее меж двух валунов, я отталкиваюсь от камня.

Но подтянуться не получается. Одной рукой – никак.

– Я не виновата, Мэрион.

Я больше не могу держаться одной рукой. Сползаю по камню и снова оказываюсь на земле.

– Это все он. Лайонел. Я не виновата.

Под ее ногами шуршат сухие листья и панцири цикад. Она ступает медленно. Останавливается, прислушиваясь.

Я не дышу. Цикады стрекочут то тише, то громче. Шелестят верхушки деревьев.

Хруст ветки. Прямо у моей головы. Я вжимаюсь в камень.

– Где мальчик?

Эмос поднимает меня за плечи и держит, потому что я дрожу всем телом и не могу стоять.

– Я его в обиду не дам, – говорит он и встряхивает меня, точно мешок.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Кэти, выходя из-за дерева.

Эмос отпускает меня, поворачивается к ней:

– Я переду…

Его слова обрываются, будто срезанные серпом. Он складывается пополам. Как-то странно поперхнувшись, делает шаг назад и оседает на колени. Затем падает лицом в землю – длинные волосы откинуты, руки безвольно вытянуты крестом. Стрела так глубоко вонзилась ему в живот, что наконечник торчит из спины. Он судорожно дышит. Кровь пузырится вокруг стрелы. Он дергается. Еще один удар сердца. И последний хриплый вздох.

– Ну вот, – говорит Кэти, перенеся вес на одну ногу.

– Зачем, Кэти?

Она смотрит на Эмоса и, передернувшись всем телом, смеется.

– Милая плакса Лидия, – говорит она и театрально всхлипывает. – Знаешь ли ты, каково это – убивать лучшую подругу? Сложнее, чем ты думаешь.

И вдруг поворачивает голову куда-то влево. Я прослеживаю ее взгляд, и сердце уходит в пятки.

Тоби.

Обеими руками он сжимает маленький «дерринджер». Взводит курок, барабан дергается.

– Тоби, это не игрушка. – Кэти с улыбкой стучит указательным пальцем по рукоятке лука. Опускает его. Делает шаг вперед.

– Не двигайся! – кричит Тоби. – Застрелю!

Я слышу, как клацают у него зубы.

– Не получится! – Кэти стремительным движением вырывает у него пистолет. Вытягивает руку и прицеливается.

– Нет!

Я бросаюсь на нее, сбиваю с ног. Пистолет падает на землю с приглушенным хлопком.

Она впивается в висящую у меня на груди перевязь и оборачивает вокруг моей шеи. Я вцепляюсь в ткань, упираюсь каблуками в землю. Кэти ослабляет удавку, и я могу набрать полную грудь воздуха, но в следующий миг она переворачивает меня, и я оказываюсь под ней. Она снова стягивает перевязь, волочит за собой, и земля заканчивается, подо мной чернильно-черная вода.

В ушах у меня гудит. Где-то, в каком-то далеком туннеле, вопит Тоби. Кэти возится с перевязью. Это тот красивый платок, который она мне купила. Шелковый, с павлинами и феями. Крылья фей трепещут, когда она накрывает мое лицо туго натянутой материей.

Она утопит меня, как Лидию. Ослепшая, я буду плавать лицом вниз, пока мои легкие не разорвутся.

Я выгибаюсь и наугад бью ее деревянной шиной. Раздается хруст, на платок, закрывающий мне лицо, брызгает что-то теплое, кровь. Здоровой рукой я пытаюсь сорвать платок, а сломанной колочу, не чувствуя боли.

Тьма отступает. Я вижу свою руку в деревянной шине, вижу стекленеющий взгляд Кэти, красные сосуды в ее глазах, лопающиеся с каждым ударом, пока один из белков не становится полностью розовым.

Кэти роняет голову мне на грудь. Она тяжелая, как кусок свинца.

Я снова замахиваюсь, но моя рука падает. Поднять ее у меня не хватает сил.

* * *

Я открываю глаза. Тонкий месяц висит совсем низко, чуть не задевая макушки деревьев. Бледный рассвет чертит дрожащие полосы на воде цвета индиго. Водомерки скользят по коже пруда. Тоби свернулся рядом со мной, подсунув ладошки мне под сломанную руку, коленки у него прижаты к груди.

Кэти нет.

Я озираюсь. У больших камней мертвое тело Эмоса. Сразу за ним – густой кустарник, но в одном месте кусты крушины расступаются. Форт. Что-то блестит на дереве. Медальон Алисы. Свет отражается в нем, медальон вращается, хотя ветра нет. Рядом покачивается сиреневая лента. Группа молодых берез. Серебристый клен. Жемчужинка, вставленная в дерево. Красная бусинка. Зубчики ключа. Стражи.

И тут я вижу Кэти, она стоит на коленях и раскачивается.

Я медленно вытаскиваю руку из-под головы Тоби.

Он напрягается всем телом, увидев ее. Хрипит, будто вот-вот завопит. Упирается пятками в землю, пытается вырваться, убежать.

Но за нами лежит мертвый Эмос, и я не позволю мальчику это увидеть. Я шепчу ему в самое ухо:

– Ты в безопасности.

Кто-то направляется к нам. Громко топает, не заботясь о том, что его могут услышать.

– Миссис Эбботт! Кто-нибудь, отзовитесь!

Мужчина. Он свистит, потом снова зовет:

– Кто-нибудь?

– Сюда, – кричу я. Голос хриплый, и звук умирает, не улетев далеко.

Кэти поднимается и нетвердо бредет на крик, взмахивает рукой:

– Помогите. О, прошу вас, помогите.

Мужчина пробирается через заросли лавра. В руках сверток, плотная хлопковая ткань перехвачена кожаными ремнями.

– Миссис Эбботт? Что такое…

Кэти, спотыкаясь, кидается к нему, хватает за руку. Он отшатывается, смотрит на нее, на Тоби, на меня. Взгляд останавливается на неподвижном теле Эмоса.

– Боже.

– Вы из лечебницы? Заберите меня с собой. Ради моей безопасности.

Мой смех переходит в рыдания. Я слишком устала, но не могу остановиться.

Глава 32

Свет в комнате нестерпимо яркий. Белая льняная скатерть режет глаза. Фарфоровые чашки и тарелки, ягоды ненормально насыщенного цвета. Я прячу ложку под блюдце, чтобы блики не слепили, двигаю стул, чтобы укрыться от света.

– Вам удобно?

Мужчина напротив сидит на краешке стула. Сложенные лодочкой ладони зажаты между коленями. Носок левого ботинка елозит по полу. Размер ноги у него, кажется, детский. Руки и все его черты – пышные волосы и бачки, глаза как блюдца, большой кадык, который с трудом ходит туда-сюда по костлявой шее, – кажутся несоразмерными, будто бы ноги попали к нему из другого набора или у Бога закончились ступни побольше. Все утро он пристально смотрит на меня, то и дело прищуриваясь. Ждет ошибки.

– Хотите еще кофе? – спрашивает он, показывая на кофейник. – Я сам пью одну чашку в день. Правило такое. – Голос у него пронзительный, высокий. Мужчина сдвигается к спинке стула. – Вы знаете, кто я?

– Да. Вы мистер Финч. Вас представили мне в коридоре.

– Инок Финч. Доктор Инок Финч.

Голова раскалывается от света. От ужасного скрежещущего голоса. Хочется сжать пальцами переносицу, чтобы прекратить эту боль. Но лицо забинтовано. Вся голова забинтована. Хочется, чтобы санитар отвел меня обратно в палату, я забралась бы под одеяло, и в темноте боль развеялась бы. Но я лишь пожимаю плечами и говорю:

– Меня сюда невестка отправила. Чтобы вы меня осмотрели. Определили, страдаю ли я психическим расстройством. Или нет.

– Гм. Да. Все так, все так. – Нахмурившись, он смотрит на окно. – Я здесь один из докторов. Буду вашим доктором.

– Вы мою комнату видели, доктор Финч?

– Видел, видел.

– Сегодня меня выпустили впервые, а я здесь уже почти неделю.

– В самом деле?

– Да, в самом деле.

– И как по-вашему, что вызвало…

– Вам все это неправильно представили. Это не у меня психическое расстройство. А у Мэрион. И всего ее семейства. Не знаю, что она вам наговорила по дороге сюда… А где мы?

– Вы в Нью-Гэмпширской лечебнице для душевнобольных. В Конкорде.

– В Конкорде. Она наверняка сказала вам, что я брежу и живу в собственном мире. Что я убила лучшую подругу. Но это только чтобы Лайонел взял на себя ответственность, без этого было никак не обойтись. А ее сестра и правда умерла из-за несчастного случая, она упала с крыши, никто ее не толкал. Это вы ее спросите, кто тут бредит. Но до этого…

– Миссис Сноу…

– Дайте мне закончить.

Наклонив голову, он жестом показывает, чтобы я продолжала.

– А до этого… – В уголке моего рта собирается слюна. Я вытираю губы носовым платком, который Мэрион так любезно мне дала, и кладу его в карман ужасного больничного халата. – А до этого ее сестра, Алиса, жила со мной и моим мужем, который, как вам, конечно, сказали, должен был ее обеспечивать. Ее просто оставили у нас на пороге. И мы о ней прекрасно заботились. Я заботилась о том, чтобы ее жизнь была упорядочена. Правда. Я все для Алисы сделала. И если бы я хотела застрелить Мэрион из лука, то она бы уже была мертва. Я отлично стреляю. Никогда не проигрываю.

Доктор Финч подается вперед, положив локти на колени, и улыбается так широко, что я вижу, что сверху слева у него недостает зубов.

– Что вы на меня так смотрите?

– Мне бы очень хотелось сделать некоторые замеры. Вашей головы. Не возражаете?

– Возражаю.

– Но так мы сможем быстро определить характер вашего расстройства.

– Нет у меня никакого расстройства.

– Тогда без диагнозов. Я вас заставлять не стану. Но я известный френолог.

– Не трогайте мою голову. Со мной все в порядке.

– Как скажете. – Он отодвигается.

– Я, пожалуй, выпью кофе.

Он кивает. Наливает кофе. Густой и темный. Доктор дует на кофе, будто боится обжечься, и, пригубив, удивленно гримасничает. Ставит чашку на стол и подталкивает ее ко мне. Чашка трясется: я не могу унять дрожь в руках. Заключение этого человека – все, что отделяет меня от сумасшедшего дома. Если верить слухам, Бродерс-хаус по сравнению с этим местом – королевский дворец. А я ревела, как идиотка.

– Вы страдаете? – спрашивает он.

– Как Алиса?

– Как человек, который убил двух человек и еще двоих почти убил.

Он морщит губы и отмахивается от мухи, присевшей на его бакенбарду. И смотрит все в ту же точку. На меня.

– И это если не считать того, что вы заплатили, чтобы мисс Алису Сноу столкнули с крыши.

Я открываю рот, собираясь ответить. Он придвигает ко мне сахарницу, следом щипчики.

– Я должен знать, миссис Сноу. Чтобы составить заключение. Я поспешных выводов не делаю.

– Где мой муж?

– Здесь же, неподалеку. Приходит в себя в мужском крыле.

– Я ничего плохого не сделала, доктор Финч. Он ничего плохого не сделал. – Но пылающие щеки выдают меня. – Было бы скорее ненормально, если бы я считала это пустяками. Мэрион пыталась убить меня. И она убила этого мужчину, нашего работника. Они замышляли против нас.

Похоже, его терпение заканчивается. Он качает ногой. Какая же она худая, никогда таких не видела.

– Вы придумываете истории, пытаясь избавиться от своей вины. Вините других за ваш первородный грех. Это так типично. Вина – чудовище, подобное ржавчине. Наш мозг не может справиться с ней. И душа тоже. Вот мы и придумываем истории, заметая весь мусор в угол, скрывая пятна ржавчины и раскаяние.

– Я ничего плохого не сделала, – упрямо повторяю я.

– Неужели.

– Вы меня здесь оставите?

Щелкнув языком, он отвечает:

– Да. В крыле для душевнобольных преступников. На третьем этаже. В отдельной палате.

Глава 33

Кучер передает мой сундук кондуктору, тот пристегивает его к крыше.

– Тяжелый, – говорит он.

Я смотрю на него, прикрыв глаза рукой.

– Там книги и игрушки. Второй полегче.

Тоби спрыгивает со ступенек универсального магазина и заглядывает в тень под крыльцом. Отодвинув оловянное корыто, садится на корточки и щелкает пальцами, подзывая кота. Разворачивает мешочек и высыпает его содержимое в миску. Еще раз щелкает пальцами и встает, отряхивая короткие штанишки и голые коленки.

Я смотрю, как он идет по петляющей тропинке вдоль леса, а потом выпрыгивает на дорогу, переходящую в городскую улицу. Проводит кончиками пальцев по белой деревянной стене почты, затем по латунной табличке банка.

– Банк Тюри, – говорит Тоби, ни к кому конкретно не обращаясь. Он вырастет таким же высоким, как отец. Надо будет к началу учебного года купить ему новую одежду. – Привет, лошадка, – говорит он.

Треплет по морде каурую, гладит по носу гнедую. Подходит ко мне, достает часы из жилетного кармана, театрально откидывает крышку и смотрит на время. Проводит большим пальцем по стеклу. Часы принадлежали Лайонелу.

Единственное, что осталось у него от отца, как медальон – единственное, что осталось у меня от Алисы.

Я не сказала ему всей правды о том, почему Лайонела поместили в больницу для душевнобольных. Только что его отец ничего не знал о злодеяниях Кэти. Но вряд ли я сумела бы все скрыть от него. Тоби слишком любопытный. Он видел картинки. Он знал, что на них правда. Он верил Алисе. И она спасла его.

– Еще тринадцать минут, – говорит он, захлопывая крышку часов.

– Что ты дал коту?

– Вяленое мясо. Миссис Флауэрс говорит, что это его любимое кушанье.

Гнедая лошадь бьет копытом. Кучер залезает на облучок.

– Милфорд, Нэшуа, Бостон! – кричит он.

– Приключение начинается, – говорю я.

Тоби серьезно смотрит на меня. Еще не скоро он сможет спокойно спать ночью. Он берет меня за руку липкими от конфеты пальцами:

– Поехали.

Мы не вернемся. И я не оглянусь назад. Сирша с Элиасом уехали к ее сестре в Ньюберипорт. Дом продали Раньонам, они снесут его, и на участке будут пастись овцы. Раньоны довольны, что им достался пруд.

Надгробие Алисы привезли. Из белого кварца, блестящего на солнце.

Любимая сестра.

Примечания

1

Места сражений во время Гражданской войны в США 1861–1865 годов. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Битва при Монеттс-Блафф (началась 23.04.1864 г.) – одно из ключевых сражений между Севером и Югом, в котором войска конфедератов потерпели чувствительное поражение от северян.

3

Место, где 21 июля 1961 года произошло первое крупное сражение Гражданской войны.

4

Газета, издававшаяся в 60-е годы XIX века. Поддерживала кандидата в президенты Джона К. Брекинриджа, выступавшего за сохранение рабства, в том числе в северных штатах.

5

Протестантская церковь в кальвинистской традиции, каждая община конгрегационалистов автономно решает свои дела.

6

Сигара, обрезанная с обоих концов.

7

Сторонники сецессии, то есть выхода южных штатов из состава Соединенных Штатов, что и привело к началу Гражданской войны в 1861 году.

8

Роман Жюля Верна вышел незадолго до событий, описанных в книге, в 1863 году. Цитируется в переводе А. Бекетовой.

9

Перевод И. Гуровой.

Content

Ким Тэйлор Блэйкмор
Когда Алиса упала

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания