Онгель Таль

Клин клином

© Таль О., 2023

© ООО «Издательство «АСТ», 2023

Иллюстрация на обложке – _artnikita_

Серийное оформление – Екатерина Климова

* * *

Язва

Запах навоза бьет в нос. Денис отшатывается; его глаза сочатся слезами. Это лето в буквальном смысле – полное дерьмо. В то время как счастливые одногруппники тусят в Новосибе, он удобряет капустные грядки под строгим надзором бабули. Не где-то, а в Ручейном, богом забытом ПГТ. Денис Царев по жизни не в ладах с везением.

– Хватит тебе лопатой махать, еще огурцы, – бабулин голос натужно доносится из-за спины, – до ужина бы успеть.

Стараясь не дышать носом, Денис с характерным шлепком уплотняет лопатой навозную кучку. Еще и огурцы. Если капуста растет обильно на всех восьми грядках, то теплица с огурцами больше похожа на плантацию. И это все нужно как следует полить и удобрить. Невероятно.

Еще почти два часа он, как заводная обезьянка, носится от бочки с навозом к огороду и обратно. Под конец живот утробно урчит, а чувство собственного достоинства требует постоять под горячим душем как минимум минут десять.

Родители отправили бесхозного Дениса к бабушке с целью развеяться, ведь каникулы, они уверены, – пустая трата времени. Другое дело – провинция. Родственники давно жаловались на нехватку рабочих рук. Что ж, сказано – сделано.

За несколько дней здесь Денис понимает, что скука – двигатель прогресса, а истеричные крики бабули – еще и мощный побудитель к действию. Новенький смартфон с горем пополам ловит одну палочку связи. Этого хватает, чтобы посмотреть две-три фотки в новостной ленте. Два месяца с откровенно плохим интернетом обещают в конце каникул настоящий бум непросмотренного контента.

Эх, как хочется сейчас моргнуть и оказаться в конце августа рядом с междугородним автобусом. Отныне книги, работа в огороде и бытовые дела – спутники Дениса на все лето.

– Ба, я в душ. – Потная кенгуруха снимается на ходу, как и скользкие галоши. – Скажи Катюшке.

Замок на двери в душевую сломался еще осенью, но младший сын бабули Николай был в армии, а дедушка уехал в город на лечение, поэтому женщины в доме не волновались. Но когда в гости приехал внук, все изменилось. Пару раз Катя, конопатая и рыжеволосая жена Николая, забывала про замок и на автомате врывалась в душевую. А потом вылетала оттуда, как пробка от шампанского, стремительно и громко.

Уставший и чистый Денис стоит у телефона, прислонившись к стене. Напротив него – высокое зеркало, облепленное наклейками из-под жвачки. В нем отражается скучающий он со светлыми мокрыми волосами.

– У тебя все хорошо? – звучит из трубки.

– Скажем так – могло быть и лучше, ма, – Денис поджимает губы.

– Понимаю… Кушаешь как? Хорошо?

– Да, тут грех жаловаться. Катюшка действительно отпадно готовит.

– Да, она хорошая жена. Присмотрись, может найдешь там такую же порядочную невесту, – мама тихо хохочет. – А бабушка здорова? Надеюсь, ты ее не расстраиваешь своим поведением?

– С ней все хорошо. – Денис демонстративно морщит лицо. – Ма, она до ужаса строгая и крикливая. Теперь ясно, почему папа такой молчаливый. И слух у нее просто отменный – она слышит, как я косячу, даже будучи у соседей в гостях!

– Значит, попридержи язык. Где твое уважение?

Денис воровато зыркает по сторонам. Бабушкины шаркающие шаги слышны на кухне.

Голос матери между тем продолжает:

– У отца сейчас аврал. Боюсь, что на этой неделе я не смогу отправить тебе на карманные расходы. Потерпишь, милый?

– Здесь и тратить-то негде. Так что все тип-топ.

– Я тут посмотрела твою программу на следующий год. – Мама устало вздыхает. Денис тут же напрягается. – Часы по экономике и истории почему-то урезаны. А лишнего-то понапихали – Бог мой! Вот скажи мне, для чего тебе философия? Я подумала, может, записать тебя на курсы менеджмента? У них как раз осенью набор.

Снова-здорово. Они в любом случае уже между собой все решили, так к чему это притворство? Дениса самодеятельность со стороны родителей бесит из года в год все сильнее.

– Блин, ма!

– Ну что? Может, хоть раз для разнообразия примешь участие в своем будущем?

– Может, хоть раз для разнообразия спросишь, чего я хочу? – Мать требует участия в его будущем, до чего смешно. Она даже университет этот нелепый навязала, не спросив, просто поставила перед фактом. – Мне, блин, далеко не наср…

– Ну-ка! По губам надавать?

– Блин. – Денис прикусывает язык. – Я, может, хотел походить на философию, ма.

– Сынок, – снова этот примирительный тон, – я и папа хотим для тебя только лучшего…

Поэтому и отправили в ссылку на попечение родственников. Это определенно лучшее.

– …Но ты бычишься всякий раз, когда мы хотим помочь тебе реализовать себя…

– А ты не слышишь меня!

– …Поэтому, прошу тебя, не расстраивай отца. Ему сейчас намного сложнее, чем мне или тебе. Не без его помощи…

– Ну началось, – Денис закатывает глаза.

– …Ты учишься в образцовом университете и получаешь хорошее образование. Сынок, будь благодарен. Или его старания ничего для тебя не значат?

Денис шумно выдыхает в трубку. Отражение в зеркале выглядит озлобленным и взъерошенным. Он снова зажат со всех сторон. Против авторитета отца, кормильца семьи, не попрешь.

– Ладно, запиши меня на этот курс, если это действительно так важно.

Скорее всего, его фамилия уже давно в бланке на запись.

– Отлично. Спасибо, милый, что относишься к маме с пониманием…

– Обращайся.

– К концу месяца мы с папой что-нибудь организуем для твоего дня рождения, поэтому веди себя хорошо с бабушкой и подружись с кем-нибудь.

– Как скажешь. – Денис чувствует, что устал от материнского щебета. – Ма, меня на ужин уже зовут.

– Удачи, милый. Еще созвонимся.

* * *

Природа в этом захудалом поселке, пожалуй, единственный плюс. В больших городах, где новостройки сплошняком, воздух спертый и неприятный. А тут, среди полей и леса, дышится свободно.

Речка, в устье которой стоит Ручейный, мутновато-зеленая, скисшая от сильной жары. Запах ила, доносящийся с берега, Денис не переносит на дух. Выше русло изгибается в сторону подлеска. Там, по словам Кати, из молодежи никто не купается, много стекла и коряг. А кто сказал, что Денис планирует купаться? Он и плавать-то не умеет. И дай Бог, никогда не научится.

Светлана Николаевна, знакомая семьи и психолог Дениса, поощряет имплозивную терапию: она советует ему чаще смотреть страху в лицо, делать фотографии, чтобы фиксировать этапы борьбы с фобией.

Навык фотографирования, приобретенный еще в школе, сейчас очень кстати. Закат над рекой пылает красным заревом. Денис держится от берега на расстоянии, опасливо поглядывая на жирные шапки тины. Много ли в этом месте утопленников за год?

Он боится, к чему могут привести эти мысли, так что достает из кармана блистер с успокоительным. Кажется, люди называют подобное привыканием, ему все равно. Если таблетки помогут не свалиться в приступе нахлынувшего ужаса, значит, ничего страшного. Покрутившись у берега и так и этак, Денис решает разбавить фотосессию перекусом. Наверное, бутерброды, приготовленные Катюшкой, уже промокли от майонеза. Жесткая осока колышется от ветра и приятно щекочет лодыжки; где-то в траве стрекочут кузнечики. Денис жует быстро – больно кусают комары и мошка лезет в уши.

Неожиданно позади раздается хруст веток, и кто-то грузно садится рядом, широко разведя ноги. Денис, чуть не подавившись бутербродом, выпучивает глаза.

Какой-то черноволосый юноша с раскосыми узкими глазами приветствует его скучающим голосом:

– Вечер добрый. Чего, сидишь?

– Сижу. – Денис моргает пару раз по-дурацки. – А ты…

– Мурат Котов. – Чужая ладонь протянута для рукопожатия. – Тебе хоть семнадцать будет? Выглядишь так, будто от предков шкеришься.

– Мне девятнадцать почти. – Денис цедит это сквозь зубы. – А тебе, что, на днях сорокет стукнул?

Мурат беззвучно смеется. В уголках его губ появляются симпатичные впадинки. Действительно, на кота похож.

– Двадцать один мне. – Он принимается агрессивно хлопать по своим карманам. – Извиняюсь, что нарушил… твое единение с природой. Я сюда тоже прихожу.

Денис смотрит на упаковку сигарет в его руке. Мурат замечает этот взгляд:

– Не угощаю. Я жмот.

– Я и не курю, – Денис пожимает плечами. – Ты местный?

– Ага. Тебя вот впервые вижу. Гостишь у кого-то?

– Скорее, отбываю срок, – в ответ беззлобная усмешка. – Римма Аркадьевна Царева – моя бабушка.

– О, сочувствую. Страшная женщина. – Улыбка Мурата напряженная, словно ему с трудом дается дружелюбие. – Не любит болтливых, а еще сильнее не любит тех, кто ворует ее яблоки.

Денис не понимает, о каких яблоках речь, ведь у бабули в избытке одни огурцы. Только он собирается это спросить, как Мурат скрючивается от сухого кашля.

– Блин, все норм? – Денис позволяет себе немного похлопать по чужой спине. – Выглядишь совсем хреново.

Мурату эта вежливая забота не по нраву:

– Убери руку. Глотка просто сухая.

– Не кури, если не умеешь. Курить сейчас вообще не круто, знаешь.

– Сегодня мне можно. – Мурат упрямо берет новую сигарету из пачки.

Денису отчего-то страсть как хочется поспорить:

– Бро, можно не значит нужно.

Мурат на корню пресекает его желание выпендриться, когда резко выдыхает клуб белого дыма ему прямо в лицо.

– Какой еще бро, а? Это не твое дело.

Денис откашливается и отсаживается подальше. Вот же…

– Не очень-то и хотелось. Мне вообще все равно.

– Правильный ответ.

Ну и язва этот Мурат.

Бутерброды все промокли, и есть уже не хочется. Похоже, разговор окончен и ловить больше нечего. Мурашки ползут по ногам от ветерка с реки; вечер становится прохладным. Что-то Денис засиделся.

Мурат почти не шевелится, только медленно затягивается и медленно выдыхает, а в остальном – настоящая статуя. Ему удобно думать, что рядом с ним никого нет.

Денис опускает взгляд на чужие ладони и замечает, какие они маленькие. Руки Мурата легко спутать с девчоночьими – они аккуратные и изящные, как у художника или пианиста. Но вместе с этим Мурат держит между указательным и средним пальцами дешманскую сигарету. Почему-то это совсем не сочетается. Денис думает, что такие руки созданы для искусства, а не для неспешного самоуничтожения.

– Я, наверное, пойду. Спокойной ночи.

Мурат без интереса кивает в ответ.

* * *

Ужин начинается поздно. Бабуля, как обычно, сидит в мягком кресле, нацепив очки с толстыми стеклами, и смотрит «Кривое зеркало». Невестка приносит ей столик с едой и больше не беспокоит. Остальные ужинают на кухне. На речке Денис лишь раззадорил свой аппетит бутербродами, а когда Катя ставит перед ним поджаристую картошку, обильно сдобренную кусочками масла, живот от радости громко бурчит.

Денису очень нравится сидеть вместе за одним столом; даже когда бабушка ужинает вместе с ним – все равно нравится. С веснушчатой Катюшкой приятно проводить время, она улыбчивая и добрая. А бабушка, несмотря на колкость и вечное ворчание, всегда оставляет внуку самое вкусное и не пускает из-за стола, пока все тарелки не будут пустые.

В первый день в Ручейном Денис удивлялся этой семейной сплоченности. С родителями совсем не так. Денис вместе с ними редко ужинает, обычно разогревает уже приготовленное и ест у себя в комнате в компании интернета и конспектов.

Если так уютно есть втроем, то интересно, каково это, когда дома дядя и дедушка? Жаль, не выяснить: Денис вернется в город раньше, чем приедет дедушка. Про дядю и думать нечего, закончит службу только через полгода.

– Хорошо погулял? – Добрая Катя всегда что-нибудь спрашивает. Так выражает свое участие.

– Да, встретил кое-кого на берегу. – Денис жует горячую картошку, накладывая себе в блюдечко соленую рыбу с луком.

– Ой, Славку Банина, да? Он частенько в тех местах рыбачит.

– Не, – Денис отрицательно качает головой. – Это был… э-э-э, Мурат вроде? Котов. А что за Славка?

Катя игнорирует его последний вопрос:

– Мурат?

– Да. Он представился так, а еще чертовски напугал меня. Не думаю, что мы подружимся.

– Славу застать там куда проще, чем Мурата. – Катя задумчиво подпирает круглую щеку рукой. – До чего странно… Знаешь, Мурат – особенный мальчик, мало кем интересуется.

– А, то есть это теперь так называется? – Денис кривит рот. – По мне, он зазнавшаяся недотрога. И курит как школота.

– Он что, тебя чем-то обидел?

– Просто говорю, что вижу. Он равнодушный, с ним каши не сваришь.

Одним только присутствием там, на реке, Мурат испортил Денису все настроение. Не хотелось бы однажды пересечься с ним где-нибудь в темном переулке. Подобное пугает.

– Не удивлена. – Катя ерзает на месте. – Злые языки любят его хаять.

– И что говорят? – Честно, Денису нисколечки не интересно, просто беседу неплохо бы поддержать.

– Не буду пересказывать тебе гнусные сплетни старух с моей работы. Скажу только, что сестренка у Мурата настоящее золото, талантливая кнопка. Ладно, ешь, а то остынет.

Катя работает в детском саду воспитателем и страсть как любит детей. Денис уверен, в будущем из ее выйдет супермама.

– Кстати, что там насчет Славы Банина?

Катя кивает и начинает рассказывать.

Славка известен в Ручейном как работящий парень с золотыми руками и характером весельчака. В старших классах он был капитаном футбольной команды. Кроме того, выступал на школьной сцене вместе с Толей Смирновым, местным волейболистом. Со слов Кати, когда команда Славки выходила на стадион, все вокруг глохли от девчачьего визга.

Сейчас Слава и Толя приезжают в Ручейный только на лето. Оба они поступили в один университет и пытаются сделать спортивную карьеру уже в большом городе. Слава, как всегда, инициатор каких-нибудь молодежных забав или посиделок. То и дело устраивает междусобойчики у костра с песнями под гитару.

Катя вводит Дениса в курс дела с заметным удовольствием. Похоже, она далеко не против их дружбы в будущем.

– Частенько вижу его у реки. Ходит вместе со своим дедом на рыбалку. Он всегда вежлив с Риммой Аркадьевной. Еще до твоего приезда, когда бабушку увезли в больницу, он приходил ко мне с рыбным пирогом, просил передать, когда пойду ее навестить. Стоит ли упоминать – твоя бабушка его очень любит.

– Кого люблю? – раздается сзади. Бабушка ставит в раковину грязную тарелку. Видимо, песенная программа по телевизору уже закончилась.

– Славу Банина, Римма Аркадьевна, – Катя улыбается свекрови, принимаясь за мытье посуды.

Денис стоит рядом и услужливо вытирает мокрые кружки и тарелки.

– А, автомойщик, – бабушка кивает. – Гожий, гожий.

– Вообще-то не автомойщик, – исправляет Катя, когда бабушка уходит, – а заправщик. Он сейчас работает на заправке. Вместе с Муратом.

– Никогда бы не подумал, что такой, как Мурат, может работать на заправке. – Денис действительно удивляется, но время позднее, и все мысли быстро уползают, уступая место сонливости.

– Потому что безучастный?

Денис широко зевает.

– Не. Его руки не для такой работы.

Взгляд

Денис медленно шагает по раскаленному тротуару вдоль жилых домов. Даже в тени деревьев вязкий воздух душит, а на лбу выступают капли пота. У Кати смена до вечера, а это значит, что сегодня Дениса полноправно эксплуатирует бабушка. Именно она заставила ковылять до продуктового, всучив длинный список покупок. Только вот незадача – Денис понятия не имеет, где находится ближайший магазин.

– Язык и до Киева доведет, – бубнит он себе под нос, когда видит впереди высокого человека в просторной белой рубашке.

Незнакомец с кем-то увлеченно говорит по телефону, и прерывать его не хочется. Денис незаметно подстраивается под чужой шаг и близко не подходит.

– Ты же знаешь моего отца. – Голос негромкий, но слышно отлично. – Нет, вообще не вариант. На барже? Ты совсем ку-ку? Это же загашник.

Денис всеми силами старается не обращать внимания на разговор, который для его ушей не предназначается. Постепенно становится как-то стремно. Флегматичный подсчет черепиц на ближайших крышах не помогает отвлечься.

– В таком случае я хэзэ. – Парень раздраженно чешет затылок. – Мое предложение в силе до завтра… Нет? Ну, значит, жди выпускного. Все, мне некогда… Все, отключаюсь.

Звук сброса вызова. Денис делает свой шаг более шаркающим и быстрым.

– Извиняюсь. – От его голоса незнакомец вздрагивает. – Где у вас тут продуктовый?

– Привет? – Улыбка в ответ немного рассеянная, но располагающая. – Тут рядом. Нам как раз по пути.

– Денис Царев. Можно Дэн. – Вежливое рукопожатие. – Я здесь недавно. Дома сычую, почти никуда не хожу.

– Кирилл Пегов. Или просто Кир. Здесь невозможно потеряться. Пошли вместе.

Денис не может перестать думать о том, какой Кирилл высокий: чтобы заглянуть ему в лицо, приходится задрать собственный подбородок. К слову, это лицо достаточно смазливое для такого захолустья. Обычная летняя рубашка, заправленная за пояс бридж, смотрится на Кирилле как на модели. В нем, кажется, воплотились все женские предпочтения, начиная с миндалевидных голубых глаз и заканчивая стройными ногами. Лощеный, с идеальной укладкой и в тщательно выглаженной одежде, Кирилл весь сияет дружелюбием. Его внешний вид хоть и режет глаза своей педантичностью, все равно каким-то чудом располагает к себе.

– Откуда будешь? – интересуется новый приятель, когда оба останавливаются перед пешеходкой.

– Новосибирск. Приехал вот на каникулы. А ты?

– А я местный, но скоро уеду поступать. – Кирилл вытирает пот над верхней губой. – Тебя каким ветром сюда занесло?

– Хороший вопрос. – Они идут на зеленый, разгоняя зной вокруг себя размашистыми шагами. – Планируешь, как и все, тоже в Новосиб двинуть?

Кирилл смущенно улыбается:

– Я давно о Москве мечтаю. Не знаю, получится ли.

Весь оставшийся путь они продолжают трепаться о банальных вещах: учебе и откровенно скучном лете. Денис находит Кирилла хорошим собеседником: он умеет слушать, активно участвует в разговоре, ярко жестикулирует и забавно шутит. Такое внимание со стороны местного красавчика почему-то льстит. Как позже выясняется, хорошая внешность – не единственное преимущество Кирилла. Парень он далеко не глупый и активный в делах школы, являлся старостой своего класса на протяжении трех лет. О школьных заслугах он скромно умалчивает, но что-то подсказывает – грамот и дипломов у него достаточно, чтобы претендовать на место в престижном ВУЗе.

Магазин оказывается не так далеко от дома, как думалось. Дверь звякает медным колокольчиком. Сбоку у кассы знакомый голос приветствует вошедших.

– О. – Денис с удивлением поднимает ладонь в знак приветствия.

Мурат за кассой заметно хмурится.

Он ведь на заправке работает, разве нет?

Кирилл скрывается в отделе бытовой химии, даже не удостоив кассира взглядом. Они местные, точно друг друга знают, но Денис видит в черных раскосых глазах Мурата неприкрытую угрозу, а во внешне спокойном лице Кирилла – явное пренебрежение. Любопытно.

– Вы, что ли, знакомы? – Кирилл спрашивает это, когда Денис силится выкатить тележку. – Я про Мурата.

– Да не, просто пересеклись один раз… Блин, выкатывайся давай…

– Ты сейчас ее сломаешь. – Кирилл бескомпромиссно пихает Денису в руки пластмассовую корзину. – Пошли уже, а то проход загораживаешь.

Когда приходит время выкладывать продукты на кассовую ленту, все нутро сжимается от неприятного выжидающего взгляда Мурата.

– А?

– Говорю, пакет брать будешь? – В этом голосе сквозит что-то колючее.

– Два надо.

Видимо, обида после того холодного разговора на реке медленно набирает обороты. На скулах Дениса играют желваки. Мурат умеет уязвлять одним своим присутствием.

Пока тот пробивает товар, Денис втихушку за ним наблюдает. Здесь, под белым светом ламп, лицо Мурата видится немного под другим углом. У Дениса язык не повернется назвать его красивым, когда есть Кирилл, но что-то необычное все же ощущается в этой темной, смуглой внешности. От Мурата пахнет потом и жасмином.

– Картой? – Денис снова встречается с ним взглядом и зависает.

– Нет, наличными. – Черт, черт, черт, прекрати так глазеть.

– Три шестьсот. – Мурат смотрит с вызовом, будто что-то для себя уже решил.

Пока он роется в кассе, отсчитывая сдачу, Денис буднично спрашивает:

– Ты здесь постоянно работаешь?

– Два раза в неделю. – Снова глаза в глаза и улыбочка такая, будто до дома Денису живым не дойти.

Не стоило спрашивать о работе. Оригинал, ничего не скажешь. И этот придурок тоже хорош. Мог бы и поддержать разговор, язык бы не отсох! И мог бы не смотреть так, будто Денис собственной персоной щенков за этим самым магазином топит.

– Капец ты на изюм похож. – Кирилл, что все это время стоял снаружи, хохочет. Его голубые глаза сощурены в подозрении, а поза напряженная. Он устал ждать на жаре.

Они отправляются вдоль живой изгороди под звуки кузнечиков.

– Котов совсем бревно какое-то, – ворчит Денис по пути.

– А ты хочешь с ним подружиться?

– Как бы… ну да, почему нет?

Не то чтобы Мурат интересовал его в плане «мир-дружба-жвачка» – Денис, в конце концов, далеко не мальчик, понимает, что дружбы с тем, кому это нафиг не сдалось, не получится, но… поболтать как-нибудь было бы неплохо. Мурат похож на человека, которому есть что рассказать. А захочет ли – это другой вопрос.

– Ммм, – Кирилл задумчиво улыбается. – Я заметил, как ты на него пялил.

– Как?

– Как девчонка – вот как.

Кузнечики отчего-то стрекочут еще громче. Лицо Дениса покрывается испариной.

– Пф, бред несешь. Ты вот с ним вообще не поздоровался.

– Мурат, – неловкая пауза, – не тот человек, с кем можно спокойно общаться. Я не здороваюсь с ним. С ним вообще мало кто здоровается.

Вот те раз.

– Почему? На дурачка вроде не похож.

– И на гомосека тоже. Понимаешь? – Ответ Кирилла стрелой прошивает Дениса насквозь. Значит, об этом тогда отказывалась говорить Катя? – Поэтому, Дэн, будь осторожен. Мало ли.

Мимо проезжает микроавтобус, и тело обдает новой волной из жара и пыли. Денис щурится и кусает щеку изнутри.

«Мало ли…»

– Пруфы есть?

– Весь поселок в курсе. Он у нас почти знаменитость.

– Что, каждого второго домогается или как? – Денис нервно хихикает.

Кирилл отрицательно качает головой.

– Не. Говорят, Котов еще в школе втюрился в одного… футболиста. В общем, плохо все кончилось.

– Избили, да?

– И это тоже. – Кирилл заметно нервничает. – Тогда вся школа на ушах стояла. Шум был – кошмар.

– Ну еще бы. Живой настоящий гей – где еще такого увидишь? – Денис хочет, чтобы это прозвучало не так издевательски, но… почему звучит именно так?

Потому что Мурата вдруг становится жалко.

– Даже не в этом дело. – Кирилл внезапно суровеет, и Денис четко представляет его в роли старосты, толкающего речь в актовом зале. – Он только с виду такой тихоня. Котов ужасный человек. Поверь, таких лицемеров еще поискать надо. Не связывайся с ним, Дэн, не порти себе жизнь.

«Интересно девки пляшут».

– Окей-окей. – Денис поднял бы руки в примирительном жесте, но те заняты пакетами. – А что стало с тем футболистом? Ну, в которого…

– А. Славка-то…

В этот момент Денис немного стопорится. Человек, о котором он наслышан, – любимчик Катюшки, местный заводила, мечта всех школьниц, – кажется кем угодно, но не геем.

– …Он избежал участи Мурата. Он же не виноват в том, что какой-то ненормальный втрескался в него. – Кирилл заботливо хлопает Дениса по плечу. – Мне, наверное, не стоило об этом говорить. Еще подумаешь, что я сплетник.

– Я не собираюсь вникать в эту кашу, так что все хорошо.

Кирилл молча кивает и виновато поджимает губы. Он, очевидно, жалеет, что поднял эту тему. В конце концов, Денису не обязательно знать такие подробности о Мурате.

– Кстати, обменяемся номерами? – Кирилл спешит реабилитироваться.

Денис соглашается и просит самостоятельно достать смартфон из кармана и забить новый контакт.

У перекрестка они останавливаются. Здесь нужно разойтись. Денис благодарит нового друга за занимательный треп, затем Кирилл, пообещав встретиться как-нибудь еще, пружинистым шагом заворачивает за поворот.

Разговор с ним отпечатывается внутри зудящим беспокойством и назойливым любопытством. Казалось бы, плевать, какие сплетни ходят в этом богом забытом месте. Однако личность Мурата привлекает своей скандальностью. Денис видит, Мурат достаточно надменен для изгоя. Кир, явно затаивший на него какую-то обиду, лишь подогрел разгоревшийся интерес… да и, откровенно говоря, староста не особо похож на прожженного гомофоба.

И Слава Банин… все ли из сказанного Кириллом правда? По словам Кати, тот коротает дни на заправке вместе с Муратом. Значит ли это, что они друзья? Или они работают вместе случайно?

Стоит, наверное, спросить Катю подробнее.

Ночь

Еще в магазине Денис слышал о штормовом предупреждении. Теперь все новостные каналы трещат о предстоящем ливне. Денис с облегчением вздыхает. Природа избавит его от необходимости поливать бесконечные грядки. В конце концов, такая жара должна рано или поздно окупиться.

– Ба? – Он шинкует ядреный лук, давясь слезами.

Рядом булькает ароматный борщ. Бабушка караулит у сковороды, чтобы говядина не подгорела. Она молча ждет, когда Денис озвучит свой вопрос.

– У вас с дедушкой когда-нибудь росла яблоня? – Он хотел спросить об этом еще в тот вечер, когда впервые встретился с Муратом, но как-то к слову не пришлось.

– Посмотри в окно. Видишь деревянный стол?

– Под навесом? Да, вижу. – Там, среди кучи горшков для рассады, громоздится ненавистная бочка с навозом.

– Стол на пеньках стоит. Яблонь давно уж нет. Лук.

Денис немедленно спускает измельченную луковицу в сковороду.

– А у тебя яблоки хоть раз воровали? – Например, Мурат. Нетрудно представить его мелким сорванцом с рассеченными коленками и беззубым красным ртом.

Бабуля зло бурчит себе под нос:

– Воровали. Каждый день воровали. Управы на них не было. Ветки ломали, пакостники безмозглые. Обдирали деревья как липку. Только один раз с дедом на сидр насобирали, и то половину докупать пришлось. Сопливые негодники

– Дедушка их поэтому срубил?

– Твой дед срубил стол.

– В смысле? – Денис хмурит лоб.

Бабушка смотрит на него как на дурачка. Из ванной раздается писк стиральной машины.

– В коромысле. За плитой следи, пойду вещи выну.

Масло в сковороде шумно щелкает и попадает на ладонь жгучей дробью.

Вечером, когда разыгрывается ветер и набухают тучи, с работы возвращается Катюшка. Денис расспрашивает ее о Мурате и Славе. О взаимоотношениях этих двоих она знает мало. Однако Толя Смирнов, тот самый собрат Славы по музыке, приходится Мурату другом детства. По словам Кати, семья Котовых и семья Смирновых до сих пор тесно общаются. Возможно, с Муратом также близок и Слава. Вопрос лишь в том, верны ли слухи о Мурате, так любезно предоставленные Киром?

Денис принюхивается к своей чистой пижаме и улавливает запах жасмина. Так ненавязчиво и легко пах Мурат, когда рассчитывал Дениса у кассы. Хорошо запомнилось, какая у Мурата была влажная от духоты шея. Если бы тогда Денис наклонился к нему поближе, то утонул бы в этом запахе. Если бы тогда он наклонился поближе, то совершенно точно получил бы по лицу.

Смартфон неожиданно пиликает.

Кир:

Дэн, закрой на ночь окна, будет сильная буря

Денис по-доброму усмехается и отправляет в ответ смайлик, но сообщение обрабатывается долго. Все же Кирилл занятный человек. Наверное, в друзьях у него недостатка нет, как и в девчонках. У такого красавчика просто обязана быть девчонка. Денис представляет рядом с ним миниатюрную куколку с такими же голубыми глазами и улыбчивым ртом. На свиданиях они едят мороженное с розовой крошкой, а на праздники дарят друг другу парные украшения. Прелесть.

Денис зарывается в одеяло с головой и быстро засыпает. Однако не проходит и часа, как он вскакивает от грома. Прикроватная лампа опасно мигает, и Денис спешит ее выключить. За окном – настоящий хаос. Угольно-черное небо трещит и громыхает в паутине белых и желтых молний. Ветер гнет деревья со страшной силой, вырывает клочья живой изгороди. Косой ливень, похожий на стеклянные бусы, барабанит по крыше.

Сквозь серую стену дождя, шлепая по лужам, бежит какой-то безумец. Денис узнает в нем Мурата. О погоде говорили с самого утра, его могли отпустить с работы пораньше. Да и что ему самому мешало переждать бурю под крышей магазина? Сначала неуклюжие затяжки на берегу реки, теперь вот экстремальный забег под вспышками молний. Что за маниакальная потребность в самоуничтожении?

Денис возвращается обратно под одеяло. Комната вспыхивает частыми всполохами с улицы. Дождь растекается по окнам ручьями. Где-то там вверху набухшая чернота шумно злится и рокочет. Денис постепенно погружается в сон под мерное тиканье настенных часов.

Рядом словно что-то звонко разбивается, проливается на пол. Он мгновенно поднимается на локтях, осоловело оглядываясь вокруг. Пол сухой, никакого разбитого стекла, и окно невредимо.

Плеск воды, льющейся с желоба, с каждой секундой становится все отчетливей, перекрывая даже рокот грома. Невидимая вода стекает со стен на пол, булькая и пузырясь. Грудь сдавливает бетонной плитой. Денис, обняв себя за колени, глубоко дышит, стараясь успокоиться. Перед глазами пляшут желтые огоньки, а во рту чувствуется неприятный привкус ромашкового мыла.

«Так, без паники, окей?»

Это всего-то звук. Стоит убрать источник шума, и жизнь прекрасна. Но, зарывшись в одеяло, Денис мало того, что все слышит, он еще усиленно потеет. Вода между тем журчит уже у самой кровати. Он раскачивается из стороны в сторону, точно неваляшка. Внутри его живота все коченеет, намертво прирастает к стенкам. Мышцы дубеют, натягиваются.

Психолог Светлана Николаевна говорила дышать и стараться абстрагироваться. Она запретила прием таблеток на лето. Но блистер лежит совсем рядом, на тумбочке. Протяни руку, и ночь пройдет без глюков.

Нет, нельзя. Ведь там, у реки, он уже съел одну фактически без причины, просто ради подстраховки. Это всего лишь ломка. Все пройдет, только подождать, потерпеть, и можно жить дальше.

До следующей панической атаки.

Родители отправили Дениса сюда по прямой наводке Светланы Николаевны. Помощь бабушке – удобно подвернувшийся случай. Они лечили его, он же упирался ногами и руками, пил успокоительные и на месяцы забывал, что такое ужас.

Сейчас Денис захлебывается слезами и хнычет от безнадеги. Бомба замедленного действия в его голове рванула совсем не вовремя. Когда под одеялом становится жарко, как в бане, он осторожно высовывается наружу. На секунду ему кажется, что комната превращается в грязный канал, а стены разбухают от влаги. Он хочет закричать, но зажимает рот рукой.

Тем временем за окном ливень сменяется слабым дождиком. Больше не сверкает, не громыхает. Денис до дрожи в ногах рад, что плеск наконец стих в его ушах. В слепом желании врасти в матрас он весь сжимается в комочек, обняв подушку между ног. От беспокойного сна простыни сбиваются в мятый ком. Денис видит ухоженные женские руки, которые давят на его плечи, и слышит голос на грани истерики. Он задыхается во сне, а неизвестная женщина плачет и целует его в висок, прижимая к груди гладкими белыми руками.

И чертово мыло с запахом ромашки во рту, ушах, носу.

* * *

Следующим утром он встает с постели точно зомби. Во время умывания его рвет на ободок унитаза. Башню начинает срывать даже от звуков душа, но таблетки в очередной раз все решают. До чего омерзительная зависимость.

– Мама. – Денис редко называет ее так, довольствуясь сокращенным «ма». Скулеж в трубку не входил в его планы. Он бы согласился чувствовать себя слегка хворым, но уж точно не жалким.

– Милый. – Она все понимает с полуслова. Голос в трубке спокойный, но Денис знает, что мать тщательно выбирает интонацию. Не хочет навредить ему лишним беспокойством.

– Мама, я хочу уехать домой. – Желательно прямо сейчас, и класть он хотел на завтрак, сменную одежду и влажные волосы.

– Сынок, мы ведь уже говорили об этом. – Тогда Денис, как истинно городской житель, жаловался ей, что поселок его угробит.

– На утренний рейс я успеваю, только деньги отправь на билет. – Не просьба, отчаянная мольба. Он даже готов смириться с навязчивой инициативностью матери в обустройстве его жизни, лишь бы только свалить отсюда.

– Ты обещал, что потерпишь.

– Терпеть уже нет сил. – Он внезапно повышает тон. – Я очень. Сильно. Хочу. Домой.

– Будь добр, успокойся. Вдох-выдох, хорошо? Не хватало еще, чтобы бабушка услышала.

О да, бабуля явно не обрадуется тому факту, что ее внук припадочный.

– Я хочу… я не… блин, я не могу уже. – Он начинает дышать.

– Все хорошо, сынок. – Мама старается звучать убедительно, но ее объятий катастрофически не хватает.

– Нет, все плохо. Мне плохо. Я не спал всю ночь. Мне опять снилось… всякое.

– Ты ведь лечишься, а это всегда неприятно. Просто подожди немного…

– Сколько? – Неужели все лето?

– Это зависит от тебя, милый.

Денис вытирает мокрые глаза, раздумывая над тем, в какую щель засунуть оставшиеся таблетки, чтобы потом напрочь про них забыть. Смыть в унитаз, и дело с концом, но это слишком радикально, он боится.

– Ты ведь ничего не принимаешь? – Вопрос прямой как рельсы.

– Н-нет. – И ложь как панацея.

– Я верю тебе. И папа верит. Ты ведь у меня сильный малыш, обязательно выкарабкаешься. – Мама улыбается в трубку, он чувствуется. Денису становится еще гаже. – Мы ждем тебя. И Юрок, конечно, тоже.

– Спасибо, ма. – С трудом выдавив из себя ответ, Денис вешает трубку.

На что он вообще надеялся? Идеальный мир матери не приемлет рядом бесхребетного нытика, живущего от приступа до приступа. Денис обязан держаться, ведь родители вложили в его лечение достаточно сил и средств. Чувство беспомощности – его базовая установка, крепкая основа для рефлексий. Виновник всех проблем только он один. Денису страшно спасать себя, поэтому его спасают другие.

Он устал, но день начался, и Катюшка с бабушкой уже ждут его к завтраку. Сидеть за одним столом теперь просто невыносимо. Бабушка будет рада избавиться от него, когда все узнает. А Катя… она пожалеет его, а от этого еще тошнее.

– Ты почему не ешь? – Денис поднимает глаза на Катю: та глядит выжидающе. – Невкусно?

Он без особого желания ковыряется ложкой в молочном супе и ничего не отвечает. Бабушка наливает ему кваса в кружку. Смешную кружку с кошачьей мордочкой. Денис с больным остервенением таращится в тарелку. Вся эта семейная участливость начинает раздражать.

– У тебя запор, что ли? – бабушка спрашивает на полном серьезе. – Лицо попроще сделай, а то как у деда нашего, когда хурмы объестся.

Катя прыскает со смеху. Денис с силой сжимает челюсти.

– Нехорошо мне. Продуло, наверное.

Бабушка в ответ ворчит что-то про окно в его комнате, которое в дождь нужно обязательно закрывать. Катя с долей беспокойства наблюдает за его вялыми попытками позавтракать.

– Долой хандру, Дениска, – говорит она, пододвинув к нему вазочку с вареньем. – Наедайся, сегодня много дел. У тебя же нет температуры?

– Нету.

Как и желания что-либо делать сегодня. Есть только апатия и равнодушие ко всему происходящему за столом. Гребаная дыра.

– Это хорошо, – Катя кивает. – Будешь помогать мне на кухне.

Позже, когда бабушка уходит к себе, она достает из холодильника свежую смородину. На столе уже лежит все для приготовления слоеного теста.

– Сегодня в эфире кулинарное шоу? – Денис съедает пару ягодок. Бабуля на днях заставила его собрать целый бидон под прицельными атаками слепней.

– Надо выварить, пока не испортилось. Любишь булочки с джемом? А кисель? Достань, будь добр, кастрюлю и налей воды.

Денис послушно включает плиту, вода в кастрюльке тихо шипит. Катя тем временем, убрав рыжие косы под платок, начинает наводить тесто.

– Это для Елены Ануровны, – продолжает, пыхтя. – Живет на соседней улице. Сегодня ночью у нее случился приступ астмы. Отнесешь ей угощение и справишься о здоровье. Передашь привет от меня, заодно и познакомишься.

– Обязательно идти мне? Может, сходишь одна? Бабушка сказала, что я смахиваю на страдающего деда. Не слишком приятное зрелище для больной женщины, не думаешь?

– Дениска, ты ведь из дома совсем редко выходишь. Так и лето все пролетит – не заметишь.

– Если мое затворничество хоть как-то сократит мне срок здесь, я с радостью, блин, замуруюсь в погребе.

Когда Катя замирает и поднимает на него обиженный взгляд, Денис понимает, что ляпнул лишнего.

– То есть… я, в общем, ничего такого не имел в виду, – мямлит он, попутно спуская часть ягод в кипящую воду. Стыд не позволяет ему посмотреть на Катю в ответ.

– Тебе что, так плохо с нами? – Та поворачивается к нему спиной. Раздается сначала мягкий «шмяк», затем царапающий звук металла о стекло. Она быстро взбивает яйца вилкой. – Это понятно, что тебе непривычно. Столько лет в городе прожить, и тут вдруг на все каникулы в Ручейный.

Денис хочет исправить, мол, это не первое его появление здесь, он уже гостил у бабушки в детстве, но решает не усугублять положение.

– В любом случае, – Катя выдерживает напряженную паузу, – прости, что требуем от тебя слишком многого. Ты очень чувствительный мальчик, я это вижу. Бабушка непростой человек, привыкнуть к ней сложно, а я… наверное, вечно не в свое дело лезу.

Денис отвечает мгновенно:

– Неправда. Не обесценивай свою доброту. Это мне язык за зубами держать надо. Ты классная и вообще мне как старшая сестра. С тобой я поговорить могу, когда я в этом по-настоящему нуждаюсь.

Она поворачивается к нему лицом. Веснушчатым и симпатичным, но искаженным сожалением лицом. Дениса одолевает лютая ненависть к себе. Его раздражает это тупое желание рассказать Кате все как есть: и про фобию, и про таблетки. Но незачем водружать ношу ненужной ответственности на плечи другого человека.

Катя и Денис одновременно вздрагивают, когда плита резко принимается шипеть. Булькающий кисель расплескивается через края кастрюли. Катя быстро выключает конфорку и возвращается к тесту. Денис старается быть участливым, несмотря на общую ситуацию. Никто больше не заикается об этом неприятном эпизоде. Катя ведет себя ненавязчиво, интерес Дениса к готовке (пусть и натянутый) ее радует.

– Елена Ануровна – это твоя знакомая? – Должен же Денис знать, ради кого так старается. Пожалуй, даже в детском саду он не лепил из теста с подобным усердием.

– Мы когда-то работали вместе. Хорошая женщина.

– Катюша. – Денис улыбается. – Вот о ком ни спроси, все у тебя хорошие. Даже печально известный в ваших местах Мурат у тебя особенный мальчик.

Она отвечает с укором:

– Кто-то уже насплетничал, да? Только в гостях не вздумай ляпнуть.

Денис мгновенно тушуется:

– Да я краем уха слышал. И не дурак я. Все понимаю.

– Ничего ты не понимаешь, глупый. При Елене лишнего не болтай, поздоровайся, пожелай скорого выздоровления и уходи. Договорились?

– Так точно. – Денис подмигивает в ответ, но выходит по-смешному нелепо. Катя тихонько смеется и щиплет его за ребра. – Скажи, а эта Елена… она вообще кто?

– Елена Ануровна Котова когда-то преподавала в садике танцы. Она мама Мурата.

Вот же черт.

Мила

Он глубоко дышит влажным после дождя воздухом, двигаясь по мокрому асфальту на соседнюю улицу. Небо в серых рваных облаках, будто в синяках. Прохладно, но к вечеру опять обещают жару.

Денис чувствует под ребрами нарастающий страх – а вдруг Мурат не на работе? Ведь придется снова смотреть в эти острые, прошивающие насквозь глаза. Совершенно точно, что разговор с ним приведет к тому, что самооценка Дениса быстро просядет под тяжестью язвительности. Идея подружиться с Муратом уже не кажется такой заманчивой, как прежде. После этой штормовой ночи Котов перестал быть для Дениса таинственным недотрогой. Тот имеет право быть замкнутым и грубоватым. Он бежал сквозь ветер и косой дождь, не потому что ему моча в голову ударила. Этому была весьма конкретная причина, и Денис, будучи вежливым и послушным малым, сейчас идет в гости к Котовым по этой самой причине.

Он понятия не имеет, о чем будет говорить с матерью Мурата, когда вручит ей гостинцы.

Дальше по дороге – уютный парк с парой дюжин пышных деревьев и кустарников. Где-то там сквозь мокрые листья и кривые сучья поблескивает узорчатая лавочка и детские качели громко скрипят под весом шумных детей. Играют в основном мальчики. Немногочисленные девочки кучкуются в стороне, забавляясь игрой в резиночку.

Денис невольно улыбается. Он помнит из своего детства немного, а воспоминания о Ручейном и вовсе ограничиваются парочкой эпизодов. Помнит, как стоял перед дядей-фотографом в пухлой синтепоновой куртке и ревел. Отец с матерью тогда умилялись, а он на камеру светил своими соплями и беззубым ртом. А о случае на треклятой реке хотелось бы забыть. Он с семи лет хранит внутри те мерзкие ощущения, которые впоследствии переросли в полноценную фобию.

Где-то впереди у деревьев раздается дружный мальчишеский гогот. Денис быстро идет сквозь парк. Смех становится все более визгливым, можно расслышать в этой мешанине возбужденных голосов какие-то отрывистые фразы.

– Чего жмешься, чукча?

Дениса будто по лицу бьют. Этот режущий голос – по-детски высокий и по-взрослому издевательский.

Группа из нескольких мальчишек толпится у мокрой лавочки: кто-то по-деловому упирает руки в бока, кто-то мерзко хихикает в ладонь, кто-то смотрит в предвкушении и нетерпеливо ерзает на месте. Желание подгадить соединяет их детские лица в одну тошнотворную образину.

– Чего жмешься? – повторяет мальчишка, смотря перед собой.

– Язык проглотила что ли? – вторит другой.

– Да она же с рождения немая!

– От потаскух нормальные и не рождаются.

И снова дружный гогот.

– Эй, Милка!

– Му-у-у, му-у-у!

Они закрывают все происходящее своими недоразвитыми спинами, но среди их ног, обутых в испачканные кроссовки, белеют другие – в неприметных туфельках.

– А правда, что твой чурка-брат извращенец?

– Да правда, правда!

– Скажи что-нибудь, Милка!

– Милка отсталая! – Крайний мальчишка вдруг тянет свои длинные худые руки, затем начинается непонятная возня вперемешку со смехом и гримасами.

От девочки – ни звука.

Денис со злости плюет в траву.

– Эй, шпанье, разбежались! – рявкает он на весь парк, направляясь тараном в сторону малолеток.

Испуганные лица оборачиваются в его сторону. Гадкий мальчишка сжимает волосы девочки в кулаке. Однако когда он понимает, что скоро отхватит звездюлей, отлетает от лавочки точно ошпаренный.

– И чтобы рядом с ней я вас больше не видел, придурки прыщавые!

В ответ раздается издевательский хохот. Дениса поражают эти детская вседозволенность и мальчишеская жажда самоутверждения.

Денис еще некоторое время вглядывается в ненавистные силуэты вдалеке, прежде чем обратить внимание на девочку. Та молча слезает с лавочки, поправив отросшую челку. Хрупкая, с худыми ручками, а ножки совсем как спички. Блестящие волосы заплетены в две жидкие косички. Лицо сердцевидное с равнодушными блестящими глазами. На вид ей не больше семи.

– Нигде не поранилась? – Денис плавно садится рядом, снимая свою мастерку. Девочка испуганно глядит на него, отшатываясь назад и сжимая кулачки.

– Все хорошо, я тебя не обижу, – он примирительно поднимает ладони вверх. Денис сам нехило так трусит. Его опыт в общении с детьми ограничивается взаимными тумаками с малолетним сыном маминой подруги. – Не переживай, те идиоты тебя больше не тронут. – Он улыбается располагающе, надеясь не спугнуть. Вдруг этой девочке нужна помощь? – Давай я накину на тебя кофту, и ты скажешь, где живешь?

Девочка с подозрением прищуривает глаза, морщит нос. Неуверенность читается во всем ее виде.

– Ну что? Мое имя Денис. А твое? – Он протягивает ей руку, оттопырив большой палец.

Та колеблется пару мгновений, но потом пожимает его ладонь своими холодными пальцами. Позволяет застегнуть на себе теплую мастерку, затем без слов ведет его из парка.

Денис вежливо интересуется ее возрастом и фамилией – и получает в ответ полнейший игнор. Он спрашивает, куда она его ведет и дома ли родители, но она снова молчит. Неужели действительно немая?

Когда они замедляют шаг у дома, заросшего зеленью, Денис понимает, о каком брате трепались мальчишки. На синем почтовом ящике значится: «Котовы». Катя упоминала, что у Мурата есть сестра, но в такое совпадение трудно поверить.

Петли громко скрипят. Денис с неприкрытым интересом разглядывает аккуратные клумбы с высоченными стеблями дельфиниума. Цветы растут только вдоль забора, дальше ухоженность не наблюдается: газончик в сорных травах, фасад дома весь в лозах и пышных листьях, сквозь которые виднеются иглистые огурчики.

Девочка придерживает дверь в ожидании, когда Денис, наконец, зайдет внутрь. Он переступает порог с тусклым «Прошу прощения».

Мурат вновь встречает его прохладно, но в этот раз с примесью легкой ошарашенности.

– Привет. – Денис криво улыбается, остро ощущая, что Катины гостинцы здесь никому не нужны, как и он сам.

– Привет. – Мурат отвечает бесцветно и всем своим видом дает понять, что он очень хочет узнать причину такого внезапного визита.

Когда его сестренка проходит мимо, Мурат обеспокоено ловит ее за руки и присаживается рядом с ней, повернувшись к Денису спиной.

– Эй, ты зачем убежала? – Он спрашивает тихо, без тени раздражения, но заметно вымученно. Девочка пожимает плечами, не поднимая взгляда. – Мы же договорились с тобой. Почему ты вредничаешь? А кофта чья?

– Моя, – Денис храбро подает голос, хотя планировал вести себя тише воды ниже травы. – Твоя сестра замерзала… я решил, что ей не помешает моя одежда.

– Вот как? Ты встретил ее по пути?

– В парке. Она сидела на мокрой лавочке. – Про неприятную часть этой встречи лучше умолчать. Мурат сам задает вопросы, нельзя все испортить чрезмерной откровенностью.

– Ты сказала спасибо, Мила? – спрашивает тот.

Происходящее выглядит так… по-особенному. Денис не может поверить, что слышит настоящий голос Мурата, а не сухие вынужденные реплики.

– Неравнодушный человек привел тебя домой, несмотря на свои дела. Кивни ему, моя хорошая, если боишься говорить.

Мила делает пару шагов вперед, быстро дергает Дениса за рукав, затем убегает в коридор, забыв вернув кофту.

– Вообще-то, я шел по делам именно сюда. – Денис невольно улыбается, провожая взглядом девочку. – Так что все нормально. Правда.

Мила пропадает где-то в глубине дома, вместе с ней исчезает тепло в глазах Мурата. Тот снова рассматривает Дениса с долей пренебрежения в плотно сжатых губах. Воздушный замок из абсурдных ожиданий в голове Дениса разметало смерчем действительности. Он спешит, наконец, объяснить свое нежеланное присутствие:

– Я пришел поздороваться с Еленой Ануровной. Принес тут… короче, вот. – Контейнер с булочками протянут Мурату. – Сколько можно таращиться? Это к чаю, а не мышьяк.

Мурат бросает с неприятной усмешкой:

– Проходи уже.

Елена Ануровна сидит на мягкой кованой кровати, опершись спиной о большую подушку, и что-то читает. В ее комнате пахнет лекарствами, которые кучей громоздятся на тумбе рядом. Свидетельство беспокойной ночи.

Мила лежит в ногах матери и гладит двух рыжих котов, пригревшихся на краю пледа.

– Здравствуйте. – Денис неловко топчется на месте. – Меня зовут Царев Денис, я внук Риммы Аркадьевны и…

Женщина перед ним смотрит с вежливой заинтересованностью, слегка приоткрыв рот. Мурат унаследовал от своей матери такой же овал лица и форму глаз.

– …И я пришел пожелать вам скорейшего выздоровления. Катя не смогла проведать вас сама, поэтому отправила меня.

– О, вот оно что. – У Елены Ануровны красивый низкий голос. Она слегка подается вперед, отложив книгу. – Приятно слышать, что Катюша не забыла меня. Расскажешь, как у нее дела? Я уже давно не видела ее.

Денис отвечает, что Катя либо целыми днями на работе, либо помогает бабушке по дому, затем добавляет, что он будет очень рад, если свежие булочки придутся по вкусу.

– Хорошо, я сегодня же попробую. – Елена Ануровна по-доброму улыбается. Зубы у нее ровные, а на щеках играют ямочки. Денис готов поспорить, что у Мурата такая же очаровательная улыбка, когда он не куксится. – Мне очень приятно, что ты и Катюша так внимательны ко мне. Спасибо, что пришел в гости.

Денис, покраснев ушами, еще раз желает скорейшего выздоровления и хочет уже уйти, как:

– Оставайся на чай.

– Чай? – Он хлопает глазами как дурак.

Женщина уверенно кивает:

– Если ты никуда не торопишься. Ты ведь приезжий? Думаю, Мурат будет не против, если ты расскажешь ему о жизни в большом городе…

«Ваш сын будет не против вышвырнуть меня пинком под зад».

– Миланочка тоже любит разные истории. – Елена Ануровна прижимает дочь к себе поближе. – Мила, хочешь послушать о большом городе?

На кухне пахнет жасмином и хвоей, а по стенам скачут абрикосовые пучки солнца. Разговор о Новосибирске как-то не идет. Потому что Денис не уверен, хотят ли его слушать, а Мурат не спешит идти на контакт. Он заваривает чай, а Денис смотрит на то, как ткань футболки перекатывается на чужой спине. Плечи у Мурата плавные и в меру широкие, да и сам он ни низок, ни высок. Хорошо сложен, и через шорты виднеются сильные бедра. Невольно в голову Дениса закрадывается неуверенность в собственной внешности.

– Слушай, ты качаешься? – Самое то для начала беседы.

– А ты видел здесь хоть один зал?

– Пока нет, но зато я теперь знаю, где ты работаешь и где живешь.

– О, это, безусловно, полезные маршруты. – Мурат недовольно цокает языком. – Звучит стремно, ты в курсе?

Денис переводит взгляд на скучающую Милану. Девочка смотрит на пустующее место в середине стола и громко скрипит стулом.

– Мила, у тебя такие прикольные косички.

– Она в ответ на игривый голос Дениса смущенно улыбается.

– Тебе очень идет. Их тебе мама заплетает?

Милана показывает пальчиком на Мурата.

– У твоего брата умелые руки, да? – Денис замечает, как спина Мурата напрягается. – Ва-а-а, это резинки такие? Какая прелесть!

Он рассматривает фиолетовые бантики с нитками блестящих бусин, восхищаясь, пожалуй, слишком наиграно. Но Милану это впечатляет: она пододвигает свой стул поближе, чтобы Денис мог потрогать ее украшения. Обычная дешевая фурнитура из синтетической ленточки и гладкой пластмассы. Вполне типичные штучки для девочек ее возраста, и Милане, похоже, они действительно нравятся.

– Это тебе подарили?

Уверенный кивок.

– Мама?

Девочка морщит нос в знак отрицания.

– Может, папа?

Снова качает головой.

– Брат?

Милана улыбается, оголив молочные зубы. На ее круглых щеках тут же появляются мамины ямочки.

Мурат стоит вполоборота к ним, слегка зависнув взглядом на одной точке.

– Ты долго там? – Денис торопит его. – Твоя сестренка скоро плесенью покроется от ожидания.

Милана заливисто хохочет. Пусть она и не говорит при Денисе, зато ее смех искренний и по-детски очаровательный. Это что-то да значит.

– Хватит шуметь. Мама отдыхает. – Мурат ставит на стол широкое блюдо с бутербродами и три кружки с чаем. С ромашковым.

Денис смотрит на зеленоватую жидкость в своей кружке, стараясь засунуть отвращение поглубже внутрь. Мурат и без того говорит с ним максимально вынуждено, словно под дулом автомата, не хочется лишиться и этих скудных крох.

– Кстати. Звать тебя как?

Денис глядит на него во все глаза.

– В смысле?

Мурат, конечно, не обязан помнить всех в Ручейном по именам, но вот сейчас обидно было.

– У меня плохая память на имена. Но хорошая на лица. Мы уже пересекались с тобой.

«Не единожды, вообще-то».

– Царев. Реально забыл?

– Ах да. Римма Аркадьевна…

– Точно. У которой ты тырил яблоки, когда еще на горшок ходил. – Денис незаметно наблюдает, как Мурат облизывает уголки своих губ, когда ест.

– А вот это пугающе, – отвечает он. – Ты точно не сталкер?

– Что, похож?

Мурат красноречиво приподнимает бровь. Денис хохочет:

– Могу стать им. Хочешь?

– Могу проводить за дверь. Хочешь? – Мурат держит в руках чайную ложку как мясной тесак.

Денис пристыженно опускает глаза на кушающую Милану. Он весь скукоживается, и прежняя храбрость лопается, как мыльный пузырь. Стыд диктует поскорее выйти из-за стола, а после – из дома, но Денис упрямо сидит.

– Ты приехал издалека?

Денис отвечает, откуда.

– Прилично. Выпускник?

– Уже закончил первый курс.

Мурат пьет чай как-то отрешенно, словно после упоминания ВУЗа его насильно выдавливаемая заинтересованность истаяла вконец. Денис продолжает в надежде, что тот расскажет, где учится сам:

– Учусь на направлении международных отношений. Мать говорит, престижно, а по мне, так хрень полная.

Ответ Мурата застает врасплох:

– Каким ты видишь свое будущее?

– Не знаю. – Денис пожимает плечами. – Родители видят меня добросовестным госслужащим. Наверное, им и стану.

– Занятно. Доверяешь выбор другим, но не себе?

«Мне его усиленно навязывают».

– Мне всего-то восемнадцать. У меня есть право на ошибку. – Этот разговор отдает горечью. Денису кажется, что Мурат задал этот вопрос, только чтобы высмеять его. – А что насчет тебя?

Тот залпом допивает чай и встает из-за стола, чтобы вымыть свою кружку.

– Мила, отдай, пожалуйста, гостю его кофту. – Голос холодный, сквозит чем-то неприятным, колючим.

Денис улавливает намек, поднимается со стула, полный растерянности и непонимания.

Милана послушно снимает с себя мастерку. В прихожей, наблюдая за тем, как Денис нервно завязывает шнурки, она воровато обнимает его в знак прощания, чтобы после без слов умчаться обратно.

* * *

Денис не сразу замечает, что завернул не туда. Перед ним сетчатое ограждение стадиона. По ту сторону слышится беготня, кто-то налегает на свисток, кто-то громко бранится и высоко смеется. В голове Дениса – кисель из мыслей, в его ногах – спонтанный маршрут. Без разницы, куда идти: по словам Кира, здесь невозможно потеряться.

«Я привел его сестру домой, а он даже спасибо не сказал. Говнюк».

Мимо пробегает какой-то пацан и останавливается у ряда автоматов с напитками. Откуда-то из недр стадиона раздается звонкое:

– Санек, и мне захвати!

У названного Санька на подошвах пласты грязи, а гольфы в серых пятнах грунта. Его выбритые по бокам виски мокрые от пота, а футболка на спине пестрит странной надписью: «Тiло – не товар. Жiнка – не бренд». Когда он поворачивается боком, Денис видит небольшие выпуклости в районе груди. Пацан, который на деле оказывается девчонкой, забирает две баночки колы и возвращается на стадион. Денис некоторое время смотрит ей вслед, прежде чем повернуть на трибуны.

С дождем

На работе не идут навстречу. Мурат и так пропустил много смен и уже не раз просил напарника подменить его. Рабочая смена заканчивается у всех, кроме Мурата. Даже охранник на складе при первом же раскате грома спешно ретируется. Мол, ни один дурак в такую погоду воровать не полезет. Начальство простит этому старику самовольный уход: ему семью кормить надо, у него внучка подрастает, можно и пожалеть. А Мурат сам подписался вкалывать, жалость на него не распространяется. Хоть ключ доверили, на том спасибо.

Он устало вздыхает и проходится шваброй по кафельному полу. Уборка подходит к концу, когда в кармане вибрирует телефон. За стеклянной дверью в тот же миг раздается страшный треск, из-за чего лампы над головой на мгновение гаснут.

Толя по телефону просит не паниковать, но его голос сипит от нервов.

– Короче, скорая не приедет. Там наводнение почти. Будь на работе, никуда не выходи. Я сам справлюсь. Жди.

Мурат видит перед глазами красные пятна, чувствует, как тяжелеет грудь, будто внутрь наложили камней. Какой, к черту, «жди»? Плохая погода не оправдание: мать нуждается в нем так же остро, как в своих препаратах. Мурат не имеет права торчать в магазине, пока она мучается от приступа. Толя может сколько угодно говорить, что все под контролем, но это неправда.

На памяти Мурата этот приступ уже четвертый. Уже четвертый раз он готовится к худшему. Четвертый раз его лучший друг подрывается с места и подставляет плечо. Мурат всегда настраивается на хорошее: убеждает себя, что проскочит, отпустит, как и в прошлый раз; запрещает себе думать, что эта ночь может стать для матери последней.

Серый ливень застилает глаза. Тело пронзает шквальным ветром и холодными стрелами дождя. Мурата шатает из стороны в сторону, сдувает на проезжую часть. Он падает в лужу, запнувшись о развязавшиеся шнурки. Предчувствие чего-то до трясучки неизбежного подгоняет его хлесткой плетью.

Он грузно вваливается в дом вместе с раскатами грома и дробью дождя по шиферу, сочась уличной влагой, как плохо выжатая ветошь. Ворсистый коврик у двери моментально темнеет.

Дома пахнет толчеными в ложке таблетками. Это запах болезни и страха.

– Твою налево. – Огромный, как медведь, Толя появляется в прихожей.

Со всклокоченными светлыми вихрами и паникой в далеко посаженных глазах, он наблюдает за тем, как Мурат спешно высвобождается из мокрой обуви.

– Хоть выжимай. Я просил переждать. Почему ты опять делаешь по-своему?

– Небулайзер достал? – Мурат двигается по коридору к комнате. Толино ворчание сейчас волнует его меньше всего.

– Да, все тут. Думаю, он не понадобится. Одышка уже спадает. Она часто пользуется ингалятором, и я дал ей таблетки.

– Давно?

– Двадцать минут назад.

Мама лежит на сбитой простыне, свернувшись калачиком, и дышит со свистом. Мурат хочет сесть к ней, но Толя хватает его за мокрое плечо.

– Переоденься, – говорит он. – Здесь и так сыро.

Все верно: чрезмерная влажность в доме может спровоцировать новый приступ.

Мурат стучит зубами, пока выжимает вещи. Трясутся руки, вода расплескивается по всей ванне. Даже вытершегося насухо, его все равно лихорадит, как при гриппе. Он уже как-то попадал под похожий ливень: так же шел под свистящим ветром; буря так же швыряла его из стороны в сторону и роняла на колени. Мама тогда бегала по дому в поисках бинтов и спирта, а он жмурился от боли и дышал ртом, боясь неаккуратным вздохом повредить сломанный нос. Из глубин воспоминаний, точно разрушительный левиафан, возникает картина, как тяжелый ботинок бьет Мурата в живот, втаптывает его лицо в землю.

Мурат зло сплевывает в раковину. Если в тот ливень он захлебывался кровью и проклинал ублюдков-одноклассников, то сейчас он готов захлебнуться слезами из жалости к самому себе. Все самое нехорошее в его жизни приходит с дождем.

До слез тянет курить, но пачка сигарет в джинсах разбухла от воды, и попросить не у кого. Толик, зожник до мозга костей, опять начнет гундеть.

Внезапно за дверью раздается приглушенный грохот.

– Мурат! – Толя надрывается из комнаты под сбитый мамин кашель. – Ты где там, потерялся?

Мама стоит на карачках, цепляясь рукой за угол кровати. Пальцы ее ног поджаты от боли, а лицо красное из-за нехватки воздуха. Между бровей видна глубокая морщина, а волосы прилипли черными нитями ко лбу. Хрип легких слишком громкий, значит, таблетки перестали действовать, как и ингалятор, сжатый в мамином напрягшемся кулаке.

– Мур… Мурат. – Она с трудом выговаривает имя. – Ты… как здесь?

– Здесь, я здесь. – Его голос нарочито спокойный. Он хочет верить, что у него найдутся силы успокоить мать, но сам едва-едва держится. – Тш-ш, все хорошо, я с тобой. – Мурат аккуратно заправляет выбившиеся из прически мамины волосы за ухо. – Сейчас еще одну выпьешь, и все пройдет.

Толик уже толчет в ложке очередную таблетку. Мама отрицательно качает головой, дав волю слезам. За столько раз она уже перестала верить в подобные слова. В прошлый раз Мурат на протяжении двух часов как заведенный говорил ей одно и то же, пока скорая пересекала обвалившуюся переправу. Толик протягивает ложку, и Мурат трясущейся рукой помогает маме запить горький порошок.

– Где… Милана? – спрашивает она, с трудом проглатывая лекарство.

Мурат невольно стопорится. Сестра. Он не видел ее в доме, когда заходил, не видел ни в комнате, ни на кухне, ни в коридоре. Он даже не думал о ней до этого момента. Толя, будто чувствует его стыд, сжимает плечо крепкой ладонью и отвечает за него:

– Она наверху.

– Наверху, – повторяет Мурат, чувствуя облегчение. Толя умеет подгадывать момент.

Мама кивает и опускает голову, закрыв глаза от усталости. Дыхание все никак не выравнивается, одышка не отпускает. Запасов лекарств едва хватит на эту ночь, а до маминой пенсии еще недели полторы минимум. Есть небулайзер с мгновенным эффектом, но у раствора для ингаляции неприятная побочка.

Когда Мурат дает маме стакан с водой, чтобы на сухую не кашлять, ее рука резко дергается, и вода разливается на пол. Мама протяжно стонет, с силой обнимает себя за плечи, сгорбившись.

– Давит. – Слышит Минхо сквозь свист и плачь.

Все определенно идет по накатанной. Он вскакивает с места и включает уже заправленный небулайзер в сеть. Толя провожает его рассеянным взглядом. Он стоит рядом, готовый помочь в любую минуту, но сдерживать панику у него получается хуже. Мурат даже думать боится о том, что могло произойти, если бы он остался пережидать ливень под крышей магазина.

Мама кривится от боли и плотно сжимает зубы, когда он приближает к ее лицу пластмассовую насадку небулайзера.

– Мам, не упрямься.

Но та снова качает головой в надежде, что таблетки помогут и сейчас.

– Елена Ануровна, – звучит за спиной голос Толи. – Скоро должны вырубить электричество из-за сильного ветра. Прошу вас, подышите, пока есть возможность.

– По радио передавали. – Мурат редко ей врет, но ветер на улице действительно штормовой, поселок вполне могут обесточить.

Мама послушно размыкает губы. Толя тут же нажимает на кнопку аппарата, и облако распыленного лекарства вместе с протяжным гудением проникает в ее рот.

Тучи наконец выдыхаются, и дождь слабеет. В доме стоит тишина и пахнет лечебными аромамаслами. Хвойных свечей осталось не так много, а жасминовых до кучи. Купить бы еще набор, думает Мурат, вытирает пот над верхней губой и идет проверять сестру. Лестница на чердак скрипит под ногами, влажные руки скользят по перилам. Силы давно покинули его, в теле еще есть какие-то крохи, но они едва теплятся.

«Терпи, терпи, терпи».

Мурат надеется увидеть Милану спящей, ведь время давно уже перевалило за полночь, но чердак, где он днюет и ночует, сейчас мрачен и пуст.

– Мила, ты где?

В ответ – гулкое тиканье дедушкиных часов на стене. Подушки сложены в стопку, с утра не тронуты, и одеяло без малейшего намека на вмятины. Сестра, видимо, вообще не ложилась. Он спешно поднимает край покрывала – под кроватью никого. Под рабочим столом, где Милана любит точить карандаши, тоже. Даже окно проверил, мало ли что, но ручка тугая, ребенок не откроет.

Мурат смотрит в угол. Там, рядом со старым мольбертом, стоит продолговатый шкафчик. Внутри хранятся подрамники с холстами, различные тканевые обрезки и старое масло.

– Мила? – Он садится на корточки и чуть приоткрывает дверцу. Щель черная, не видно ни зги. – Ты здесь?

Слышится шуршание. Тихонько, чтобы не спугнуть, Мурат полностью отворяет створку. Милана прячется в куче забытого барахла, уткнувшись лицом в острые коленки.

– Ты зачем сюда залезла?

Она не поворачивается на его голос, только сильнее обнимает ноги руками.

– Ну, ты чего? Грозы испугалась?

Милана громко шмыгает носом. Плачет.

– Не нужно бояться, дождь прошел. – Он аккуратно гладит ее растрепанные волосы. – Я дома. Все уже кончилось.

Плечи сестры дрожат, а пальцы на ногах поджимаются. Мурат приобнимает ее, чтобы вытащить, но Милана начинает пихаться локтями и скулить.

– Хочу к маме. – Ее голос тоненький и мокрый от слез.

– Мама заболела, – сипит Мурат, стараясь обуздать рвущийся наружу вопль. – Сегодня со мной поспишь. Хватит вредничать, вылезай.

В ответ снова удары локтями, пинки пятками и горькая истерика. Шкаф весь ходуном ходит, хлам валится наружу. Руки у Мурата от раздражения начинают хватать сильнее, дергать резче. Милана будто вросла в стенки, не поддается ни в какую, еще и кусается в придачу.

Он резко встает на ноги. Достало все. Ей в школу скоро, давно уже не маленькая, еще и упрашивать. Когда спина заболит, сама вылезет.

Внизу под тяжелым шагом стонет лестница. В проеме появляется светлая макушка Толика, затем и сам он, неуклюже разворачиваясь, залезает на чердак.

– Ты чего здесь? Я думал, ты уже домой ушел.

– Я с тобой переночую. – Толик опускается на подушки. – Родителям только что позвонил, предупредил. Ты же не против?

Мурат только за. Пусть ночует на кровати, Мурату не сложно поспать на полу. Друг, готовый вырубиться в любой момент, внезапно озирается по сторонам.

– Не вижу малую, она где?

Мурат неопределенно машет рукой в сторону угла:

– Забилась в шкаф – хрен выкуришь. Палец мне чуть не оттяпала. Сидит в тряпках и ревет.

– Зря ты так. Это ведь она мне позвонила сегодня, когда все началось. И когда я пришел, совсем не плакала, даже помогала немного. Ребенок еще, впечатлительная шибко.

Мурат стыдливо прикусывает губу. Пожалуй, сестра сейчас переживает болезнь матери сильнее, чем он. Превознося свою боль, Мурат и не понял, что пренебрег другими. Толик прав, как и всегда.

– Палец – это вообще пустяк. – Друг тихо смеется, зарываясь глубже в одеяло. – Вот тебе когда-нибудь волосы драли? Нет? Саша однажды вырвала мне клок, до сих пор помню эту плешь на затылке.

Да, его сестра та еще заноза. Непонятно, как они уживаются под одной крышей. Мурат быстро засыпает под тихое сопение Толи. Спустя какое-то время где-то в темноте слышится шорох бумаги и стук упавшего подрамника. Милана прячется под бок брата, точно замерзший зяблик.

– Только без локтей, договорились? – шепчет он; затем, когда сестра обнимает его поперек груди, накидывает сверху покрывало.

* * *

Мед и яблоки

Помимо уведомления о пропущенном будильнике на экране телефона светится три сброшенных вызова полчаса назад. От отца. Видимо, тот после неприятного разговора пару дней назад так и не уяснил одну вещь – у него больше нет сына. Мурат кривится и добавляет его номер в черный список.

На кухне пахнет яичницей и жареными гренками. Из открытого окна тянет свежестью сырого дня.

– Я тут порылся у вас в холодильнике, пока ты спал. – Толик допивает кофе, подперев подоконник спиной. – Подумал, есть захочешь. Ты же вчера по-любому не ужинал, да?

– Не ужинал. – Мурат на мгновение зависает взглядом на накрытом столе. Он уже и забыл, когда нормально завтракал. – Не надо было, серьезно. Я не безрукий.

– Ешь уже. Елена Ануровна еще не вставала. Малая с ней, сказала, есть не хочет.

Неудивительно. Сейчас сестру из комнаты ни под каким предлогом не выманить, будет греться под боком, пока мама не проснется. Мурат, сконфуженный и насупленный из-за внезапной заботы, макает хлебом в расплывшийся желток.

– Твой телефон все утро вибрировал под подушкой. – Толик неловко переминается с ноги на ногу. Мурат замирает с вилкой у рта. Толик видел, кто звонил. – Это не мое дело, но, может, все-таки твой отец поможет, если попросить? Давно названивает?

– Третий день уже. – Мурат работает челюстью с небывалой агрессией. – Он последний человек, к кому я обращусь за помощью. Без него справлюсь.

– Снова просит уехать?

Мурат молча кивает. От одной мысли, что когда-нибудь ему придется стоять рядом с отцом и его образцовым семейством, аж трясет.

– Ты же в курсе, да? Тебе не обязательно тянуть эту лямку одному. Я и Славка за тебя горой, на нас можешь положиться.

«Делать вам нечего, что ли?».

Друзья только тем и заняты, что помогают ему, нередко в ущерб себе. А Мурат волочится за ними, точно загруженный барахлом прицеп. В средних классах, когда здоровье матери ухудшилось из-за ухода отца, и дня не проходило без истерик. В школе, помимо уже привычного предвзятого отношения учителей и ехидных смешков одноклассников («Фу, узкоглазый идет», «Вали обратно в свою Чуркмению», «Твое место на рисовых плантациях!»), прибавились взрослые сплетни:»Ленка-то, только с мужем развелась, опять брюхатая ходит», «И не стыдно ей ноги перед всеми раздвигать?», «Пропащая баба».

А Мурат рыдал в колени, запершись в кабинке туалета. Толик единственный тогда защищал его. Они однажды поклялись на крови, что навсегда останутся братьями. Этот братский союз до белого каления бесил других, так что друзья не сильно удивились, когда в один день их в подворотне встретили конченые ублюдки с битым стеклом в руках.

Мурат досадно вздыхает. Да, Толя всегда за него горой. Времена травли и драк уже прошли, но Толина бровь, рассеченная чьей-то розочкой, до сих пор не заросла. Его белесый шрам, немного задевающий подвижное веко, – прямое напоминание о том, что Мурату в свое болото лучше никого не тянуть.

Раздается звук входящего сообщения. Толик смотрит в свой телефон.

– Слава пишет, что хочет затусить вместе, но ты его опять игноришь. Сейчас распсихуется – мозги мне все выест.

Мурат нехотя отвечает:

– Скажи, пусть вечером приходит.

Слава нечасто попадается ему на глаза, но при этом умудряется каким-то образом решать его проблемы наравне с Толей.

– Скажи ему сам. Ты с ним и так разговариваешь раз в пятилетку. Ему ведь, как и мне, не пофиг.

Мурат не горит желанием обременять Славу своим существованием, у того с Толиком спортивная карьера в самом разгаре. Своих забот полон рот. Если с Толиком Мурат знаком еще с детсада и встречи с ним проходят расслабленно, то со Славой – совсем наоборот. Мурат знает его от силы полтора года, однако он еще со старших классов в курсе всего, что происходит в жизни Мурата. Тот долго отвергал его дружбу, думал, сам отвянет, но нет: Славка пригрелся основательно и надолго.

Радует, конечно, что друзьям не плевать на него, но Мурат убежден, что расслабляться не стоит. Это лето, как и прошлые, еще принесет ему кучу неприятностей.

Милана появляется на кухне через некоторое время с блестящими резинками в руках. Толя предлагает ей погостить у себя, пока мама с братом будут в больнице. Сестре эта идея не по нраву: она принимается упрямиться и активно навязываться поехать в город. Мурат аккуратно расчесывает ей волосы и уговаривает терпеливо, без вчерашних психов. Милане пока нежелательно знать, что маму положат на несколько недель.

Толя уходит ближе к двенадцати, прихватив изрядно расстроенную Милу. Мурат провожает сестренку до калитки и дает другу обещание, что встретится со Славой в ближайшее время.

Мама, хоть и дышит ровно, после вчерашнего еще не оправилась: ее взгляд сонный, движения медленные и усталые. Когда Мурат входит в комнату, она принимается спешно поправлять постель.

– Мам, брось, полежи еще. – Он освобождает место на тумбе, чтобы поставить кружку чая. – На ногах не держишься совсем.

– Мила мне их отлежала. А ты почему не на работе?

– Взял выходной.

Маме не стоит говорить, что ему совсем недавно звонил напарник, который в матерной форме пообещал, что пожалуется на Мурата начальнику за частые прогулы.

– После обеда съездим в поликлинику, хорошо? Сегодня как раз кто надо на регистрации, оформят как следует.

Он смотрит на ее мягко очерченный профиль в ожидании хотя бы кивка. Тишина отдает чем-то неприятным.

– Хорошо спала?

Толя слышал, как мама ночью вставала. После небулайзера ее может часами выворачивать наизнанку.

– Как младенец. – Ее ресницы подрагивают, бросая тени на гладкие щеки.

Мурат отводит взгляд в сторону, хмурясь. Мама всегда притворяется, что все в порядке, всегда недоговаривает и скрывает. Она стыдится своей болезни, старается, чтобы никто не видел ее измученную, поэтому сейчас Мурат чувствует эту натянутую, как струна, неловкость.

– Как там Толик? А то напугала вас вчера. Не выспались из-за меня, наверное. – Ласковая ладонь сжимает запястье Мурата. – Прости, сынок, что вот так получилось… Ты ведь…

Он не дает ей договорить, и так знает, о чем пойдет речь:

– Перестань. Просто давай… не будем об этом, ладно? Пожалуйста.

Мама сжимает его руку сильнее.

– Я часто представляю, что все могло быть иначе, что вот это, – она касается своей больной груди, – лишь один из неудачных сценариев в моей голове. Когда я так думаю, я… вижу тебя счастливым ребенком, смеющимся так же звонко, как тогда, в дедушкином доме, помнишь?

Он кивает. Воспоминания о солнечном детстве в Капшагае он хранит глубоко в сердце, холит и лелеет.

– Мне видится, как мой сын превращается из смышленого малыша в красивого юношу, как затем становится мужчиной и идет… своим путем, правильно?

– Достаточно. – Мурат резко выхватывает свою руку и отстраняется. – Я ведь с тобой. Всегда буду.

Мама виновато прижимает его к себе. Ее руки, одежда, вся она пахнет прежним домом; воспоминаниями о тех днях, когда яблоки во дворе Царевых еще росли; когда ранки на коленях щипало от зеленки; когда по вечерам в янтарном свете ночника мама рассказывала ему волшебные истории о дедушке и его путешествии на край света.

– Кроха такая, а уже без будущего.

Мурату так сильно хочется вцепиться себе в шею ногтями и вырвать острый ком слез вместе с мясом.

– Мое будущее – это ты и Милана. – Мурат не скрывает, насколько раздражен. – Не гони меня.

– Нет. Твое будущее – это нищенское существование с больной матерью и с сестрой на шее. Тебе нужно подумать о жизни, которой лишаешься.

Мама смотрит без укора, но выжидающе. Все это слишком. Она никогда так открыто не просила его уйти. Да, периодически занималась самоедством, тревожилась о его жизни как, в общем-то, и всегда, но…

Внезапная догадка выбивает весь воздух из легких. Болезненный смех вырывается наружу. Это же так очевидно!

– Тебе отец звонил, да?

Молчание равно согласие.

– Вот же старый черт! – Мурат, злобно пыхтя, как паровоз, вскакивает и принимается ходить кругами по комнате. – Зачем ты вообще трубку взяла? Он тебе всякую дрянь в уши льет, а ты и рада верить.

– Не говори так о нем. Пусть мы и в разводе, но он все еще твой отец.

– Я ненавижу его, и ты прекрасно это знаешь. Сам сестру подниму, сам ее выучу, без его помощи. Слышал, что вахтеры нужны в августе. Я заработаю для вас денег, только подожди.

Отец даже на расстоянии умудряется гадить. Внушил матери, что она непомерный груз для сына, что, отказавшись от ответственности за нее, Мурат, наконец, устроит свою жизнь. Прекрасную жизнь в большом городе с кучей возможностей. Мастерская манипуляция, сказать нечего.

– Можешь ненавидеть меня, но я не уйду, понятно?

– Мурат, тебе ведь образование нужно.

Тот мягко проходится рукой по маминым волосам.

– Семья мне нужнее.

Небо, подернутое сизой пеленой, еще холодное. Воздух прохладный, пахнущий сырыми досками, течет через открытую форточку. У входной двери слышится какая-то возня, и незнакомый голос мямлит тухлые извинения. Мурат с опаской выглядывает в коридор. У порога мнется белобрысый пацан с нервно закушенной губой.

Мурат узнает его сразу. Это же тот с реки, заставший его неловкие попытки научиться курить. Приезжий, вчера днем тусовавшийся с Кириллом в магазине. Эти двое вполне искренне улыбались друг другу, прохаживаясь между стеллажами. Ни дать ни взять старые друзья.

Вот только Кирилл и дружба – понятия взаимоисключающие. Этот светловолосый тип, вероятно, у него в фаворе.

Еще с той встречи в магазине Мурат поставил на парнише галочку: не пересекаться и максимально избегать общения. Мурат на дух не переносит всех, кто хоть каким-то образом связан с Кириллом. Он не хочет терпеть в своем доме его шестерку – послать бы на три буквы, но Милана появляется достаточно неожиданно. Без слов пробегает мимо в чужой кофте, вся растрепанная, и ладошки холодные. Сбежала, как и всегда. Упрямая – цепляется к матери, как усик плюща. И что теперь – в больницу с собой везти, что ли? Мурат устало вздыхает. Видимо, придется.

Отношение к незваному гостю меняется на самую малость. Стоит, наверное, спасибо сказать, все-таки он привел сестру домой, но Мурат ограничивается натянутой улыбкой. Тратить слова на него – слишком много чести.

Дверь в комнату матери слегка приоткрыта. Видно, как Милана жмется сбоку, точно замерзла. Та кофта все еще на ней. Глаза режет: снять бы поскорее, в доме чужому не место. Взвинченный Мурат кусает ноготь большого пальца. Пацан говорит что-то, не слышно совсем, а мама слушает его с заинтересованной улыбкой.

Многие знают, что мама астматик, но редко кто приходит проведать. Соседи предпочитают не замечать их дом. Равнодушие стабильное и привычное. Теперешняя ситуация сильно похожа на чью-то глупую шутку.

Светлые волосы гостя блестят и переливаются, точно солнечные блики в кронах яблонь. От него пахнет чем-то сладким, приторным, кажется пчелиными сотами.

Толик звонит ему, слезно умоляя не ругаться. Говорит, Милана выскочила во двор шустро, и никто не углядел. Говорит, что сейчас же ее найдет, носом землю перероет, но найдет.

Мурат улыбается его забавной прыти и отвечает:

– Ее приезжий домой привел. Худой такой, светлый. Щеки беличьи. Знаешь кого-то похожего?

Толя с вселенским облегчением вздыхает в трубку, затем второпях кидает:

– Не-не, с приезжими не пересекался.

* * *

Когда Мурат чувствует, что сзади на него без стеснения таращатся, он еще раз убеждается в том, что идея матери попить чай с гостем вообще не ахти какая. Глупая инициативность. Он сам разберется, кого привечать, а кого нет. Этого типа, пискляво сюсюкающегося с сестрой, очень хочется не чаем напоить, а выгнать взашей. Милане не три года, а шесть: почти первоклашка, и отношения к себе заслуживает куда серьезнее.

Мурат выуживает из шкафчика коробочку с ромашковым чаем. Мама пьет его, чтобы хорошо спать, а Мурат не выносит, как он пахнет. Вот им пусть и давится: ни к чему хороший чай переводить на сомнительных личностей.

«А у твоего брата умелые руки, да?» – голос сзади негромкий с ленцой. Мурат настораживается. Слишком жирно для игривости, слишком тупо для подката и недостаточно заинтересованно для простого любопытства. Немой вопрос повисает в воздухе.

«Доиграется – всеку».

Мурат смотрит на него во все глаза: на солнечные пряди с лоском у пробора, на круглощекое нахальное лицо. Слышит заливистый смех Миланы, страшась того, что это странно приятное ощущение может превратиться в мираж. Вдруг он моргнет, а за окном ночь и сестра, обняв коленки, снова плачет в шкафу?

Ее смех не прекращается. Милана улыбается этому парнише, льнет к нему, полная детского счастья, словно в лице незнакомца нашла такое же тепло, что и в объятьях матери.

Денис Царев. Как Мурат мог забыть о нем? Это имя наполняет выцветшие воспоминания красками. Семья Царевых – это узкий шумный двор, это переломанные цветы в клумбах и волдыри на икрах от жгучей крапивы. Это крашеный забор с выпавшей дощечкой и две гибкие золотистые яблони. Мурат помнит, как над перезрелыми плодами жужжали пчелы, как сок, сладкий и липкий, стекал по подбородку, когда его молочные зубы с хрустом откусывали украденное яблоко. В носу стоял запах скошенной травы и сладкого лета.

Денис глядит на Мурата с неловкой улыбкой. Рот у него большой и громкий, таким только смеяться до боли в животе или ругаться забористо. Это совсем еще зеленый мальчишка с избытком эмоций и непомерной жаждой общения. Уже не школьник, но еще не взрослый.

Денис с напускной усталостью вещает, что учеба на престижном факультете его не устраивает, дескать, не мое это, родители навязали. Мурат другого и не ждал. Очевидная безответственность, приправленная жалобами на жизнь. Подростковый максимализм на лицо. Даже о будущем спрашивать было как-то глупо – и так все ясно.

«Мне все-то восемнадцать. У меня есть право на ошибку» – Мурата от этой реплики коробит. Мгновение назад Царев недовольно фыркал, ныл, что его лишили выбора, а сейчас в открытую заявляет, что будет и дальше сидеть на родительской шее, свесив ножки. Ведь учится не абы где, а в Новосибирске, наверняка нужд не знает, но откровенно плюет на родительские старания и ничего сам не предпринимает, плывет по течению, не думая о завтрашнем дне. Совершеннолетие не дает право на ошибку. Это не волшебный возраст, это нарастающая куча дерьма, которую приходится разгребать самому, если хочешь выжить.

Мурат больше не намерен терпеть Царева у себя в доме. С матерью поздоровался, теперь пусть катится на все четыре стороны. Мама назвала его «вежливым и милым юношей», когда ранее Мурат силился объяснить ей, что новые знакомства в Ручейном он заводить не хочет. И предчувствие его не подвело: Денис не вызывает ничего, кроме презрения.

– Мальчик из большого города, – говорила она. – Наверняка многое знает и расскажет, если ты попросишь. Пообщайся с ним, присмотрись, мало ли, подружитесь.

Смотреть тут не на что. Ходить с крашеными волосами в Ручейном не безопасно. На памяти Мурата в старших классах одному пареньку, решившему поэкспериментировать с внешностью, местные гопники сломали челюсть на старой барже. Бедолага два месяца не говорил и ел через трубочку. Дениса ждала бы такая же судьба, живи он здесь.

Мурат невольно задумывается: будь Денис жертвой травли, они бы подружились? Но оба они разные, насколько возможно: Мурат родился не в цивилизованном мире, а на дне без возможности нормально выучиться, он не умеет самовыражаться, скрытен и держит свои мысли при себе; Денис же… видно, что с людьми общаться не боится, сам тянется дружить, получает хорошее образование и живет без каких-либо обязательств.

У кого-то все стабильно хорошо, а у Мурата впереди только чернеющая неизвестность. Это, блядь, бесит.

Руки, привыкшие к горячей струе, моют посуду агрессивными рывками. Тарелки и кружки громко звенят сквозь шум воды. Солнечные зайчики мелькают в листьях, подмигивают игриво и плавно опускаются на порозовевшие ладони. Мурат чувствует, как жаркое солнце греет щеки, и незаметно погружается в мысли о светлых волосах, пахнущих пчелиными сотами.

Сердце отбивает нешуточный ритм, отдаваясь в ушах. На языке Мурата расцветает знакомый вкус яблок и меда, любимый и одинаково ненавистный.

Ревностные стражники

Денис, прижав телефон плечом к уху, цепляется за шершавую стенку шифоньера и приподнимается на носках. Матрас под его ногами продавливается до самых пружин. Связь ловит исключительно в этом углу комнаты. Денис кряхтит в трубку – так хочется сменить позу, но тогда из-за помех Юрка совсем ничего не услышит.

Это первый за долгое время удачный звонок в Новосибирск с глючного смартфона. С домашнего бабушкиного телефона вызов проходит только с другой стороны. Каторга какая-то, а не лето, честное слово.

Юрка громко шмыгает носом. У него аллергия на все зеленое с цветочками и стебельками. В Новосибе сейчас самый разгар цветения, и бедолага ныкается в каждый темный угол с медицинской маской на пол-лица.

Юрка многим кажется забавным и милым парнишей, но Денис знает, что по большей части тот невыносимый зануда и дотошный перфекционист. Учится в медицинском, потому пашет двадцать пять на восемь. Денис давно привык к его мелочному характеру, а Юра, пусть и ворчит на друга за расхлябанность, тоже чужие недостатки стоически терпит. Потому что дружба такая штука – чем больше взаимных уступок, тем крепче.

Когда Юра будничным тоном интересуется, заобщался ли он с кем-нибудь, Денис подробно рассказывает про встречу с местным красавчиком Кириллом. Хочет еще упомянуть Милу, эту очаровательную бусинку, но спотыкается о последний разговор с Муратом. Вчерашняя встреча с ним отпечатывается в памяти как одно из самых ужасных воспоминаний этого лета. Мурат смотрел въедливым прищуром, буквально каждое слово цедил, когда Денис из последних сил пытался поддержать диалог. Словом, то еще удовольствие.

За окном кто-то заразительно хохочет. Денис напрягает зрение: по ту сторону забора с громкими визгами двигаются смазанные тени. Юрка, протяжно простонав на вдохе, громоподобно чихает в динамик. Денис от неожиданности подскакивает, и телефон почти соскальзывает с плеча.

Их разговор неизбежно задевает предстоящий день рождения Дениса. Праздновать его фактически не с кем. И с алкоголем в эти каникулы он точно перебьется, разве что брагу ставить на худой конец.

– Я уже присмотрел тебе презент. И только попробуй это не носить!

– Что, опять куча мерча со спанчбобом? – Денис опускает придирчивый взгляд на свои желтые носки с главным героем упоротого мультика.

– Обижаешь. Апгрейд высшего уровня.

Денис ехидничает:

– Ну конечно.

Если бы Юрку каким-нибудь чудом занесло сюда аккурат на нужное число, это было бы лучше всяких носков и футболок с глазастой губкой. В качестве запасного плана есть еще Кир, который сам, между прочим, оставил свой номер.

Шпана на улице опять взрывается диким смехом. Денис поворачивается к окну в желании кинуть парочку ругательств, но не успевает. Чем-то более материальным кидают в него самого.

Вначале гремит так, словно на пол упал глиняный горшок. Затем стекло с дребезгом вылетает из рамы. Теннисный мячик, отскочив от осколков на полу, закатывается под кровать. Денис хватается за грудь: еще пара миллиметров, и башку бы расшибло.

Юрка переходит на опасливый шепот:

– Это сейчас что было?

– Жесть, здесь жить опасно. Я перезвоню.

На пол теперь не наступить, и ночью с комарами спать придется. Пыхтя и злясь, Денис высовывается во двор.

– Эй!

С десяток ребятишек, испуганно кучкующихся у калитки, поднимают лица в его сторону.

– Вы совсем поехавшие? Кто вообще у домов битой машет? Сейчас кому-то этот мячик в зад засуну!

Какая-то девчонка отвечает из толпы:

– Себе засунь, слышь! Случайно вышло.

У Дениса от такой дерзости волосы на ногах встают дыбом. Долговязая грубиянка со знакомой надписью на футболке «Тiло – не товар. Жiнка – не бренд» смотрит на него с вызовом, никак не реагируя на предостерегающие тычки дружков по бокам.

– Ах ты мелкая…

Дверь веранды с громким скрипом отворяется. Внимание задиристой пацанки переключается на спускающуюся с крыльца бабушку. Денис замолкает от греха подальше, ведь в этом доме Римма Аркадьевна имеет безоговорочную монополию на все ругательства.

Разбирательство, кто все-таки произвел роковой замах битой, переносится на кухню. Языкастая девчонка держится рядом с бабушкой непозволительно дерзко. Тот факт, что кто-то старший отчитывает ее за плохой поступок, ее совсем не смущает.

– Хулиганка! Сегодня же позвоню твоей матери, расскажу, с какой компанией ты водишься! Ты же не мальчишка, в конце-то концов. Погляди на себя: стыд и срам!

– Девочкам не запрещено играть в футбол. Спорт – это не про пол, а про умения, баба Римма. То, что вы говорите, – дискриминация.

– Дискри… мин… Тьфу ты! Эти новомодные словечки, Александра, придержи для других. Толик в твоем возрасте себе подобного не позволял. Раз решила в мальчишку переодеться, то хоть с брата пример бери. А ты куда? – Бабушка видит, как Денис старается незаметно пристроить у мусорки пакет со стеклом. – На улицу тащи, на улицу! Еханый бабай, мозги твои где?

Девочка Саша злорадно улыбается, сверкая стальными скобами во рту. Денис хочет наехать, мол, что смешного, но бабушка берет в руку кухонное полотенце, так что приходится спешно удирать.

Осколки с мерзким скрежетом падают в кучу хлама за дедушкиным гаражом. Денис вытирает пот со лба, заметив шум у калитки. Мальчишки в спортивной форме до сих пор стоят там в ожидании своей косорукой подруги. Те шушукаются между собой, прислушиваясь к бабушкиным нравоучениям за закрытой дверью веранды, вытягивают головы, в надежде разглядеть, что там творится. Кто-то нервно заламывает руки, кто-то со скуки чертит круги не песке, кто-то упирается лбом в чужое плечо и недовольно ворчит на остальных.

Атмосфера мгновенно оживает, когда откуда-то с проезжей части прибегает здоровый парень с красной банданой на лбу. Затормозив около мелюзги, он приводит дыхание в норму, оперевшись руками о колени. Мальчики кучкуются вокруг него и что-то плаксиво канючат.

Этот незнакомец заявляется в дом, когда Денис воровато допивает воду под испепеляющим взглядом бабушки. Девчонка с говорящей футболкой виновато тупит взгляд. Бабушка как по щелчку пальца добреет. Живо вскакивает с места, чтобы родительски обнять «красную бандану», приговаривая: «А вот и наш малютка пришел».

Парень краснеет, давит лыбу от уха до уха, а Денис пялится на него с глазами навыкат. Бабушка «молодец»-то с огромным трудом выплевывает, надувшись при этом как рыба-еж, а тут… Какой, к черту, малютка?

Кабан целый, выше Дениса на голову. На плечах хоть боинг сажай; икры в гетрах как камень, и руки охвачены змеистыми венами. Лицо бледное, влажное от пота, с мягко очерченным подбородком, а челюсть по-мужицки острая. Отросшие волосы мелкими завитками выбиваются из красной перевязи.

Бабушка между делом интересуется у гостя насчет родителей.

– Мама вылечила шею, просила передать, что мазь помогла. С отцом тоже все хорошо, скоро на вахту уедет.

– А дед?

– Жив-здоров. Скоро рыбачить поедем. – Короткий кивок и обеспокоенный взгляд в сторону виновницы ситуации. – Баба Римма, мне бы Сашку забрать, а то тренер ждет.

В ответ ироничный смешок:

– Тренер? А кто мне окно чинить будет? Может, мой внучок, у которого все из рук валится?

Денис пристыженно ойкает:

– Ну ба…

Сашка беззвучно хохочет в кулак. Бабушка закатывает глаза:

– Знакомьтесь уже, а то как неприкаянные.

Денис удивляется самую малость, когда слышит чужое имя. Славу Банина он представлял именно таким, здоровым детиной, как и подобает футболисту. Разве что ямочки на щеках и кудри на затылке становятся приятной неожиданностью. Теперь ясно, почему он так нравится Катюшке.

Холодный апельсиновый сок приятно освежает в такую духоту. Денис выпивает стакан залпом, отчего в следующее мгновение у него начинают ломить зубы. Бабушка наливает всем, кроме Саши: та все еще не извинилась за разбитое окно. Слава зыркает на нее с укором, но не препятствует, когда она внаглую пьет из его стакана.

Слава обещает, что к вечеру самолично организует починку, мол, стекло целое есть у деда, только в раму вставить. Помощь на кухне станет отличным наказанием для пакостницы Сашки. Денис на это самодовольно хмыкает. Та показывает ему средний палец, спрятавшись за широкой спиной Славы.

Когда узорчатая калитка закрывается за ними, малышня спешно двигается за Славой ровным строем, как выводок утят за мамой-уткой.

Новое стекло приносят к вечеру. Денис ожидает увидеть кого-нибудь из взрослых, может быть дедушку Славы или отца, но тот приходит со своим другом. Толя Смирнов, о котором рассказывала Катя, выглядит мощно – настоящая гора. У него доброе лицо, как у олимпийского мишки, рот улыбчивый с щербинкой между передними зубами. Он выглядит более сдержанным, чем Слава, и во многом не сходится с ним во мнениях, однако это нисколько не портит их дружбу.

– Воспитание обязано быть базовой установкой, – говорит Слава, вычищая из рамы стеклянную крошку. – Иначе ни о каком порядке и речи быть не может. Бунт – это, конечно, круто… но косяки Сани – это сугубо ее проблемы.

По словам друзей, у Саши вечно шило в одном месте, невыносимая язва, и ведь сначала даже в голову не придет, что они с Толей родные брат и сестра, – настолько непохожи друг на друга. Денис не прислушивается к страдальческим завываниям Славы – боится, как бы стекло не выскользнуло из вспотевших рук. Толик, заканчивающий заколачивать раму, только хохочет над другом, мол, сам взял девчонку под свою ответственность, мучайся теперь.

Саша закономерно отбывает наказание на кухне, и Денису жуть как хочется глянуть на это. Бабушки на кухне, к счастью, нет. Сковорода щелкает, масло разбрызгивается по плите и фартуку. Девчонка, сосредоточенно закусив губу, жарит мясные кусочки. Судя по тому, как часто она ругается и вертится ужом у плиты, с готовкой у нее большие проблемы.

Парни тем временем заканчивают с окном. Толик складывает инструменты в пластмассовый кейс, Слава придирчиво глядит на оконную раму, упершись руками в бока, а потом уходит к бабушке, чтобы отрапортовать о проделанном, пока Толик и Денис убирают весь мусор.

– Мы с ним живем в общаге и делим одну комнату, – говорит между делом Толя. – Славка – ранняя пташка, всегда меня по утрам будит и готовит смузи из кураги. Кстати, пил подобное? Советую. Хорошо прочищает организм и для сердца отлично.

Они, как «двое из ларца», невольно думает Денис. Славка все еще шатается где-то, и его лучший друг, воспользовавшись этой отлучкой, сдает всю его подноготную:

– Эту историю здесь знают все. Я сам тогда не присутствовал, да и в то время мы с ним еще не дружили. У нас на задворках есть огромное поле, вроде в советское время там кукурузу выращивали. И вот семилетний Славка с друзьями решили построить посреди этого поля базу. Значит, притащили веток и всякого мусора с леса… ну, в курсе, да, как это у детей бывает? А потом Славка давай выщипать лишнюю траву, чтобы пол их берлоги был чистым, но быстро устал и потому подбил одного мальчика украсть спички у родителей…

– Не-е-е. – Денис откидывается на спинку кровати, смеясь. – Совсем не верится. Так не бывает.

– Честно-пречестно. – Толя легонько бьет себя в грудь. – Прямо слово в слово тебе пересказываю. Того мальчика за спички добротно выпороли… как и всех в общем-то, потому что траву Славка таки поджег. Чуть весь наш околоток не спалил. Дурачок.

Сурово. Если бы его детство прошло точно так же, с горящей от порки задницей, то, возможно, не пришлось бы сейчас платить кучу денег врачу. Как известно, клин клином вышибают.

Под окном в пышной клумбе шумят кузнечики, а вдоль дороги в медовом свете уличных фонарей гуляют редкие прохожие. Через открытую форточку доносится отдаленный гул машин, и макушку приятно обдувает вечерней прохладой. Толик, заметно разомлев от разговора, припоминает еще парочку местных историй, от которых у Дениса, кажется, вот-вот развяжется пупок.

Дверь в комнату открывается, впуская запах жареного мяса и высокий голос женщины из песенной программы. Слава стоит в проходе, ковыряя ногтем в зубах.

– Чего ржете? Ужин готов. К столу извольте.

Денис покрывается холодным потом, когда до него доходит, что бабушка не включала никакой телевизор и звонкая певица на деле – сестра Толи. Саша исполняет «Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…», потому что бессовестно ругнулась, когда опять ошпарилась маслом. И исполняет, кстати, очень сносно.

Оказывается, Саша когда-то пела в школьном хоре, а теперь берет у Славки уроки вокала, пока он на каникулах.

– Не девчонка – золото. И в спорте, и в пении хороша. – Слава говорит это с отцовской гордостью. – Только спеси… ты же извинилась перед бабой Риммой, да?

Саша выдавливает из себя злое «угу», не поднимая взгляда в ответ.

– Не слышу.

– У-у-у, прилипала.

Бабушка активно спрашивает Толика об учебе и как поживают родители, «а то что-то редко вижу твою мать, не заходит совсем, раньше раз в неделю прибегала». Толик отвечает что-то, улыбаясь глазами, а Денис искоса глядит на притихшую Сашку, за которой Славка ухаживает как истинный джентльмен: то сока ей подольет, то положит салата побольше, то вазочку с вареньем поближе пододвинет.

За вкусной едой все заметно веселеют. Бабушка достает из погреба холодную брагу, а спустя какое-то время на кухне появляется старая дедушкина гитара. Слава играет простенькую мелодию на пробу, чтобы привыкнуть к чужому инструменту, затем заговорщически кивает Толику:

– Ну что, брат, боевую?

«Боевая», в противоположность громкому названию, звучит мило и запоминается быстро. Партии гармонично чередуются между собой, а голоса парней ласкают слух. Бабушка, прикрыв глаза, довольно мурчит себе под нос, а Сашка хлопает в ладоши, подпевая на знакомых частях.

Денису тоже очень хочется подпевать, но единственное, на что он способен, это беззвучно открывать рот в момент припева. Слишком много страха и стеснения. Он до сих пор помнит ту неудачную попытку пройти на конкурс талантов в средних классах. Юрку тогда оторвали с руками и ногами и отправили петь на район, а Денис, раскритикованный всеми, даже родителями, записался в кружок фотолюбителей и больше перед публикой не выступал.

Но теперь, поражаясь высоким нотам Толика и прекрасной игре Славки, Денис с удовольствием понимает, что он давно уже не зажатый школьник с кучей комплексов. С того фиаско прошло достаточно времени. Кто знает, может, именно сегодня у него получится, может, именно сейчас стоит начать верить в себя. Саша, совсем не стесняясь своих брекетов, уже не сдерживается и вовсю поет с ребятами. Да, порой в ноты не попадает, порой коряво ставит голос и натурально дурачится, но это не мешает ей наслаждаться процессом и весело проводить время. А Денис чем хуже?

Громко хлопает входная дверь. Это с работы возвращается Катя.

Бабушка, словно с дверным хлопком очнувшись от гипноза, говорит, что пойдет спать. Время давно уже перевалило за девять.

Катюшка по-сестрински взъерошивает кудри Славы, а тот сияет улыбкой, как начищенный медяк. За его спиной Сашка демонстративно пихает себе в рот два пальца, имитируя звуки рвоты. Когда Денис убирает со стола, он четко слышит ее ревнивое «подкаблучник».

Посиделки заканчиваются ближе к десяти, когда все песни уже спеты, а ужин съеден. Сашка без стеснения закатывает глаза, когда Слава предлагает Кате свою помощь с грязной посудой.

Прощаясь с ребятами у калитки, Денис впервые за все время в Ручейном так отчетливо ощущает лето. Толик с радостью соглашается позаниматься с ним пением в будни. Славка же, поразмыслив, говорит, что обучать игре на гитаре регулярно не сможет.

– Работа у меня. На этой неделе ночных смен полно. Напарник заболел. Но ты не унывай, поднатаскаю тебя, если надо.

После упоминания о напарнике Денис чувствует, как по спине бегут мурашки.

Толик напоследок рассказывает про школьного учителя, у которого они учились вокалу, а Славка кивает и добавляет свое. Вся их речь превращается в неразборчивый шум где-то на середине.

«Котов еще в школе втюрился в одного…»

«…футболиста».

«В общем, плохо все кончилось».

«А. Славка-то…»

«…Он избежал участи Мурата».

«Он же не виноват в том, что какой-то ненормальный втрескался в него».

Перед глазами встает серьезное лицо Кирилла, и его голос в голове звучит как наяву. Денис с подозрением поднимает взгляд на Славу.

Интересно, что тот почувствовал, когда ему признался одноклассник? Отвращение? Равнодушие? А может?.. Нет-нет, ведь Славка даже намека не давал, что Мурат его друг. Ну и что, что Толик знаком с Муратом с пеленок? Это ничего не значит, как и то, что Слава работает с Котовым на заправке. Случайность, не более.

«А если нет?»

– Передай, пусть выздоравливает.

Славка закрывает калитку на щеколду с внешней стороны.

– Кто? – Он поднимает глаза. Холодный свет уличных фонарей превращает его лицо в гипсовую маску.

– Мурат.

Слава недовольно сводит брови, смотрит укоризненно, будто на нерадивого ученика. Толик обеспокоено дергает его за рукав футболки, что-то говорит одним только взглядом. Славка шумно выдыхает через нос и, взяв Сашу за руку, уходит с ней вперед.

– Я сказал что-то не то? – Денис нервно чешет свой затылок. Он облажался, и, видно, по-полной.

– Не то чтобы. – Толик пожимает плечами. – Понимаешь, Слава очень чувствительный, особенно когда дело касается…

Он, полный невысказанного сомнения, некоторое время молчит, раздумывая над чем-то, затем аккуратно интересуется:

– Значит, с Муратом Котовым ты уже знаком?

– Я виделся с ним пару раз. Не более. – Денису неприятно то того, что его слова звучат как оправдание.

Будто, упомянув лишь имя, он посягнул на что-то запретное, личное, на что-то, о чем можно говорить только в закрытых кругах. Мурат вдруг становится сокровенной тайной, а Толя и Слава – его ревностными стражниками.

– Ясно. Не нервничай так, все хорошо, ты же не сказал ничего плохого.

– Послушай… – «Позорище. Черт, просто спроси. Не убьют же за это, в конце концов». – Почему Слава пришел только с тобой? Вы же с Муратом друзья. Вроде.

– А он тебе зачем-то нужен?

– Нет-нет, я просто так спросил. – Денис с напускным безразличием машет ладонью.

Этот разговор с самого начала был провальным, и сейчас идет в никуда. Толик, готовый в любой момент сорваться догонять Славу, это понимает. Он сдержанно добавляет:

– Мурат нечастый гость компаний. Мы редко вместе собираемся. Мурат сам по себе, и это всех устраивает. Постарайся не беспокоить его, хорошо?

Денис невольно хмыкает. Толик что, его только что предостерег? Все касающееся Мурата теперь вызывает еще большую неуверенность. Денис совершенно точно не имеет никакого права интересоваться подобными вещами. С чего он вообще решил, что Толик скажет по-другому? Ему еще спасибо сказать надо, что отправил Славку восвояси. Тот бы точно не возился: послал бы, и дело с концом.

Денис возвращается в свою комнату, с громким хлопком закрыв за собой дверь. К гадалке не ходи, Славка имеет прямое отношение к происходящему в Ручейном и в жизни Мурата занимает не последнее место. Толик подтвердил это, когда упомянул его чувствительность.

Денис, раскинув руки на постели, смеется над самим собой. Завел друзей, называется. Ребята теперь будут смотреть как на чудака. А как начиналось все прекрасно! Но теперь из-за какого-то… Вот приспичило же о нем спросить! Денис, поддавшись злости, выпинывает одеяло на пол. Сплошные проблемы от этого Мурата. Чтоб ему там икалось без перерыва. Бесит.

Телефон вибрирует от входящего сообщения. Крестика на значке связи нет, вместо него горят целых две палочки.

Кир:

Занят?

Что ж, значит, судьба действительно существует. С Толей и Славой теперь не затусить даже в перспективе, однако Денис не намерен киснуть со скуки.

Вы:

Нет

Го ко мне на др через пару дней?

Сообщение меняет статус с «отправлено» на «просмотрено» спустя пару секунд. Пофиг вообще, думает Денис, будь что будет.

Недомолвки

Кирилл отвечает к обеду следующего дня. Денис, согнувшись над телефоном в позе креветки, старается им не шевелить, чтобы связь никуда не пропала.

Кир:

20-го у меня выпускной, так что встречное предложение: подтягивайся к нам, заодно днюху отметишь.

Денис громко хлопает в ладоши. Ну ты погляди, как все удачно складывается! Двадцатого ему как раз и стукнет девятнадцать. Никакого чая в компании бабули, никаких душещипательных поздравлений от родственников и влажных чмоков в щеку. Даешь полный отрыв в компании незнакомых выпускников! В том, что будет алкоголь, сомневаться не приходится, ведь Кирилл через пару минут добавляет:

Кир:

Намутим нефти.

Это просто лучшее начало дня за все каникулы. Денису действительно хочется общаться с Кириллом теснее, пусть он и смущается порой, вспоминая красивое лицо старосты. Недостаток друзей на лето дает о себе знать.

Друзья, однако, объявляются намного раньше. Толик звонит ему на бабушкин телефон и интересуется насчет уроков вокала. Такого внимания Денис совсем не ждал: им уже был поставлен жирный крест на попытках подружиться с Толей и Славой. Вчерашний вечер все еще отстукивает внутри неприятным ощущением стыда.

На удивление, со стороны Толика нет никаких негативных поползновений: тот не упоминает об их разговоре у калитки и, кажется, совсем не помнит о нем.

Денис слышит с той стороны неразборчивую речь Саши и мягкий голос женщины.

– Мама спрашивает, придешь ли ты на обед? – Толик выжидает пару секунд, пока Денис тянет неуверенное «ну-у-у», затем добавляет веселым тоном: – После чая будет холодный арбуз.

Арбуз – это определенно аргумент.

– А Слава будет?

Никакая еда не заставит идти в гости, если Слава все еще держит на Дениса зло.

– Сегодня – нет. А послезавтра захвати гитару. Он сказал, что время есть.

– Э-э-э, – Денис неловко теребит пружинистый провод, – если ему трудно, то я, это, наверное… Ну, не буду, короче…

– Все нормально – чего заднюю даешь? Чтоб через полчаса был у меня как штык. Как добраться, знаешь?

* * *

Денис находит дом Смирновых без проблем. Двухэтажный, с крупной черепицей, он сразу бросается в глаза. Пышные кусты таволги растут вдоль забора, опускаясь белыми кистями цветов до самой земли.

Где-то во дворе раздается громоподобный собачий лай, затем звон стальной цепи. Из-за угла гаража выскакивает мускулистый кобель с кожаным ошейником, впивающимся в его шею при надсадном лае. Денис может поклясться, что в этот момент чуть не наложил кирпичный завод.

Когда со стороны крыльца свистит Толик, собака с поджатым хвостом трусит обратно в будку.

– Вот это псинка! – Денис разувается на веранде.

– Не бойся. – Толик убирает его обувь в угол и дает махровые тапочки. – Кыча без мозгов еще, соседского кота так боится, что писается.

На кухне Сашка и их мама – коротко стриженная женщина в очках – заняты готовкой. Денис здоровается со всеми и садится за стол, скромно сложив руки на коленях. Толик набирает из нескольких салатов по ложке и наводит себе окрошку. Перед Денисом жаренная с укропом картошка, рыбные котлеты и наваристые щи. Из сахарницы торчат конфеты «Москвичка», а в вазочке соблазнительно поблескивает апельсиновое варенье. Когда на кухню заявляется отец семейства, все усаживаются поудобнее и желают друг другу приятного аппетита.

Обед проходит очень оживленно: помимо вежливых вопросов о жизни Дениса, кто-то из семейства временами отвлекается то на шутки, то на ситуации (настоящие анекдоты), происходящие в их доме. У Дениса от хохота чуть квас носом не идет. Любовь Толика к веселым историям и его доброжелательность достались ему от родителей.

Его отец, подтянутый мужчина с ярко-выраженными скулами, с интересом рассказывает Денису, где в городке можно привести себя в форму. Как только у кого-то пустеет тарелка, мама Толика немедленно подкладывает еще. Под конец Денис из-за стола не выходит – выкатывается тяжелым шариком. Он парень тощий, столько есть не привык. Арбузные дольки, оставленные на десерт, в него уже не лезут.

Комната, в которой Денис ждет Толика, довольно большая и разделена шифоньером на две части. В Толином углу все дотошно организованно, каждая вещь на своем месте, ни пылинки нет, ни брошенной случайно бумажки. А на стороне его сестры будто Мамай прошелся. Кровать завалена мягкими игрушками. У ножек неаккуратной стопкой громоздится куча комиксов. Пустые пачки из-под чипсов валяются там же; из них сыплются крошки. Мятая школьная форма висит на плечиках на ручке окна. Из щели гардероба выглядывает одежда, брошенная кучей, а на дверце висит пластмассовая табличка с красной молнией и жирной надписью: «НЕ ВЛЕЗАЙ – УБЬЕТ».

Судя по расположению, рабочий стол был когда-то общим для брата и сестры, но теперь он полностью занят школьными учебниками и тетрадями. Над столом блестит стеклянная полка, отражая на своей поверхности тяжелые медали, серебристые и золотистые кубки. На одном из лакированных пьедесталов печатными буквами написано: «Смирнов Анатолий. Лучший нападающий – 2016». Рядом, сиротливо пристроившись между наградами Толика, стоит рамка с дипломом Саши: «За неоценимый вклад в спортивную жизнь школы».

Урок вокала начинается не сразу: вначале всему съеденному нужно нормально улечься в желудке. Пока Саша ворчливо прибирает свой бардак, Толик и Денис смотрят обучающие видео и различные лайфхаки по разогреву голоса.

Первым делом Денис учится, как правильно дышать. Эти упражнения чем-то похожи на те, которые рекомендует ему врач при приступах. Отчитывание скороговорок и быстрое повторение алфавита обещают помочь с дикцией. На съеденные окончания слов Толя недовольно качает головой и заставляет повторять до посинения. Он хвалит Дениса, но не захваливает, ведь работать еще много.

* * *

Работы действительно прибавляется, когда случается первый урок по гитаре. Денис откровенно трусит говорить с ним, однако когда Слава встречает его у въездных ворот доброжелательным хлопком по плечу, с плеч будто сваливается непосильная тяжесть.

Комната Славы напоминает мини-студию: вокруг разное оборудование для записи, а в углу микрофон с нахлобученным черным диском. Он не жалеет на свое хобби ни времени, ни денег. До этого момента Денис думал, что в такой глуши у молодежи просто быть не может «городских» интересов.

Как и у Толика в комнате, здесь есть центральное место для Славкиных школьных наград. Помимо золотых статуэток и грамот, Денис видит несколько штук застекленных фотографий. В одной из рамок, размером с чехол для телефона, от улыбки светится лицо Сашки.

В первые же минуты занятия становится ясно: Слава настроен серьезно и выжимать будет по полной. С каждым косяком или неуклюжим выпадом он дотошно проходится по всем ошибкам и не отпускает до полного усвоения даже в туалет. Денису остается только молча его проклинать: всю строгость бывшего капитана футбольной команды он в полной мере ощущает на своей шкуре.

Следующая их встреча происходит в доме Смирновых. При разогреве связок Толик поощрительно улыбается, благодаря чему упражнения даются легче. Но как только Славка вносит свою лепту, Денис, испугавшись его требовательности, срывается и заходится сухим кашлем. Чтобы смягчить связки, Толя угощает Дениса чаем с медом, а Славку здорово отчитывает.

В разгар занятия со двора слышится яростный лай Кычи. Спустя какое-то время дверь в комнату открывается, и в комнату заглядывает крошка Милана. Рядом с ней стоит Мурат.

Денис убирает гитару в сторону и машет девочке рукой. Та, смущенно опустив взгляд, подходит ближе. Денис не скупится на комплименты: хвалит ее розовое платьице, ее аккуратные косички и хорошенькие ямочки на щеках. Он чувствует затылком, с какими ревностью и раздражением Мурат прожигает в нем дыру, словно видит в нем потенциальную опасность для своей сестры.

Денис спешит исправить ситуацию и протягивает ему руку для пожатия. Судя по лицу Мурата, которое мгновенно каменеет, должно быть, этой ладонью Денис недавно передернул, не иначе.

Тот демонстративно отворачивается, и рука Дениса безжизненно падает. Толик, наблюдая за этим, напряженно прикусывает губу. Мурат обращается к нему в полголоса:

– Я приду вечером, не закрывайте калитку. Дай малой карандаши – она не сбежит. Извини за прошлый раз.

– Все нормально. – Они говорят не таясь. Денис не хочет греть уши, но все равно их слышит. – Можешь остаться с ночевкой. Миле здесь спокойнее.

Мурат думает. Гитара издает неуклюжий звук.

– Нет. В доме работы по горло.

Слава спрашивает что-то неразборчиво – Денис выцепляет слово «отец». Мурат отвечает отрицательно, затем поворачивается к сестре:

– Мила, я отлучусь ненадолго, хорошо?

Та плаксиво качает головой, обнимает брата за ногу.

– Ну тише, ты чего? – Мурат немного краснеет. Его смех переливается как жемчуг.

Такой же смех у него был на берегу реки, когда Денис впервые увидел его. Жесткие стебли осоки цеплялись к одежде, а кожа в приглушенном свете закатного солнца казалась карамельной. Так почему сейчас Мурат только и делает, что пассивно презирает? Что изменилось?

– Я быстро. – Он гладит сестру по голове, а Денис не может оторвать глаз от его маленькой ладони. – К маме сходим завтра, только не сбегай и слушайся Толика, ладно? Пойдем, – это он Славке, – до калитки проводишь.

Тот тяжело отклеивается от стены и уходит с ним.

– Я не понимаю. – Денис наблюдает, как Толик роется в ящике стола. – Чем я заслужил такое отношение? Не в обиду, конечно, но твой друг ведет себя как сволочь. Я ведь ничего ему не сделал.

Ответ звучит отвлеченно:

– Забей. Не нужно искать какие-то мифические причины. Мурат плохо сходится с людьми, он замкнут, как и его сестра. Ты тут ни при чем.

Глаза Миланы блестят от слез. Толик по-родительски усаживает девочку на стул и принимается с ней рисовать. Она видится Денису беззащитной крохой, маленькой незабудкой среди скальных пород.

Разница между Сашей и Толей не удивляет настолько сильно, насколько шокирует непохожесть между Муратом и Миланой. Если с Милой все и так понятно (жертва травли дворовых сопляков по-другому себя вести и не будет), то с Муратом дела обстоят странно. Он, кажется, ненавидит без какой-либо причины, и это просто не имеет первоисточника. Все это, без шуток, задевает.

Под конец занятий мысли о Мурате улетучиваются из головы. Но судьба словно в насмешку подкидывает новую пищу для размышлений, когда, будучи дома, Денис открывает записную книжку Славы с аккордами, врученную им для самоподготовки.

На последних листах легкими карандашными штрихами нарисовано серьезное лицо парня с густыми волнистыми волосами. Там же и парочка скетчей вполоборота и профиль… до жути знакомый. Денис переворачивает страницу и едва не давится воздухом.

Этот рисунок изобилует деталями, и человек на нем, с этими кудрями и улыбкой, сильно похож на Славу. В углу размашистым почерком значится дата – два года назад, а рядом – почти стертые буквы «К. М.».

Денис очень надеется, что перед ним не старшеклассник Слава Банин, что подпись внизу оставил не Котов Мурат, чье признание капитану футбольной команды прогремело на всю округу.

Стало быть, слова Кирилла – не просто какие-то сплетни: Мурат когда-то рисовал предмет своего обожания – неоспоримый факт. Любопытно, для чего Слава хранит этот рисунок?

Денис со злостью кидает книжку на кровать. Не расчехленная гитара так и стоит в углу до следующего дня. Играть нет никакого желания.

* * *

– Не стой столбом! Пасуй! – Со стороны футбольной площадки, сквозь чью-то невообразимую брань слышится высокий крик.

Денис щурится от палящего солнца. Команда Саши действует агрессивно и метко, безжалостно забивает гол за голом. Девчонка принимает поддержку с трибун с нескрываемым самодовольством на лице. Славка со скамейки запасных надрывает голос, сложив ладони рупором.

Толик подкачивает волейбольный мячик в полном спокойствии, абсолютно не реагируя на всю вакханалию, разворачивающуюся на другой стороне стадиона.

– Слава всегда такой?

– С шилом в одном месте? Ага. – Толик убирает насос в ящик с инвентарем. – Года два назад он пережил некоторое дерьмо на футбольной стезе. Быть капитаном – то еще удовольствие. Крыс в достатке. Подавай первым.

Денис играет с трудом. Рисунки Мурата никак не выходят из головы, и мяч нередко улетает в аут.

Толик недовольно кричит с другой стороны сетки:

– Ты чего как сопля? Соберись!

Не проходит и десяти минут, как Денис дает знак тайм-аута и устало упирается руками в колени. Нет, так дело не пойдет. Размякшие за несколько недель мышцы неприятно ноют, и внимание никак не удается собрать в кучу. Ведь разминался же перед этим, пять кругов намотал, так в чем дело?

– Все в порядке? – Толик протягивает ему воду.

– Парит капец. – Денис прикладывает ко лбу холодное ребро пластиковой бутылки.

– Жар костей не ломит.

В перерыве Толя успевает сделать четыре круга и парочку комплексных упражнений. За это же время Денис выпивает всю имеющуюся у них воду.

Наблюдая за работающим Толиком, который без каких-либо признаков усталости берет круг за кругом, Денис мысленно сокрушается о том, что из такой дохлой клячи, как он сам, не вылепить даже что-то отдаленное похожее на Толю. Сколько ни старайся.

Автоматы с напитками, как на зло, сломаны, так что приходится несколько улиц плестись до ближайшего продуктового. В процессе непринужденного разговора с Толиком Денис ненавязчиво интересуется о конкретном аспекте жизни Мурата.

– Да, он когда-то рисовал. Помню, ходил в художественный кружок, даже в конкурсах участвовал. А потом перестал. Сказал, перегорел.

«Перегорел».

Толя не говорит о своем лучшем друге больше необходимого и ловко лавирует между разными темами.

Знакомый колокольчик громко звякает, когда открывается прозрачная дверь магазина. Денис машинально смотрит в сторону кассы. Засада. Значит, у Мурата сегодня смена.

Толик легонько подталкивает в сторону зала:

– Сходи до холодильников. Возьми три минералки и один морс для Славы. Я тут поболтаю пока.

Денис уныло угукает и скрывается в лабиринте стеллажей. Холодная вода находится в самом конце, в трех пролетах от кассы. Спешно миновав людей с нагруженными тележками, он останавливается перед прозрачной дверцей с рядами пластиковых бутылок за ней.

Отсюда хорошо видно, как Толик и Мурат о чем-то увлеченно разговаривают, но из-за шума кондиционера их слов не разобрать. Неожиданно Мурат взрывается смехом, ярким и громким, как конфетти. Эти двое общаются без каких-либо препятствий, совершенно свободно и расслабленно. На расстоянии трех стеллажей понятно, что Мурату с Толиком комфортно и привычно. Прямо сквозит этой преданностью и атмосферой лучших друзей.

Негодующий Денис проходит мимо отдела с канцелярией, когда в его голове появляется одна идея. Оторвать желтый стикер с блокнота – легче легкого, но пальцы предательски трясутся, черкая слова и цифры остро заточенным карандашом.

Толик, к счастью, уже ушел. Мурат встречает привычным недовольством в глазах, но Денис взгляда не отводит, напротив – еще и хмыкает высокомерно. Секунды идут мучительно долго по мере того, как стремительно растут сомнения. Когда Мурат озвучивает сумму, становится ясно – терять уже нечего.

Тот разворачивает смятые рубли и задерживается пальцем на яркой бумажке с жирными каракулями. Денис мгновенно хватает бутылки в охапку и дает деру, позабыв о сдаче.

* * *

– Говорю тебе, победа у нас в кармане. – Славка по-хозяйски закидывает ногу на ногу. Денис отвлекается от перебора струн и поднимает голову. – Еще пара недель тренировок, и от городских просто мокрого места не останется.

– Тогда может отнесетесь лояльно к моему желанию расслабиться? За предстоящую победу, так сказать. – Сашка, расположившись по-турецки, вырезает картонные буквы и клеит их на разложенный ватман.

Толик на манер сестры тоже ловко орудует ножницами. Белое пространство на полу постепенно обрастает чем-то красочным.

После слов Саши Слава недовольно цыкает:

– Повзрослей сначала. Стукнет восемнадцать, тогда шатайся по клубам сколько влезет. А сейчас рисуй и клей, раз в школе сказали.

Та не унимается:

– Выпуску на фиг не сдались все эти стенгазеты. Им лишь бы побухать. Мне всего два года осталось до совершеннолетия. Почему я вообще должна спрашивать разрешения?

– Будешь ныть, – отвечает Славка, – заберу с собой на работу в ночную смену.

– Ханжа и зануда. – Саша обиженно бубнит это под нос. – Будто сам в свое время никогда не бухал. Толя, скажи ему!

– Я всецело за него. – Тот методично занимается стенгазетой, не особо интересуясь предметом разговора. – Пить для девочки – некрасиво.

Саша взрывается, как Везувий.

Пока трое ожесточенно спорят о гендерных стереотипах, Денис задумывается о выпускном, до которого уже рукой подать. Он ведь тогда написал Киру от банального отчаяния, будучи уверенным, что ребята больше не заговорят с ним. Однако все неожиданно перевернулось с ног на голову. Кир там будет и точно ответит на все интересующие вопросы насчет Мурата, только за нужную ниточку потяни. А может, и тянуть не придется – язык у него все равно без костей.

– А вы-то как? Пить идете? – Денис вдумчиво крутит колки на гитаре.

– Идем, – Толик кивает. – На официальную часть точно. Школа пригласила.

– Насчет вечеринки – как карта ляжет, – дополняет Слава.

– А что? Тоже хочешь сходить?

– Меня уже пригласили. – Денис стряхивает усталость с рук. – Кирилл. Знаете такого?

Саша смешно выпучивает глаза:

– Ты про Принца? Кирилл Пегов тебя пригласил? Респект. Может, тогда замолвишь за меня словечко?

Голос Толи отдает сталью, когда он обращается к сестре:

– Саня, сгоняй-ка на кухню. Маме, наверное, помощь нужна.

– Не, клеить дофига еще.

– Сам сделаю. Иди. – Повелительные нотки, такие нехарактерные для доброго лица Толика, заставляют Сашу (не без ворчания) выйти вон.

Денис хмурится в подозрении. Зачем так настойчиво сплавлять малую? Когда Славка начинает отвлеченно хрустеть кулаками, приходит понимание, что сейчас что-то будет.

– Ты. – В глазах Толика едва заметная паника. – Ты, что ли, с Кириллом якшаешься?

Денис старается делать максимально непринужденный вид, однако то, какие молнии мечет своим взглядом Слава, не по-детски пугает.

– Нет, я не дружу с ним. Но хотелось бы. Он прикольный вроде.

– Это, конечно, не наше дело, – отвечает Слава. – Если уж так приспичило – скорефанься. Но мой тебе совет… будь с ним начеку.

– А есть о чем волноваться?

– Поверь на слово, ладно? – Слава опускает тяжелую руку на его плечо и крепко сжимает. Этот жест четко сквозит неприкрытым принуждением.

– Не ладно. Хватит юлить. В чем дело? – Денис чувствует себя сжатой пружиной – еще усилие, и рванет.

Толик подает голос:

– Кирилл Пегов – темная лошадка. Заруби себе это на носу. Говоришь, он сам тебя пригласил? Тебе лучше не ходить с ним на вечеринку. Неприятности тебе обеспечены.

Денис из кожи вон лез, чтобы подружится с этими двумя, но сейчас он готов пересмотреть свои приоритеты. Подобные туманные объяснения раздражают его.

– Я уже решил, что пойду. У меня день рождения в этот день. Спасибо, что предупредили, но мне нужна компания.

Славка мгновенно меняет гнев на милость:

– Ну ты артист! Чего молчал-то? Сходим вместе, раз такое дело. Сколько хоть стукнет?

– Вот карта и легла, – слышится смешок Толика. Он возвращается к оформлению стенгазеты как ни в чем не бывало.

Денис безвольной куклой откидывается на спинку кресла. Этот разговор отбивает всякое желание играть дальше. Предложение повеселиться вместе – очень к месту, но попахивает чем-то подозрительным. Если бы Денис знал, что Славка с Толиком сами предложат свое общество, не пришлось бы с больным рвением жрать себя заживо.

Надоели недомолвки. Хватит. Он не хочет додумывать. Однажды настанет день (выпускного?), когда кто-нибудь скажет что-то более информативное, чем снисходительное «поверь на слово».

* * *

Денис возвращается домой ближе к восьми вечера. Бабушка встречает его с пустой лейкой в руках и рассерженным: «Ну, шатань!». Полив огорода растягивается почти на час.

После ужина звонит мама. Денис, сытый и распаренный после душа, застревает у телефона еще на добрые сорок минут. Расчесывая комариные укусы до выступающих бусинок крови, он слушает о делах семьи и осеннем отпуске, который мать от и до уже спланировала.

В голове громко щелкает после того, как из трубки звучит, что подарок на день рождения уже куплен и он, внимание, «позволит в полной мере раскрыть твой талант, дорогой». Что родители могут знать о его талантах, если всю школьную жизнь намеренно подавляли их?

То, что на день рождения придет фотоаппарат, сомневаться не приходится. Мать не знает ничего, кроме фотокружка, в который Денис ходил от нечего делать. Но предвкушение и радость приходится сымитировать, а то, не дай бог, еще посыпятся вопросы о здоровье.

Дремота нападает уже при подходе в комнату. Смартфон, небрежно оставленный на кровати, мигает светодиодом. Денис встает как вкопанный. Перспектива наконец отдохнуть уходит на второй план, уступая место нарастающей панике.

Магазин. Холодильник с минералкой. Сорванный стикер. Бесполезные потуги выглядеть грозным и оскорбленным. И номер телефона, оставленный остро заточенным карандашом.

Вспотевшие пальцы нажимают на кнопку блокировки и в спешке вводят четырехзначный код. Сердце грохочет в висках. Дыхание застревает в глотке. Денис пялится на шторку уведомлений, как баран на новые ворота. Ответное сообщение Мурата точно пришло – диод же мигает. А потом корпус телефона внезапно вибрирует, и на экране выскакивает предупреждение о низком заряде батареи.

– Да чтоб тебя!

Мурат привычно игнорирует. Иначе и быть не могло. Слова Дениса в импровизированной записке, вызванные завистью и глупой обидой, просто не могли вызвать в Мурате что-то кроме холодного цинизма. Возможно, стоя за кассой, тот едва сдерживался, чтобы не засмеяться. А может, и не сдерживался. Если завтра об этом позоре узнают Толик и Слава, Денис не удивится. Что сказать? Одним словом, дурак.

Ночь, вливающаяся прохладой через открытую форточку, обещает спокойный и здоровый сон. Но под утро Денис погружается в один из тех кошмаров, которые даже врагу не пожелаешь.

С крыш долго и методично капает. Булькает желоб, извергая дождь в металлическую бочку. Вода проглатывает Дениса, застревает в его носу и рту вонючей гнилью. Он отчаянно рвется наверх, к огромному солнечному блику, а воздух крупными пузырями выталкивается из легких по мере угасания сил. Он захлебывается, так и не достигнув дна, падает в вязкую тьму, чтобы позже очутиться среди гладкой белизны.

«Это ванна» – мелькает в мыслях, и вместе с этим рот наполняется вкусом ромашкового мыла. Денис снова тонет, снова кашляет и из последних сил борется за жизнь. Мягкие сильные руки тянут его тело вперед. Чьи-то губы прижимаются к виску. Чей-то заглушенный голос извиняется, пока Денис сплевывает горькую мыльную воду. Женщина со смазанным лицом истерично повторяет одно и то же, обнимая белыми руками. Затем Денис кожей чувствует, как эти руки грубеют. Знакомая ладонь, маленькая, с короткими пальцами, опускается на его грудь.

Мурат смотрит на него, как на Толика, смотрит, как на Милану. Так, как в реальности никогда точно не посмотрит. Уголки губ приподняты в легкой улыбке. Ресницы в свете ламп подрагивают, бросают нежно-розовые тени на щеки. Внутри Дениса медленно, но верно распаляется жар вместе с пугающим желанием коснуться лица Мурата рукой.

– Это твой подарок на день рождения. – Голос Котова похож на шелест осенней листвы: сухой и тихий.

В ту же секунду чужое усилие выбрасывает Дениса обратно в ромашковую воду. Он подскакивает на кровати, как ошпаренный. Руки и ноги бьет крупная дрожь, подушка мокрая от пота, а одеяло сбито в ком.

Сверкающие солнечные пылинки пробиваются сквозь щель задернутых штор, из-за двери слышатся шум душа и шипение чайника. Сквозь эти звуки телефон тренькает входящим сообщением.

Unknown

В 23:00 у маркета не опаздывай

Мурат все-таки ответил. И более того – назначил встречу.

Не пустое место

Мягкие сумерки уже сгустились, когда Мурат закрывает дверь магазина на ключ. Над горизонтом, где еще виднеются янтарные отголоски теплого дня, уже подмигивают одинокие блеклые звездочки. Развернувшись на пятках, он шаркает по грунтовке навстречу резко холодному свету фонарей. Прямо над головой с громоподобным стрекотанием пролетает жук-плавунец и прицельно падает в лужу. Мурат провожает его глянцево-зеленую спинку задумчивым взглядом.

Кто бы знал, как курить хочется. Почти каждый вечер он безбожно налегает на сигареты: пшик – и пачки как не бывало. Странно, что Толик, чувствительный к запахам, все еще не вынес ему мозг.

Рука ныряет в карман, нашарив помимо «Альянса» свернутые тысячи. Сегодня, после пары дней задержки, пришла зарплата. Как раз вовремя. Долг друзьям, которым его щедро наградил отец, нужно поскорее вернуть.

Когда мать легла в больницу, вопрос о деньгах встал остро. Лекарства никогда дешево не стоили, так что Мурат всегда тщательно планировал бюджет. Сейчас денег в его руках едва-едва хватает на все необходимое.

В тот день отец без предупреждения заявился в больницу и принялся о чем-то говорить с матерью за закрытой дверью палаты. Выяснять отношения в коридоре больницы было не самым лучшим решением в жизни Мурата. Его, взвинченного и разгоряченного от избытка чувств, отец за шиворот затолкал прямиком на заднее сидение машины.

Единственное, о чем мог думать Мурат в тот момент, когда машина выруливала с парковки на проезжую часть, так это об изрядно помятой гордости. Гордость – единственное, благодаря чему он до сих пор держится на плаву. Отец не постыдился ее уязвить, когда затормозил у дорогущего вычурного ресторана.

В такое место, сверкающее чистотой и роскошью, едва ли кто ходит в потертых джинсах и мятой рубашке. Мурат чувствовал себя ужасно под оценивающим взглядом чванливых незнакомцев, коротко кивающих его отцу. Скромные по размерам блюда со сложными названиями пахли травой и не вызывали ничего, кроме желания побыстрее уйти. Отец ел медленно, как истинный аристократ, сидел с прямой, как жердь, спиной, не позволяя себе даже на миг расслабить плечи. В противоположность, Мурат, ссутулившись и специально расставив локти на столе, ел с демонстративным отвращением.

Разговор, и без того отвратительный, перешел на опасные обороты, когда на стол рядом с недопитым бокалом опустился пухлый конверт. Мурат ощерился мгновенно. Дураком быть не надо, чтобы понять, что внутри деньги. В отцовском жесте проглядывалось желание не помочь, а, скорее, оскорбить и подавить. Мурат беден, как церковная мышь, и морально почти раздавлен, а ситуация с матерью играет отцу на руку, как никогда.

Мурат тогда много плохого наговорил, послав к черту все условности. Непозволительно грубую речь отец слушал, не перебивая. Его взгляд глубокий, будто понимающий, вызывал бурю противоречий. Как только он заикнулся о Милане, Мурат уже минул точку невозврата – его прорвало напрочь. Он не постыдился нелестно спросить, все ли в порядке у впечатлительной мачехи-полячки с русским, или до сих пор ни «бэ», ни «мэ».

О кульминации вечера возвестил звонкий хлопок бокала, сжатый в крепком отцовском кулаке. Тот стряхнул стеклянную крошку с рук и грузно встал из-за стола. Мурат выслушал кучу нравоучительных объяснений, почему развод был так необходим, а конец отцовской речи вылился в нотацию об отсутствии здравомыслия у нерадивого сына. Кинув напоследок что-то про молоко на губах, отец забрал конверт и вышел вон.

Мурат праздновал победу ровно до того момента, пока не принесли счет. Около часа потребовалось, чтобы разобраться с переводом суммы от Славы на счет ресторана. Администратор смотрел на его внешний вид до невозможного брезгливо, пока Толик говорил в трубку, что они до сих пор ищут исправный терминал.

* * *

После резкой затяжки во рту неприятно горчит. Дорога заворачивает за угол небольшого дома с красной черепицей. Мурат смотрит на железные прутья калитки с необъяснимой грустью. Когда-то здесь стояли деревянные дощечки, а рядом с тем местом, где кучей громоздятся садовые инструменты, раньше переплетались кронами две яблони. Двор Царевых Мурат выучил от и до, будучи мелким.

Он был в то далекое время неусидчивым ребенком, с вечно зелеными от травы коленками и упрямой потребностью рушить чужой порядок. Однако воровал всегда грамотно и редко попадался. Мурат хорошо помнит тот день, когда упавшие стволы распиливали на части и уши закладывало от рева бензопилы. Вместе с умершими яблонями детство дало трещину: в тот же вечер родители впервые поругались.

Мурат проклинает себя за лишние сантименты. Все уж давно быльем поросло, незачем вспоминать. Но тоска по обычному человеческому счастью засела в сердце занозой и ноет, ноет.

Из окна Царевых слышатся звуки гитары, а вслед – неловкое пение. Желтый свет пробивается сквозь полупрозрачный кружевной тюль. Силуэт парнишки слегка раскачивается из стороны в сторону, в такт музыке. Голос немного неустойчивый, с заметным напряжением, но с приятными слуху высокими переливами. Царев Денис – талантливый малый, одна дикция чего только стоит. Слава и Толик хорошо его натаскивают.

Во внутреннем кармане Мурата желтый листочек, сложенный вдвое, словно жжет грудь. Почему не выбросил до сих пор – бог его знает. Он долго раздумывал над содержанием, и многое его до сих пор смущает.

Например, то, с какого перепуга Царев Денис вообще оказался в компании Толика и Славы? Чем сумел привлечь? Еще непонятно, какого черта Царев и Пегов прохаживались вместе в магазине. Если Денис так открыто общается с Кириллом, почему Толик и Слава до сих пор не узнали об этом? Ребята уж точно не предатели. Все это, вместе с содержанием записки, здорово путает мысли.

Царев явно действует по принципу «против лома нет приема»: врывается в чужую зону комфорта, надеясь получить хоть каплю расположения. Мурату нисколько не стыдно за свое холодное отношение, ведь эмпатия от незнакомых людей зачастую имеет под собой подоплеку, и не всегда приятную.

Собака пронзительно лает, услышав скрип ворот и поступь по деревянному тротуару. Смирновы в такое время еще не спят: во всех окнах горит свет, а в гараже под звуки радио громко гудит болгарка.

Толина мама встречает Мурата в прихожей, когда тот мнется у порога, раздумывая, стоит ли сначала подождать, а потом пройти, или лучше кого-нибудь окликнуть. Смирновых он знает с яслей, и стеснения в их доме никогда не испытывал. Но после тех мерзких слухов, которые два года назад пустил Пегов, здесь уже не получается ощущать себя, как прежде, расслабленно. Начиная с прошлого лета, когда Толик и Слава выпустились из школы и уехали в университет, Мурат редко попадался на глаза Смирновым. И только этим летом он решается идти на контакт, ведь Милане требуется безопасное место, где ей не причинят вреда, пока он работает.

Толина мама приобнимает Мурата за плечи и приглашает на кухню, где тут же накрывает на стол. Такая оперативность сильно смущает: хозяева давно уже отужинали, и он не собирается оставаться здесь надолго. Ему бы сестру забрать, поблагодарить и отчалить.

– Мальчики сейчас спустятся. – Женщина вручает ему горячую кружку с клюквенным киселем. – А ты перекуси хоть. Исхудал совсем. Щеки совсем пропали.

Она тихонько присаживается рядом и по-родительски гладит сгорбившегося над тарелкой Мурата по спине.

– Приходи к нам почаще, хорошо? Не бойся принимать помощь, ведь в нашем доме тебе всегда рады. Пожалуйста, помни об этом.

Мурат отворачивает лицо, чтобы не показывать, насколько он тронут этой безвозмездной добротой.

– Ты ездил к маме? Как она?

– Еще месяц лежать. Врач сказал, все запущенно.

Его ответ звучит нехотя, потому что делиться своими проблемами – последнее дело. Поддержку других он намеренно не принимает, потому что боится быстро привыкнуть к хорошему.

Когда на лестнице кто-то зевает и половицы скрипят под тяжестью ног, женщина тактично уходит с кухни. Ребята жмут Мурату руку: Толик крепко и надежно, Славка осоловело и подслеповато.

Стул жалобно откидывается под Славкиным весом, когда тот плюхается в него, запрокинув голову и вытянув ноги.

– Спал, что ли? – Мурат доедает последнюю ложку плова, царапая ложкой по тарелке.

– Покемарил немного. Через час на смену.

Вид у него вымотанный и слабый: круги под глазами, как угольные пятна; голос севший, точно сорванный воплями. Похоже, друг сильно стрессует в последнее время. Слава сам предложил отрабатывать смены Мурата на заправке, пока тот ездил в город к матери и разбирался с прогулами в магазине. До чего же совестно. На нем ведь, помимо всего, тренерство и приближающиеся соревнования. Еще и Царев этот, будь он неладен со своими уроками.

– Я, наверное, поговорю с начальником, и тебе больше не придется тянуть столько на себе. Спасибо, что держишь мое место.

– Нормально же все было, чего начинаешь-то? – Славка зевает так, что хрустит челюсть. – Просто делай, что надо, а тыл я прикрою.

То, сколько раз они виделись вдвоем, без Толика, можно по пальцам пересчитать. Инициатор подобных встреч – всегда Слава. С ним один на один приятно молчать: посиделки с пивом и чипсами могут начаться в безмолвии и так же закончиться. Он никогда не требует особого отношения к себе, не навязывается с советами, потому что знает, что Мурат не ребенок и в состоянии разобраться со своими проблемами сам.

Шумит блендер. Толик долго смотрит на то, как его любимая курага превращается в кашицу. Пока друзья разговаривают между собой о чем-то локальном, Мурат думает, что настала пора обсудить с Толиком важные вещи.

Сейчас его волнует многое, и обнажить душу он может только лучшему другу. Слава не в курсе многих вещей, с ним откровенно не поговоришь. Зато он хорош по части физической силы и в прошлом рвался ломать носы всем, кто хоть как-то Мурата ущемил. Именно у него в свое время Мурат научился давать сдачи.

– Сколько я там должен? Тыща девятьсот? – Нужно поскорее закончить с этим: побегал уже в должниках, хватит.

– Э, убери-ка это! – Слава, коротко взглянув на протянутые купюры, выставляет вперед руку в категорическом отказе. – Совсем меня не уважаешь? Я ведь тебе помог, а не в долг дал. Чуешь разницу?

– Ну погляди на него. – Толик хохочет, провожая Славку до прихожей. – Рыцарь на белом коне.

Тот с самодовольной лыбчонкой накидывает на себя джинсовку и уже тянется приобнять друзей на прощание, как Мурат вскакивает с места:

– Постой-постой. Я с тобой пойду. Толя, позови малую. Ей уже пора.

Ответ звучит с сомнением:

– А остаться не хочешь? Мила уже переодета и спит. Мне разбудить ее?

– Спит? Наверное… – Малая обычно всегда ждала брата и не засыпала до его прихода. На самом деле будить ее хочется меньше всего.

– Хватит морозиться, как барышня. – Славка готов вот-вот уйти на работу, подгоняемый временем. – Милана устала и сегодня совсем мало ела. Ничего ужасного с твоим домом не произойдет, если ты один раз переночуешь не там.

Мурат кивает на его слова с виноватым видом. Дверь захлопывается за другом, обдавая ночной прохладой.

* * *

Мурат переодевается на Толиной половине комнаты и спать будет на его кровати. Сашка, его соседка поневоле, узнает об этом, только когда вернется из гаража, где сейчас помогает отцу с машиной. Ее реакцию легко предугадать. Из кармана джинсов выскальзывает желтая бумажка и попадает под пятку. В этой части комнаты нет оконного света из-за широкого шифоньера, но даже в таком освещении записка остается читабельной. Буквы жирные и местами кривые, видно, что карандашом водили резко, со злостью и обидой.

«Я не пустое место. Назови причину, почему я не должен жать тебе руку».

Кто бы мог подумать, что Царев Денис, этот бесячий мальчишка, осмелится на такую выходку. Еще и номер любезно написал. Видимо, в желании получить «причину». За всю жизнь Мурат получил порядка сотни записок, и все они либо сочились ненавистью и пожеланиями скорой смерти, либо пестрели нарисованными членами и просьбами взять в рот.

Это лето началось сумбурно, и чего ждать дальше – неизвестно. Нужно срочно поговорить с Толиком именно сейчас, пока Мурат не передумал.

Лучший друг, расположившись на диване в зале, еще не спит. Смотрит телевизор. При виде задумчивого Мурата он включает мьют и отодвигается ближе к подлокотнику, освобождая место. Сквозь прозрачную тюль внутрь льется серебристая луна. Со стороны лестницы мерно тикают настенные часы. Мурат давно позабыл, каково это – открываться кому-то. Но Толик всегда спасает его. И сейчас тоже:

– С мамой случилось что-то?

– Нет, ей уже лучше. – Нет уверенности, стоит ли конкретизировать свои мысли, но есть предчувствие, что сегодня все в голове Мурата встанет на место.

Толик нервно улыбается:

– Это меня не касается, конечно, но я сейчас кое-что скажу. Только без рук, ладно?

– Чего там? – Мурат заинтересованно хмурится. Между ними осень, зима и весна, проведенные порознь. Он очень тоскует по тем временам, когда они все друг другу рассказывали.

– Дениска, ну, тот светловолосый паренек, которого ты видел в моей комнате… – Толик, что ли, мысли читает? Они одновременно думают об одном и том же человеке, и не просто думают – хотят поделиться мыслями о нем! – Он частенько спрашивает про тебя.

– Понятно. Что спрашивает? – Мурат делает вид, что ему совсем не интересно.

Толик видит его насквозь, но ему хватает ума не подтрунивать.

– Спрашивает, почему ты такой сухарь.

– Лучше будет, если он перестанет мной интересоваться. Ты же помнишь, чем все кончилось в прошлый раз?

Мурат до сих пор не знает, кто накалякал тот мерзкий рисунок, ведь в художественном кружке числилось достаточно потенциально недружественных личностей. Но он железобетонно уверен, что Пегов имеет к рисунку прямое отношение. Кому, как не ему, на руку гнусные сплетни? Только он так отчаянно трясется за свою репутацию образцового старосты. Чтобы защитить себя от своих же страхов, Кирилл не придумал ничего лучше, чем испортить чью-то жизнь.

Мурат все еще корит себя за недальновидность: с самого начала было ясно, что дружба между ними на слабую троечку. Пегов не скрывал своей брезгливости и в стенах школы никогда с Муратом не здоровался, боялся, что подумают другие. Принцу школы не к лицу общаться с чуркой, сыном потаскухи.

Голос Толика выводит его из неприятных воспоминаний:

– Про Славу ты опять забыл. Не все такие уроды, как Кирилл. Слава не делал тебе больно, он бережет тебя. Мне до сих пор кажется, что его появление в твоей жизни – это помощь свыше, не иначе.

– Я тогда думал, что он это все… из жалости делал, и поэтому злился на тебя, что ты привел его.

– Ну дура-а-ак. – Раздается мягкий добрый смех, и Мурат в ответ тоже улыбается.

– Если бы не Слава… Да, я рад, что он в свое время решил помочь мне, но спасибо сказать до сих пор трушу. Только ему не говори.

– Не скажу, как и всегда. Знаешь, чего я боюсь?

– Сашку, когда она узнает, с кем будет ночевать сегодня в комнате?

– Нет. То есть да, но я про другое. Вот представь, приезжаю я на следующий год сюда, а от тебя прежнего – одно имя осталось. Передо мной будет сломанный одиночеством человек, отвергающий любую помощь. Понимаешь, о чем я говорю?

– Я не… – Мурат слышит едва промелькнувший укор в голосе друга и тупит взгляд. – Я постараюсь почаще приходить к вам. Но приходить без причины… к этому сложно привыкнуть после всего, что было.

– Перестань отталкивать всех от себя. Да, люди – «хэ» на блюде, но и хороших полно. Хоть кому-то шанс дай. Чем крепче связь, тем сильнее отдача.

– А если опять ошибусь? Что тогда? – Этот вопрос к Смирновым, с которыми Мурат только-только начинает строить доверие с нуля, не относится. Становится страшно, вдруг Толик потребует конкретики, а Мурат категорически не хочет произносить имя внука Риммы Аркадьевны.

– Не зацикливайся на этом. К чему переживать, если ты еще не ошибся? Эти каникулы такие же короткие, как все прошлые. Помни об этом. – Верно. Моргнешь, и лето пролетит, а вместе с ним и мизерные шансы на перемены. Толик и Слава уедут на учебу, и жизнь снова превратится в бесконечный день сурка. – Зато в этом есть и положительная сторона. Пегов уедет этим летом.

А ведь точно, этот год у него последний. Мурат, настолько погруженный в свои заботы, совсем забыл о скором поступлении Кирилла.

– Не думаю, что Пыга останется здесь после выпуска.

Да, сомнительно. Совершенно точно эти двое покинут деревню вместе. Старые раны и ушибы будто снова ноют при одном лишь упоминании Пыги. Этот моральный урод редко разгуливает по улицам днем, так что слава богу, что с ним Мурат уже давно не пересекается.

Толя между тем продолжает:

– Его родоки, конечно, еще более конченные, чем он сам, но не настолько, чтобы лишать его образования. Он же не донимает тебя больше?

– Ко мне не лезут. Но если появится хотя бы намек, что кто-то кроме меня знает… мне будет одна дорога.

Если Мурат попадет под 119-ю статью, Милана и мама останутся одни и совершенно точно пропадут. В деревне, где и без того ходят слухи, что сестру мама нагуляла на стороне, их вконец заклюют. В полиции никто разбираться не будет: с нерусскими у них разговор короткий.

– Извини, что я когда-то вынудил тебя рассказать мне все как есть. Сейчас бы ты не переживал об этом. Но послушай, Пегов не станет так подставляться. Полиция начнет копать и под него тоже.

Это единственное, что успокаивает, и единственное, что препятствует Кириллу подать заявление в участок. Мурат сжимает пальцы на ногах и откидывается на спинку дивана, громко сглотнув. Славка и мама не в курсе его проблем с законом.

– Если я пойду на дно, – Мурат злобно усмехается, – то потяну тех двоих за собой. За себя я не боюсь, и в тебе я уверен. Кроме тебя и меня, никто ничего не знает и не узнает, если те сами не подставятся.

На крыльце кто-то устало бормочет, затем раздается тяжелый топот, и дверь отворяется, задребезжав стеклом. Толин отец сразу поднимается на второй этаж, на ходу снимая рабочую куртку, а Сашка заворачивает в туалет. Никто из них не обращает внимания на молчаливые фигуры в полутьме зала.

Когда спустя какое-то время Мурат возвращается в комнату, там пахнет бензином и смазкой. Источник запаха – одежда Саши, брошенная комом в корзину для грязного белья. Сама девчонка немало удивляется, обнаружив на соседней кровати не своего старшего брата, а его лучшего друга:

– Ты случайно дверью не ошибся?

– Случайно не ошибся. Не ссы, подглядывать не буду. Там и глядеть не на что.

Если бы сестра Толи привлекала его в том плане, в каком привлекает Славку, он бы ни за что не согласился ночевать с ней рядом. Ребята, с которыми она гоняет мяч, воспринимают ее как свою, то есть девушку в ней не видят. Если вдруг случится, что кто-то вздумает некрасиво клеиться к ней, она двинет так, что у нерадивого еще долго будет болеть между ног.

Сашка хохочет, сверкая брекетами во рту, и кидает в Мурата подушку через проем между стеной и шифоньером.

– Ну ты и су…

– Супа захотела? – Тот возвращает подушку прицельным ударом. – А за луком сходила?

Она взъерошивает свои короткие волосы и ложится на кровать, закинув ноги на стену. В ее руках бульварная книжка в розовой обложке. Мурат не упускает возможности добавить:

– Это что, женский роман? С каких пор тебя тянет на розовые сопли?

– С каких пор тебя это волнует? Вообще, это не роман, а научпоп. Видишь, розовое – не всегда женское. Раз пришел, не мешай.

– А синее – не всегда мужское, по твоей логике?

Саша поворачивает лицо в его сторону:

– Это не моя логика. Если у человека широкие взгляды, он не будет делить мир на розовое и синее. Это глупо и скучно. Ведь есть столько замечательных оттенков: красных, зеленых, оранжевых. Понимаешь, о чем я?

– Нет. Мы же говорили про мужское и женское. При чем тут другие цвета?

Должно быть, его лицо выражает сейчас абсолютную тупость, потому что Саша глядит на него с жалостью.

– Ты бревно, Мурат. Не хочу с тобой разговаривать.

– Хорошо-хорошо, ладно. Какой я цвет по вашей прогрессивной теории?

Она переворачивается на живот и сканирует его дотошным взглядом исследователя. Голос, которым Саша отвечает, полон непоколебимой уверенности:

– Фиолетовый.

Проходит несколько мгновений полный тишины, прежде чем до Мурата доходит, что к чему, и это его не на шутку злит.

– Хрень несешь.

Та пожимает плечами и возвращается к книге. Отвернувшись от света к стенке, он слышит ее обидчивое:

– Кто-то застрял в текстурах. Ой, то есть в прошлом. Рефлексия в помощь.

* * *

Утром Мурат просыпается с намерением доказать Толику и Сашке, что он не зациклен на своих проблемах. Нет приятнее чувства, чем знать, что ты прав, а остальные нет. С такими мыслями он отправляет емкое смс Цареву.

«Назови причину, почему я не должен жать тебе руку» – выглядит как что-то невозможное, но лучше решить все лично.

Мурат поднимает голову, готовый пробить товар очередного покупателя, и тут видит перед собой Пегова Кирилла. Тот стоит у кассы без единой покупки.

– Я бы хотел закупиться оптом, можно? – Весь его вид сочится самовлюбленностью и гордыней. Даже напускная вежливость в голосе ни к чему – слишком уж высоко задран подбородок.

– Смотря чем, – едко, сквозь зубы.

– Ящик лимонного «Гаража». Штук двадцать бутылок колы ноль девять. «Хаски» поллитровых столько же. Потом чипсы…

Мурата от неожиданности чуть не подводит бдительность: очень хочется спросить, знает ли отец Кирилла об этих покупках. Сомневаться в том, что алкоголь покупается втайне, не приходится: Пегов оплачивает наличкой, а не картой, с которой легко себя разоблачить, и добавляет, что все купленное позже заберут его друзья. Мамкин конспиратор.

– Слушай, я тут…

Мурат зыркает в его сторону весьма определенно.

– …Предложу тебе кое-что.

– Чего? Быстрее говори.

– Завтра у меня выпуск. Тебя ведь на своем не было, я знаю. Мне бы хотелось, чтобы ты… Ну, в общем…

Удивительно, но в его голосе чувствуется мольба. Весь показной лоск, которым Кирилл так любит кичиться, слезает с него, как облупившаяся эмаль. У Мурата на языке так и вертится: «А на хер сходить не хочешь?». Но для всего того, что совершил Пегов, любой матерщины будет мало. Конечно, Кирилл в курсе, что Мурат не присутствовал не только на своем выпуске, но и на вручении аттестата, ведь сам и приложил к этому руку.

– Я не приду. Это все?

– Приходи. Было бы неплохо, вернись все назад, а?

– В те дни, когда ты еще не угрожал мне? Я молчу про тебя не потому, что великодушный до усрачки.

Голубые глаза Кирилла превращаются в лед.

– Я сделал это вынужденно. Я не хочу доходить до крайностей.

Кто бы сомневался. Мурат уничижительно хохочет:

– Своему дружку ты тоже это говоришь? Хотя не отвечай. Мне плевать на вас. Проваливай.

– Я скоро уеду в Москву. Ты ничего не потеряешь, если завтра повеселишься. Смирнова и Банина тоже пригласили. – К кассе подходит покупатель с доверху полной корзиной, так что Кирилл разворачивается к выходу. И перед тем, как окончательно уйти, бросает напоследок: – Приходи, Котов, не ломайся.

Мурат все же не сдерживается и едва слышно цедит:

– Убейся к хуям.

Покупатель, опешив, выпучивает глаза.

Слова Пегова – последнее, о чем стоит думать. Выпускной? Отличная шутка. Кирилл, видно, совсем крышей поехал, раз решил, что может подобным загладить вину. Мурата на этом празднике жизни ждут в последнюю очередь. Появись он там, никто не побрезгует напомнить ему, кто он сам и кто его мать. Приглашение Кирилла – очевидная попытка унизить, и дружелюбию его грош цена.

День подкидывает еще достаточно мелких неудач. От звонков разрывается телефон. Снова неизвестный номер, с которого отец посылает сообщения с просьбами встретиться. Голодный и злой Мурат расставляет товар на полку и решительно не понимает, чем он это заслужил.

Главное, не терять надежду на лучшее. Все ведь проходит, и это тоже рано или поздно пройдет. Подождать, перетерпеть, и можно жить дальше. Мама обязательно поправится, и эти непростые времена они вместе забудут, как плохой сон. Милана скоро пойдет в школу. Надо будет обязательно записать ее в кружок по рисованию. Он и сам не прочь научить ее основам, но период сейчас напряжный – не до уроков.

Полы наконец домыты и чистящие средства убраны в подсобку. Мурат устало мажет взглядом по настенным часам – его смена окончена. Дернув ручку стеклянной двери, он клянется себе, что, когда будет увольняться отсюда, обязательно вырвет с корнем этот раздражающий колокольчик.

Улица встречает его успокаивающей ночной свежестью и горсткой тусклых звезд на дымчато-синем небе. Вчерашний жук-плавун потерял лужу и теперь слепо тычется по сторонам. Мурат смотрит на него и тоскливо думает: «Вылитый я».

Он хочет привычно закурить, уже зажимает губами сигарету, как за спиной доносится резюмирующий голос:

– Курить сейчас не круто, чел.

Мурат разворачивается. На него неловким взглядом смотрит Денис Царев.

Жить в моменте

Денис стоит с накинутым на голову капюшоном, скрестив руки на груди, неловко топчется на месте и намеренно не смотрит в упор. Вокруг него вьется редкая мошкара, от которой он то и дело отмахивается. Фонарный свет осветляет его карие глаза до красновато-коричневого. Гречишный мед такого же цвета.

Мурат закуривает и молча кивает в сторону дороги. Денис идет за ним следом, тоже молча. Сигаретный дым поднимается над их головами тонкой струйкой. Они поворачивают на плохо освещенный переулок. Черные кроны талины[1] зловеще шелестят от ветра. Сквозь сплетения веток выглядывают кусочки белой луны. Чья-то собачонка лает сквозь заградительную сетку. К дому лучше идти по безлюдным дорогам и заднему полю, чтобы никто левый не увидел их, гуляющих в ночи.

Мурат – инициатор встречи, поэтому обязан начать разговор первым, но он уже давно позабыл, как люди общаются. В момент, когда молчание становится давящим, Денис без особой надежды тянет:

– Ну-у-у, э-э-э… – Он нервно кашляет, затем спрашивает: – Как дела у Елены Ануровны?

Обычная ли это вежливость или искреннее беспокойство – неважно. Денис сымпровизировал, дал мало-мальское начало диалогу. Вместо раздражения, которое Мурат привык чувствовать рядом с ним, внутри появляется что-то похожее на укор совести.

– Все хорошо.

В его голове по пустыне катится унылое перекати-поле. Денис не спешит спрашивать о чем-нибудь еще, наблюдает за Муратом исподтишка. Ждет.

Тот фантастическим образом находит соломинку, за которую можно ухватиться:

– Спасибо, что не так давно привел мою сестру домой. И сладости к чаю… были довольно неплохие. Вкусные, короче.

Денис улыбается, и его круглое лицо становится еще круглее.

– Всегда пожалуйста. – Его кулак крепко сжимает рукав в районе локтя. Он чувствует себя не в своей тарелке рядом с Муратом. – Но за сладкое не меня стоит благодарить, а Катюшку. Готовит она просто отпад, правда.

Мурат знает невестку Риммы Аркадьевны только заочно, по маминым рассказам. Мама когда-то работала с ней в детском саду.

– Поблагодарю ее, когда встречу. – Его кивок прибавляет к уверенности Дениса еще несколько очков.

Тот отвечает расслабленно, словно все те разы, когда Мурат пассивно агрессировал в его сторону, сейчас перестают иметь хоть какой-то вес:

– У меня с готовкой большие проблемы. Я, как сюда приехал, не особо к плите приладился и однажды случайно сломал конфорку. У меня дома, ну, в городе, газ вообще-то, а здесь все совсем непривычно. Бабуля меня чуть не убила.

Да уж. Такими темпами парень однажды просто с голоду помрет, раз элементарно сам себя обслужить не может. А потом с горькой ухмылкой Мурат вспоминает, что Царев из богатеньких.

На этом моменте диалог скатывается в никуда. Минут десять они идут, не разговаривая совсем. Денис расстроено обкусывает корочку на губах, должно быть обдумывая, что и где сказал не так. За это время Мурат решает, что докуривать не будет: очень ноет желудок.

Темный переулок выводит их вниз, к шершавой гравийке, сбоку от которой стелется тихое поле. Денис останавливается перед старой автобусной остановкой – единственным освещенным местом на задворках. По этой стороне транспорт ходит нечасто, а настырные школьники из года в год портят бетонные стенки. Здесь едва ли найдешь чистый клочок: красными, черными, белыми баллончиками обрисован каждый сантиметр, а на месте сорванных объявлений – только желтоватые слои застывшего клея.

– Посидим? – Денис, не дожидаясь ответа, опускается на лавочку, под конус фонарного луча.

Мурат оглядывается по сторонам. Лишь бы никто не шатался здесь в такое время. К слову, о времени.

– Сейчас полдвенадцатого. Как бабушка тебя отпустила?

Он садится рядом и ненароком замечает, что под светом волосы Дениса пушатся, как птичьи перья.

– А она и не отпускала. Я тайком ушел. Вместо меня под одеялом рюкзак, но я не думаю, что Катя пойдет проверять мою комнату. Они спать ложатся в десять.

Мурат хмыкает: поглядите-ка, какой авантюрист. Денис, заметив его улыбку, вновь храбрится и задает следующую тему для разговора. Диалог трудно идет, не потому что ни у того, ни у другого нет точек соприкосновения (нет, Мурат уверен, что-то общее у них точно есть), просто для них в новинку общаться в таких экстремальных условиях.

Денису не нравится тишина: она сковывает его, такого общительного и гиперактивного. Поначалу он долго обдумывает каждое слово, затем ловчится быстро и трещит без умолку. Благодаря его болтовне грань между ними постепенно тает. Денису все равно, что его собеседник порой глух к ответам. Мурат чувствует, как тот бросает на него короткие взгляды, как в запале разговора подсаживается ближе, задевая своей ногой его.

Лицо Дениса подвижное, полное яркой экспрессии. Тени от ресниц ложатся на его щеки веерами. Если Милана нашла в нем причину улыбаться и смеяться, тогда, может, и Мурату попробовать поискать что-нибудь весомое?

Слова Толика звучат в его мыслях набатом:

«Перестань отталкивать всех от себя. Да, люди – «хэ» на блюде, но и хороших полно. Хоть кому-то шанс дай».

Мурат устало поднимается на ноги. Может, Толя прав. А может, и нет.

– Пошли.

Они спускаются по угору вниз, в самую гущу трав. Денис сколько бы ни щурился, не видит протоптанную дорожку и путается в анисовой паутине.

– Ух ты! Тут даже звезды есть! – Он смотрит вверх с открытым ртом, как пятилетка, а в его руке сорванные стебли пижмы, мышиного горошка и иван-чая.

Июльские созвездия, мелкие и сияющие, как алмазная крошка, не сравнятся со звездопадами, которые жители Ручейного наблюдают каждый август. Однако Денису, как истинно городскому, достаточно этих редких вкраплений у горизонта. Ему достаточно незначительных мелочей, чтобы начать носиться кругами по полю и собирать на одежду репейные колючки.

Его смех – смех человека, что открывает для себя нечто потрясающее в заурядных вещах. Его смех отзывается внутри Мурата и чем-то непривычным, и чем-то приятным одновременно. Умиротворение, теплая леность в теле, а в голове – росточек счастья проклевывается сквозь сорнячное уныние. Гнус, поднятый беготней, кружит над головой и лезет в глаза. Мурат бьет себя по щеке, размазав парочку кровососов. «Я что, действительно все это время таращился на Царева, как дурак?»

Какое облегчение, что в своем смущении он не одинок. Денис заметно тушуется, поймав на себе его взгляд. Потемки в какой-то мере им на руку: они не видят лиц друг друга, только общие черты профиля на фоне индигового горизонта. Мурат думает, что видеть себя со стороны, смущенного и нервного, он бы точно не захотел.

– Спасибо, кстати, что нахер меня не шлешь, как тогда. На берегу, помнишь? Сейчас, конечно, твои ответы можно пересчитать по пальцам, но меня все устраивает.

Мурат решает попросить прощения за свой дерьмовый характер. Это после слов благодарности как никогда уместно:

– Извини. Я действительно сухарь.

Царев ни в чем не виноват и, на самом деле, едва ли заслуживает такого презрительного отношения. Пусть он хоть сын магната, пусть хоть учится в МГУ – какая разница? Да, чужие успехи ущемляют, но разве хоть раз Царев кичился ими? Мурат очень хочет больше не чувствовать зависти.

Денис по-доброму усмехается и хлопает его по плечу, подводя этим черту. Рука задерживается на Мурате всего пару секунд, и жест из обыденного превращается в нечто… странное.

Они продолжают свой путь по полю, разговаривая обо все подряд. Денис может начать громко смеяться, так и не договорив предложение, или приняться стеснительно бормотать что-то себе под нос: словом, его эмоциональный диапазон намного шире, чем у бревна-Мурата. Между ними нет больше демонстративного равнодушия и страха за случайно вырвавшееся слово. Они заново знакомятся, заново привыкают к присутствию друг друга, и оба в равной степени испытывают любопытство. Мурат думает, что готов сам привнести что-нибудь в разговор, и, чтобы прощупать почву, начинает с банального: спрашивает про интересы и хобби.

Денис имитирует пальцами фокус камеры.

– Я иногда фотографирую. Ходил в кружок в школе, участвовал в конкурсах. И все в таком духе.

Его голос под конец теряет цвет и становится почти беззвучным, так что Мурат цепляется за этот крючок:

– Что, не особо нравится?

– Сложно ответить. Я не хотел этого, шел по указке. Мне петь нравится. У моего одноклассника Юрки очень крутой голос. Я как-нибудь включу тебе его кавер, если хочешь.

– Равняешься на него?

– Я завидовал ему. И сейчас завидую.

– Потому что у него есть что-то, чего нет у тебя?

– Нет. – Денис отрицательно качает головой. – У меня было желание научиться, но мой интерес игнорировали, а у него наоборот: пение он ненавидел одно время, потому что его мама когда-то пела в мюзиклах и хотела для него чего-то подобного. Он сейчас в меде учится. Он отстоял свое право выбора, а я что? В восемнадцать лет живу будто не своей жизнью, учусь в этом вшивом университете, хожу на глупые курсы по экономике и езжу в отпуск с родителями, как приложение к багажу. Бесит!

Невыносимо смотреть на человека, который пренебрегает возможностью жить хорошо и вольготно. И это одна из причин, почему Мурат выбрал игнорировать Царева. Но правда в том, что зависть Мурата с самого начала не имела смысла: Денису просто нечем пренебрегать.

– Видишь, твой друг смог. А с тобой что не так?

– Со мной? – Денис кривится так, будто только что вдохнул нашатырь. – Я трус. Мне страшно менять что-то стабильно плохое на что-то неоднозначное. Неизвестно, что станет со мной, если я все брошу, если совсем испорчу отношения с родителями и начну заниматься музыкой. К тому же есть некоторые причины… от которых я напрямую завишу.

«Вздор!» – думает Мурат, затем отвечает:

– Иногда ради чего-то более важного следует пожертвовать своими желаниями. Если у тебя есть возможность получать образование – учись. Если это идет вразрез с твоими мечтами – откажись от них. Ты ведь взрослый уже, должен понимать, когда игра стоит свеч, а когда нет.

Денис с шумом втягивает воздух. Эти жесткие слова не вызывают в нем ничего хорошего.

– «Ты ведь уже взрослый»! Говоришь старперскую дичь, будто тебе реально сорокет. Отказываться или нет – мой выбор.

И снова на некоторое время воцаряется тишина. Кажется, что разговор привычно схлопнулся, но нет – небольшая пауза нужна, чтобы привести мысли в порядок.

Денис, хоть и обижается демонстративно, но отходит достаточно быстро.

– Знаешь, – говорит он, стеснительно почесывая щеку, – Слава дал мне свою книжку с аккордами, когда мы тренировались. Там был рисунок. Очень красивый. А Толик рассказал, что ты когда-то рисовал. Вот.

– Да, это мой рисунок. Но это давно было.

Мурат хочет поскорее отмахнуться от воспоминаний, но те липнут к нему с удвоенной силой.

Два года назад кто-то утащил в туалет его школьный рюкзак: все внутри было испачкано краской, а у тетрадей и учебников недоставало листов. Новый, почти чистый скетчбук в тот день пропал, но нашелся на следующий: неизвестный вредитель незаметно положил вещь на парту Мурата, словно никакой пропажи не было. Просто показалось, просто случайно выронил и не заметил. Так он думал ровно до того момента, пока его имя не разлетелось по всей школе.

– Там ошибок полно. – Мурат всеми силами хочет обесценить важность этого рисунка, потому что достаточно натерпелся из-за него. – Славка просто сентиментальный, вот и не выбрасывает.

– Ты хотел бы поступить на художественный? Думаю, тебя с руками и ногами оторвут, с твоим-то скиллом.

Жизнь Мурата – это сестренка и мама, которой нужен уход. Своими мечтами он давно уже пожертвовал. Однако время от времени руки сами достают из столешницы пачку потрескавшейся акварели и заметно облысевшие кисти, а дедушкины зарисовки разжигают внутри мотивацию учиться новому.

– Не знаю. – Царев заслуживает правдивого ответа, хотя бы потому что сам ранее рассказал о себе больше, чем требуется. – Я учился в кружке и по чужим картинам. Конечно, когда-то подростком думал, что все в этой жизни легко, если упорно трудиться. На деле вышло иначе. Сейчас у меня нет на увлечения ни времени, ни сил. Я знаю, что мои мечты уже не имеют никакого смысла. Так что художественный для меня не в приоритете.

– Несправедливо, что тебя лишили выбора.

Денис его понимает.

Вдали чернеет рваный силуэт леса. Стоит запах примятой травы и сладкого клевера. Мягкий угор, поднимающийся к улице, скользит под подошвой кед. Главная дорога, освещенная змейкой белых фонарей, теперь значительно ближе. До дома остается совсем ничего.

Когда они встают у забора с разросшимся дельфиниумом, Денис грустно спрашивает:

– Это все, да?

Мурат пожимает ему руку с уверенностью, что раз он не смог начать разговор первым, то должен сказать пару слов напоследок:

– Ты хорошо поёшь. Работай усерднее, если веришь в свою мечту.

Тот, воодушевившись похвалой, салютует двумя пальцами:

– Обязательно. Доброй ночи, бро.

У двери в веранду Мурат слышит его оклик. Темная фигура в толстовке яростно машет ему рукой издалека и кричит, что будет не против погулять с ним еще. От такого шума в соседних домах зажигается свет и поднимается собачий вой. «Приду-у-урок» – Мурат бьет себя по лбу ладонью. В ожидании ответного знака Царев проходит несколько шагов спиной вперед, но путается в шнурках. Раздается болезненное «бля», и фигура в толстовке с характерным треском летит в заросли тальника.

Рыжие коты ластятся ногам, пока Мурат снимает обувь. Он не был дома со вчерашнего утра, без него хвостатые проказники совсем одичали. Кухня наполняется живыми звуками: с шипением закипает чайник; сухая лапша хрустит, сломанная на несколько частей; коты-берсерки гоняют по полу какой-то мусор. Мурат, обдумывая сегодняшние события, не особо надеется, что они приведут к чему-то хорошему. Но подобные выводы не тяготят его, ведь он впервые за долгое время гулял с кем-то, кроме Толика и Славки, и ему понравилось.

В комнате матери затхло. Мурат отворяет окно настежь и тяжело валится на кровать, не снимая одежды. Царев написал в импровизированной записке, что он «не пустое место», и во время их прогулки доказал это с лихвой: навряд ли рядом с «пустым местом» хотелось бы говорить о своих интересах и слушать о чужих. Денис – наполненный живыми эмоциями человек, яркий и отходчивый. Один бог знает, насколько Мурату стыдно за свою прошлую предвзятость. Это лето началось сумбурно, и школьный сценарий вполне может повториться, но на один страх в его жизни теперь меньше. Он хочет жить в моменте и не зацикливаться на прошлом.

Ответы

Окно пронзительно дребезжит. Денис замирает, навострив уши. Такой звук в ночи разве что мертвого не разбудит. Если кто-то из домашних проснется и увидит, как он корячится здесь, точно слон в посудной лавке, проблем не оберешься. Никто не должен знать об его взаимоотношениях с Котовым. Стремление Мурата не светиться на публике понятно, и Денис не обижен этим фактом.

Одеяло, вздыбленное из-за прячущегося под ним рюкзака, выглядит неправдоподобно, однако не похоже, что кто-то сюда заходил. Денис обессиленно падает на кровать, раскинув конечности на манер морской звезды. Его сердце стучит мелкой быстрой дробью, а щеки и уши горят огнем. Он не впервые сбегает куда-либо без ведома домашних, но сегодня все по-другому. Красота и спокойствие летней ночи, нежные чашечки полевых цветов и брызги звезд – все это не сравнится с обществом Котова, который наконец-то выключил свою сволочную натуру. Денис зарывается лицом в подушку, чтобы заглушить свой громкий смех. Он счастлив, по-настоящему рад сегодняшней встрече.

Слова Толика о нелюдимости Мурата, предупреждения и недомолвки Славки о Кирилле рассыпаются в мыслях Дениса мелким бисером: не соберешь. Сейчас не до них. Сейчас телом будто владеет лихорадка: хочется неистово хохотать, хочется пошуметь чем-нибудь, разбросать что-нибудь, затем заново собрать и разбросать снова. Эйфория бьет в грудь наотмашь.

* * *

Денису снятся черные раскосые глаза с длинными ресницами. Снятся тонкие губы, которые оголяют кромку верхних зубов. Снится свет фонаря, падающий на жесткие темные волосы и лукавую кошачью улыбку. Дениса укачивает в тягучей пропасти грез, где нет ощущения неправильности, где есть чувства и воображаемый отклик на них. Там они стоят у заброшенной автобусной остановки и смотрят друг на друга. Там секунды длятся вечность.

Он намеренно игнорирует звуки нового дня, хватается за сладкие остатки дремы, когда к нему заходит Катя.

– Дениска!

Солнце безжалостно палит сквозь тюль. Из кухни в комнату тянет запахом любимых булочек с посыпкой.

– Ну ты даешь, столько спать. Живенько вставай! – Катя ставит на подоконник стеклянную вазу. В вогнутое дно врезаются стебли полевых цветов: белых, синих, желтых, фиолетовых. Разноцветные зонтики и пушистые шишечки с изящно изогнутыми усами трав при малейшем движении осыпаются на пол мягким дождем из пыльцы.

Денис таращится на Катю во все глаза:

– Это мне? В честь чего такая неслыханная щедрость?

Она одним ловким движением нахлобучивает на его голову блестящий колпак.

– Память как у рыбки. С днем рождения! Теперь иди скорей умывайся, а то завтрак стынет. – Перед тем как выйти из комнаты, Катя придирчиво осматривается вокруг: – Потом хоть немного приберись здесь, ладно? Нехорошо, когда в праздничный день такой бардак.

Денис благодарит господа бога, что его уличная обувь, которой полагается быть не здесь, а в прихожей, осталась незамеченной.

Бабушкины поздравления ограничиваются строгим, но важным:

– Не будь размазней, как твой отец по молодости. И старшим не перечь.

В бисквитном торте с прослойкой из воздушного крема торчат девятнадцать подожженных свечей. Катя верит в карму, поэтому говорит, что, перед тем как загадать желание, следует хорошенько подумать. Денису хочется от души пожадничать. Ему бы пожелать чего-нибудь по типу: «Пусть все мои цели будут достигнуты, несмотря ни на что», к тому же планы стоят по-настоящему наполеоновские. Однако из-за вчерашней прогулки приоритеты грозятся поменяться.

– Ой, ты что, по кустам ползал? – Катя достает из его волос репейные липучки.

Проклятье. В момент, когда она хочет вот-вот завалить его вопросами, Денис врет, что вчера упал в траву, когда поливал огород, и все обходится.

Тут бабушка поторапливает:

– Чего резину тянешь? Дуй быстрее, поди не вечные здесь.

Свечи гаснут с двух попыток. Катя тихонько хлопает в ладоши, и бабуля вытаскивает из-за стола массивный подарок: новенькую гитару в чехле.

– От меня с Екатериной. А то старая-то скоро трухой осыпаться начнет.

Счастливый Денис примеряется к инструменту, гладит блестящие бока, пробует струны. Его мечта играть профессионально обязательно осуществится, ведь в него верят! Так что не страшно, что перед тем как задуть свечи, он пожелал совсем другого. «Хочу ответы» – по-детски капризно и глупо, но черт возьми! Денис готов поклясться, что умрет по-настоящему, если не узнает о Котове все, что нужно.

Под конец завтрака он уже не ощущает себя девятнадцатилетним. Все абсолютно так же, как было вчера днем, так же, как будет завтра. Праздничная атмосфера чувствуется главным образом из-за суеты Кати.

– Какой ты большой у меня! – говорит мама по телефону. – Еще совсем чуть-чуть, и невесту в дом приведешь.

Денис сидит на полу под телефонной коробкой и думает не о воображаемой невесте, а о том, как ему на самом деле страшно. Сегодня есть хороший повод повеселиться, но вместе с приятным предвкушением скорой вечеринки внутренняя едкая горечь неминуемого взросления портит его настроение, как проткнутая рыбья желчь.

– Наш с папой подарок должен уже прийти, проверь извещения, родной. Я знаю, тебе понравится. Мы так долго выбирали это.

Возвращаясь из почтового отделения, он уже знает, что в коробке. Его больше интересует посылка от Юрки. Внутри нее обнаруживается обувь, на которую Денис облизывался в одном из ТК Новосиба: высокие белые кеды с красной шнуровкой. Будь прокляты все те дни, когда Денис бессовестно троллил над другом, называл его «занудой» и «извращугой». За такой подарок он бы воздвиг Юрке памятник, как самому находчивому. В родительской посылке оказывается популярный нынче полароид. Будет несправедливо по отношению к родителям, если это дорогостоящее чудо начнет простаивать без дела.

Сегодня Дениса освобождают почти ото всех домашних дел. Он торчит в комнате и объедается конфетами до самого вечера, когда ему звонит Славка, чтобы напомнить о тусе. Денис рад, что тот согласен пройтись вместе с ним до места вечеринки.

Наспех переодевшись в светло-серое худи и черные зауженные джинсы, он прячет полароид в сумку-бананку и натягивает новую обувь. Нечего заморачиваться. Все же это не элитный клуб. Перед тем, как позволить ему уйти, бабушка предупреждает, что полив огорода даже в такой день – его обязанность.

Славка встречает Дениса в кожаной косухе, с уложенными на одну сторону волосами. Он выглядит не как модник, а как тот, кто здесь правит бал.

Они приходят к одноэтажному зданию, в котором когда-то базировался спортзал. У лестницы толпятся смеющиеся школьники, а сквозь открытую дверь слышно, как под бит вибрирует акустическая система. Снаружи жарко и липко от громких разговоров и запаха алкоголя. Внутри же – настоящий кипящий котел из вспотевших танцующих тел. Вспышки красного неона заставляют жмуриться, музыка бьет по груди, как по наковальне.

Славка кричит в ухо, что в попойке участвовать не будет. Сквозь локти и широкие спины Денис пробирается вслед за ним в поисках Толика.

– И убедительно советую. В меру пей. Не хочу потом тебя по всему залу искать.

Денис ничего не отвечает. К нему липнет ощущение, что на фоне всех беснующихся здесь ребят он слишком выделяется, потому что в его рту нет ни капли.

Впереди стену подпирают три парты, выстроенные в ряд. Там, среди оранжевого света гирлянды и кучи выпивки, стоит озадаченный Толик, а рядом с ним – предельно равнодушный ко всему Котов.

– Я не знал, что Мурат придет. – Денис сам не понимает, почему так нервничает.

Серое худи на нем перестает быть классным и превращается в безразмерный мешок. И джинсы эти – он придирчиво осматривает свои обтянутые бедра – еще бы лосины напялил! «Просрал весь день за жратвой, а мог бы волосы по-человечески уложить».

– Я тоже не знал. Его Толик уговорил. – Славка пожимает плечами. – Мурата не было на своем выпускном.

Денис интересуется, почему так вышло, но его голос теряется в нарастающих битах нового трека. За спиной кто-то зовет его по имени. По инерции ляпнув Славке, что скоро вернется, он вклинивается обратно, вглубь скачущих тел. Здесь только один человек может звать его Дэном.

Кирилл дружелюбно хлопает его по плечу и кричит свои поздравления. Не отлипая друг от друга в этой толпе, они выбираются ближе к стене, под листья декоративного плюща, чтобы хоть немного друг друга услышать.

– Только пришел? Слишком свежо выглядишь. – Кирилл с довольством на лице убирает волосы с глаз одним отточенным движением. Его пальцы длинные и изящные, а на указательном поблескивает перстень-печатка.

Футболка, изрезанная вручную в районе горла, черный пиджак с элегантными лацканами и светлые джинсы с увесистой бляхой ремня – все это вместе с расслабленностью Кира, той самой, когда есть абсолютная уверенность в своей внешности, невольно вызывают восхищение. По веселому блеску в синих глазах видно, что Пегов уже поддатый.

Денис начинает с «нефти[2]» и продолжает смесью водки и шампанского, известной среди ребят как «искорка». Косеет он так же сильно, как Кирилл. Последнего распирает от энергии: он хохочет во весь рот, смешно гримасничает и травит самые тупые анекдоты из всех, что Денис слышал. Но время от времени будто бы кто-то щелкает перед его лицом, и Кирилл замирает на месте, смотрит в толпу пристальным взглядом.

Слова Толика и Славки насчет двуличности Пегова Денис решительно игнорирует. Ни к чему забивать голову всякой ерундой, к тому же Кирилл знает многое из того, о чем ребята намеренно молчат.

– Мне тут Толик Смирнов… Знаком с ним?

Кирилл кивает.

– Он мне рассказал, что Котов рисовал когда-то.

Бутылочное горлышко останавливается в миллиметре ото рта Пегова. Тот наклоняется вперед, заинтригованный, мол, продолжай.

– И на днях я увидел один рисунок, на самом деле достаточно личный, чтобы обсуждать его в таком месте, но что поделать.

– О? – Кирилл смотрит на Дениса со странным намерением в глазах. – Не думал, что этот позор всплывет. Столько времени уже прошло.

Денис воровато оглядывается по сторонам и наклоняется ближе.

– Ты о чем?

– Вся эта история с признанием началась из-за этого рисунка. Я уже не помню, как что конкретно произошло, но тот листочек попал в не лучшие руки. Котов пусть и отбитый на всю голову, но сильный – этого не отнимешь. Я бы на его месте точно вскрылся.

Кирилл будто намеренно напускает тумана, его скользкая улыбка выдает то, насколько ему нравится непонимание на лице Дениса.

– У Банина тогда проблемы начались. Не такие, конечно, как у Мурата, его не избивали толпой за школой и не травили на каждом углу. Славе пришлось уступить лидерство однокоманднику. Туган и так на него зуб точил, а тут такое… Андрей то есть, Тугаринов, не знаешь его. В общем, у них там совсем чернуха пошла.

– И что там такого? Обычный рисунок. – Денис в притворном равнодушии пожимает плечами.

Кирилл, приложившись ранее к бутылке, чуть не давится. Он поворачивается с ошалевшим лицом. В его взгляде бегущей строкой так и мелькает: «Ты совсем дурак или прикалываешься?»

– Чего? В каком месте обычный? Да там порнуха голимая. Мурат даже не удосужился нарисовать Банину фиговый лист. Если ты понял, о чем я.

Денис в прострации качает головой— нет, это точно хрень какая-то. Речь точно идет не о записной книжке Славки: там под рейтингом разве что парочка песен, и то больше 16+ не дашь. И есть скетч. Обычный карандашный набросок руки Котова. Вчера на прогулке тот говорил, что в свое время уповал на усердный труд, но на деле вышло иначе. Это и есть то самое «иначе»? Пошлые картинки с участием Славы Банина? Верится с трудом.

Кирилл явно рад, что произвел такое впечатление своими словами. Этот парень долго сдерживался и ждал подходящего момента посплетничать. Денис смотрит на него искоса. Красивая внешность Пегова теперь похожа на лезвие бритвы: острая и резкая, вскроет – глазом не моргнешь.

Мозг подсказывает: пора валить.

– Схожу отолью.

Кирилл ничего не отвечает, утыкается в экран айфона. Он добился, чего хотел, теперь ему все равно.

Его история совсем не вяжется с личностью Мурата, и с Баниным тоже какая-то лажа выходит. Когда тебя лишают звания капитана футбольной команды, не логичнее ли начать ненавидеть и максимально избегать человека, из-за которого начался весь этот сыр-бор? Но на деле-то все иначе: Слава с Муратом дружит и, более того, защищает его.

«А что, если…» – От догадки, что резко приходит в голову, Денис сразу трезвеет.

Что, если именно Славка признался Мурату, а не наоборот? Тогда многое можно объяснить.

Среди всех действующих лиц в этой истории только один больше всех знает о случившемся. Денис шагает в сторону разлива, надеясь, что Мурат еще там. В нетерпеливой спешке он неуклюже запинается и почти падает на широкого человека перед собой. В толпе внезапно образовывается подобие круга. Ребята по краям пустого пространства пялятся на Дениса с ужасом на лицах. В черном выцветшем худи, с нахлобученным поверх кепки капюшоном прямо перед носом стоит некто. Темный козырек закрывает половину лица: видно только вытянутый грубый подбородок и рот, изогнутый в отвращении.

Чья-то спасительная рука дергает Дениса в сторону. Парень в черном вытирает пот над губой тяжелым кулаком – кулаком, которым врезал бы Денису, не уйди он с дороги вовремя, – и двигается по-хозяйски в другой конец зала.

– Да ты везунчик! – раздается рядом усмехающийся голос старшеклассника.

Какая-то девчонка липнет к Денису с вопросами:

– Все в порядке? Нигде не болит? Синяков нет?

– Каких еще синяков? – Щетинится тот в ответ. Он всего-то врезался в кого-то, что за ненужный галдеж?

Прежний старшеклассник хохочет:

– Чел, спасибо скажи, что все обошлось. Не моя бы помощь, собирал бы ты свои зубы по полу.

Ребята предлагают Денису поиграть в «Я никогда не». Мол, держись нас, будет весело и не наткнешься на неприятности. Тот обещает, что подойдет к ним позже. Сейчас у него задача поважнее.

Ни Толика, ни Славки нигде не наблюдается. Мурат пьет сок на прежнем месте и больше не выглядит тем, кого сюда притащили силком. Впритык к нему, руками зарывшись в его черные пряди, стоит девушка с короткой стрижкой. Рука Мурата слегка гладит по ее спине, теряясь между складками свободной блузы. Он смотрит в лицо девушки, улыбаясь уголками губ, пока та рассказывает ему что-то интересное.

Денис хватает со стола чей-то стакан с «искоркой» и возвращается к ребятам, с которыми только что познакомился. Надо было не выеживаться, сразу согласиться поиграть с ними, а не испытывать судьбу. Как глупо получилось.

Катастрофа

Славка задерживается. Толик не переживает из-за этого, в отличие от Мурата, для которого друзья в полном составе – весомая опора. Среди музыки, света и пьяного веселья он неловко балансирует в пространстве, словно затухающая ось юлы. Все здесь пьют, все общаются и смеются. Они все видят и все слышат. Мурату кажется, что вон те девушки в углу обсуждают именно его, что те двое выпускников у стены нехорошо поглядывают то на него, то на Толика. Может, это паранойя, а может – нет. Не надо быть гением, чтобы понять одну простую вещь: его присутствие здесь режет взгляд. Хотя стоит отдать должное времени: за эти два года коэффициент всеобщей ненависти упал на пару значений, пока он не отсвечивал.

На столе куча сухариков и чипсов. Стаканы наполнены шипучими коктейлями, а бутылки с алкоголем сиротливо прячутся под столом, чтобы не нарушать цивильность. Пегов явно какой-то извращенец. Мурат невольно усмехается. Кирилл вообще-то мальчик правильный, непьющий, некурящий, почти святой. Пока его папаша не уезжает в командировку.

За эти почти сорок минут, которые Мурат торчит здесь, Кирилл так и не подошел к нему, даже на глаза еще ни разу не попался, хоть и пригласил сам. По правде говоря, прийти на чужой выпускной – идея не ахти какая, и Мурат до сих пор сомневается, правильно ли поступает.

– Мне не место здесь. Кое-кто подумает, что я пришел сюда по приглашению.

Толик отвечает, пожимая плечами:

– Представь, что это я тебя пригласил, а не Пегов. Это ведь так и есть. Просто расслабься.

– Это сложно. – Мурат нервно жует трубочку. – Они все пялятся на меня. Глянь сам – пялятся же.

– Да и хрен с ними. Хватит нервничать. Я здесь, и Слава подойдет скоро, так что пусть сами нервничают. – Толик протягивает ему пластиковый стаканчик. – Выпей немного. Успокоишься.

Рука Толи в жесте поддержки мягко опускается на плечо Мурата. В мысли закрадывается опасение, что подобная интуитивная тактильность в этом месте может быть расценена по-иному. Толик косвенно замешан в его проблемах: нельзя давать лишнего повода для сплетен. Мурат неловко убирает его руку.

Чем чаще он просит подлить, тем сильнее хочется попробовать чего-нибудь покрепче. Мурат задумывается, как будет забавно прийти на ночную смену на заправку пьяным вдрызг. Тогда его точно уволят. Сегодня днем в больнице мать просила его не светиться лишний раз в городке и больше не грубить отцу. Он горько улыбается: «Прости, мам. Никудышный из меня сын».

Кто-то пахнущий удушливо-сладкими духами берет его за локоть. Мурат поднимает лицо и сталкивается взглядом с пышногрудой Машей. Та больше не кажется ему веселой щебечущей пташкой, как в старших классах. Теперь она как будто выше и статнее. На ней короткая юбка, хотя на памяти Мурата она часто комплексовала и ноги старалась не оголять. С модной стрижкой, с подкрашенными глазами и смелыми объятиями она видится ему чем-то четко зафиксированным, без прежних признаков воздушности и робости.

Поначалу он тушуется, допускает мысль, что это не Машка вовсе, а какая-то старшеклассница, удивительно похожая на бывшую девушку, просто обозналась. Тонкие пальцы перебирают его волосы с особым наслаждением. Она скучала, и он чувствует это через ее тело, что крепко жмется к его собственному. Через пару мгновений Маша прерывает объятия с той же уверенностью, с какой припала к нему ранее.

– Я так рада видеть тебя! – Ее голос, как и прежде, звонок и приятен. – Почти никого из нашего выпуска не нашла. Смирнов только что тут стоял, но смылся, зараза. Как хорошо, что ты здесь!

Мурат в растерянности смотрит по сторонам: Толик действительно куда-то исчез.

– Какими судьбами у нас? К родителям приехала?

– Да, заскочила на пару дней. Думала, повеселюсь, а тут совсем голяк. Рассказывай, как твои дела, котик!

Так она зовет его еще с тех времен, когда между ними все только начиналось. Мурат поначалу ворчал, всячески открещивался от этого прозвища, но после махнул рукой: спорить с ней – себе дороже; в ее глазах он кот, который гуляет сам по себе.

– Как видишь, живой и здоровый. Ничего не поменялось, пока тебя не было.

– Ой ли? – Маша смотрит ему в глаза, пока касается стаканчика красными от помады губами. – Ты здесь, где много людей. Это уже о многом говорит.

– О чем говорит?

– О том, что ты со всем справляешься. – Кивок самой себе. Мурат не хочет посвящать ее в свою теперешнюю жизнь, поэтому не отрицает сказанное. – Твое лицо очень уверенное, знаешь. Ты раньше всегда в пол смотрел, голову поднимал редко.

– Поверю на слово. Мы с тобой встретились впервые за… Ты же в апреле ушла? Два с половиной года, выходит. И как устроилась?

Мурат умело смещает фокус внимания с себя на нее. Машка любит, когда интересуются ее жизнью. Она готова часами рассказывать о том, что ей важно. Та несколько секунд позволяет себе наладиться предоставленной возможностью, затем начинает свой рассказ.

Мурата не злит ее привычка много говорить, скорее вгоняет в уныние: слушая Машу, он банально не знает, чем поделиться в ответ. Она всегда была такой: гиперактивной и общительной девушкой, и в свое время он часто удивлялся, что между ними что-то получилось. Ее жизнь в Москве пестрит красками и чем-то грандиозным. Неудивительно, что она нуждается в слушателе. Будь рядом с ней больше, чем один человек, Машка быстро бы потеряла к Мурату интерес.

«Пусть болтает о чем хочет. Главное, в душу не лезет».

Большую часть ее речи он пропускает мимо ушей, и ему не стыдно. Чужое внимание ей льстит: когда-то она не брезговала делиться своими мыслями даже со школьными изгоями. С Машкой в школе дружили многие, а она дружила только с Муратом.

В груди вибрирует какой-то зубодробительный трек, и сердце скачет как бешеное. Этот пол, по которому топчется куча народа, эти стены со вспышками неона и искусственным плющом и это непрекращающееся людское шевеление превращаются в единый широкий мазок с линиями растянутого цвета. Ни лиц, ни фигур, ни голосов. Мурат один, и ему удобно.

– О, моя любимая! – Машка пихает его в сторону танцпола. – Давай потанцуем! Скорей!

Он вовремя одергивает руку. Маша непонимающе хлопает глазами. Танцевать среди стольких беснующихся тел? Увольте.

– Иди без меня, я не хочу, – отвечает Мурат, ясно замечая, как занимается раздражение на ее лице. Она пришла сюда повеселиться, и сейчас у нее отнимают отличную возможность это сделать.

– Ну же. Не ломайся. Пойдем.

– Нет, у меня перед глазами пляшет все.

Мурат прикрывает рот ладонью, содрогаясь.

– Я поддержу тебя! – Она хохочет над тем, как быстро он опьянел. Мурат упирается руками себе в колени. Ему бы постоять еще чуть-чуть, не шевелясь. – Скорей! Боже, она сейчас кончится!

– Отстань уже от меня! – Он не хочет ей грубить, но его тошнит.

– Да что с тобой, в самом деле? – Машка заглядывает ему в лицо. Ее въедливость, которая в прошлом спасла Мурата от суицидальных мыслей, сейчас совсем ни к месту. Они давно расстались, причем по обоюдному согласию, так в чем дело? – Я думала, все хорошо. Ты говорил, что все хорошо!

– Ничего я не говорил. Ты сама это придумала. Теперь уйди.

Она отходит на несколько шагов назад, видимо осознав, что напирает слишком сильно.

– Тебе очень плохо? Может, проводить тебя на улицу?

Мурат сам не может понять, почему на душе так погано, словно он где-то серьезно налажал. Не стоило сюда приходить. Толик и без него бы хорошо отдохнул. Он и сейчас веселится где-то, оставив Мурата наедине со своими мысли.

Маша начинает осторожно:

– Ты переживаешь, да? – Но следующим вопросом прибивает как обухом: – Это из-за твоей мамы?

– Что?

Еще этого не хватало.

– Я слышала…

Конечно, как могло быть иначе? Здесь все друг о друге знают: не город, а вонючий крысятник. У Мурата трясутся руки от осознания того, что еще ей могли рассказать.

– …Что она в больнице.

Он гневно молчит в ответ, давая понять, что это неудачная тема для разговора.

– Мне так жаль…

– Конечно жаль, – сквозь зубы, – ты ведь подошла ко мне, чтоб пожалеть, не так ли?

– Зачем ты так? – Она протрезвела. Значит, пытается в поддержку на полном серьезе. – Все будет хорошо, все пройдет, слышишь? Расслабься со мной, забудь обо всем хотя бы на минуту.

– Я не хочу ничего забывать, неужели не ясно? – Мурат отшатывается от нее, полный сдерживаемой агрессии. – И прекрати уже думать только о себе.

– Что? О чем ты…

Он уходит, так и не дослушав, что она хотела сказать.

Машка кричит ему что-то в спину, наверное извинения, но следом не идет, и Мурат благодарен ей за это. Не стоит на нее злиться: он еще дорожит всем хорошим, что было между ними. Выцарапанное на школьной лавочке «М+М=©» до сих пор греет душу, пусть и не значит больше ничего.

Мурат вспоминает лицо Кирилла, когда тот случайно узнал о Машке. Он назвал ее кривоногой тогда и разругался с Муратом в пух и прах. Собака на сене – вот кто есть Пегов на самом деле. На свою беду, Мурат понял это слишком поздно.

Его мысли вновь и вновь закольцовываются на Кирилле и их общем прошлом. В этом месте его все раздражает, и никакая ложь, будто он здесь по инициативе Толика, не спасает положение. Он знает, зачем пришел сюда, и знает, что рано или поздно получит то, что смело проигнорирует: вшивые извинения.

Мурат заранее придумал, как будет вести себя, как начнет унижать Кирилла в ответ, как зло посмеется в его смазливое лицо, как оставит что-нибудь гаденькое напоследок, как…

– Эй-эй! Земля вызывает Мурата Батьковича! Прием! – Славка ощутимо трясет его за плечи. – Уже налакался, что ли? Тебе же сегодня на смену. Толян где?

– Ушел куда-то. Наверное.

Славка страдальчески закатывает глаза. Он выглядит вспотевшим и запыхавшимся.

– В рот компот… Ты же сам говорил, что пить не будешь. Мне за вами двумя бегать, как нянька, или как?

Мурат удивленно моргает:

– Толик тоже напился?

– Его мне еще не хватало! Царева помнишь? У него днюха сегодня. Я попросил его сильно не налегать, а то баба Римма мне голову открутит. Но он свинтил куда-то! Спортзал – коробка два на два, а пацана, блин, уже битый час ищу!

Конец своей эмоциональной речи Славка перчит добротной бранью. Чтобы не свалиться, Мурат цепляется за его куртку, как малыш цепляется за руку родителя.

– Так, друг. Давай-ка лучше два пальца в рот и лицо под кран. Не хочу, чтобы тебя уволили. Не для того я твое место держу.

Мурат без сопротивления позволяет увести себя в сторону туалета. Ближе к нужной двери он чувствует, насколько сильно хочет отлить.

– Вот же срань! – Славкин голос звучит словно в пузыре. Поначалу Мурат думает, что все кабинки заняты, но друг смотрит совсем в другую сторону. – Ты только глянь!

Около разлива, где ранее он стоял с Толиком, в компании старших ребят пританцовывает кто-то подозрительно похожий на Сашку. Она пьет из пластикового стаканчика и кокетливо улыбается, не стыдясь железа в своем рту. Славка просит проблеваться как-нибудь самому, затем ныряет обратно в толпу.

«П-приоритеты. Ясно, так и запишем» – уныло думает Мурат, когда заходит внутрь.

– О, привет.

Напротив раковин стоит Кирилл и вытирает лицо бумажными полотенцами. Он смотрит через зеркало прищуренными грязно-синими глазами. Его белая футболка в темных каплях, а ноздри покрасневшие, будто недавно кровили. Давний случай на школьной крыше, когда из носа Кирилла кровь хлестала, как из высоконапорного шланга, Мурат ревностно хранит в памяти и не позволяет себе даже на секунду забыть, почему в тот день сорвался.

* * *

В их компании, разместившейся в углу на изодранном диване, только высокий белобрысый Женя Зоркий может с чистой совестью пить, не шифруясь от предков: ему единственному среди присутствующих есть восемнадцать. Он же и пронес в зал дорогущую бутылку коньяка. Денис не знает, откуда у обычного выпускника такие деньги, но знает, что пить это лучше строго по глотку.

Серж, курчавый девятиклассник с шилом в одном месте, норовит схитрить: незаметно отпивает побольше, полностью обхватывая губами окружность горлышка, а потом отдает бутылку следующему. Девчонки кривятся от отвращения, когда разоблачают его. Черноволосая Юля колотит победно смеющегося Сержа по спине, а миловидная, как ангелок, Кристина выплевывает коньяк в ближайший горшок с цветком. Бутылка тем временем кочует от Дениса к Женьке, от Женьки к восьмикласснику Павлуше – и обратно к Сержу. Мальчишек не волнует, что последний специально напустил внутрь слюней.

Языкастый не по годам Павлуша резонно отмечает, что у девчонок есть два стула. Женька хохочет и одобрительно треплет его по волосам.

– Отдаю должное, твои слюни заходят даже лучше, чем я ожидала, – произносит Юля, обращаясь к Сержу, на что остальными ободряюще улюлюкают.

Во время игры «Правда или действие» Денис понимает, что не отделается малой кровью, когда его палачом становится пронырливый Павлуша.

– Ну-с, погнали. – Он смотрит злорадно сквозь густой дым вейпа. – Тебе уже девятнадцать, на пубертат надейся, но сам не плошай. Че там по телочкам? Много было?

– Фу! – Кристина морщит свой крошечный рот. – Давай без этой грязи!

Юля поддерживает подругу:

– Честное слово, хуже девок сплетничаете. Валяй, еще про размер спроси.

– Надо будет, и спрошу! Вопрос был задан! Требую ответа!

Денис решает ни перед кем не робеть:

– Ну было пару раз. Ну, может, не пару, а больше, я учет не веду.

Предмет разговора Сержу очень по душе:

– Ой, сидит заливает. Без обид, но у тебя рожа девственника. Полюбому ночью наяриваешь, – он двигает кулаком в районе паха, – и плачешься в подушку. Скажешь, нет?

Его противная манера речи раздражает Дениса. Он скорее сдохнет, чем будет обсуждать с этими людьми свой половой опыт.

– Я дрочу, как и все, чел. А в подушку не плачусь. Не сравнивай меня с собой.

– Тут нечего стыдиться, друг. – Серж хохочет, не приняв всерьез холодный ответ. – Я тоже, бывает… всплакну пару раз. А деваться некуда! С ней, – он показывает пальцем на Юлю, – по-другому и не выходит.

Та, крепко затягиваясь вейпом, хрипло смеется. Денис думает, что поднятая щекотливая тема – это отличный повод соврать в свою пользу:

– Ну, есть одна девушка. Я видел ее здесь, в зале. Она довольно милая, но я не знаю ее имени.

– Как выглядит?

Денис прикидывает в уме: она одного роста с Муратом, а Мурат выше Дениса на пару сантиметров.

– Высокая. И еще стрижка такая… по-моему, каре. Волосы черные.

– У вас, мужиков, совсем никакого воображения, – Юля сетует, как старушка. – Здесь у многих короткие черные волосы. Вот я, например. – Она кокетливо убирает прядь за ухо. – А может, это меня ты видел?

Кристина задумчиво потягивает коньяк:

– Наверное, это кто-то из прошлого выпуска. Я видела старших девчонок здесь, а еще Смирного и Банина. Подойди к ним, узнай.

Денис кивает, мол, так и сделаю. Он чувствует что-то отдаленно похожее на ту злость, с которой несколько дней назад писал Мурату на желтой бумажке в отделе канцтоваров. Вероятно, та девушка с Котовым одного возраста, возможно одноклассница. Он больше не видит их поблизости, и от этого ему одновременно и легко, и тревожно: вдруг они не только говорят и обнимаются, что тогда?

Через несколько заходов игра заканчивается на печальной ноте. С подачи Жени Денис пьет столько алкоголя, насколько хватает дыхания. Зоркий на возмущения остальных, что, дескать, столько добра на одного человека переводим, отвечает простым «Куплю еще». У Дениса в горле пылает ад, а в зажмуренных до слез глазах танцуют планеты и звезды. После чьего-то насмешливого «слабачок» он со стоном валится на плечо Юли. Кажется, что диван плывет по полу, как по морским волнам.

Сколько он так лежит – бог его знает, видимо достаточно, ведь девчонок рядом уже нет и народу в зале заметно меньше. Кто-то из ребят время от времени пихает Дениса в плечо в попытке разбудить его и привлечь в общий диалог. Тот упрямо не поднимается, только ворочается, пачкая диван слюнями.

– Нехрен было сюда приходить. – Голос Жени звучит совсем рядом. – Сам ведь могилу себе вырыл.

– Ты думаешь, дойдет до драки? Здесь? – Это спрашивает Павлуша.

Обеспокоенные лица парней тонут в сизой дымке вейпа.

Женя отрицательно качает головой:

– Не, точно не здесь. На улице, наверное.

– Хватит нагнетать, а. Не видел я, чтобы он рядом отсвечивал.

Серж встает на сторону Жени:

– Ты забыл? Пыга-то здесь. И не один.

– В смысле? – Павлуша с большими, как блюдца, глазами озирается по сторонам. – Он и своих привел? Где, где?

– Тихо ты, – шикает на него Серж. – За спину себе глянь, только аккуратно.

Мальчишка разворачивается на все сто восемьдесят. Денис садится на диване, превозмогая тошноту. Его опасения крутятся вокруг Мурата: может статься, что он влип в неприятности, ведь многие здесь его не любят.

Павлуша возвращается к ребятам лицом и выносит неутешительный вердикт:

– Даешь мочилово! Чур, я в первых рядах!

Денис хватается за плечо Женьки, чтобы не свалиться на ноги.

– Че почем? – Язык кое-как ворочается во рту, давит надоевшая зевота.

– Ведем беседу об одном неудачнике, что занял денег не у тех людей. – Женя отрешенно машет ладонью, мол, мрак, не вникай.

Денис берет из рук Павлуши вейп и круто затягивается. На вкус – отборное дерьмо. Серж рядом довольно скалит зубы:

– Спорю на пятихатку, что Пыга опять ему челюсть переломает.

По спине Дениса крупными каплями течет пот.

Павлуша протягивает своему другу ладонь для заключения пари:

– Принимаю. Я все еще надеюсь, что Генка не настолько отбитый, чтобы идти против Пыги в открытую. Женя, разбей! – После того, как спор объявляется открытым, Павлуша слезно канючит: – Ох, Генка-Генка, не разочаруй меня. Не хочу бабки терять.

Серж дразняще щелкает языком:

– Ты же видел, кого Пыга с собой привел. И на что надеешься? Думаешь, эти двое пришли сюда просто бухнуть и телочек пощекотать? Так что готовь пятихатку на базу.

Денис решает выразить хотя бы капельку заинтересованности. Он рад, что это не Мурат попал на деньги, но этого показывать никак нельзя.

– Так, погодите. Я не врубаюсь, кто кому должен? Кто такой Пыга?

– Ты, куриная слепота, на него напоролся сегодня, не помнишь? – Рука Жени по-дружески хлопает по спине. – Я до сих пор в шоке, что он не врезал тебе. Это еще раз доказывает, что Пыга не хочет разбрасываться на мелочь. Без обид, Дэн.

До пьяного Дениса не сразу доходит, что его только что назвали «мелочью», а когда доходит, Серж обращается к нему, вместе с этим указывая пальцем куда-то в толпу:

– Разглядишь, нет ли? Тот, что в кепаре и с капюшоном, – это Лапыгин Илья. Но никто среди наших его так не зовет. Пыга он, и все тут. Рядом с ним худющий мужик – его старший брат. Нашел? Они нечасто так вместе ходят, значит, ищут кого-то.

Там, куда показывает Серж, двое названных ходят среди школьников и о чем-то с ними разговаривают.

Денис хмурится с видом заправского эксперта:

– Капец у вас жить опасно.

Парни согласно кивают.

– Этот, задолжал который. Гена, да? Его разве никто не защищает? Школа там. Или староста.

Женька равнодушно пожимает плечами:

– Да кому это надо? Никто из старост в здравом уме с Пыгой не связывается. Ну, кроме Принца разве что.

– Пегова? – Помнится, Сашка называла Кирилла как-то похоже.

– Ага. Мы из одного класса. Киру каждый раз по шапке прилетает, если Пыга статистику портит.

– А портит он с заядлой частотой, да?

Женька горько смеется:

– Не то слово. У них там войны не на жизнь, а на смерть. Когда Пыга только к нам перевелся, его дружки отбили Киру почки, а тот в ответ добился, чтобы всех их исключили. Четверо из них до сих пор по судам бегают. С Пеговым шутки плохи, и Пыга знает об этом.

– Мда-а-а, – задумчиво тянет Денис, – ну и чернуха. Пегов на самом деле так хорош, как говорят?

Серж недвусмысленно играет бровями:

– Девчонки еще не жаловались.

– Дурак, я разве о девочках спрашиваю?

Павлуша цепляется, как вредная собачонка:

– А что, нашего суперопытного Дэна девчонки уже не интересуют, а? А?

Денису плевать, что он знаком с ребятами от силы два часа. Эти двое только что задели его мужскую гордость. Нужно срочно ее отстоять.

– Слышь, не наглей. Спорим на ту пятихатку, Юля мне не откажет, если я приглашу ее на медляк?

– А че мелочиться-то? Слабо пососаться с ней? За косарь.

Денис думает, что при горящем сарае хату уже не жалко:

– Да без бэ.

– Женя, разбей! – У взбудораженного Павлуши от предвкушения зрелищ трясется коленка. – Сегодня Дэн докажет нам, какой он мачо!

– Ищи деньги, неудачник.

* * *

Павлуша больно бьет Дениса в бок, когда на их диван возвращаются Юля с Кристиной. На самом деле никого кроме Павлуши, переживающего за свои деньги, так сильно не волнует этот глупый спор. Женька и тихая Кристина мило щебечут о чем-то. Юля общается со всеми как ни в чем не бывало и привычно подкалывает Сержа. Не похоже, что она в отношениях с кем-то. Должно быть, ее устраивает свобода, и это хорошо, потому как то, что собирается предпринять Денис, ни на что не обязывает.

Играет долгожданный медляк, какая-то английская песня с интимными мотивами. Юля расслабленно качает бедрами в такт. Она соглашается на танец с Денисом совершенно без смущения, и это заметно расслабляет. На поредевшем танцполе, освещенном мягким дымчатым светом, Денис аккуратно прижимается к Юле, а она к нему. Они изредка поглядывают друг на друга совершенно без задних мыслей. Музыка Денису нравится, есть в ней что-то личное и трепетное. Но ощущения стали бы в разы острее, будь в его объятиях кто-нибудь другой.

Кто-нибудь повыше и с кошачьей улыбкой.

Кто-нибудь с сильными руками, но маленькими ладошками.

С такими странными неоднозначными мыслями момент он пропускает: медляк заканчивается. Должно быть, Павлуша сейчас чуть не помер от облегчения. Однако Юля и не думает отпускать.

Он, поддавшись ее заразительной веселости, танцует и подпевает под хит какой-то отечественной группы. Юля прыгает в пьяной эйфории, сдувает со лба назойливые пряди. Всем своим видом внушает любовь к безбашенности и подростковой свободе. Денис чувствует телом ярких и жарких людей под боком. Кто-то разливает воду из бутылок прямо под потолок, и капли теплым дождем касаются его щек и счастливой улыбки. Юля с ловкостью иллюзиониста вытаскивает из его бананки полароид. Денис придуривается, размахивает руками и корчит рожи – каждый кадр смешнее предыдущего.

Фотографии он не смотрит, складывал их в сумку. Когда Юле наскучивает, он продолжает щелкать все подряд: ее саму, других людей, прожекторы, мелькающие диско-шары, неоновые надписи на стенах, зачем-то потолок и чужие ноги. Денис настолько увлекается этим делом, что не сразу замечает руки Юли на своих плечах. Она самоуверенно убирает полароид в сторону и без каких-либо препятствий приближается к его лицу.

Денис не видит ничего смертельного в поцелуе с малознакомым человеком: он целовался так много раз. Они жмутся к губам друг друга по наитию, по обоюдному желанию, продиктованному алкоголем и спором, который Денис теперь выиграл. Ему хорошо, Юле, которая в большинстве проявляет инициативу, тоже хорошо, и это главное. Ничего сверхъестественного, никаких бабочек в животе или дрожащих коленок. Только теплая влажность на губах и мысли не о Юле.

Мысли о том, что эти тонкие женские пальцы не для его щек, а его руки не для этого тела. Ему приятно, но могло быть и лучше. С другим человеком. Денис думает, что если он обнимет его спину, то почувствует себя лучше, и, если представится еще одна возможность посмотреть на эти приоткрытые губы, которые не давали покоя тогда, у заброшенной остановки, он точно сойдет с ума.

От алкоголя все вокруг чувствуется предельно ярко. В голове растет новая реальность, смелая реальность, где на одиноком танцполе Денис целует именно те губы, о которых столько думает, сжимает в кулак одежду, пахнущую жасмином, а не горечью коньяка.

И вот уже не Юля гладит его щеки большими пальцами, вот уже не ее зубы прикусывают нижнюю губу и не ее голос он слышит в ушах.

– Это твой подарок на день рождения.

Плевать, что Мурат никогда такого не скажет и тем более не посмотрит так пылко. Денис готов захлебываться в своих кошмарах из раза в раз, если Мурат будет самолично топить его.

Руки Юли медленно перемещаются вниз, чтобы собственнически коснуться груди под серой тканью худи. Она горячо припадает ртом к его шее и ощутимо двигает бедром. Морок резко рассеивается. Денис распахивает глаза. Между ног у него предательски тянет и горит.

– Подожди, стой. – Он густо заливается краской. – Извини, в общем, мне нужно…

– А? – Юля смотрит на него рассеянно, еще не придя в себя. – Что-то случилось? Я что-то не так сделала?

– Нет-нет, ты просто отпад. Но мне нужно… нужно идти. Прости, ладно?

Денис рвет когти в сторону туалета, чувствуя неприятную тесноту в штанах. Лицо у него красное и такое сложное, что многие оборачиваются ему вслед.

* * *

Он закрывается в первой же кабинке и стыдливо расстегивает ширинку. Поблизости – никого. Стоит относительная тишина, так что дойти до разрядки получается без особых проблем. Вытерев руки туалетной бумагой, Денис чувствует, что вот-вот разрыдается от жалости к самому себе. Застегивается он спешно и воровато, словно не трогал себя только что в задрипанном туалете, словно не думал о том, как было бы хорошо целоваться с Муратом.

Его рука тянется к щеколде, но в этот момент открывается дверь туалета, впуская внутрь музыку из зала. Кто-то включает кран. Слышится плеск воды и тяжелое дыхание вперемешку со шмыганьем, затем, когда кран перестает шуметь, шаги раздаются у кабинки по соседству. Денису хотелось бы выйти, не оставляя даже намека на свое присутствие. Ему чудится, будто от одного его вида абсолютно все догадаются, чем он здесь занимался. За стенкой раздается рвотный кашель. Кого-то там с болезненными стонами полощет. Денис сам бы не прочь прочистить желудок, но точно не сейчас. В этом плане парню по соседству везет больше.

Шумит сливной бачок, и кабинка отворяется. Снова плещется кран. Денис, измученный ожиданием, облегченно выдыхает. Сейчас этот чувак вымоет руки, туалет опустеет, и можно смело драпать. Но, как назло, дверь вновь открывается. Появляется кто-то еще.

– О, привет, – говорит парень у крана, и Денис узнает в нем Кирилла.

– Я не буду с тобой здороваться.

Когда второй человек отвечает хриплым от алкоголя голосом, Денис с немым «бля» падает лицом в ладони. Для чего он затеял этот глупый спор с Павлушей? Зачем пришел на эту вечеринку? На кой хрен вообще на свет появился? Видно, влипать в тупые ситуации – единственное, в чем он хорош!

Через тонкую щель между дверцей и стеной можно немного разглядеть Мурата, что стоит над писсуаром, и Кирилла, чей синий взгляд остр и въедлив.

– Я тоже рад тебя видеть. – Последний улыбается мягко и воздушно, как Джоконда. Грубость Мурата его совсем не смущает.

Денис не знает, что ему делать: с одной стороны, он не должен быть здесь, и еще не поздно выйти наружу, а с другой – возможно, он многое поймет, если будет сидеть тихо, не высовываясь. Кирилл явно задумал что-то нехорошее. Он смотрит на Мурата доброжелательно, но Денис никак не может выбросить из головы всю ту лапшу про порно-картинки, которую Кирилл так щедро вешал ему на уши.

Мурат невесело хохочет:

– Еще как рад. Это ведь тешит твое самолюбие, не отрицай.

– Тем не менее ты тут. Значит, грош цена твоей гордости.

– Не обольщайся так. Я пришел сюда поссать, а не выслушивать твои извинения, так что иди на хуй.

Плохая была идея остаться здесь. У этих двоих свои неожиданные разборки, и Денис поступает как крыса, развесив уши. То, что Кирилл и Мурат знают друг друга не заочно, заставляет переосмыслить все прошлые разговоры с Пеговым. Тот всегда отзывался о Мурате с долей презрения и своего отношения не скрывал.

Однако следующие его слова противоречат созданному им образу:

– Тем не менее прости меня. За все то, что было. Кто старое помянет, тому глаз вон.

Мурат молча мочится в писсуар, опустив голову, словно его ничего вокруг не волнует, кроме собственной струи.

Кирилл спустя мгновение добавляет:

– У меня не было выбора, ты же знаешь.

– Вот только давай без этой херни? – Мурат поворачивается к нему лицом. Резким, сточенным злостью и обидой. – У тебя был выбор поверить мне.

– Да, я виноват. Пожалуйста, давай разберемся со всем.

Слышится, как с быстрым «бжик» застегивается замок джинсов. Мурат громко шлепает себя по бедрам:

– Давай! Почему нет? Как только ты удалишь ту сраную запись, так сразу!

– Удалю, – примирительный кивок. – Я же говорил, что сделаю это.

Мурат отвечает холодно:

– Когда уедешь отсюда в Москву? Я что, на идиота похож?

Сердце начинает стучать так быстро и ощутимо, что Денис опасливо хватается за грудь. Кажется, словно этот сумасшедший звук вот-вот начнет транслироваться из каждого угла и выдаст его.

Кирилл устало запускает пальцы в корни волос и шумно выдыхает.

– Ты винишь меня в том, что я не поверил тебе, а теперь что? Сам отказываешься мне поверить. Знаешь, мы так ни к чему не придем.

– А на что ты рассчитывал? Что ты извинишься, и я все с радостью забуду? Тебе напомнить, что ты, – Мурат с силой тычет пальцем в грудь Пегова, – и твой дружок сделали со мной?

– Я знаю. Господи, я знаю, что я натворил! – Кирилл цепляется мертвой хваткой за чужие плечи. Он впервые выглядит таким до больного отчаянным и по-настоящему подавленным. – Неужели ты не дашь мне шанса исправиться? Когда до тебя дойдет наконец, что я не могу сейчас ничего сделать. Мои руки связаны!

– Твою же мать! – Мурат угрожающе замахивается кулаком. Зависнув так на мгновение, он тяжко вздыхает, затем отпихивает Кирилла от себя подальше. – Расскажи я всем о тебе еще тогда, ничего бы не изменилось. Ответь, ты вообще хоть раз думал, что я твой друг?

Так вот оно что. Что-то разрушило их дружбу. Что-то серьезное, раз Кирилл сам не свой, а Мурат клокочет от гнева. Этих двоих объединяет какая-то тайна, к которой Денис, измученный неведением, пытается из раза в раз прикоснуться. Однако даже из обвинений Мурата мало что понятно.

– Конечно думал! Оно так и было! – Речь Кирилла заметно дрожит.

– Тебе было стыдно, когда в школе ты делал вид, что меня не существует? Ты хоть что-нибудь чувствовал, когда те недоумки издевались надо мной на твоих, блядь, глазах?

– Выносишь мне мозги почище всякой бабы! Ты в курсе, что я ничего не мог сделать!

Мурат издевательски усмехается:

– Хочешь сказать, все остальное ты тоже делал не со своей подачи?

– Хватит уже! Прекрати! – Кирилл раздраженно толкает Мурата в сторону, и тот едва не падает на пол. – Не могу так больше. Я знаю, как тебе хреново. Черт, мне тоже хреново, а ты до сих пор мучаешь меня! Сколько еще раз мне подходить к тебе, чтобы ты понял, что я раскаиваюсь? Я не могу ехать в Москву с этим чувством, я не могу не думать о тебе каждый день. Я скоро свихнусь, понимаешь?

Мурата шатает, настолько он пьян. Все его эмоции, которые, будучи трезвым, он бы ни за что не показал, сейчас как на ладони.

– Срать я хотел на твои чувства, но я буду рад, если ты до конца своей жизни будешь вспоминать обо мне.

Кран открыт на полную катушку. Мурат моет лицо, и за спиной Кирилла его больше не видно. Но Денис уже не нуждается в картинке, он и так увидел достаточно старых ран и непрощенных обид. Когда вода затихает, смех Котова скачет в пространстве, как бисер скачет по паркету: дробно и по нарастающей. Денис впервые в жизни слышит настолько красивый смех, и он очаровался бы им, не будь этот смех шторкой для истерики.

– Чего ржешь? – Кирилл отзывается требовательно и угрожающе. Он не разделяет подобного веселья.

– Мне пришла в голову одна тупая мысль. – Мурат вытирает выступившие слезы. – Но она такая смешная, просто жесть.

– Какая?

– Ты ведь по сути поменялся со мной местами.

– Что ты несешь?

– И как оно, быть на верхушке служебной лестницы? Зад не жмет?

– Какой же ты конченный! – Взвинченный Пегов разворачивается к выходу.

Он намерен закончить разговор на этой ноте, но Мурат, зло усмехнувшись, решается на финальный аккорд:

– У кое-кого, видать, действительно большой, раз ты так оттаял ко мне.

– С-с-сука.

Ботинки скрипят по кафелю от резкого выпада. Слышится глухой удар. Мурат болезненно шипит. Раковина громко скрипит, когда он в нее врезается. Кирилл так резко хлопает дверью, что Денис подскакивает в своем уголке. Мурат пьяно матерится себе под нос, поднимаясь на ноги.

Ему вмазали по лицу, и по-хорошему бы вылезти наконец из проклятого сральника и помочь – вдруг Кирилл сломал ему нос? – но Денис чувствует, как вот-вот начнется одышка. Он слепо щупает свои карманы, хоть и знает, что таблетки не принимал еще с той ночи. Страх скорой катастрофы мешает думать здраво. Идея, что все обязательно пройдет, если взять себя в руки, теперь не в приоритете. Ведь паника уже пустила корни, и дышать, как его учили, теперь сродни смертному приговору: Мурат услышит его. А если услышит, что подумает? Верно. Что Денис – гребанный сталкер, что он злоупотребил его доверием, которое и без того почти в минусе.

Чужие шаги раздаются рядом с дверцей. Мурат закрывается в соседней кабинке и тихо хнычет там. С каждым мгновением его шелестящий плач все явственнее превращается в тонкий скулеж и утробное мычание. Стенка слегка продавливается: Мурат опирается на нее спиной и съезжает вниз. Его телефон звонит. Котов влажно высмаркивается в бумагу и принимает вызов.

– Да? – Голос слышится гнусаво и бесцветно, будто Мурат со многим уже смирился. – Я просил не звонить мне. Сколько мне еще блочить твои номера? Ходил, да. Это тебя не касается. Мне не нужна твоя помощь. О матери? Я каждый день о ней думаю, ясно? Не лезь в нашу…

Достаточно. Вопрос сохранности их только начавшейся дружбы встает ребром. Громко, уже не заботясь о последствиях, Денис выбивает рукой задвижку и мчится прочь.

Коридор прошибает его уши острым битом. Он идет в сторону пожарного выхода, качаясь из стороны в сторону, как выбитый гироскоп. На полпути в его кармане вибрирует полусевший смартфон. Три пропущенных вызова от Кати и ее обнадеживающее смс: «Ты где? Бабушка злится» – последнее, о чем он беспокоится, когда видит распахнутую дверь туалета. В коридоре прямо лицом к нему стоит ошарашенный Мурат с долей гнева в опухших от слез глазах.

Денису хватает ума не тормозить. Ситуация и без того идиотская, и оправданиями здесь можно только подтереться. Он выбегает на улицу, в ночной холод, едва не рухнув на колени. Подступает долгожданная тошнота, алкоголь грозится с минуты на минуту вырваться из желудка на замусоренную окурками землю.

Впереди чернеет кирпичная стена какого-то корпуса, справа светят уличные фонари и вывеска спорттоваров. Противоположная сторона с множеством мусорок вдоль стены, упирается в тупик. Денису было бы здесь намного спокойнее, если бы не сомнительные звуки оттуда. Бездомные собаки, может крысы, кто его знает, но это сильно напрягает.

Спустя несколько ложных позывов рвоты среди тихих копошений можно расслышать какую-то влажную возню с обрывками слов и вздохов. Собаки и крысы превращаются в целующуюся парочку, которая не нашла более удачного места, чем помойка. Четко различим хриплый мужской голос и… внезапно такой же мужской ответ.

Денис, до смерти перепуганный, наклоняется вперед. В той стороне действительно стоят двое. Этот модный пиджак на широких плечах, без сомнений, принадлежит Кириллу. Но и второго Денис уже видел: именно на эту кепку в толпе показывал Серж, именно в это черное худи был одет Лапыгин Илья.

Первая мысль – эти двое слишком близко к друг другу, они сейчас подерутся.

– Бросай курить. Горчит сильно. – Кирилл произносит это без тени угрозы, интимно, прямо в губы напротив.

Затем вторая – слишком вольно для врагов, что-то здесь не так.

– Брошу. – Пыга снимает кепку и поднимает подбородок. У него бритая голова, спокойное лицо, а глаза почему-то грустные-грустные. Кирилл возвышается над ним и смотрит пытливо сверху вниз. – Когда ты начнешь нормально есть.

Опасения подтверждаются, когда Кирилл, усмехнувшись, касается чужой щеки. Денис в очередной раз оказывается в неудачном месте, в неудачное время. Кирилл и Илья целуются, прячась в темном тупике, думая, что их никто не видит. Образцовый выпускник и ответственный староста жмется телом к этому… Денис не может подобрать подходящее определение, ведь Пыга не похож на обычных хулиганов, которые бьют лампочки в подъезде и всячески вандалят.

Кирилл резко прижимает Илью к грязной стене. В этот момент Дениса с характерным утробным звуком рвет на новую обувь.

Не трус

Ноздри трепещут сквозь тяжелую леность сна. Пахнет вокруг чем-то не то остро-цветочным, не то хвойным. Денис чувствует мокрое пятно у щеки и с низким мычанием вытирает рот. Сейчас он отсыпается на чужом лоскутном покрывале, слюнявит чужую подушку и дышит чужим запахом. К нему приходят отдаленные воспоминания, что вчера ночью он добрался до этой кровати не своими ногами.

Вокруг густые коричневые цвета потертого дерева, а над головой скошенный чердачный потолок. Здесь непрозрачный воздух из-за черных штор, такой непривычно густой, но вкусно пахнущий, здесь заваленный бумагами стол и куча полок с толстыми корешками книг. На стенах в рамках сушеные листья различных форм и цветов и там же туго натянутые ткани, похоже, с ручной росписью.

А еще громко тикают часы. Они стоят в углу, большие, словно из прошлого столетия, с медным маятником и золотистым циферблатом под пыльным стеклом. Короткая стрелка давно уже перевалила за час. Денис моментально просыпается и вскакивает на ноги. Бабуля его точно прибьет.

Спускаясь по крутым ступеням вниз, он с долей неверия узнает эти коридор, прихожую, а в дверном проеме – ту самую кухню, где Мурат не так давно поил его чаем.

Ах, ну да. Конечно, он у него дома. На чьей же еще спине его вчера несли в пьяном угаре?

Денис смотрит на свое отражение в зеркале ванной и не верит, что вот этот помятый белобрысый черт со слипшимися глазами вчера кошмарил Мурата по пути к дому. Господь, если ты есть, можно Котов об этом забудет? Наспех выдавив на палец зубную пасту, он спешно полощет рот. Струя с характерными булькающими звуками льется в слив. Никакие триггерные ассоциации и правдиво-обманчивые образы не всплывают в его голове, словно вчерашний неожиданный приступ на время вышиб предстоящие.

Мурат спит в комнате своей матери: свернувшись клубочком, прямо в одежде, не расстилая постели. Денис о многом жалеет в своей жизни, но все его прошлые позорные эпизоды и рядом не стоят с тем, что он вчера натворил. По его милости у Мурата на скуле синяк: потому что испугался выйти из кабинки, испугался заступиться. А самое ужасное то, что Мурат знает, какой он на самом деле тряпка. И то, что Денис проснулся в его доме, еще сильнее давит на чувство вины. Он не заслужил быть так близко, не заслужил спать в его кровати, вытесняя самого Мурата в холодную комнату его матери. Матери, которой в доме почему-то нет. В ванной в стаканчике всего две зубные щетки, а в памяти – обрывок телефонного разговора за стенкой туалета.

Мурат тихо вздыхает во сне. Тени гладят его щеки сквозь белую тюль, подобно затейливому кружеву. Влагой блестят лоб, скулы, рот и кончик носа. Все вокруг него – и мягкая сбитая постель, и солнечные блики в угольных волосах – превращается во что-то нежное и неземное, сливается с ним бесшовно, как нечто невообразимое. Денис думает, что начал замечать это не сразу и внешней привлекательности Мурата до этого момента не придавал особого значения. Закрадывается странное чувство неправильности: будто мозг трактует обыденные вещи не так как должно, с долей приукрашивания.

Денис спешит слинять, испугавшись возмутительных фантазий, которые он увидит, если и дальше продолжит смотреть на кошачье лицо Мурата. Из-за его похмельной неповоротливости дверь комнаты громко бьется ручкой о стену. Мурат опасно переворачивается на кровати.

Подобно каменному изваянию, Денис замирает на месте. Котов поначалу сонно мажет по нему взглядом, затем в его глазах загорается раздражение, смешанное с разочарованием. В точности как было вчера, когда он застукал Дениса за шпионством.

– Пожалуйста, прости. – И непонятно толком, за что именно «прости».

Мурат бурчит без какой-либо силы:

– Проваливай.

Это прозвучало так, будто он обижается на Дениса, словно они друзья всю жизнь и Мурат куксится из-за какой-то мелкой пакости. Юрка однажды так дулся, когда Денис втихаря доел последний кусок пиццы и с ним не поделился. Но Мурат не Юрка. Мурату не на что открыто обижаться. Зато есть за что презирать.

Денис находит свои новые кеды в углу прихожей. Облеванные вдоль и поперек – смотреть страшно. Ему на самом деле не кажется, что дома его ждет разнос по полной программе, потому что, когда он заявляется на порог, раздраженная Катя не требует чего-то более информативного, чем пристыженное «ну-у-у». Она ругается. Не так, конечно, как на непослушного ребенка, с попытками перевоспитания, скорее, как на взрослого человека, что исчез почти на сутки.

– Где твоя голова, Дениска? Если нет таковой, то телефон-то должен быть. Ты мог сам позвонить и предупредить. Почему вместо тебя это делают друзья? Нам вчера в час ночи позвонил Мурат. Мы бы так до самого утра промаялись, если бы он не сказал, что тебя Слава забрал.

– Бабуля уже, наверное, маме доложила, да? – кисло уточняет Денис. Мурат спас его умелой ложью. В этом поступке нет никакого подтекста, но Денис упрямо его видит.

Он копошится у стиральной машинки, закидывая многострадальные кеды. Катя скрещивает руки на груди и провожает каждое его действие въедливым взглядом, молча намекая, что разговор не закончен.

Вопреки ожиданиям, бабушка не злится.

– Когда-то у твоего отца тоже мозги набекрень были. Он тоже в свои девятнадцать ночами напролет шарахался не пойми где.

Денис с притворной серьезностью отвечает:

– Я не пил вообще-то.

Бабушка смеется, затем озвучивает все бытовые пытки на сегодня и добавляет, что не политый вчера огород его стороной не обойдет.

* * *

Денис пятится задом к выходу, домывая прихожую, когда в дверях появляется Слава. Выглядит он опять не очень: серый на лицо, вымотавшийся, будто часом ранее разгружал вагоны. Бабушка быстро втягивает его в дом, по пути костеря за то, что за внуком не уследил. Денис уныло выжимает половую тряпку, боясь поднять на Славу глаза. Кошмар, как стыдно перед ним и Толиком.

– Римма Аркадьевна, – канючит Банин, – я всего на пару минут к вам. Посмотреть, как Дениска.

– А чего на него смотреть? Дома у себя, что ли, не насмотрелся.

Славка уже открывает рот, спросить, о чем речь, как Денис, чухнув, что старания Мурата сейчас накроются медным тазом, дает руками сигнал замолчать от греха подальше.

– Что за многоходовочки у вас с Котовым? – спрашивает он, стоя у раковины.

Они вдвоем моют стеклянные банки от чердачной пыли. Каждый день Катя снимает из теплицы по шесть-восемь огурцов, вовсю зреют помидоры и перцы. Настает пора заготовок на зиму.

– Он сказал моим, что я к тебе ночевать пошел. – Причину этого поступка, Денис уверен, Слава и сам в состоянии понять. – Извини, что так вышло. Ну, за то, что подставил вас.

– Подстава, конечно, не серьезная. Просто не хотел я, чтоб ты шатался пьяным где не надо. Разные здесь люди живут, нарвался бы на кого-нибудь, что бы я тогда делал?

Ребята взяли его под свою ответственность, а Денис как есть нарвался, решив разобраться со всеми тайнами в одиночку. К слову, о тайнах:

– Прости. Я ушел тогда с Кириллом поздороваться.

Слава выворачивает кран еще немного: горячая вода с паром плещется ему на венозные руки. Он ставит чистую литровку на кухонное полотенце. Тяжело ставит, будто гирей придавливает.

– Послушай. – Неуверенная пауза. Руки у обоих в пене, едко пахнущей лимоном. – Ты говорил мне быть с Пеговым аккуратнее, потому что он сплетник, да?

– Можно сказать и так. – Славка пожимает плечами. Чувствуется его желание не поднимать эту тему, но. – Я не в восторге от него, но это субъективщина. Я не дружил с ним никогда. Но если у тебя с ним отношения хорошие, что ж, могу похлопать.

Он выуживает ладони из пены и пару раз с мокрым звуком хлопает ими друг о друга, как тюлень. Может, в его представлении это должно было получиться воодушевляюще, но выходит по итогу уныло.

– Ты не дружил. А Мурат? Он с Кириллом дружил?

– Это тебе Кирилл рассказал? Да, они общались хорошо одно время, но я тогда с Муратом еще не дружил, поэтому многое не знаю. И что между ними произошло, – следующие слова Слава выделяет сурово, – тоже не знаю. Мурат за все время дружбы так и не рассказал мне об этом. Понимаешь, к чему я клоню?

Денис жует губы с досады, потому что да, понимает, что если Слава, близкий человек для Мурата, сам не в состоянии восстановить события, то Денису однозначно ничего не светит.

– И я не думаю, что Мурат будет в восторге, узнав, что я веду такие разговоры за его спиной. Кстати, как он? Надеюсь, живой после вчерашнего?

– Живой. – Судя по тому, как прогнал, более чем. – Когда я ушел, он еще спал.

– Не «еще», а «уже». У него ночная смена была.

Просто блеск. Мурат вчера тащил никакущего Дениса на своем горбе, перед тем как выйти на работу, а наутро Денис взял и разбудил его.

Слава быстро вытирает руки, когда в кармане его шорт вибрирует телефон. С удивленным «Помянешь черта» он принимает вызов.

– Привет. Нет, немного занят. Что-то хотел? – Денис флегматично моет банку, но вскоре Слава поворачивается к нему с выжидающим взглядом: – А, так он со мной сейчас. Трубку дать? Хорошо, передам, – кивок в пустоту. – Ага, давай, я позвоню еще.

Оказывается, Денис с похмелья забыл в доме Мурата сумку, и тот поспешил передать через Славу, что выкинет ее, если до десяти вечера чужую вещь не заберут. Сурово, подумал Денис, и обидно, потому что так просесть по всем фронтам нужно еще умудриться. Хрен с ней, с сумкой, лишь бы Мурат не смотрел так: «Я знаю, что ты тотально облажался. Я знаю, ты жалкий ссыкун». Все это представляется в голове так правдоподобно, что Денис чувствует, как его мутит.

Слава заканчивает, вымыв на десять склянок больше. До калитки Денис провожает его с навязчивым вопросом, что готов вот-вот сорваться с языка.

– Постой! – Если Слава разозлится на него и захочет ударить, это будет заслуженно. – Мурат тебе больше чем друг, да?

– В смысле? Он мне почти как брат.

Слава рассеянно хлопает глазами. Но вскоре эта рассеянность рискует перерасти в полноценную агрессию.

– Нет, я имею в виду… – Язык во рту немеет, как от пчелиного жала. – Как бы это выразиться… у тебя к нему…

– Так. Погоди-ка. – Вот оно. Громкий «щелк» спускового крючка. – Я понял, к чему ты клонишь. Именно из-за таких слухов Мурата в школе чуть не забили до смерти. Не поднимай это сейчас, не создавай проблемы, когда все только-только улеглось. Понял меня?

Денис отходит на несколько шагов, плотно сжав челюсти. На последней фразе Славы доверие между ними трескается, как яичная скорлупа.

Прошлое Мурата принадлежит только Мурату, и никто не имеет права лезть туда. Слава молчаливо это подтверждает, когда напоследок задерживается на Денисе взглядом, полным разочарования.

За ужином никто из домашних больше не упоминает о сегодняшнем фиаско. Бабушка удовлетворена его генеральной уборкой, глажкой и стиркой, но хвалить за хорошую работу не спешит. Зато Катя говорит, что он и Слава отлично потрудились.

– Цени, что друзья делают для тебя, – добавляет, – и больше не подставляй ни их, ни нас. Идет?

Денис драматично вздыхает в кружку с морсом и уныло отвечает:

– Идет.

Нет у него больше друзей. Славка на следующем уроке гитары раскатает его, как тесто скалкой, а Мурат… к нему в десять Денис пошагает как на эшафот.

* * *

«Я не хо-хотел».

«Как же мне… как же мне стыдно, жесть».

«Не надо, не тащи меня. Выброси в канаву».

«Мурат, я ничего не видел, мамой клянусь».

«Я никому не расскажу, обещаю, только не… блин, останови у фонаря, меня тошнит опять».

Этой ночью Мурат держал Дениса поперек живота, пока тот блевал у фонарного столба. В перерывах между позывами он умудрялся мямлить извинения и говорить, какой на самом деле кретин. Мурат не отрицал, но и не соглашался, просто молча делал свое дело: встряхивал Дениса, когда у того вконец отказывали ноги.

Мурат наткнулся на него в зале. Царев истерично вцепился ему в плечи. Поначалу хотелось ему хорошенько врезать, чтоб впредь меньше подслушивал, но парня нехило так трясло: а вдруг он закинулся не только парочкой бутылок. Всякую курительную дрянь здесь распространяют так же свободно, как и несколько лет назад. Выведя Дениса наружу под прицелом множества глаз, Мурат боялся столкнуться с дружками Пыги. Часом ранее он видел кого-то похожего среди толпы, и это нервировало намного сильнее, чем недавний разговор с Кириллом.

Денис пьяно вытирал мокрый рот о плечо Мурата, пока тот нес его на спине. Возмущаться и кривиться от брезгливости не было сил, как и думать о вечере в целом. Денис уже раз двести извинился и столько же раз себя унизил.

– Ты молчишь. Значит, ты злишься на меня? – Тот ворочал языком кое-как, и пахло от него просто убойно. Мурат протрезвел недавно, но ему дышали алкоголем почти в лицо, а опьянеть от подобного можно на раз-два.

– Нет. – Это правда. Назлился, достаточно. Мурату неприятна вся эта ситуация, но уже ничего не изменить.

– А на ту девчонку ты злишься? – Разобрать его вялые бормотания было сродни чуду. – Она, вообще-то, знаешь. Красотка.

– Какую?

– С тобой… с тобой стояла.

Машка, что ли?

– С чего мне на нее злиться? – «Сейчас уже не на что».

– А я вот злюсь.

При других обстоятельствах Мурат бы посмеялся, но Денис упрямо кренился на один бок. Он весьма грубо встряхнул его, и Царев смешно крякнул ему в ухо.

* * *

Дельфиниум шелестит вытянутыми индиговыми стеблями. Калитка громко, то с нарастанием, то с затуханием, скрипит. Мурат от нечего делать пинает ее ногой. Время подходит к десяти, и Денис с минуты на минуту должен заявиться. Мурат теребит чужую сумку в руке, размышляя о том, возможно ли, что Денис оставил свою вещь специально, чтобы был предлог вернуться? Ведь зачем-то же он приклеился к нему вчера ночью и сегодня зачем-то смотрел украдкой через дверной проем, бог знает сколько времени. Это неловко. До ужаса тревожно, и непонятно толком, что делать. В мыслях крутится их вчерашний разговор по пути к дому, от которого у Мурата до сих пор горят уши.

Со стороны соседских декоративных кустов слышатся топот и быстрое дыхание. Денис бежит вдоль ограждений, а завидев Мурата впереди, на ходу машет ему рукой.

– Сейчас же десять? Я не опоздал?

Он останавливается по другую сторону калитки, упираясь руками в колени. В пляжных сланцах, широких шортах с парусниками и в белой безразмерной футболке Денис выглядит только что выпрыгнувшим из постели. Интересно, а оставил ли он под одеялом рюкзак, как в тот раз?

– Поверить не могу, я опять втихушку свалил, – словно ответ на не озвученный вопрос. – Я сегодня такой нагоняй получил от своих. Больше не буду так пить. Никогда.

– Я удивлен, что ты до сих пор жив. – Мурат отходит в сторону, когда Денис отворяет калитку и заходит во двор. Волосы у него спутанные и влажные на концах, пахнущие душем.

Он виновато улыбается, почесывая царапины на коленке, затем кивает на руку Мурата:

– О, мое. Я заберу?

На запястьях Дениса куча фенечек и кожаных шнурков, среди которых путается нить пряжи красного цвета. Видимо, у него часто болят руки.

– Не забывай где попало. – Мурат возвращает бананку, не глядя. – Пошли в дом. Поговорить бы.

Денис предвидел такое: это слышно по тяжелому смиренному вздоху. Сам Мурат едва ли знает, как нормально обсудить вчерашнее.

С кухни он слышит, как лестница на чердак громко скрипит под ногами неуклюжего Дениса. Лишь бы Милана в комнате мамы не проснулась. Мурат допивает второй стакан воды. Давит жажда. Свет на кухне выключен, как и во всем доме, у открытого окна лишь слабый отсвет от крыльца и бегающая искорка тлеющей сигареты. Выдыхая дым, Мурат внимательно смотрит, как над уличной лампой роем кружат и сгорают мотыльки. Сейчас он поднимется на чердак и вспыхнет так же.

Денис сидит за его столом в ореоле желто-оранжевого ночника. Значит, тот без разрешения рылся среди вещей, чтобы этот ночник включить в розетку, хотя мог врубить свет в комнате еще у входа.

– Совсем страх потерял? Не нужно трогать мои вещи. – Мурат выдергивает вилку из розетки.

Слышно, как Денис разочарованно сопит в темноте.

– Круто же было. У тебя совсем хламник какой-то. Уныло, аж выть охота.

– Я вредный и мириться с чужими хотелками не привык.

Мурат, вопреки своим словам, незаметно спихивает нестиранную одежду и всякий мусор ногой под кровать. Он ни за что не признается даже себе, как ему совестно за подобный бардак перед гостем.

– Слушай, – голос Дениса звучит в потемках потеряно и смущенно, – извини, что так получилось.

«Ничего удивительного, так и должно быть» – думает Мурат с сожалением, таким необъяснимым, но ярким.

– Я знаю, что никто так не делает…

Еще бы. Произнесенных вчера ночью слов Мурату еще никто не говорил. Пусть они и были по пьяни, но казались правдивыми.

– …но я подвел и тебя, и Славку с Толиком.

Мурат таращится на него, полный немого недоумения. А друзья здесь при чем?

Он не может сдержать облегчения, когда Денис продолжает свою мысль:

– Слава пригласил меня на вечеринку, а я напился, забыл про него и Толика. И тебя напряг. Но ты меня мало того что не кинул, но еще и прикрыл. Спасибо. – На несколько мгновений воцаряется неловкая тишина, затем Денис с долей возмущения добавляет: – Блин, включи наконец свет. А то как со стенкой говорю!

Мурат мгновенно, точно оловянный солдатик, тянется к розетке. Когда ночник вновь вспыхивает оранжевыми узорами, Денис давит довольную улыбку в кулаке.

Мурат садится на кровать, прямо напротив него, и наклоняется вперед с требовательностью прокурора:

– Ты многое вчера слышал, да? В туалете. – Собственный голос, тихий, без агрессии, звучит будто не в ушах, а откуда-то со стороны.

В ответ отрицательное мотание головой и бегающий взгляд. Забавно наблюдать, как Денис всеми силами пытается мимикрировать под ситуацию.

– Не ври. – Мурат скрещивает руки на груди.

Денис отчаянно стонет. Ведь ясно, что бесполезно отнекиваться.

– Слушай, я не специально, ясно? – Он глядит в глаза с вызовом, уже без тени стыда и смущения. – Ты ведь так орал, что у меня уши закладывало. Я сидел на унитазе, не знал, куда деваться! Если ты хочешь, чтобы я все забыл, – да без бэ.

Он делает грудь колесом и точно так же складывает руки на груди. Происходящее напоминает Мурату заключение стратегически важного пакта, и условия складываются не в его пользу. Денис агрессивно сдувает прядь с глаз.

– Все. Забыл! Так о чем речь?

– Хватит петушиться. – Мурат позволяет себе немного улыбнуться. Какой же сюр. – Если бы все решалось так просто, я бы не позвал тебя сюда.

– Я настолько большая проблема для тебя?

Мурат сжимает губы в полоску. Черт, да! Огромное, жирное да. Проблема, и решить ее никаких сил не хватит.

– Сумка. – Запаниковав, он кивает на бананку. – Выглядит удобной. Что ты в ней носишь?

Денис достает полароид в чехле.

– Родители только вчера подарили, а я его уже теряю.

Мурат спрашивает разрешения посмотреть, на что Денис неверяще улыбается:

– Я думал, ты уже смотрел, что внутри.

– У меня нет привычки трогать чужие вещи.

Денис, молча проглотив эту шпильку, протягивает свою вещь.

Стильный чехол с ремешком Мурату очень по душе: в цветах и текстурах он разбирается лучше, чем в моделях фотоаппаратов. В плоском кармашке ютится почти дюжина проявленных фотокарточек. Похоже, Денис сам не ожидал увидеть их там. Когда Мурат принимается с любопытством разглядывать каждую, он садится поближе.

Среди разноцветного освещения Славка разговаривает по телефону. Мурату нравится то, как он опирается рукой о стену, как именно повернуто его лицо и как динамика окружения выгодно подчеркивает его позу: референс просто отличный. Мурат в прошлом часто рисовал Славку, прячась среди трибун стадиона. Стоял тот всегда хорошо, под нужным углом. Денис сбоку нервно дергает коленкой. Он и Мурат время от времени встречаются глазами, чтобы в следующее мгновение смущенно отвернуться друг от друга.

Здесь есть много фотографий с яркими вспышками и сеточками гирлянд на стенах. Есть миловидная девушка в мокром топе, сквозь который просвечивают контуры сосков. Мурат из уважения подолгу на нее не смотрит. Он видит Толика, стоящего вполоборота. К его стаканчику в протянутой руке тянется другая рука. Мурат разглядывает на фото рукав собственной рубашки, а вынув новую карточку, не сразу узнает себя, пьющего из этого стаканчика. Денис нервно кашляет в кулак.

Мурат тоже чувствует себя волнительно, ведь на оставшихся кадрах – только он. Либо пьющий, либо грустный.

– Нисколько не сталкерство. – Он аккуратно складывает карточки обратно.

– Честное-пречестное, мне это подбросили.

Мурат долго смотрит на свое лицо на последнем фото в попытке вспомнить, о чем он тогда мог думать. Никто раньше не запечатлял его намеренно. Разве что паспортный фотограф и те, кто приходили фотографировать его класс для выпускного альбома. Но они не в счет: Денис-то делал свои фото украдкой. Мурат впервые осознает, что со стороны он выглядит именно так и никак иначе, и это открытие заставляет его щеки гореть огнем.

– Но вышло неплохо, согласись? – Денис, похоже, видит его таким всегда. Он наклоняется близко-близко и тычет пальцем в одну из карточек. – Особенно мне нравится вот эта.

Мурат, напустив побольше важности на лицо, просит одну фотографию на память. Самолюбия в его душе по минимуму, он не восхищается своей внешностью сутки напролет, как Кирилл. Однако ему приятно быть частью чьих-то интересов. Это ощущение нужности хочется сохранить, хочется о нем вспоминать.

– Хоть все забирай! – Денис шутливо хватается за сердце. – Я думал, ты меня побьешь!

* * *

Когда они прощаются на улице, Мурат своевременно спрашивает:

– Ты ничего не забыл? – На секунду он допускает мысль, что было бы хорошо, забудь Денис что-нибудь, но затем ужасается: «Какого черта? Еще чего не хватало!»

Денис выпячивает сумку на поясе, мол, вот, погляди, мои пожитки со мной. Он съеживается под ветром, разглядывая шелестящие заросли дельфиниума.

– По радио дождь передавали. – Он растирает собственные предплечья, чтоб не замерзнуть. У Мурата волоски на руках встают дыбом, но не от холода. – Ну, я побегу, а то еще вымокну. Спокойной ночи.

Калитка заунывно скрипит под напором руки. Мурат резко подается вперед, хватает Дениса за запястье и требовательно дергает на себя. Лучше сделать все в последний момент, чем не сделать никогда.

– Ты чего? – Денис смотрит на него глазами суслика.

– Что вчера было, ты помнишь? – Мурат расслабляет ладонь, но Денис почему-то не вырывается. Они смотрят на друг друга с разной степенью ошарашености.

– Я же сказал, что забыл. Даже если я внезапно вспомню, я никому не расскажу, откуда у тебя синяк на лице.

Но речь-то, не об этом. Денис неверно его понял, значит, все еще можно превратить в шутку, закончить на этом и попрощаться наконец. Но нет, Мурат не трус.

– Я не о Пегове говорю, а о твоих пьяных разговорах на моей спине. Что ты болтал, ты помнишь?

Вдалеке за парком тучи из воздушно-сизых превращаются в индиговую тяжесть. Вначале по лицу Дениса ничего нельзя понять. Мурат на несколько мгновений пугается, что ошибся, что вчерашнее ему послышалось на полутрезвую голову. В этот момент Денис аккуратно высвобождает свою руку, и опасения будто бы подтверждаются, но…

Мурат опускает неуверенный взгляд вниз, на их переплетенные пальцы. Денис аккуратно гладит большим пальцем тыльную сторону его ладони, сжимает ее с таким трепетом, точно она сделана из хрусталя.

– Я помню все.

От этих слов Мурат вздрагивает, чувствуя, как сильно бьется собственное сердце.

* * *

«Ты у меня в голове на постоянке торчишь. Прописался там почти».

«Я часто думаю о том, как ты меня раздражаешь: весь такой недотрога, с какой стороны ни подойди. Но».

«Нра-нравишься ты мне. И за это тоже. Нравишься, д-да. Язык зап-летается, не по-лу-чается говорить толком».

В мыслях Мурата на тот момент было только «Что ты несешь?», «Протрезвей!».

Денис пытался выговорить эту нелепость более четко, чтобы дошло до конца, чтобы невозможно было трактовать это как-то иначе. Нелепость, именно так. Потому что в контексте вчерашнего вечера Денис вел себя и нагло, и скандально, и депрессивно одновременно. Мурат просто не знал, как реагировать на эти скачки.

А как обычно реагируют на пьяные бредни? Смеются? Подкалывают? Бьют в плечо? Мурат молча терпел, впиваясь пальцами Денису под коленями. Этот дурак без чувства меры завтра проспится и ничего не вспомнит. Мурат после смены тоже обо всем забудет.

Так он думал.

Большой Камин

Денис едет на велосипеде по влажной дороге, а вокруг него поле, ветреное, цветастое и невыносимо жгучее, как воздух в бабушкиной теплице. Среди желтых скоплений лютиков и незабудок раздается зудящий шум шмелей и пчелок. Армии скачущих кузнечиков бьются о колеса, о голые ноги, щекочут слух зудящим стрекотом. Далеко впереди безоблачное синее небо натыкается на острые верхушки деревьев. Там, у подножья леса, Дениса ждут ребята.

На сегодняшнем уроке гитары Толик неожиданное пригласил его на рыбалку. Вот так просто, по-приятельски, словно вчера Денис совсем-совсем не опростоволосился перед Славой. Тот идею лучшего друга мгновенно подхватил. Денис долго размышлял, как бы повежливее отказать, но в итоге согласился, потому что иначе не мог. И лишь придя домой, он понял, как ему будет трудно: пусть рыбалка не его конек, но ошиваться у тинной воды ему не желательно. Однако инициатива Толика – это хороший повод выровнять отношения со Славой. Такой шанс он не захотел упускать, даже из-за фобии.

Денис и подумать не мог, что эта безобидная встреча с друзьями превратится в испытание его чувств: впереди, среди высоких стеблей талины, прямым маршрутом к тому же месту шагает Мурат. Толик обманщик: не он ли говорил, что Котов редко проводит с ними время? Видеть его так скоро, буквально на следующий день, – чертовски нервно и смущающе.

Велосипед подскакивает на кочке. Денис кричит первое, что приходит в голову:

– Хэй! Может, подвезти?

Мурат резко разворачивается. Он жмурится от солнца, закрывая обзор ладонью. Денис, остановившись рядом, кивает на багажник.

– На своих двоих дойду.

Денис откуда-то знает, что это равнодушие – не равнодушие вовсе. Так, наигранное нечто. Потому что Мурат смущен, так же как и он.

– О, ну тогда вместе пройдемся.

Мурат на долю секунды закатывает глаза и с заметной резкостью отправляется вперед, не дожидаясь, пока Денис перекинет ногу через высокую раму и слезет с велосипеда.

Лес на горизонте с каждым шагом лениво качается из стороны в сторону. Воздух вокруг волнуется и дрожит, как сквозь толстенные выпуклые очки. Денис вытирает лицо и видит на ладони жирный блеск. Мурат тоже блестит от пота; его черные волосы на загривке мокрые и стоят торчком. Он молчит и дуется, как рыба-еж, на каждую попытку Дениса выудить из него хотя бы одно слово.

– Ты молчишь, значит, ты злишься на меня?

Мурат останавливается и все-таки отвечает на вопрос, пусть и с задержкой:

– Нет. – Он упрямо не пересекается с Денисом взглядом.

«Это ведь не значит, что я все безвозвратно испортил, не значит же?»

– Что бы я ни сделал, извини. Я, наверное, дурак.

Они неловко стоят на рваной дороге посреди поля и громкого стрекота: Мурат, насупившись, глядит в небо; Денис отвлеченно считает кузнечиков, бьющихся об его ноги.

– Извиняться, похоже, твоя привычка? – Мурат с заметным облегчением перестает держать лицо: теперь его взгляд потерянный, как у брошенного котенка, а скулы и уши горят красным.

Денис хочет ответить, что нет, что ему просто стыдно и страшно, что он без понятия, как со всем разобраться. Хочет сказать, мол, давай, не будем усложнять, потому что да, с тобой сложно, невыносимо сложно.

«Может, забудем все и начнем заново?»

– Едь вперед. – Мурат опережает его мысли.

Денис, посчитав, что таким образом тот ставит точку в их вопросе, послушно убирает подножку и уже отталкивается от земли, как раздается:

– Только медленнее, а то не запрыгну.

Денису стоит титанических усилий не начать давить лыбу. Его сердце скачет так, что вот-вот начнется тахикардия.

Велосипед под весом двоих жалобно скрипит, вклинивается в жаркий воздух тяжело, точно в застывший желатин. У края лужи кучкуется стая черно-белых капустниц. Они в одно мгновение разлетаются по сторонам, когда колеса проезжают по грязи, и летят вровень с велосипедом еще долгое время. Тень Мурата возвышается позади. Его руки давят на плечи, цепляясь за ткань футболки. Он смотрит в сторону, где на стыке гравийная дорога выходит на трассу. Там, у крошечного фонарного столба, стоит одинокая автобусная остановка.

Поляна, где их ждут ребята, старательно вытоптана и скрыта от посторонних глаз густыми кустами. Слава рыбачит на мостике в окружении вредного гнуса; он так сосредоточен, что не видит никого вокруг себя. Толик, выуживая палатку из чехла, тихо ругается на него, мол, никакой помощи в этом доме. Денис спешит ему помочь, пока Мурат разжигает костер.

Толик между делом спрашивает:

– Впервые на природе ночуешь?

Недалеко слышится треск подожженных полешек. Мурат, закончив, вытирает руки о штанины.

– Не. Я ходил однажды в поход. Еще в средних классах. – Денис неосознанно ловит себя на том, что хочет смотреть на Мурата без перерыва. – Но там все было не так первобытно.

Толик хохочет:

– Природа и должна быть первобытной. В такой обстановке легче подружиться и узнать друг друга получше. Как считаешь?

Его слова наводят на мысли, что эта ночевка изначально не просто встреча, не просто приятное времяпровождение (хотя насколько приятным оно может быть вблизи реки?). Он смотрит Толику в глаза и видит там что-то задорное, какую-то хитринку.

– Кстати, ты как сам? Сильно болел после выпускного? Слава говорит, что ты куда-то ушел посреди тусы. – Заметив, что Денис вот-вот начнет каяться за вчерашнее, Толик спешно добавляет: – Все нормально, не извиняйся за это. Я тоже на полвечера пропал, Сашку искал. Ну и набегался я с ней, ужас. Если бы не Славка, так и не поймали бы. Отец устроил ей взбучку, конечно…

Слава, услышав, что говорят о нем, что-то кричит с берега. Он поднимается по угору с удочкой на плече и с ведерком, в котором плещется рыбешка.

– Клюет? – Мурат протягивает ему жаренный на огне зефир, и Славка съедает угощение прямо с рук.

Денис чувствует, как ревность бурлит в нем неистовой магмой.

– Че попало. Окуньки одни. – Ответ звучит невнятно из-за занятого рта. – Для кошаков сойдет.

Спустя какое-то время, когда разогрев с Толиком на гитаре уже в самом разгаре, Слава вновь возвращается с реки, теперь босым, с потемневшими от воды краями шорт и с мокрыми волосами.

– Ну даете! – Он снимает на ходу футболку и достает из сумки махровое полотенце. – Пойдемте купаться, хватит на жаре торчать. Толян!

Урок заканчивается, так и не начавшись толком. Толик подводит мелодию к финалу и суетливо выпрыгивает из одежды. Денис ощущает себя невыносимо одиноко и паршиво, ведь поплавать с ребятами не может. Песок, наверное, ужасно холодный и зыбкий. Противный, как и шапка тины у самого берега.

– Я лучше еще потренируюсь. – Он специально пересаживается к Мурату поближе.

Ребята не настаивают, когда Денис отказывается купаться, зато к Котову Славка прилипает как вошь.

– Да не пойду я! – Мурат замахивается своим сланцем, когда друг шутливо задирает его футболку. – У меня полотенца нет, и запасного белья тоже.

– Да какая разница! Никто трусы не брал.

Раздается громкий «бултых», и руки Дениса покрываются гусиной кожей. Толик весело кричит, что водичка в самый раз. Славка мчит к мостику, махнув на Мурата рукой. Тот чешет локти, наблюдает за ними с заметным сомнением, видать не может решиться.

Денис с большим трудом сосредотачивается на струнах, в то время как Мурат поочередно глядит то на него, то на купающихся ребят. Наконец сквозь треск слышится вздох смирения. Денис бледнеет, как поганка, когда Мурат встает и снимает с себя футболку. Следом с характерным звуком расстегивается пряжка ремня, затем его штаны с шорохом падают в траву. Мурат просит покараулить костер и второпях спускается к воде. Денис сдавленно угукает и выдыхает так, словно только что чуть не отдал богу душу.

Солнце причудливо играется среди узких длинных листьев, дрожит золотыми бликами на речной поверхности, греет щеки и шею. Денис считает, что все не так уж и плохо, раз его крыша еще на месте и никуда не едет. Слава и Толик заливисто смеются, хлопают по воде руками, ныряют глубоко и бесстрашно. Мурата не слышно, но Толик временами зовет его по имени. Денис тоже зовет – в своих мыслях. Однако вовремя одергивает себя: вдруг, не переставая думать о нем, он каким-то образом ему докучает?

Он признает, что тот еще дурак, и трусость в нем, словно константа, никуда не девается. Его вчерашнее признание – попытка хоть каким-то образом понравиться Мурату. А ведь был соблазн соврать, сказать, что был пьяным и ничего не запомнил. Теперь эмоции Мурата как на ладони; умным быть не надо, чтобы понять, что от этой ситуации из них двоих именно он испытывает большую неловкость. За все время они так и не поговорили толком, казалось, словно спираль их взаимоотношений крутится в обратную сторону.

Дрова тихо шипят и вкусно пахнут. За спиной шуршит трава от чьей-то поступи; слышится влажное шмыганье носом. Денис оборачивается через плечо: Мурат на ходу вытирает грудь полотенцем; вода стекает с его волос, а ноги до середины икр облепил песок. Он садится ближе к огню, разведя колени. От жара огня его глаза слезятся, а щеки густо краснеют. Денис незаметно улыбается в ладонь.

– Почему не идешь купаться? – Мурат шуршит упаковкой, пока ест чесночные гренки.

– Гитара важнее. Лажаю часто.

– Когда мы вот так сидим, – Мурат заметно мнется; в его голосе слышится скрытое смущение, – мне тоже не по себе. Сходи, поплавай. Я здесь посижу, не буду отсвечивать.

В широко распахнутых глазах Дениса читается громкое «Чего-о-о?». Спустя молчаливую паузу до него доходит, как это все, на самом деле, забавно выглядит, и смех невольно вырывается из его рта.

– Ну ты выдал. – Денис чувствует эйфорию, бешеную и приятную, как при их первой прогулке. – Это вообще-то мои слова.

– Кто успел, тот и съел.

Мурат ворошит веткой головешки и медленно обсыхает. Комары пьют его кровь под коленкой. Рука так и тянется прихлопнуть их, но Денис держит ее при себе.

– Это ведь я все начал, мне и расхлебывать. Просто забей.

Улыбка на лице Мурата тут же угасает, взгляд становится вопросительным, а рот приоткрывается, чтобы ответить что-то. Денис спешно опережает его:

– Я просто не хочу в воду. Не хочу потом, как ты, сидеть здесь мокрым слизняком.

Мурат делает громкое влажное «пф-ф-ф» в ладонь. Денис повторяет «мок-рый слиз-няк» по слогам, как дразнилку, и возвращается к гитаре.

Они сидят молча некоторое время. Мурат, наевшись гренок, теперь запекает картошку на углях. Идиллия длится ровно до момента, пока кто-то за спиной не начинает визжать, точно поросенок. Славка на речке хохочет, пока Толик отфыркивается сквозь смех. Мурат наблюдает за ними, держась за лоб, и неожиданно громко вторит им обоим. Когда Денис спрашивает, что произошло, он объясняет на руках, как именно Толик встал, чтобы подбросить Славу, и как именно Слава оттолкнулся, чуть не утопив Толика. Мурат жестикулирует ярко и говорит потешно. Он, может, и держит дистанцию, но Денис чувствует, что Мурат рядом с ним больше не сдерживается. Значит ли это, что он не против сближения? Наверное, больше да, чем нет.

За спиной ребята опять громко брызгаются и балуются. Мурат зычно и смешно кричит им какие-то нелепые междометия. Денис знает, что не всегда боялся воды. В далеком детстве он ездил с родителями в санаторий. Сидел на надувном круге, катался от одного края бассейна к другому, от отцовских рук, до маминых и обратно. Это потом уже настало первое лето в деревне, первый укус шершня в пятку, первые игрушечные войны с ребятишками. Дедушкина сторожевая собака однажды ощенилась четырьмя. Помнится, вся семья тогда отдыхала на берегу. Взрослые жарили мясо и на маленького Дениса не обращали внимания.

* * *

– Эх, душевно вышло, – Славка хвалит сам себя, закончив песню чисто. – Может, еще одну?

Толик пожимает плечами, и под славными пальцами возникает новая мелодия. Денис не уверен, слышал ли ее когда-то. Мурат прикрывает глаза, когда Толик начинает петь.

Атмосфера у ослабевшего огня веет тоской и апатией, немного сонливостью, немного романтикой. Пахнет жаром углей, печеной картошкой и влажными волосами: у Мурата голова еще не высохла, а завитки Славки от ветерка кудрявятся сильнее.

Ребята поют среди шелеста листвы, среди редкого комариного писка. Поют в ночи, еще неуверенно-светлой, только что начавшейся. Среди понимающих вздохов, тяжелых, безрадостных, потому что невеселая песня, не для всех. Но точно для них. Голос Толика обрывается грустно и нежно. Денис пьет сладкую газировку, раздумывая над тем, какую трогательную песню он может исполнить сам. Из трогающего – только разученная с ребятами песня про любовь, которую так часто крутят по излюбленному бабушкиному каналу. С ней он справляется вполне сносно, даже без посторонней помощи. Мурат наблюдает за ним, пока натягивает штаны, и Денису нравится думать, что Мурату по душе его пение.

– Мда-а-а. – Славка вырывает всех из пучины задумчивости. – Совсем народ стух. Может, есть у кого смешные истории из прошлого? Я могу начать первым. – Он в предвкушении поворачивается к Денису: – Ты можешь мне не верить, но мелким я мечтал стать пожарным…

Тот, смекнув, о чем пойдет речь, заговорщически переглядывается с Толиком.

– Я уже знаю, каким пакостником ты был в детстве. Мне уже все доложили.

Славка с недовольством бьет Толю по плечу и деланно восклицает:

– Ну, бес! Я ведь так красочно рассказать хотел. Всю малину мне испортил.

– Красочно рассказать? Поди приврать, как ты героически боролся с огнем наравне со взрослыми? Знаем – плавали.

– Тогда ты рассказывай, раз такой умный.

Как только Толик заикается о том, как однажды в школе пропустил районные соревнования, Мурат громко хохочет в кулак.

– История эта скорее печальная, чем смешная, – начинает Толик. – У меня с Сашкой только недавно отношения наладились. До универа так вообще, что ни день, то драка. Я уже не помню, из-за чего мы тогда разругались, но насолил я ей сильно. Помню, что все ее комиксы спрятал вместе с приставкой. Визг тогда стоял – мама не горюй! А вечером… Я, конечно, знал, что Сашка та еще мстительная козявка, но…

В итоге Толик весь следующий день провел на стульчаке. Ни о каких соревнованиях и речи не могло быть. Сестра подсыпала слабительное в его смузи из кураги, не пожадничала, аж два пакетика бахнула. Она, как никто, была в курсе, что брат каждый вечер пьет «эту кислую парашу» для очищения.

– Вот и очистился. Чуть в больницу не попал.

Денис припоминает, как Сашка теннисным мячиком почти попала ему в голову. Девчонка дикая, как волчонок.

– И ты ее отлупил? – Злого-то Толика трудно представить, а Толика, раздающий щелбаны в воспитательных целях, – абсолютно никак.

– Куда ему? – за него отвечает Славка. Тот в знак солидарности хлопает друга по спине. – Он потом еще три дня на площадку не выходил. Лишиться возможности разделить победу с командой – то еще разочарование. Вы же победили тогда, да?

Толик кисло кивает. В мыслях не к месту появляется имя, которое Кир как бы между делом произнес. Андрей Тугаринов, попросту Туган. Вроде из-за него Славка отказался от лидерства в команде. Но многим ли словам Кира теперь можно верить? Помнится, при первой встрече он говорил, что Мурат ужасный человек, каких еще поискать. А на деле что? На деле Мурат понимающий и Дениса, кажется, простил. Он интересный, пусть и молчаливый. Смех у него забавный. А еще взгляд приятный, до мурашек, если он не злой. Вот как сейчас.

Мурат смотрит на него пристально и выжидающе. Денис приподнимает бровь, мол, что? Мурат отзеркаливает и приподнимает тоже:

– Чего молчишь? Твоя очередь.

В сущности, рассказывать Денису нечего, кроме локальных шуток с Юрком, которые ребята не поймут. Он решает поднять то, что всплыло в памяти пару часов назад, когда Слава и Толик купались.

Когда маленький Денис впервые приехал в Ручейный, у него с самого начала не задались отношения с местной малышней, и обижали его часто. Подробностей очередной стычки у бабушкиного участка уже и не вспомнить, однако…

– Вроде много детей было, но ярко запомнил только двух: первый вечно в хвосте прятался, наверное на шухере стоял, а второй конкретно бесил! Обзывал меня через забор толстым бурундуком.

Он невольно петушится. Славка шлепает себя по коленке, смеясь. Денис, может, и был пухлым в том возрасте, но разве термин «толстый» применим к ребенку семи лет? Да и вообще к людям любого возраста? Денис считал, что нет, поэтому и кинул в обидчика влажной ботвой с огорода.

– Прямо трехочковым в лицо. Он даже закашлялся. Наверно, через щель во рту земли наелся. Ну, думаю, все: я тебе задницу надрал, гуляй, гадюка, до следующего раза. Так хер! Этот уродец беззубый ко мне через забор полез.

Свою территорию Денис готов был защищать всеми возможными способами, доступными семилетнему мальчику. Вот он и заорал, что есть мочи, что позовет бабушку. Шпана удрала махом – только пятки сверкали. Главный задира еще долго слезал с забора – высоты боялся. А под конец позорно соскользнул и покатился колбаской вниз, прямиком в кусты каменной крапивы. Денис напоследок коршуном зыркнул на поверженного врага и важно подумал, что нет, все-таки никого страшнее его бабушки в мире просто не существует.

– Соглашусь, – произносит Слава, глубоко проникшись историей. – Я даже деда своего так не боюсь, как Римму Аркадьевну.

– Теперь ты. – Денис, полный нетерпеливого любопытства, поворачивается лицом к Мурату. Его истории он ждет с особым интересом.

Тот хмурится, выглядит максимально задумчивым, словно решает какие-то суперглобальные проблемы в голове.

– Крыша, – подсказывает улыбчивый Толик.

Мурат в ответ весь сияет, вспомнив что-то очень приятное.

Его история тоже начинается с детства. Отец подарил ему на день рождения велосипед, красивый, самый модный на то время. Мурат очень любил хвастаться подарком перед друзьями (в подтверждение Толик, как свидетель, согласно кивает). Но однажды маленький Мурат серьезно напакостил соседям, и мама, разозлившись, спрятала любимый велосипед на крыше. Тогда он и Толик придумали идеальный план по спасению двухколесного друга: пока мама не видит, сам Мурат залезет на крышу, скинет велосипед, а Толик внизу его поймает.

– Меня по итогу придавило. – Толик чертит пальцем на своем боку круг: – Вот таку-у-ущий синяк был. А ты помнишь, как мы потом поехали ворошить муравейник?

– Еще бы! – Когда Мурата осеняет, он громко хлопает в ладоши. – Еще помню, как я лизал соломинку, а муравей цапнул меня за язык. Больно было. Но вкусно.

Денис хмурится:

– Подожди. А зачем ты соломинки лизал?

– Муравьиная кислота же.

Денис сложно смотрит на Мурата в ожидании объяснений. Слава оперативно подключается, чтобы доходчиво растолковать, что к чему. Денис еще раз убеждается, что ребята здесь сидят суровые. Потому что кто в здравом уме будет ради забавы муравьев есть?

– Ну, не совсем муравьев. Только их яд. – Толик спешит оправдаться, но легче от этого не становится.

Еще некоторое время они спорят о том, вредна ли муравьиная кислота для человека и стоит ли рисковать своим языком ради такой сомнительной экзотики, на что Слава не устает повторять: «Признай, что у тебя просто не было детства». Денис в ответ привычно петушится, доказывает обратное. Так на свет рождается его чистосердечное, как он еще в школе выкрал классный журнал и лихо заштриховал там все свои плохие оценки.

– Так что я бы попросил! Детство у меня было, и еще какое!

Над тихой речной гладью раздается эхом их смех, словно что-то единично живое среди всей этой глуши, до которой не доходят ни белые фонари трассы, ни огоньки улиц. Единственный свет – угасающие теплые угли и экран телефона, если кто-то решает посмотреть время.

Комар кусает Дениса в губу. Тот равнодушно его смахивает, ведь всецело погружен в разговоры об университете, где учатся ребята. Так Денис узнает, что Толик время от времени бывает в его жилом районе, а у Славы в Новосибирске живет тетя. Они, воодушевившись такими совпадениями, договариваются в обязательном порядке как-нибудь встретиться в городе.

По мере того, как оживает их обсуждение, Мурат все меньше отсвечивает, все больше молчит и совсем не смеется. Денис предпринимает попытку растормошить его, даже специально для него чистит запеченную картошку, но тот отказывается от угощения. Как говорится, на нет и суда нет. Денис быстро забывает об этой обидной шпильке и вновь переключает свое внимание на Славу с Толиком: он узнает их с другой стороны, и ему льстит интерес ребят к нему.

Слово за слово, и разговор плавно перетекает в главную для Дениса тему: как все они втроем так тесно сдружились? В случае Мурата и Толика ничего нового он не узнает – друзья детства, этим все сказано. Но вот Слава, на удивление, в их компании не больше двух лет. С Толиком тот подружился на почве общих интересов. А с Муратом?

– Сложилось так, – отвечает. – Друг моего друга и мне друг тоже.

Денис на его уклончивый ответ кивает и больше вопросов не задает. Незачем ему знать подробностей. После вечеринки на выпускном он понял: вынюхивать что-то себе дороже. Может, Денис и правда в это верит, но все равно чувствует себя здесь лишним, ведь при нем о многом не поговоришь. Его опять посещают мысли о том, что Толик обманщик: он ведь сам говорил о сближении. Денису до сих пор не доверяют, и он сам отчасти согласен с этим. Но все же немного неприятно.

Толик спрашивает, чем занимаются его родители, и постепенно это «немного неприятно» раздувается до непомерного «твою мать, как бесит». Потому что после того, как он сам рассказывает о своей маме, об отце, слушает о семьях Славки и Толика, он вполне очевидно рассчитывает, что Мурат, наконец, хоть немного расшевелится и расскажет тоже. Денису ведь ужасно интересно.

Но Мурат хмурится и смотрит холодно. За этот вечер Денис напрочь забывает, каким острым и неприятным может быть этот взгляд. Обида появляется закономерно: а все ведь так хорошо начиналось! Денис вновь в тупике и не понимает, что сделал не так и как вести себя рядом с Муратом, о чем с ним говорить, а о чем молчать. К концу, когда Слава, заметив искристое напряжение между ними, просит сменить банальную тему на что-то другое, Денис уже не в силах сдерживать себя.

Почему он обязан следить за своим языком в присутствии Мурата? Почему обязан переживать за свой обычный интерес в его сторону? Почему должен бояться его взгляда, его холода и презрения? Мурат что, пуп земли? Дохрена таинственный нашелся.

«Да вертел я ваши тайны на…»

– Пойду ветки принесу. – Денис вскакивает на ноги и, подгоняемый гневом, шагает в лес.

– Только сухие ищи! – кричит Толик в спину, на что Денис зло рявкает, что именно их и принесет.

Мурат ни разу не поднимает взгляда на удаляющуюся фигуру. Слава озирается на лес в смятении. Лицо Толика скисшее, как щи.

– Зачем нам ветки? – опасливо спрашивает Слава. – Есть же еще, что в костер кидать.

– Он обиделся, – объясняет Толик.

Детский сад, ясельная группа «Тормозок», честное слово. Мурат встает и до хруста прогибается в спине. В палатку, что ли, уйти – достало все. Знал же, что сегодняшние посиделки ничем хорошим не кончатся, потому что в присутствии Царева проблемы растут, как грибы после дождя. Вот и вышло все как думалось.

– Не надо было про родителей спрашивать. – Мурат говорит специально без эмоций, но Слава заметно напрягается.

– Можно было про маму наврать что-нибудь.

После этого ответа нервничает уже Мурат. Он согласился впервые за долгое время посидеть с ними в компании не для того, чтобы слушать чьи-то упреки.

– Я не могу про нее врать, – он не отрывает от лица Славы раздраженного взгляда, – потому что знаю, что скоро расстанусь с ней. Отец оформил ее в санаторий. Скоро увезут.

Нерадостный звонок из больницы был сегодня утром. Милана еще ничего не знает.

– Ну это же хорошо, – Слава пожимает плечами, – ее вылечат. Там, наверное, сосны кругом, против астмы хорошо помогает.

Мурат кривит рот, хочет ответить, мол, какие, к черту, сосны? Отец ее быстрее в гроб загонит, чем вылечит. В этот момент Толик спрашивает:

– А с сестрой как тогда?

Мурат молчит. Ему не нравится эта гнетущая атмосфера, словно два-три слова, и все – хоть собак спускай. Со Славой он, может, и ругался по первости, но на сегодняшний день границы расставлены четко, и каждый обязан их соблюдать. Во всяком случае, на это остается надеяться. Мурат садится на место с мыслью, что в последнее время его нервы совсем ни к черту. Слава ведь ничего плохого не имел в виду.

Тот, точно в попытке усугубить ситуацию еще сильнее, вдруг добавляет что-то совершенно неуместное:

– Все нормально же, нечего переживать. Может, ей действительно так лучше будет, здесь ведь пыль кругом, а в санатории воздух наверняка хороший и врачей полно. Может, зря ты так на отца бычишься?

У Мурата от злости все перед глазами багровеет. Толик, почувствовав, что дело уже пахнет жареным, спешит сгладить ситуацию.

– Замнем, окей? – Он в предостерегающем жесте касается плеча Славы.

Тот мгновенно вспыхивает и оскорбленно стряхивает его руку.

– Да что ты со мной как с дурачком каким-то! Что я, не понимаю, что ли, о чем речь?

Границы, которые так долго и с вниманием друг к другу выстраивались, обваливаются, потому что Слава впервые так открыто пренебрегает Муратом, впервые позволяет себе упрекать его, словно и не друзья они, словно не они пережили столько дерьма вместе, словно не спасали друг друга никогда и никогда друг другом не дорожили.

– А что ты понимаешь, а? – Явно не Мурата, явно не его жизнь и не его проблемы. – Зря на отца бычусь, говоришь? Сосны хорошо при астме помогают? Отец весной хотел лишить маму родительских прав и забрать сестру, а ты говоришь, что понимаешь, о чем речь. По-хорошему, лучше закройся.

У Славы на лице играют желваки. У Толи на лице читается испуг и готовность растащить их обоих, если дело перерастет в драку. Он аккуратно попытается привести в чувство хоть одного, но тут Слава сжимает кулаки на коленях и встает в полный рост, чтобы быть выше Мурата, пока говорит:

– Я вижу, что ты вконец сдаешь! По углам шкеришься от нас, курить стал по-страшному. А на выпускном себя видел вообще? Ты же убухался в говнину! Такими темпами от тебя ничего не останется до следующего лета. Хочешь закончить, как торчки местные, под чьим-нибудь забором? Так вперед, тебя никто не держит.

Мурат, громко фыркнув, тоже встает с места. Еще нравоучений не хватало. Достаточно.

– Ты куда? Меня дослушать не хочешь? – требовательно спрашивает Слава, и его интонация только усиливает желание поскорее исчезнуть.

– Наслушался уже. – Ответ звучит злым и горьким.

– Твою налево, – Толик уныло комментирует, вороша угольки веткой. Прогоревшее в середине полено с мягким шорохом ломается пополам.

* * *

В лесу темно, черт ногу сломит. Мурат, освещая тропинку вялым фонариком от зажигалки, спотыкается о корни и агрессивно срывает влажные листья, лезущие в лицо. Слава впервые разозлил до дикого желания начистить ему рожу. Никогда он себе такого не позволял, никогда не лез с поучениями, а тут вдруг раз – и ножом в спину. В конце концов, Мурату самому решать, стоит ли себя уничтожать. В этом вопросе только он имеет право на мнение, потому что это его жизнь и его проблемы. А Славке, этому моралисту, у которого в семье все в порядке, никогда не понять, что у Мурата в душе.

– Ты че здесь забыл? – Денис стоит под шапкой листьев с ветками в руках. Ну просто полное комбо, не иначе! – Я же спецом свалил, чтоб вы там своей компашкой посекретничали.

Выглядит он максимально нерадостно, вполне может посоревноваться в степени взвинченности. Но Мурат не горит желанием ни в чем соревноваться, он просто по-человечески хочет побыть наедине с собой.

– А ты-то чего психуешь? – Мурат говорит это с откровенным наездом, давая понять, что у Дениса не должно быть причин так себя вести.

– Действительно. – Тот подходит ближе. – Чего мне психовать? Твоя же жизнь меня волновать не должна.

– А волнует?

– Волнует. Потому что я с тобой нормально общаться хочу, а не на цыплячих правах.

Мурат едко усмехается. Денис таращится на него так, словно еще шаг, и кинется как бешеная псина. Какой же абсурд! Еще бы Мурат отношения с малолетками не выяснял. Пусть Денис и переступил порог совершеннолетия, от этого он резко не поумнел.

– С чего ты взял, что я хочу о себе рассказывать? Ты что думал, раз посмеялись сегодня у костерка, за жизнь поговорили, так все шито-крыто уже, можно и за ручки подержаться?

– Вот, значит, как? – Денис, вопреки всему, спешит в наступление. – Я жопу себе рву, чтоб хоть как-то сблизиться с тобой, а ты не только мне не доверяешь, но еще и всерьез не воспринимаешь!

– Назови мне хоть одну причину, почему я должен делать иначе.

Денис с досады пинает влажную кочку. Грязь противно плюхается в лужу и попадает Мурату на лодыжку.

– Наверное, потому, что мы с тобой друзья, не?

Мурат хочет засмеяться. Это дурацкое слово «друзья» не уживается у него в голове, оно не подходит их разговору, звучит по-подростковому преувеличенно. Денис никогда не будет ему другом, и сам Мурат никогда не будет другом Денису.

– Я собираю эти тупые ветки сейчас, потому что ваши недомолвки меня уже вымотали всего! Блин, зачем меня в компанию приглашать, а? Чтобы я чувствовал себя лишним?

– Ты даже с таким плевым делом справиться не можешь. – Мурат резко выхватывает у него из рук одну ветку и ломает о колено. Громкий треск, ожидаемо, не раздается. – Тебе сказали сушняк собрать, а тут сырое все. Ты хочешь, чтоб мы в дыму задохнулись?

– Да пошел ты! – Денис с низким рычанием швыряет ветки Мурату. – Сам тогда собирай. Утром же дождя не было. Придурок.

Денис, как держатель последнего слова, заканчивает их ссору, намереваясь уйти из леса. Мурат успевает обрадоваться – наконец-то долгожданное одиночество! Но напоследок Денис ощутимо задевает его плечо своим, явно провоцируя.

– В нос давно не получал? Организовать?

– Чсв свое поумерь, – Денис совсем не боится его угроз, – так и прет из всех щелей.

В гневной тишине они пускают друг в друга молнии, пока одновременно не решают, что мордобой – последнее, что им обоим нужно в этот невыносимый вечер.

* * *

Денис подпирает спиной ствол дерева: видны только макушка и напряженные плечи. Мурат сидит недалеко на корточках, жует травинку и глядит на чернеющую впереди воду. К этому месту они пришли негласно, потому что тратить зазря слова не хотелось никому. Мурат хотел спуститься ниже, к самому берегу, где дорога более ровная и нет этих треклятых корней, но минутой ранее Денис встал как вкопанный, приклеился к своему дереву – и ни туда и ни сюда теперь. И как быть? Не бросать же его здесь?

Фонарик больше не нужен, от луны и так светло. Недалеко отсюда над водой блестит мостик, и рядом с ним, среди изогнутых стволов деревьев, ярко горит костер. Конечно, он не потух: Слава ведь сказал, что есть чем огонь поддержать. Это Денис рванул искать сушняк в сыром лесу, хотя можно было не париться и соврать, что пошел отлить. Кто тут еще придурок?

Мурат оборачивается и встречается с чужим гордым взглядом. Денис тихо цокает языком и прячется обратно.

– Долго там стоять будешь?

– Тебе какая разница?

– В общем-то никакой.

– Ну вот и все.

Еще несколько мгновений Мурат слушает, как на противоположном берегу крякают утки. Затем Денис с шумом набирает воздуха побольше и возмущенно выдает:

– Ты такой бесячий, сил нет!

– Вот как? Ты вроде бы говорил, что я, – Мурат громко сглатывает, – нравлюсь тебе.

– Блин, просто будь человеком, – усталый вздох из-за дерева. – Давай нормально поговорим.

Однако разговаривать с голосом за спиной не особо прельщает, а Денис категорически не хочет вылезать из своего укрытия. Когда Мурат несильно выталкивает его из тени, тот так упирается ногами и руками, словно его не на удобную дорогу ведут, а прямиком в военкомат.

– Тебя чего так колбасит-то? Воды боишься?

– Пф-ф-ф. – Денис закатывает глаза, будто Мурат только что сказал полный бред. – Кроссовки не хочу угробить. Запнусь еще, ноги намочу.

Мурат опускает глаза на его обувь: уже вся заляпанная, с чистой-то из леса не выйдешь. Денис заметно нервничает:

– Просто…

– Я тоже плавать не умею, – Мурат кивает. – Здесь нечего стыдиться.

– А? Ты же вот, с пацанами купался!

– Так я руками, – Мурат поднимает ладони, сжимает пальцы на манер кошачьих коготков, – по дну. Докуда достану. У берега так и плещусь.

– Там же песок один, а у тебя руки-то детские. Ты ими, наверно, всю грязь со дна поднимаешь.

Мурат разглядывает свои ладони: да, пальцы коротковаты будут, ну и что? И песка там мало, только ил и камни.

Когда они наконец-то спускаются вниз, дорога предстает сглаженными камешками с редкими пучками осоки. Денис привычно шутит и болтает о какой-то ерунде, но по его дерганному шагу и руке, что то и дело цепляется за локоть Мурата, понятно, насколько ему не по себе. Возникает причина хоть немного проявлять эмпатию.

Чтобы отвлечь его от тревожных мыслей, Мурат решает разбить лед между ними:

– Моя мама в молодости занималась народными танцами. Она из Казахстана. Дедушка ее один растил, без бабушки. Я, когда мелким был, часто гостил у него в Капшагае. У нас много дома вещей оттуда: ее кровать, комод, старые напольные часы, еще куча книг на казахском. Мало кто знает, чем мама занималась до того, как отец привез ее в Россию, но это хорошо. Пусть ее лучше не замечают: мне так спокойнее.

Денис вдумчиво смотрит себе под ноги, прежде чем искреннее сказать:

– Спасибо.

Мурат недоумевает: за что? Ведь это именно из-за него Денис чувствует себя лишним в их компании.

– За то, что доверяешь мне. Я никогда не предам твое доверие, слово даю.

Вода в реке идет рябью, вместе с ней и луна растягивается гармошкой. Вокруг тоскливо и безнадежно романтично. Романтично. Мурат никогда не думал об этом слове в таком ключе.

– А расскажи про своего дедушку? Он очень хороший человек, да?

– Хороший. Но я плохо помню его. Он умер, когда мне было пять. – Но Мурат все равно его любит. Помнит, мама превращала свои воспоминания о нем в волшебные сказки, полные приключений. – По его рисункам я временами учусь.

– Значит, он был художником? – Денис выглядит воодушевленным.

– Нет. Не знаю. – Мурат не хочет давать повода для восторга, потому что дедушка – только его вдохновение, и Денис своей солнечной улыбкой посягает на святое, на сердце, в котором Мурат ревностно бережет все самое важное. – Может, и был, но неизвестным.

– Ты хочешь быть как он?

Мечты стать как дедушка одновременно и амбициозны, и не серьезны для его возраста, когда должны волновать вещи иного толка.

– Верно. Он мой пример для подражания.

«В покойном дедушке больше чести, чем в живом отце».

Денис, удовлетворенный ответом, больше ничего не спрашивает. Зато решается Мурат, раз уж оба сейчас так щедры на правду:

– У тебя руки трясутся. Я настолько сильно тебя пугаю?

Денис задорно хохочет:

– Общение с тобой, конечно, то еще испытание, но тебя я боюсь значительно меньше, чем… Мне бы желательно не впритык к речке идти, если ты не хочешь опять нести меня на спине.

– Все настолько серьезно?

– Только ты никому не говори. – Денис останавливается. Он не выглядит уверенным, но говорит спокойно. – Я у врача наблюдаюсь. Терапия, все дела. Так что да, все капец как серьезно.

Меньше всего Мурат ожидает услышать нечто подобное, поэтому он не знает, как правильно отреагировать, чтоб ненароком не обидеть. В памяти возникает их давний разговор, в котором Денис упоминал причины своей нерешительности, причины, от которых он напрямую зависит и из-за которых живет жизнью, которой жить не хочет. Речь о фобии?

В голове Мурата рождается совсем отчаянная, но вполне дельная идея:

– Представь, что это тоже часть терапии. – Он обводит рукой тихую гладь. – Может, поможет?

– Имплозия. Клин вышибает клин. Я встретился с тобой впервые, когда именно этим и занимался.

Мурат протягивает ладонь, и Денис переплетает с ним пальцы. Ближе к мостику он шутит, что за ручку они сегодня все же подержались.

– Надеюсь, поможет хоть немного. – Мурата душит стыд за свое недавнее поведение. Они обменялись между собой чем-то личным и теперь готовы идти друг другу навстречу.

У костра, где неизменно сидят Толик и Слава, приходится расцепиться. Денис желает всем спокойной ночи и исчезает в палатке. Мурат некоторое время смотрит на Славу: тот расстроенно доедает крошки от чипсов. За него безмолвно извиняется Толик. Слава намеренно не идет на контакт, да и у самого Мурата обида еще не остыла. В этой ситуации оба хороши, да, но мириться еще рано.

* * *

Денис хоть и слышал эту песню ранее, но на высокой ноте все же восторженно присвистывает. На припеве он говорит, что за столько времени в Ручейном уже позабыл, что его друг Юра хорошо поет. Мурат кивает в ответ: кавер действительно исполнен неплохо. Он устал, а голос Юры мурлычет из динамика телефона, внушает странное умиротворенное чувство, которому Мурат пока не может дать ни названия, ни определения. Это чувство оседает теплым шлейфом на коже, когда Денис случайно касается его предплечья или когда упирается коленом ему в бедро.

Царев под конец песни важно добавляет, что у его друга самый отменный вокал. Мурат, некстати задумавшись о горячей тесноте между ними, окончательно ловит приход и брякает, что Денис все равно поет лучше. Ответ ему – легкий удар по плечу и искристый смех:

– Ага, в десять раз! Бред какой-то. – Отсмеявшись, он спрашивает: – А тебе какая музыка нравится? – Мурат говорит, что спокойная. – О! И мне! Я сейчас наушники поищу и включу одну. Там от скрипки аж мурашки по коже, сам убедишься.

Через брезентовый полог чувствуется прохлада, но внутри жарко от частых разговоров и совместного распутывания наушников. Сквозь щель видно и слышно, как на гитаре тихо играет Толик. Слава в той же позе, с тем же выражением лица. Он, расстроенный, ждет утешения. Мурат расстроенный всегда уходит в себя.

Сейчас Денис не дает этому случиться. Хандра и грусть выцветают рядом с ним, как выцветают от солнца бесполезные объявления на стенах автобусной остановки. «Я помню все» тянется в памяти золотисто-желтой густотой, и Мурат знает, какие эти слова на вкус, и уверен, что от них слипаются губы и рот еще долго полнится слюной.

– Как тебе? – Денис на расстоянии поцелуя. Его колено снова упирается в бедро. Мурат слышит нежную скрипку.

– Очень…

– Эмоционально?

Мурат согласно мычит, опустив взгляд на его руки, покрытые мурашками, затем на свои – абсолютно такие же.

– Тут еще одна есть. Тоже красивая. Сейчас…

Денис горбится креветкой над экраном телефона. Макушка у него пушистая от жары, а пряди у лба влажные. И пахнет от него, как и прежде, яблочно-сладко и медово-горько.

Вновь врывается скрипка, но уже более драматичная, вместе с другими чувственными акцентами. Веки невольно закрываются. Мурат представляет растрепанные пряди волос под зелено-желтыми бликами листвы, представляет кислый сок в стеклянном графине, по краям которого ползают пчелы, представляет свои босые ноги на смятой траве и тарзанку, закрепленную между двумя ветками. Он видит ветер на коже, видит на щеках мотыльков с размашистыми крыльями, видит лампу в железном подсвечнике у себя на крыльце – то, как свет дрожит от теней и как переливается.

Нежное теплое дыхание попадает на его скулу, и плечи дергаются от мурашек. Мурат распахивает глаза: перед ним чужие расширенные зрачки и тени от ресниц, падающие на щеки веерами.

У Дениса влажные губы. Красные, как фруктовый лед. Мурат временами ест такой с сестрой: рот немного щекочет от кислой шипучки, что тает ближе к деревянной палочке. Если Мурат наклонится немного вперед, обязательно коснется чужого носа своим, а если еще чуть-чуть, шипучка-Денис взорвется. На языке. Тысячью вкусов.

– Что ты делаешь? – Мурат быстро облизывает губы.

Денис облизывает свои тоже.

– Ты мне нравишься. Так нравишься. – Звучит хрипло, бесконтрольно. – Я не трус.

Верно, Царев не трус. Он берет на себя инициативу, а для этого нужна храбрость.

Вдох – глубокий, через нос. Выдох – опаляющий, через рот. Его губы касаются Мурата опасливо, мелко и едва ощутимо. А тот не может толком ответить, не может нормально подстроиться. Стоит моргнуть только раз, и Денис уже шустро опускается вниз по подбородку, к шее, целуя горло медленнее и чувственнее. У Мурата пересыхает во рту. Он то и дело глотает, а мягкие губы и язык с тихими чмоками ловят его адамово яблоко.

Мурат. – Денис вынимает наушник из его уха, швырнув куда-то провода, и прижимается лбом ко лбу. Его голос на грани шепота, полный истомы: – Мурат.

Тот ленно подается вперед, крепко прижимается к губам, запустив пальцы в светлые волосы. Денис издает короткий беспомощный звук, похожий на скулеж. Появляется чувство, что едет крыша, что вокруг не ткань палатки, а каменная кладка большого камина и они двое внутри огня горят пуще любых дров.

Телефон у ног коротко вибрирует, но Денис не обращает внимания, несильно кусается и поднимается к уху. Мурат сквозь плывущий от неги воздух смотрит на подсвеченный экран, где висит белая строчка уведомления.

Кир:

Дэн, нужно встретиться. Завтра в…

Страшное тяжелое осознание бьет наотмашь: то, что сейчас происходит, никакая не храбрость, это настоящее безумие. Денис не контролирует себя совсем, позабыв, где они и кто они, суматошно гладит щеки, плечи, пальцами сжимает бедра. Мурат слышит, как собственное сердце набатом бьет в висках.

Раны, оставленные Кириллом, вновь кровоточат. Становится также панически страшно и неистово гневно, как несколько лет назад, на крыше школы. Там, где Кирилл вытянул из него признание. Там Кирилл сказал: «Ничего особенного не произошло. Ты всегда был таким, не так ли? Так к чему сейчас отнекиваться? В курсе уже все. Но, похоже… все, кроме тебя?»

– Прекращай. – Мурат терпеливо высвобождается из объятий.

Денис пунцовеет с ног до головы, когда до него доходит.

«Ничего особ…»

«Ничего особенного не произошло».

«…не произошло».

Кирилл смеялся Мурату в лицо. Смеялся больно, почти истерически. Смотрел до трясучки злобно, а у Мурата чесались кулаки. Через какое-то время они столкнутся лоб ко лбу, готовые разорвать друг друга на части. В момент, когда на их лицах не останется ничего живого, на крыше появится Толик и растащит их. Кирилла больше некому защищать. Мурата больше никто бить не будет. Цепной дружок Пегова лежит в реанимации и, может статься, выйдет оттуда вперед ногами. Мурат так думал. Все так думали.

Экран гаснет. Уведомление от Кирилла кромсает душу в клочья. Денис смотрит взглядом побитой собаки, мямлит что-то:

– По-послушай…

Не стоило ему доверять, не стоило так скоро подпускать к себе.

– Нет. Мне не нужно ничего доказывать. Просто уйди.

Убитый Денис крепко-крепко жмурится, чтобы не сказать ничего лишнего, шелестя брезентом, послушно выходит из палатки.

Мурату не спится. В момент, когда предательский ком сжимает горло, внутрь залезает Толик. Мурат лежит спиной к нему и бесшумно растирает по щекам слезы.

Отвратительный пранк

Илья раздраженно цыкает. Его глаза как будто сонные, а брови сдвинуты к переносице, отчего белесый шрам на лбу видно особенно хорошо.

– Как баба психуешь.

Он теребит в руках свою кепку, по-хозяйски рассевшись на кровати, словно это его дом и ему решать, как правильно психовать. Кирилл размахивает ногами на широком подоконнике и выглядит предельно озабоченным. Сквозь заклеенные газетными листами окна просачиваются вечерние лучи: спина под футболкой греется, как и вся комната. Эта часть дома всегда на солнечной стороне.

– Если я сказал, что все под контролем, значит, так и есть. В клубе было полно моих ребят, так что не имей мне мозги. Я сюда не за этим пришел.

– Я знаю, зачем ты пришел. – Кирилл звучит насмешливо. – Пока не разберешься со всем, трахай суку своего брата. Мне кажется, прошлый раз тебя ничему не научил.

Илья сжимает губы в полоску. Он знает, что Кирилл блефует. Они не встречались здесь порядка трех недель, а теперь отец Пегова наконец уехал. Кирилл молча изнывает и таращится на Илью голодным взглядом, так, будто действительно хочет его сожрать.

– Может, там и был кто-то. – Илья встает с кровати. Скрипит матрас. – Но что он мог увидеть? Фонарей нет. И ты укуренный был, забыл?

– Ну да. – Кирилл мерзко усмехается. Илья хоть и выглядит грозным, макушкой едва дотягивает ему до носа. – Тебя бы точно не заметили, ты же мелкий, возможно тебя приняли за девчонку. Это ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что было бы неплохо въебать тебе по зубам. – Теперь очередь Ильи блефовать: он, может, и дрался с Кириллом, но его лицо никогда не трогал. – У тебя есть идеи, кто там был? Назови имя, я сам разберусь.

Кириллу точно тогда не померещилось, он может ясно мыслить даже обдолбанным. Но свои подозрения стоит подтвердить, и Кирилл сделает это сам, без помощи чужих кулаков и непробивной тупости. Пусть Илья и дальше считает его чересчур мнительным, плевать, главное перестраховаться.

– Нет, идей ноль. – Ему панически страшно, и потряхивает от осознания того, что их действительно могли разглядеть, но врать выходит с возмутительной для себя легкостью. – В любом случае я выясню. И я буду очень признателен, если ты перестанешь выколачивать деньги из нищего Генки и займешься чем-то более важным.

– И чем?

– Кто знает. – Кирилл призывно раздвигает колени. Домашние трико натягиваются посередине.

Илья никогда не позволяет ему быть сверху, но всегда отсасывает, если Кирилл попросит. Перебирая жесткий черный ежик волос, он прижимает его голову к самому паху. Илья ненавидит подобные жесты, говорит, что чувствует себя безропотной шавкой. Кирилл дает ему себя трогать, но за спиной бдительно держит кнут. Не будь он таким осторожным, Илья при первой же возможности убил бы его.

В прошлом почти так и вышло. В выпускном классе средней школы Кирилл проводил с ним профилактическую беседу, а потом на выходе из корпуса шестеро старшеклассников сомнительного вида завели Кирилла в подворотню и испинали до полусмерти. Все это не важно, поросло быльем, ведь сейчас Илья покорно трудится у него между ног. Но один их день Кирилл будет помнить до самой смерти.

Тот ужасный день, когда Илья, выписавшись из больницы, вконец озверел. С его стороны произошел просто апофеоз безумия: он не сдерживал себя. Кирилл терпел, метался на кровати от режущей боли, вгрызался зубами в ребро собственной ладони. Он тогда плакал, как никогда прежде, и совершенно точно видел, как под веками звезды выстреливают в разные стороны. И он не терял надежды когда-нибудь сделать с Ильей все то же.

Простынь потом пришлось обрызгать шоколадным молоком, чтобы скрыть кровь. Мать поверила в то, что ее сын действительно неудачно открыл бутылку, сидя на кровати. Она вообще женщина глупая, до сих пор не догадывается, почему Кирилл так часто меняет постельное белье, почему так спешит в комнату после школы, для чего на самом деле ему пришлось заклеить окна газетными листами.

В тот день Кирилл в школу не пошел. Врал, что сильно хандрит, а по факту даже в туалет по-человечески сходить не мог: только через унизительную боль, со слезами злости на щеках. А когда более-менее пришел в себя, он врезал Илье с размаха по лицу. Характерный хрустящий звук держался эхом больше трех секунд в пустом классе. Илья тогда сказал, что рука у него тяжелая, как из чугуна, что от удара чуть не соскочила челюсть. Кириллу этот ответ понравился.

Вместе с первым разом в памяти возникает самая фееричная неудача его жизни, которая циклично повторилась на днях. Если не поговорить с Царевым Денисом в ближайшее время, последствия грозятся быть такими же масштабными, как несколько лет назад.

* * *

Все началось с писем. На его школьном шкафчике их было стабильно больше десяти штук. Девочки одно время приклеивали розовые конверты к металлической дверце скотчем или цветастым пластырем, а когда письма принялись отклеиваться и падать на пол, Кирилл сделал для них специальный кармашек из картона. Девочки нашли это очень трогательным и писать стали еще с большей частотой. Кирилл всегда забирал конверты, когда в коридоре было не протолкнуться. Так все видели, какой он чуткий и неравнодушный парень, как он подолгу с неприкрытым интересом рассматривает бумагу пастельных оттенков.

Временами приходили послания даже от старшеклассниц! Кирилл, которому подобное безусловно льстило, аккуратно складывал пачку писем в рюкзак и шел на урок в приятном расположении духа. Уже дома, выуживая учебники и тетради, он не видел причины для улыбки. Невскрытые письма отправлялись в мусорку вместе с кучей ненужных бумаг.

Однажды (как черт дернул!) он решил нарушить привычный ход вещей. Новый, покрытый блестками конверт сверкал у него в руке. Врученный на прошлой перемене лично незнакомой девочкой. Она перед ним краснела, заикалась, лепетала слова благодарности за что-то, а Кирилл отрепетировано улыбался и кивал, отвечал мягко, словно был не против когда-нибудь встречаться с ней. Всем им он привык давать надежду, находил в этом некое наслаждение. Под синим-синим небом он сидел на крыше школы и впервые за долгое время вчитывался в содержание.

Под конец постскриптума ему писали, что он невероятной доброты человек, самый ответственный и трудолюбивый, и от таких комплиментов без утайки хотелось млеть и таять. Но он забыл, что это строчки влюбленной в него девчонки, а все, кто в него влюблен, пишут только об одном. Здесь тоже: все по итогу свелось к его красоте.

Если спросить любого в школе: «Хэй, а знаешь, кто такой Пегов?», большинство ответит: «Конечно! Принца знают все». Не «тот длинный староста», не «губастый выскочка» и даже на крайний случай не «жополиз». Никто его никогда не обзывал, не давал кличек, никак не унижал: Кирилл сам неплохо справлялся. У всех на слуху только «Принц», как железная аксиома, как перманентный маркер.

И этот маркер стирал его старания, достижения, внушал многим, что ему по умолчанию все хорошо дается. В те года он, вне сомнений, себя уважал, но часто его самооценка скакала как стрелка манометра: с красного сектора прямиком до нуля и обратно. В такие моменты Кирилл думал о том, что хотел бы родиться неприметным парнем, от которого не ждут сверх меры, который никому ничего не должен. В такие моменты он начинал люто ненавидеть себя и свою внешность и в раздевалке спортзала на вечный вопрос от одноклассников: «Что за диета такая, Пегов?» – он мысленно отвечал: «Я не ем».

Рука мелко затряслась. Кирилл разорвал письмо в клочья. Надо быть совсем дурой, чтобы допустить мысль, что он в самом деле проникнется этими розовыми соплями и сломя голову побежит на свидание именно с ней. Никогда он больше не будет читать этот омерзительный лепет.

Они все омерзительны. «Как трупные черви на моем теле».

Сзади послышалось глухое бульканье. Кирилл поднял голову. Над ним нависала фигура старшеклассника. Фигура держала в руках банку колы и шумно пила через трубочку. Мгновенно мелькнуло опасение: «Как много он видел?». Парень с трубочкой во рту сел рядом.

Так Кирилл познакомился с Муратом Котовым. Первые их встречи проходили бессмысленно, как и разговоры, которые ограничивались простым: «Привет», «Привет», «Как дела?», «Да, все хорошо. А у тебя?», «И у меня. Я сяду?», «Садись».

Они неизменно пересекались под синим небом почти все жаркие дни: часто обедали на крыше, умиротворенно сидели на собственных пиджаках и делились друг с другом едой. Мурат питался скромно, но более полезно, чем Кирилл, у которого, по словам Мурата, в контейнере заячий паек какой-то. Трудно не согласиться, но к этой траве Кирилл за столько лет совместного проживания с матерью уже привык. Однажды Мурат в приступе крайней озабоченности насильно запихнул в него почти весь свой гарнир. Потом пришлось бежать на скорости света в туалет, чтоб все выблевать.

Многие знали Котова как нелюдимого мутного типа. Сам себе на уме, совершенно обычный, ничем не привлекает внимание. Когда-то давно, когда Кирилл еще желторотым бегал по младшим классам, ходили слухи, что отец Мурата уголовник и сейчас в бегах, а его мать давно в разводе и вроде чем-то болеет. Среди старшеклассников эти слухи приобретали множество разных и противоречивых подробностей, давно забытых, поэтому на десять раз пересказанных и перевранных. Мурат не в угоду злым языкам оказался очень умным и проницательным приятелем. А спустя некоторое время стал чутким и заботливым товарищем.

С приходом холода крышу пришлось покинуть. Осенью они встречались у выхода из школы, шли вдоль облезлых деревьев и унылых улиц, спускались к задворкам прямиком к старой гравийной дороге, где тонкая тропинка рассекала желто-ленивое поле. Там Мурат клал на сухую траву свою синтепоновую куртку, а Кирилл – бежевое пальто (мама потом спросит, откуда на спине столько мусора), и оба ложились на спину, чтобы погреть лица в белых скудных лучах.

Кирилл временами задерживал взгляд на профиле Мурата: видел в нем нежную таинственность и меланхолию. Не счесть, сколько раз Мурат тыкал пальцем в облака и искал среди грязной ваты перелетных птиц. Он иногда угощал Кирилла яблоками, светло-желтыми и круглыми, как осеннее солнце. Встречи на поле, о которых никто не знал, кроме них двоих, стали для Кирилла чем-то вроде передышки перед километровым забегом.

В один день, прощаясь у школы, Мурат признался, что впервые за много лет чувствует, что хочет по-настоящему дружить с кем-то. А Кирилл не знал, что ответить. С ним дружит куча людей, и, если Мурат уйдет от него, многое ли изменится? Мурат к нему дышал неровно, а Кирилл в этом смысле вообще не дышал. Мурат нуждался в друге, а Кирилл нуждался только в себе самом и чужом обожании, хоть и ненавидел и то и другое. Казалось бы, думать тут не о чем. Однако.

Котов стал первым, кого Кирилл пригласил к себе домой. Само собой, втайне от матери. Тот опасливо постучался в окно, заполз неуклюже по черепице под тихий смех, впуская в комнату ночной холод. Он вздрагивал каждый раз, когда мама шла по коридору, боялся, что в случае чего спрятаться негде. В такие моменты он казался кроликом на грани сердечного приступа, и Кирилл временами специально пугал его. Забавно получалось. Смешно. Мурат тоже над собой смеялся, когда понимал шутку, но вымученно, словно понимал не только шутку, но и ее мотивы.

Той ночью он спросил: «Зачем ты рвал письмо на крыше?» – и после этого вопроса Кирилл перестал быть хозяином положения. Репутация могла пострадать, расскажи Мурат кому-нибудь. Но тот претендовал на дружбу, стало быть, трепаться об этом ему не было нужды. К тому же кому он мог рассказать? Насколько Кирилл тогда знал, у него был только один друг, его одноклассник.

Смирнов Толя, нападающий волейбольной команды, популярный среди старшеклассниц и, по словам многих, парень с доброй душой. Бывало на физкультуре Кирилл видел, как он разогревался вместе с командой на другом конце стадиона. В то мгновение, когда на трибунах рядом с волейбольной площадкой появлялся Мурат со скетчбуком в руках, Смирнов становился самым ненавистным человеком на земле без объективной на то причины.

Мурат все еще пытливо смотрел на него. Кирилл сглотнул ком и рассказал все как есть: о чем думал в тот момент и чего боялся. Мурат был похож на человека, которому важна правда. Кирилл ни разу не соврал, но решил в будущем выдавать правду строго по карточкам.

О себе Котов говорил неохотно, да и спрашивать его не хотелось. Он виделся именно тем желанным образом, образом без излишеств и достоинств, который Кирилл не выносил, потому что завидовал.

Через несколько недель такого общения Мурат, как обычно, ждал его у выхода из школы. Но, встретившись взглядом с Кириллом, который громко смеялся в компании одноклассников, передумал махать рукой, превратился в невидимку и ушел домой один. Чтобы после не попадаться на глаза.

Кирилл с его исчезновением перестал вспоминать о крыше под синим небом, где они делили обед, о холодном поле, об острых уголках рта Мурата, когда тот улыбался. О его глазах, что светились дружелюбием и симпатией. Отец вернулся из месячной командировки, и думалось теперь только о том, как не свихнуться. Все то время без него, размеренное и непозволительно спокойное, грозилось аукнуться и сыну, и матери.

Столько вкусной еды мама не готовила даже на день рождения. В последний раз Кирилл так ужинал перед отъездом отца в город. Он смотрел на мясо в своей тарелке и хотел его съесть. Его желудок скручивало спазмами от одного только запаха нормальной пищи. Но если он не сдержится, закашляется или хоть немного сморщит нос, огребет по самое не балуй.

Кирилл клевал как птичка. Отец спокойно жевал. Мама по глотку пила домашнее вино и глаза от тарелки старалась не поднимать. Кирилл железно знал: отец не просто молчит, он медленно набухает, как грозовая туча. Обычно он начинал злиться на работу или глупых работников, и, господи, лишь бы сегодня пронесло! Пусть жалуется воздуху на погоду, машину и дороги, на цены или друзей из пивнухи. На что угодно! Да хоть на этот ужин. Вино из графина скоро кончится, и маме не поздоровится, если она не заметит это раньше, но какая разница, если тайфун Кирилла не заденет?

Мама словно прочла его мысли. Взглянула быстро и опасно.

– Как дела в школе, Киричка? – спросила она. – Порадуй папу новостями.

Тема любезно задана, теперь бы вывести ее на что-нибудь безобидное и уйти к себе. Отец, прикинувшись заинтересованным, прекратил жевать. Мама требовательно кивнула.

– У меня все хорошо, как и всегда. Недавно классом участвовали в волонтерской акции, помогали на участках. На днях учитель попросил меня быть жюри на конкурсе чтецов. Я согласился. Через неделю намечается выставка работ художественного кружка. От нашего класса идет Нюренберг, а я…

– Генка Нюренберг? – перебил отец и опасно сверкнул глазами. На дела в школе ему заметно плевать, и это лучшее, о чем можно мечтать. – Что он забыл у вас в школе?

– Он перевелся к нам в этом месяце. – И с первого дня не переставал виться за Кириллом хвостиком. – Его школу скоро закроют на ремонт.

– Значит, подсуетился заранее? Я слышал, его задирают часто.

Кирилл кивнул. Есть не решался, пока отец говорит.

– Оно и понятно. От мамкиной юбки ни на шаг. Вот и вырос нежным, похожим на женщину.

Его въедливый взгляд прошелся по лицу: уперся в нос, затем в губы. Кирилл сжал рот в полоску, как бы давая понять, что чувствует его недовольство. «Да, именно так смазливо выглядит твой сын. Пялься сколько хочешь».

Мать тихо кашлянула в кулак. Отец скривился, словно этот звук как-то уязвил его, но Кирилл знал, что отвратен ему не случайный кашель, а собственный сын.

Однажды отец инициировал ссору с матерью на этой почве. Из их комнаты слышались шлепки и рев, что Кирилл вполне может быть и не от него. Спустя время, когда в четырнадцатилетнем сыне начала прослеживаться родовая черта Пеговых – чрезвычайно высокий среди сверстников рост, эта тема перестала быть актуальной, а мама из гулящей женщины превратилась в просто женщину.

Но Кирилл все равно с разной периодичностью ловил на себе эти немые подозрения. Отец считал, раз мужик из сына никакой, то пусть мозгами работает, хоть с поступлением проблем не будет. Вот Кирилл и работал, дотошно, до выработанного перфекционизма в учебе, по итогу получив обязанности старосты.

– Присматривай за ним тогда. – Свежая газета зашуршала в цепких руках отца. – С тебя не убудет, а я потом не хочу снова слушать нытье его папаши о том, какой его Генка хлюпик. Друзьям же помогать надо, да?

Отец, опустив взгляд на первую полосу, посмеялся сам над собой. Потому что отец Гены не был ему другом, а сам Гена не был другом Кириллу. Лицемерие тоже родовая черта их семьи.

Кирилл вернулся к еде (к размазыванию еды по блюду), а мама все-таки получила крепкий подзатыльник за пустой графин. Она сидела пристыженная с опущенной головой некоторое время, но вдруг посреди десерта зыркнула на Кирилла с блеском злорадства в глазах, так, словно, видела в его погибели последний для себя шанс.

– Кирочка, я слышала, – начала и замолчала на полуслове, чтобы заинтересовать отца; тот глянул на нее из-за газеты, – что ты водишь дружбу с Котовым Муратом. Милый, это правда?

«Правда. Как и то, что Котов был в моей комнате, сидел на моих вещах и полночи лежал со мной в одной кровати. Теперь можно я уйду к себе, наконец?»

– Нет, я не дружу с ним. – Его руки заметно тряслись и стали белыми как фарфор.

– Многие ребята видели вас вместе после школы. – Это был железный аргумент. Грудь сжалась, легким стало тесно. Господи, лишь бы отец не трогал руки. Завтра физкультура, в раздевалке ничего не скрыть. – У Мурата очень нескромная мать. Я так волнуюсь за тебя.

«Лгунья. Ты просто решаешь свои проблемы за мой счет».

– «Нескромная» – слабо сказано! – Отец жевал так яростно, словно мама Мурата серьезно мешала ему жить. – Чукча сифилисная. Давала всем направо и налево. Девчонку родила не пойми от кого. Ты ее хоть раз видел?

Кирилл сказал, что нет.

– Глухонемая, недоразвитая. И сын у нее с придурью, пьет, курит, слышал даже, что ворует. И какого хрена, скажи мне, ты водишься с этой падалью? У тебя своих дел мало, приключений захотелось?

– Нет. – Сердце в ушах все бухало и бухало по нарастающей.

Отец еще с раннего детства привил ему простую истину, и в такие моменты в ее правдивости не приходилось сомневаться. Мир делится на тех, кто бьет, и тех, кого бьют. Кирилл категорически не хотел быть вторым. Мать тоже – она на него больше не смотрела. Вечер обещал быть интересным.

Но все обошлось. Отец ограничился только ударом ладонью по голове. Наверное, его смягчили оценки в дневнике – все идеально, даже при огромном желании не придраться. За подобные косяки, когда репутация рисковала подмочиться, Кирилла в пятом классе таскали за волосы и прижимали лицом к тетрадям, но сейчас он вырос как в длину, так и в глазах учителей. После подобных трепок мама всегда приходила к нему в комнату, обнимала его, плачущего, говорила: «Все хорошо. Все хорошо. Ничего особенного не произошло, мой милый. Совсем-совсем ничего. Давай постараемся, ладно? Кирочка, ты же у мамы хороший мальчик, да?»

И он сквозь сопли и хныканье говорил, что да, он постарается, обязательно постарается, чтобы не огорчать больше мамочку. Ведь ей прилетало сильнее, чем ему. Нередко он маленький слышал болезненные вскрики и плач внизу в родительской комнате. В точности как сейчас. На часах почти полночь, и он на грани сна слушал, как отец колотит мать. Кирилл не собирался вскакивать с места, бежать вниз и заступаться. «Здесь же каждый сам за себя, да, мамочка?»

Временами Кирилл смотрел в глаза Гены и видел в них нескрываемый фанатизм с капелькой холодного расчета. Новенький угождал ему во всем: он выбрал подобную стратегию, ведь не мог быть тем, кто бьет, – телосложением не вышел, – вот и крутился как мог, чтобы не напороться на неприятности. Его не просто так за глаза называли Нюхачом: любопытный нос Генки вынюхивал буквально обо всем, что могло сыграть на руку и хоть как-то защитить. В будущем за эту опасную пронырливость Илья сломает ему челюсть, а отец скажет, что присматривать за Геной себе дороже, и накажет Кириллу больше не иметь с ним дел.

– Мне о-о-очень страшно у вас. Народу столько. – Генка сидел за одним столом, куксил лицо и пил из стаканчика Жени Зоркого. В столовой стоял привычный шум и душный запах тушеных овощей. Кирилл силился привыкнуть к нормальной еде, хоть и знал, что, когда отец уедет, мать снова начнет готовить одну траву. – У нас, знаете, в школе полтора землекопа училось. И все.

Генка специально строил из себя дурачка, потому что понимал: чем он глупее, тем с него меньше спроса. И тактика работала, весь класс принял новенького в первый же день, и у Кирилла заметно уменьшилось количество писем.

Женя Зоркий, один из самых известных и обеспеченных в школе, в начале стал для Генки заботливым братцем, сдувающим с него пылинки, а затем заделался защитником, в котором затюканный Генка так остро нуждался. Женя вообще темная лошадка: внук директора, активист, твердый ударник, когда-то выдвигал свою кандидатуру на роль старосты. У него куча связей и среди старшеклассников своя устоявшаяся компания. В далеком будущем Кириллу предстоит задуматься о том, что с таким влиянием Женя вполне мог отжать у Пыги лавры, но о стрелке почему-то никто из них не заикался, хоть подобная конкуренция и принесет кучу проблем школе.

– Чего там бояться? Обычные старшеклассники, такие же люди, как и мы. – Женя отдал Генке свой кекс. Кирилл молча надеялся, что когда-нибудь этот тошнотворный броманс развалится.

– У меня слишком сырые работы. У других, наверное, в сто раз лучше. А вдруг меня засмеют? – Генка все ныл.

У его подноса лежала папка с рисунками на выставку. Отличными рисунками, не такими уж и сырыми. Пусть Кирилл ничего не смыслил в рисовании, но его не покидала мысль, что Генка прибеднялся специально.

– Не нужно так переживать. – Кирилл ему медово улыбнулся. – Чем чаще будешь участвовать в жизни школы, тем скорее ко всему привыкнешь. Я рядом буду и, если совсем плохо станет, разрешаю подержаться за мое плечо.

Новенький кивнул несколько раз. К величайшему облегчению, Женя закончил есть и собирался сходить с ним в туалет. Стулья отодвинулись, заскрипели по полу. Кто-то окликнул Женю со стороны выхода. Тот, закинув рюкзак на одно плечо, озадаченно заозирался. К их столику прибежали двое мальчишек на год младше. Они торопливо поздоровались с Кириллом, затем обеспокоено попросили Женю выйти с ними в коридор, один даже вцепился в рукав его пиджака. Второй уставился на Гену так, словно догадался о чем-то неприятном, и задал вопрос.

– Ты же к нам недавно перевелся, да?

Гена нервно кивнул. Те двое приблизились к уху Зоркого, принялись о чем-то испуганно шептать. Женя молча и строго взял Гену за локоть, будто тот напакостил кому-то, и они вчетвером покинули столовую под вопросительным взглядом Кирилла.

На следующей перемене вся школа знала о скором переводе Лапыгина Ильи. А через урок появилась еще более неприятная подробность, из-за которой Генка принялся бледнеть и потеть от страха. Пыгу оставляют на второй год, то есть зачисляют в класс Кирилла. Вот так резко и абсурдно, посреди четверти. И один бог знает, до какой степени этот чокнутый закошмарил свою школу, раз меры приняли такие радикальные.

На выставку Генка не явился. Девочки сказали, он плакал в туалете. Кирилл извинился за его отсутствие перед организаторами и передал папку с рисунками в нужные руки. В аудитории, где базировался художественный кружок, находилось от силы человек девять, плюс Кирилл, плюс преподаватель, плюс две гипсовые статуи каких-то греков. Вокруг пахло жидкой известкой, было невыносимо скучно и неинтересно, но от старосты требовалось посещение подобных мероприятий.

На стенах висело множество показательных картин, куча аппликаций из лоскутов и даже парочка мозаик, кажется из битой керамики. Одна серия работ, выполненная в карандашной технике, зацепила живой динамикой. Кирилл долго смотрел на то, как люди на листах словно взаправду шевелились, кто-то махал руками, кто-то бежал за мячом, кто-то смеялся, а чьи-то волосы и одежду трепал ветер. Работы шли одна за другой, а в уголках неизменно значились две буквы: К. М.

Кирилл никогда бы не догадался, чьи это инициалы, если бы Мурат сам не подошел поздороваться. Он смущенно протянул плотный зернистый лист, где Кирилл узнал себя, расслабленно стоящего у стены. Мурат улыбался, словно все то время, пока они не виделись, он скучал и ждал повода вновь поговорить. Кирилл смотрел на лист в руке и думал о всех тех словах любви, что копились на его шкафчике и копятся сейчас, думал о том, что больше не видит в них ни ценности, ни смысла. Потому что его еще никто не рисовал, и Мурат стал первым. Он вспомнил, как хорошо им было на крыше, когда от жары приходилось снимать пиджаки и выправлять рубашки из брюк, как трепетно проходили встречи на поле под холодным небом.

Его внезапно озарило. Мурат чертовски хорошо рисовал, и даже искушенным быть не надо, чтоб понять – Генка со своей мазней и рядом не стоял. Будь Кирилл внимателен с самого начала, это открытие не стукнуло бы по затылку так болезненно.

Кирилл как одержимый рассматривал себя, изображенного чем-то грифельным и черным. Мурату нравились этот восторг и внимание к своему творчеству, а Кириллу нравился тот факт, что Мурат талантливее всех прочих рисовак из кружка, вместе взятых. Внутренний голос важно выкрикивал несуществующей аудитории: «Эй, вы, неудачники! Смотрите сюда – эти работы нарисовал мой друг. Мой. Уяснили?»

Мурат обнял его с искренней радостью, спросил, как дела, все-таки давно не виделись. Кириллу очень хотелось поговорить с ним наедине, но он тут же помрачнел, когда к ним подошли двое старшеклассников. Смирнов Толя протянул руку для пожатия, то же самое сделал Банин Слава. Оба они числились участниками в конкурсе чтецов и грозились победить, потому как этих двоих еще никто не переплюнул в стихосложении и исполнении.

Их выпуск нарекли золотым не просто так: часть класса состояла в футбольной команде, другая в волейбольной, если какие-то ребята не состояли ни там и ни там, то обязательно пели на конкурсах, рисовали стенгазеты, разрабатывали проекты. Словом, поднимали рейтинг школы в их богом забытом районе.

Кириллу потребовалось огромного труда замотивировать свой класс на высокую продуктивность. Отец хотел, чтоб в будущем младшие тоже называли его выпуск золотым. Сейчас приходилось дружелюбно улыбаться Смирнову и Банину, лопаясь от кипящей злости. Не будь такой высокой планки, не пришлось бы ради чьих-то ожиданий к ней стремиться.

Со звонком Кирилл попрощался с Муратом и его группой поддержки. Перед тем как уйти, он напоследок мазнул взглядом по работам на стене и невольно заметил, что парень, разминающийся вон на том верхнем рисунке, чем-то похож на Банина, стоящего аккурат под этой работой. Это легкое наблюдение быстро исчезло, растворилось в прочих мыслях. Но Кириллу придется задуматься об этом повторно спустя полгода. Мурат окликнул его в проеме, сказал, что будет ждать после уроков привычно у выхода из школы. Кирилл счастливый кивнул ему.

У ворот он действительно ждал, радостный, полный предвкушения продолжить их общение после такого перерыва. Кирилл тоже хотел этого. Он попросил Женю, Генку и прочих ребят, которые шли с ним, выйти не через главный выход, а через боковой. У него много своих дел, ему не нужны приключения. Ведь это его друг, значит, ему не составит труда подождать еще.

* * *

– Лапыгин Илья. Приятно познакомиться. – Этот голос сочился отвращением. В безэмоциональном, немного сонном взгляде читалось безмолвное: «В гробу вас всех видел, малолетки вонючие».

Учитель показал рукой, куда сесть: ожидаемо в самый конец, словно чем дальше опасность, тем больше кажется, что все в порядке. Ключевое слово «кажется», потому что с Пыгой подобное не работало ни разу.

Гена от его вида покрылся пятнами и прекратил дышать. Остальные напряглись, навострили слух, как стадо антилоп, учуявшее враждебный дух. Илья из своего угла равнодушно смотрел всем в затылки. Он еще не знал, что Кирилл не имеет ничего общего с антилопами.

На перемене Кириллу пришлось вводить «новенького» в курс дела. Он объяснял ему, где в школе библиотека, столовая, туалет, где учительская и спортзал. Выдал обязательные бланки, убедительно попросил их заполнить и отдать классруку, либо ему, старосте, на худой конец. Пыга въедливо разглядывал его лицо. Ясно чувствовалось его нежелание заниматься этой рутиной, его сопротивление и в целом пофигизм. Илья как необъезженный конь: только отвернись, и лягнет в спину. Думается, сам он себя чувствовал кем-то страшным, важным и зубастым, поэтому и хотел Кирилла загрызть.

Такую попытку он предпринял спустя неделю после перевода. За это время успеваемость Ильи сдвинула общую статистику вниз по горке. Он завалил два теста по истории и один по литературе, а в субботу отказался дежурить в классе. Именно тогда и произошел тот самый конфликт, который повлек за собой долгие хождения по врачам и разбирательства на школьном совете.

Кирилл впервые участвовал в драке, хотя то, что произошло тогда, трудно назвать дракой. Шестеро на одного – сущее безумие, без единого шанса на спасение. Никто в лицо не бил, только в живот. Сначала кулаками, затем ботинками, когда Кирилл рухнул на колени. Кто-то ржал в ухо и сально отзывался о его внешности, кто-то, помнится, тушил окурок о рукав пиджака и говорил, что было бы неплохо стянуть с него штаны и проверить – член там или щель, кто-то бил бутылки в стороне, и звон стоял громкий и острый.

А потом, спустя время, когда Кирилл почти потерял сознание от боли, к нему на помощь пришел Мурат. Но не один – со Смирновым. Они, к счастью или несчастью, оказались поблизости и вынесли Кирилла оттуда, тоже прилично получив. Вынесли, чтоб после водрузить на него вязкое чувство вины и неозвученный долг. Будь Мурат тогда один, было бы легче пережить и смириться, ведь Котов не имел нужного авторитета, а потому страдал бы от побоев наравне, и Кирилл на этой почве, возможно, вновь бы с ними сблизился. Вместо этого Смирнов принял весь удар на себя, как бы поставив перед фактом: «Будешь обязан мне до конца жизни, понял, староста?»

Первые дни после случившегося тупая боль не позволяла встать с кровати, и мама поднималась к нему три раза в день, кормила чуть ли не с ложки и за это получала от отца. Мол, есть захочет, сам спустится, нечего нянчиться, заживет, как на собаке. Кирилл не хотел есть, он целыми днями спал. Отец отчасти был рад, что сын получил базовое понятие, что значит быть мужчиной, но не пустил ситуацию на самотек.

В одну из бессонных и болезненных ночей в окошко тихонько поскреблись. За стеклом сквозь белый тюль чернел сгорбленный силуэт Мурата. Он стучался указательным пальцем и часто озирался. Кирилл смотрел на него из темного угла кровати и не шевелился, не хотел открывать и не хотел его слушать. И плевать, что Мурат мог свалиться на подмерзшую землю из-за скользкой черепицы, плевать, что отец, у которого чуткий слух, мог услышать звуки падения. Котов прижался ребром ладони к стеклу и прищурился, затем задумался о чем-то, аккуратно развернулся и исчез внизу. Кирилл раздраженно фыркнул, с тихим стоном перевернулся к стене. Пусть валит к своему Смирнову, думал он, пусть суетится над его ранами, сам во всем виноват, мог бы заступиться в одиночку, а не тащить за собой дружка. Кирилл не привык быть кому-то благодарным, в особенности тому, на чье место он метит.

Но, вернувшись на учебу, он осознал, какой он на самом деле ущербный и мелочный. Мурат исчез, как ему и хотелось, растворился, и Кирилл подозревал, что уже с концами. И вновь, как вспышки в голове, возникали воспоминания с ним, крутились на вечном репите, не давали покоя ни днем, ни ночью, а чувство собственной важности заметно усохло. Кирилл теперь сам искал встречи с Муратом, чтобы хоть немного вернуть себе самоуважение, чтобы хоть немного перестать чувствовать себя последней мразью.

Пересечься с ним случайно не выходило, и отец все еще был дома. Кирилл впал в крайнее уныние, перестал есть вообще. Он смотрел в тарелку пустым взглядом и думал: «Если бы Он сидел рядом и сказал мне проглотить все до последней крошки, я бы, не задумываясь, его послушался». Мама наполнила его блюдо горячим рагу. От запаха глотка начала сокращаться. Кирилл зашелся кашлем, заплевав скатерть. Отец выволок его за шкирку из кухни. Обед был безнадежно испорчен.

Кирилл всегда собой дорожил, а потом пришел Мурат и стал дорожить вместе с ним. Теперь же тот едва о нем вспоминал и, наверное, совсем не скучал. Спазмы сжали желудок, и новый приступ рвоты еще сильнее прижал к унитазу. Кирилл уже не был уверен, нужен ли он вообще кому-то. Даже себе.

«Ты омерзительный» – шипело собственное отражение в зеркале школьного туалета.

– Выглядишь уродливо, – вторил прокуренный голос в дальней кабинке.

Пыга вышел к раковинам, бросил окурок на кафель и размазал ботинком. Он мыл руки и мерзко ухмылялся. Кирилл смотрел на него через зеркало взглядом восковой фигуры – безжизненно и леденяще. Никто еще не насмехался над ним, никто, кроме отца (и его самого), не называл уродом.

– Выглядишь никем, – растягивая каждый слог, он отобрал у Пыги имя.

Илья предпринял попытку реванша в тот же день. Кирилл имел освобождение и мог не ходить на физкультуру, в этом случае рухнул бы в обморок где-нибудь в пустом кабинете, а не при всем честном народе.

Но неизменно очнулся бы в медпункте на кушетке. Медсестра, молодая миловидная девушка с легким макияжем, спрашивала, почему у него такое низкое давление и хорошо ли он ест. Кирилл врал, что плохо себя чувствует из-за плохой погоды и недавних побоев. Голодный обморок у него был не впервые, пыль в глаза пускать уже наловчился. Девушка посмотрела с сочувствием, налила стакан воды и достала из выдвижного ящика таблетку от головной боли.

– Полежи пока до конца урока, не делай резких движений, – и ушла по своим делам, застучав каблуками по коридору.

Ширма в углу резко задралась. Илья сидел на другой кушетке, широко разведя колени, и ел. Кажется, это был сэндвич. Кирилл, измученный, прикрыл веки и отвернулся к стене. Пахло кетчупом, огурцами и копченной курицей.

– Как самочувствие? – спросил голос в стороне. Противный тон, издевательский, а вкупе с чавканьем – добивал в край.

– Вашими молитвами, – глухо огрызнулся Кирилл.

– Ненавижу, – Илья сделал паузу, зашуршал упаковкой из-под сэндвича, – таких неженок, как ты, правильных во всем, дохера ухоженных. Принц, ага. Скажи, староста, а может, ты еще и ссышь розовой водой, а?

– Ненавижу, – Кирилл постарался придать своему ослабевшему голосу хоть толику той ярости, которая бушевала в нем последние две недели, – таких ублюдков, как ты, тупых, как пробка, жалких в своих попытках кому-то что-то доказать. Мне интересно, ты пальцами ковыряешься у себя в заду? Почему твои ногти вечно такие черные?

Стало опасно тихо. Кирилл не шевелился на кушетке, ждал, что чужая рука рванет его плечо в другую сторону и удар прилетит прямиком в лицо. Вместо этого Илья открыл окно, чтобы противно выхаркать какую-то дрянь из своего рта и выбросить пустую упаковку со второго этажа.

Потом ответил:

– Было бы неплохо растрепать всей школе, что их идеальный во всем староста каждую перемену проводит в сральнике с рукой по самую глотку.

Кирилл привстал, готовый в любой момент Илью перекинуть через подоконник.

– Девчули в письмах снова начнут писать: «Солнышко, я так беспокоюсь за тебя». – Какого хрена? Этот психованный читал его письма? – «Поскорее выздоравливай, мой мал-ы-ыш». Все они будут рады узнать о твоей жизни побольше. Хорошая идея, как считаешь?

Кирилл тяжело оперся на руку и встал в полный рост. В глазах потемнело, но больше от злости, чем от голода.

– Кирюша, – Пыга низко усмехнулся, – ведь нехорошо обманывать свой фан-клуб.

Незачем торговаться с ним. Придавить, как блоху, и дело с концом.

– Твою шайку выкинули из школы, а в коррекционку их примут только чудом. Имей в виду, я лично приложу руку к твоему отчислению, если ты хоть кому-то посмеешь вякнуть о том, что видел. Понял меня?

– Приложи руку к моему хую, анорексичка.

На следующий день картонный кармашек на шкафчике Кирилла оказался вскрыт, а разорванные письма клочьями разбросаны по всему полу. Множество ног ходило по ним, и обрывки прилипали к подошвам. Кирилл смотрел на это и чувствовал, как грудь тяжелеет, словно внутрь насыпали кучу камней. Пыга хотел задеть за живое – ему это удалось. Само собой, гадил он не своими руками. Виновники нашлись быстро – три мальчишки на год младше, переведенные из закрытой на ремонт школы в одно время с Ильей. Крысы бежали с тонущего корабля за своим вожаком, чтобы на новой территории установить свои крысиные порядки. Их вредительство не ограничилось лишь шкафчиком Кирилла. Спортзал после разбитых окон и испорченного пола восстанавливали долго, а уроки физкультуры долгое время проводились на улице.

А вскоре в затененном углу школьного двора, где росло старое дерево, на котором парочки высекали имена и признания, образовалась курилка. Эту сторону обходили теперь от греха подальше: ребята там сидели ядреные, что старшие, что младшие, смолили по-черному, и гогот стоял страшный.

Генка, который ходил половину четверти ни жив, ни мертв, внезапно потерял поддержку влиятельного Женьки и перестал везде таскаться за Кириллом. Переполз в конец класса на один ряд с Пыгой, которого прежде так боялся. Он ходил в школу все таким же убитым и бледным, но теперь его страх компенсировался беспричинной агрессией, которую он направлял на всех подряд. Однажды зимой Кирилл увидел через окно, как Генка, накинув сверху пуховик, шагал по снежной тропинке прямиком в угол под облезлое дерево, куда многим путь заказан. Шагал и по пути вытаскивал из внутреннего кармана пачку сигарет. Тем вечером отец ходил особенно разъяренным. А ночью мама очень громко захлебывалась истеричными криками. Кирилл с облегчением думал о том, что все это значило.

Отец уехал утром, оставив маме на прощание кучу густо-фиолетовых синяков на руках и ногах, чтоб не забывала. Она беззвучно плакала, когда стояла на крыльце, провожая удаляющуюся машину. Кирилл помог ей зайти обратно в дом, посадил за стол и сам приготовил завтрак из свежих продуктов. Мама поблагодарила его, съела почти все. Ему нравилось заботиться о маме этим утром, он думал: быть может, все наладилось, быть может, ненадолго, но пришло в норму? Мама смотрела на него влажными глазами, улыбалась нежно и так любяще, желала продуктивного дня. Да, все определенно хорошо, кивала она, «ничего особенного не произошло». Потом, когда Кирилл поцелует ее в щеку и убежит в школу, почти всю еду из холодильника она выбросит на помойку.

Изо рта вырывались облачка пара, и щеки пощипывало от утреннего морозца. После долгожданного отъезда отца Кирилл пребывал в прекрасном расположении духа. Радость от предстоящей свободы выветрила из головы недавнее происшествие у собственного шкафчика, он даже забыл, что один бок после той драки все еще болит. Дома теперь на месяц, может на два, спокойно, а это значит, что со всеми проблемами он обязательно справится, какие бы они ни были.

Со спины окликнул голос. Знакомый голос, о котором он так долго думал. Кирилл развернулся на пятках, полный лучистой радости, полный мыслями о том, как сию же секунду возьмет Мурата за руку, раскается и пообещает больше никогда-никогда не оставлять любимого друга одного.

Увиденное приложило Кирилла как обухом. Обе руки Мурата оказались не свободны: одна держалась за локоть Смирнова, другая крепко сжимала ладонь какой-то девчонки.

– Вот это да. Какая встреча. – Толя улыбался доброжелательно, в его глазах промелькнуло вежливое беспокойство, когда он продолжил: – Ты выглядел совсем неважно, когда мы виделись в последний раз. Теперь же все хорошо? Ничего не болит?

Кирилл кивнул и пожал его ладонь.

– Нет, почти ничего не болит. Спасибо огромное.

– Брось! – Толик хлопнул его по плечу. – Лучше поблагодари Мурата. Это он тебя заметил. Я ведь без линз дальше своего носа не вижу.

Взгляды Кирилла и Мурата столкнулись

– Изви…

– Не нужно, – Мурат покачал головой. – Я рад, что ты в порядке. Пожалуйста, в следующий раз будь аккуратнее. С теми ребятами шутки плохи.

– Или свистни нашего Толика, покровителя всех слабых и немощных. Разбросает плохих парней как кегли, будь уверен! – сказала незнакомая старшеклассница. Ее шапка с двумя пушистыми помпонами казалась нелепой. Рука Мурата все еще сжимала ее ладонь. – Меня Машей зовут, – представилась. – А ты – Пегов. Тебя я знаю. Может, расскажешь мне подробности той эпичнейшей битвы в подворотнях?

Они шагали вчетвером до ворот школы, и происходящее настолько выбивало из колеи, настолько ужасало и оскорбляло, что Кирилл не мог найти в себе силы поддерживать разговор. Он большую часть пути украдкой поглядывал на улыбающегося Мурата и слушал его подружку. Рот у этой особы не затыкался ни на минуту, а ноги под юбкой загибались как колеса. Кирилл ненавидел ее наравне со Смировым.

После этой встречи остаток дня Кирилл был растерянным. Интерес исчез абсолютно ко всему, улыбка, его привычка, выработанная годами, давалась с трудом. Письма с первого разгрома резко поредели, а сейчас и вовсе исчезли. Одноклассницы и девочки из других классов больше не смотрели, как прежде, лучисто и с обожанием, а прозвище «Принц», казалось, звучало как насмешка. Шкафчик теперь с пугающей частотой вскрывали, выламывали замок, рвали тетради и крали конспекты. Он боролся с этим как мог, но очень скоро выдохся. Когда на перемене Женя и Генка принялись ругаться, Кирилл не ликовал, а когда в ход пошли уже кулаки – как староста не вмешался, просто вышел из класса, потому что устал от шума.

Временами что-то влекло его на крышу, одинокую, заваленную снегом. Он стоял в проеме, дышал холодом, кутаясь в пиджак, и смотрел на тяжелое небо. Будь Мурат рядом, он бы тыкнул пальцем в какое-нибудь облако и сказал, что это летающий зефир. Кирилл скучал.

Тоска со временем крепко засела в сердце и буйно разрослась. Ждать встречи с Муратом больше не имело смысла – он пошел к нему сам. Поникший, с виноватым видом, попросил выйти из класса в коридор. Котов вышел, и они наконец поговорили. Кирилл искренне извинялся, не единожды обещал все исправить и больше не подрывать доверие. Мурат выглядел незнакомцем, равнодушным и усталым. После затяжной паузы он сказал Кириллу исчезнуть, ему не нужны пустые надежды и дружба понарошку, как в детском садике.

«Разберись, чего ты сам хочешь» – услышал Кирилл, перед тем как тоска сменилась жгучей обидой.

Мурат не имел права так поступать! Из проема высунулась Машка и попросила поторопиться. Кирилл с психу рявкнул на нее, чтоб убралась. Мурат больно оттолкнул его к стене, но не ударил – в последний момент передумал. Машка, испуганная, смотрела на них во все глаза, и лицо ее выглядело вытянутым и глупым. Вокруг начал скапливаться народ. Дальше зрелище не продолжилось. Кириллу не хватило духу замахнуться в ответ. Мурат развернулся. Машка схватила его за руку и потянула в класс. Прежде, чем прозвенел звонок, Кирилл успел с искренней злостью пожелать ему быть счастливым «со своей кривоногой сукой».

На обеде он вновь нашел свой шкафчик разгромленным. Металлическая дверца скрипела под его рукой, и этот скрип медленно по нарастающей выкручивал нервы как штопор. Кирилл кривился от боли, глупой, ничем не объяснимой. Боже, пусть все будет как раньше, когда никакая дружба не была ему нужна, когда все сами предлагали свое внимание, когда никто не ходил по коридору и не смотрел на его вскрытый шкафчик как на что-то само собой разумеющееся. Тогда не было ни Мурата с его мнимой посредственностью, ни Пыги с его непрекращающимися попытками доминирования.

Мгновение он со вселенским спокойствием смотрел на то, как эта треклятая дверца открывалась и закрывалась от его указательного пальца. Со стороны выглядело, словно он о чем-то глубоко задумался. Затем по всему коридору раздался страшный грохот, звук рвущейся бумаги и разбросанных карандашей, глухой хруст поломанных вещей. Кирилл рывком выгреб учебники, тетради, листы распечаток, всю канцелярию, обувь и запасную рубашку, чтобы начать в слепой ярости топтать, пинать, ломать. Он безжалостно корежил дверцу под множеством ошарашенных глаз, обращенных в его сторону.

В учительской его ждала воспитательная беседа (классрук сказала, что понимает, как ему тяжело вести за собой весь класс, но важно научиться себя сдерживать), а дома мама принялась гневно кричать на него. Кричать и пить успокоительное. Кричать и пить, кричать и пить, пока Кирилл не уложил ее, слабую и ломкую, на диван.

На следующий день история повторилась: несчастный шкафчик вновь вскрыли, но аккуратно, без разгрома и порчи (уже нового) замка. Внутри лежал банан, аскорбинки в обертке и записка с унизительным: «Тренируй нервы и горло». Кирилл вздернул бровь и последовал совету. Съел аскорбинку тут же, а банан в классе. Он жевал и проглатывал с особенной агрессией, таращась на Илью всю перемену.

С того раза дня не проходило, чтобы Кирилл не наблюдал у себя какую-нибудь находку. По большей части неприятную: в начале были глупые записки, написанные коряво и с ошибками (Кирилл рвал их без раздумий), после этого некто решил превратить его шкафчик в мусорку и принялся подбрасывать внутрь упаковки от сэндвича с крошками внутри, фантики от конфет и шоколадок, пустые пачки от сигарет, выпитые баночки колы. Кирилл никак не реагировал, молча выкидывал все в мусорку.

Затем этот кто-то неожиданно поменял тактику. Однажды вечером Кирилл нашел в своем рюкзаке стеклянную баночку детского питания. Нежное лицо младенца улыбалось ему с этикетки, соседствуя с тремя розовыми персиками. Кирилл долго и протяжно смеялся в подушку, наконец поняв, что к чему. Для подтверждения его догадки неработающий спортзал виделся неплохим решением. Илья отрабатывал все заваленные контрольные: мыл лавки, маты и мячи от строительной пыли. А Кирилл вызвался за ним проследить.

В подсобке, среди кучи хлама Илья долго смотрел ему в лицо… прежде чем предложил закурить. Голова начала кружиться уже спустя четыре затяжки: две неудачные и две глубокие, сухие. Что конкретно ему подсунули, Кирилл не знал и не особо интересовался. Его плющило и распирало от смеха, он никогда еще не чувствовал таких легкости и счастья, словно все сознательные годы волочил за собой горные хребты и теперь, наконец, его плечи свободны. Травка смягчила вытянутое хмурое лицо Ильи. Для конченного недоумка он выглядел в какой-то степени очаровательно.

– Здесь все схвачено. Никто не зайдет.

Кирилл даже укуренным понимал, что это не просто треп. Илья ставил перед фактом: ни в спортзале, ни поблизости нет ни одной живой души кроме них. Сердце билось мелко и быстро, прямо как у тех антилоп в классе.

Момент истины, ради которого и затеялся весь этот цирк, нагрянул с той же быстротой, с какой у Пыги сорвало крышу. Зажатый между стенкой и полкой с мячами, Кирилл ликовал и злорадствовал. Илья больше не представлял опасности, и Кирилл в любой момент мог оттолкнуть его со словами:

«Было бы неплохо растрепать всей школе, ох, нет, всему городу, что Пыга, самый отпетый и беспринципный на районе, на самом деле – латентный педик. Уверяю, все они будут в восторге от столь пикантных подробностей твоей жизни. Прекрасная идея, я считаю! Ох, Илья, нехорошо обманывать своих друзей, знаешь?»

Илья, словно услышав эти мысли, схватил его за руку, сжал пальцами намертво, как капканом. Кирилл заметил, что ногти тот подстриг до самого мяса.

* * *

Следующая встреча в спортзале тоже обещала пройти лихо, и курево в этот раз было какое-то дикое, накрывало по-страшному. Илья выправлял из брюк рубашку и говорил, как сильно все это ненавидит.

Кирилл еще раз глубоко затянулся и запрокинул голову. Его рука опустилась на шею Ильи и надавила.

– Хороший мальчик. – Он прошептал это сиплым шепотом сквозь молочную дымку, на пике триумфа.

Тогда же за спиной упало что-то и покатилось. Илья крупно вздрогнул и клацнул зубами. Кирилл сдавленно вскрикнул, повернулся лицом к закрытой двери.

И обнаружил там щель, сквозь которую на них смотрели глаза, полные истеричного ужаса. Мурат поднял тубус с пола и побежал. Кирилл слышал в его испуганных шагах свой конец.

* * *

Клуб, в котором на днях отгремел выпускной, когда-то тоже был спортзалом. Либо все это наказание свыше, либо чей-то отвратительный пранк, не иначе. «Ничего особенного не произошло. Если подозрения подтвердятся, я все решу. Мне нужно уехать отсюда, никто мне не помешает». На первом этаже в гостиной мама выключает телевизор. Сейчас она пойдет на кухню, нальет стакан воды и выпьет снотворное.

Илья сплевывает на руку и расстегивает ширинку.

Ва-банк

Он стоял здесь в начале месяца с дорожной сумкой через плечо, ругался и плевался на всех и вся, но больше всего на родителей. Сейчас злость на родителей сменяет целый букет неоднозначных эмоций, начиная с панического страха, заканчивая растерянностью. Тень от остановки нисколько не смягчает жару. Денис варится в собственном соку. И что теперь делать?

Это относится даже не к Кириллу, который назначил встречу здесь и уже опаздывал, а целиком и полностью к Мурату. Прекращай, сказал он. Просто уйди, сказал он.

Прошлой ночью было холодно. Денис почти не спал. Славка сбоку громко храпел, а Мурат не подавал признаков жизни за могучей спиной Толика. Так хотелось отмотать время назад, не послушаться, не уйти никуда, остаться в палатке и… что потом? Оправдаться? Извиниться? Или, может, снова потянуться к губам и получить за это в лицо? Он уже поторопился, уже выставил себя невообразимым идиотом. Приближаться к Мурату маленькими шажочками сквозь тернии, чтобы в итоге спустить все то немногое в унитаз. Профит. Котов сейчас определенно чувствует себя в разы хуже.

Но может ли сам Денис быть уверенным, что действительно такой? Если нет, то все дальнейшее до смешного просто: не знаешь – не суйся.

Он трет губы тыльной стороной ладони, вспоминая, как пылко он целовался с Муратом. Это не та легкая демо-версия, как с Юлей, а что-то… взаимное в истинном значении этого слова. Что-то, что Денису теперь не светит. «Конечно, почему бы не подумать о своих эгоистичных хотелках, когда есть проблемы поважнее».

К остановке, подняв рыжую пыль, подъезжает рейсовый автобус. На стекле – табличка с маршрутом до города. Водитель, отпив кофе из непроливайки, выжидающе глядит на Дениса. Тот на остановке один и никуда пока не…

– Хей! Прости, что заставил ждать!

…едет. Кирилл поправляет лямку рюкзака, забегая в открытую дверцу.

– Не стой столбом. Залазь.

– Куда мы?

Они садятся в самый конец. Кирилл выглядит воодушевленным, и это настораживает. Денис повторяет вопрос.

– В ТЦ. Одежды бы купить. А то в столице все это, – показывает на свою полосатую рубашку и широкие шорты, – уже не прокатит.

Почему Кирилл решил позвать его, ведь очевидно, что друзей у него до кучи… Зачем весь этот аттракцион помпезного дружелюбия?

Автобус трогается. Пегов, как ни в чем не бывало, рассказывает, как ждет своего отъезда в Москву и не перестает считать дни. За стеклом дома уступают место желто-зеленому полю и неровным вершинам подлеска.

– Папа уже нашел мне квартиру. Он, как и я, против всех этих общаг, общих душевых, ну знаешь, да? Я рад, что он понимает, что мне нужен комфорт, чтобы хорошо учиться.

– Балдеж. – Денис грустно вздыхает. – А у меня отец вечно на работе. Мама, когда отдых планирует, всегда под него подстраивается. Осенью хотят в горы, а мне не нравятся походы, не нравится сырость в лесу, жара не нравится тоже, не нравится…

– Все? Не нравится все? – Кирилл хохочет по-доброму, совсем как взаправду. – Тебе совсем не угодишь.

Он, оказывается, тот еще любитель пошопиться: не устает ходить от примерочной до примерочной. Денис любезно держит многочисленные вешалки, отчего у него ломит спину, тащится где-то сзади, потому что у Кирилла широкий шаг.

На рынке пахнет уличной едой, шкворчащим маслом и чем-то солено-сладким. Кирилл покупает им обоим по острому шашлыку на шпажке. Свой он откусывает лишь пару раз и выбрасывает, мол, много лука и невкусно. Рядом пробегают звонкие дети в школьной форме, возможно с какой-то секции, возможно с фестиваля. Они останавливаются около фургончика с мягкими игрушками. Кто-то берется стрелять. Денис с тоской думает, что, не закончись вчера все так глупо, может быть, когда-нибудь получилось бы погулять здесь не с Кириллом, а с Муратом. В этого белого зайца с розовым бантом Денис бы точно попал, даже не с третьей попытки, а с первой. Мурату эта игрушка не нужна, он бы точно отдал ее сестре. Интересно, как там Милана? Денис давно ее не видел.

Кирилл необоснованно сильно раздражается, когда не может найти пустую лавочку среди кучи занятых. Денис уже смирился с тем, что настоящий Пегов невообразимо далек от образа милой пуськи, и больше ему не верит. Чего уж говорить, он перестал ему доверять еще на выпускном. Их ложное братание нервирует, потому что правила изначально устанавливал не Денис. Но сегодня все обещает измениться в его пользу.

Когда они, наконец, находят пустое место, Кирилл с интересом спрашивает:

– Ну, давай, рассказывай, как тебе наш выпускной? Хорошо повеселился?

Денис чувствует, как быстро бьется сердце.

– Все тип-топ, организация отличная. Оттянулся как следует в свой день рождения. Спасибо, что пригласил.

Кирилл горделиво сияет.

– О, знаешь, организацией управляли я и мой одноклассник. Как хорошо, что ты не скучал. Этот выпускной запомнится на всю жизнь, скажи же?

Еще бы, думает Денис, тебе так точно. Ни Мурат, ни он сам никогда этого не забудут.

«У кое-кого, видать, действительно большой, раз ты так оттаял ко мне».

– Кстати, я тут слышал, – длинные пальцы как паучьи лапы цепляются за плечо, – ты, оказывается, с Юлькой танцевал? И как оно?

Денис пожимает плечами. Как, как? Приятно, как еще?

– Ой, да не ври! Целовались же, да?

– Чего? Какая разница, целовались мы или нет?

– Многие ребята задаются вопросом, встречаетесь ли вы.

Денис направляет на Кирилла прямой как копье взгляд.

– А что насчет тебя? – спрашивается само собой. На дне зрачков прячется вопрос иного рода. – Ты хорошо… повеселился?

– Само собой. – У Кирилла дрожит кадык.

Денис едва заметно приподнимает уголки губ. Он сейчас задает вектор разговора, в этом нет сомнений.

– Я со многими заобщался там. У вас много клевых ребят. Но один урод толкнул меня в толпе. Такой в черном весь типчик. Низкий. – Кирилл и бровью не ведет. – Короче, неприятно было.

– Люди разные бывают. Есть тут и такие, да. Зато будешь знать, с кем лучше не связываться.

Этот разговор очень похож на вытравливание зверя из норы.

Впереди, у фонтана, толпится народ. Легкий ветерок доносит мелкие капли и запах жареной картошки с рынка. Денис сточил шашлык на раз-два и сейчас не против налечь на что-нибудь еще. Кирилл отказывается, когда он предлагает купить перекус и ему тоже.

Тот молча пьет минералку. Вокруг носятся дети и подростки с шариками, наполненными гелием, с флажками, с разноцветными лентами и бумажными цветами. В их глазах играет лето и беззаботность. У Кирилла в глазах играет нехороший отрешенный огонек.

– Слушай, ты, – Денис придает своему голосу легкую беспечность, – всегда так скромно питаешься?

– Что? – Кирилл закрывает бутылку и убирает в пакет с вещами.

– Или это диета? Хотя если бы я был таким отпадным красавчиком, я бы тоже за фигурой следил.

Тот улыбается в ладонь. Денис совсем не такой реакции ожидал.

– Спасибо за комплимент. Я тут вспомнил, – от его улыбки обещает вспыхнуть диатез, настолько она сахарная, – говорят, тебе на выпуске плохо стало? Сейчас же все в порядке?

Денис в подозрении кивает. Два дня прошло, конечно он в порядке.

– Многие видели, – с каждым произнесенным Кириллом словом в голове Дениса все четче начинают петь сверчки, – как Котов нес тебя на спине. Твое имя теперь у всех на слуху, ты в курсе?

Весь путь обратно они молчат. Кирилл пошел ва-банк, рискнул и победил. Денис смотрит в автобусное окно, ощущая себя последним неудачником. К чему все это было, а? Решил поиграть в тупые шпионские игры? Кирилл, будто соглашаясь с его мыслями, тихо смеется в стороне. Он смотрит в экран айфона, печатая что-то в мессенджере.

На остановке Денис спешит уйти, не попрощавшись, но Кирилл, будто в насмешку, догоняет его, мол, все равно по пути. На развилке он ловит его взгляд на себе и спрашивает:

– Скажи, а Мурат ничего не говорил тебе про меня?

– А ему есть что рассказать? – Денис больше не скрывает накопившегося презрения. – Например, откуда у него синяк на скуле?

Кирилл хмыкает в ответ, затем разворачивается на пятках в сторону своей улицы.

* * *

Денис падает на неприбранную кровать и смачно бьет себя по лбу ладонью. Нет ни малейшего понятия, как все разрулить: сам он еще не разобрался в себе, но Мурат уже отшил его; эта тайна в туалете, свидетелем которой он стал, волнует его так же сильно, как и Кирилл, с которым закрутилась какая-то сомнительная игра. До конца каникул еще далеко, но вся эта мутная история может тянуться вязкой нитью до самого победного, и, даже уехав отсюда, Денис так ни в чем и не разберется. Кирилл уже сделал ответный шаг, и кто знает, на что он способен? Денис прекрасно понимает, какую угрозу для него представляет, но отступить – значит оставить Мурата на произвол судьбы.

Дела в доме встают. Денису следует прополоть грядки и снять сухие вещи с веревки, пока бабушки нет дома. Он планирует весь день валяться в кровати без душа и даже еды, но тут Катя заявляется к нему в желтых резиновых перчатках. Наверное, мыла ванну.

– Телефон звонит! Ответь, не видишь, я занята? И господи! Сегодня же убери свой бардак!

Пружинистый провод обвивает руку, когда Денис спускается спиной по стене. На том конце внезапно оказывается отец. Звонки от него за всю жизнь можно пересчитать по пальцам.

– Сын. – По одному только обращению ясно, что дело серьезное. – Ты как?

– Хорошо. – Тот прижимает колени к груди. – Пап, что-то случилось? Мне обычно мама звонит.

Отец отвечает без тени эмоций:

– Она сейчас в больнице. Поскользнулась в ванной и сломала запястье.

Денис таращится на собственную руку, где среди тонких шнуров-браслетов путается ниточка красной пряжи. Мама завязала ее, когда он уезжал из дома. Чтоб рука не болела.

– Она в порядке? Что говорят врачи?

– Будет ходить с гипсом месяц. Все не настолько плохо. Не переживай. Я взял отпуск за свой счет.

– Хорошо. – Несмотря на убедительный тон отца, несчастье с мамой видится серьезным. Денис мысленно корит себя за то, что не уделял ей должного внимания, часто ругался на почве учебы. Перелом запястья будто ответ свыше на все его косяки. – Передашь ей привет от меня? Скажи, что скучаю.

– Скажу. – Отец почему-то тяжело вздыхает. – И еще. Сын, если она позвонит тебе в ближайшее время, не пугайся, ладно? Ни о чем ее не спрашивай.

– А чего мне пугаться?

– Просто сделай, как я сказал. Все, отключаюсь. Веди себя хорошо.

– Пока. – Денис, полный растерянности, вешает трубку.

* * *

Славу он находит на стадионе. Тот тренируется с Сашкой и поначалу не может понять, зачем Денис пришел сюда с гитарой. Уроки на несколько дней отменяются, говорит он, завтра первая игра с городской командой, и продуть категорически нельзя.

Толик – единственная надежда на сегодня – тоже занят делами и просит заглянуть в другой раз. Из будки надрывает глотку его пес Кыча.

Когда Денис спускается вниз по дороге, лай слышится еще неистовее. Калитка Смирновых с железным лязгом открывается. Мурат выходит наружу, намереваясь идти той же стороной, что и Денис, но, заметив его издалека, круто разворачивается и прибавляет шага. Дом Котова в другой стороне, он намеренно делает крюк.

Вот почему Толик так суетливо выпроваживал Дениса за дверь! Вот какие дела у него были! Да, никто не имеет права упрекать его за это, но можно было не скрытничать!

Денис, подгоняемый обидой, бежит за ним. В его груди бушует жар поленницы.

– Не игнорируй меня! Если я больной на всю голову, так и обзови! Или тебе слабо?

– Иди, куда шел.

Денис упрямо качает головой.

– Обзывать еще тебя.

– Я к тебе шел, Мурат. Поговори со мной, не отмалчивайся!

Они останавливаются у пешеходного перехода. На противоположной стороне дурачатся местные подростки, только по этой причине Мурат поворачивается к Денису всем корпусом. Посторонний смех его нервирует.

– Я ничем тебе не обязан. И никогда не был. – Глупое упрямство слышится в его тихом голосе. Глупое, потому что взгляд, который он отводит в сторону, говорит совсем о другом.

У Дениса на щеках как пружины дрожат желваки. Еще можно все спасти, если действовать быстро и перекрыть все пути отхода.

– Конечно не обязан. Ты же вчера целовался со мной не по своей воле.

На несколько мгновений Мурат позволяет себе замешкаться, затем раздраженно шипит:

– Еще громче об этом покричи, идиот!

Денис безжалостно ставит перед фактом:

– Я – не Кирилл Пегов. Я – это я. Хватит грести всех под одну гребенку!

– Верно. – Мурат паскудно хохочет. – Ты пришлый, что сует свой нос куда не надо. Нахватался всякой херни по углам и думаешь, что все понимаешь. Как вша ко мне цепляешься.

– А ты лгун. Ты сам сказал, что не будешь обзывать меня.

– Денис, – от того, как Мурат произносит это имя, щеки Дениса розовеют от смущения, – ты проблема для меня. Ты все усложняешь.

Светофор вспыхивает зеленым. Подростки бегут по зебре. Мурат опускает голову и шагает им навстречу. Денис не двигается с места.

– Это я-то все усложняю?! – кричит он вдогонку. – Пусть так, твою мать, но я хотя бы не ссыкло, слышишь?

Слышишь?

Слышишь?

* * *

– Никак оглох на оба уха, – бабушка качает головой. Из тарелки со щами идет пар и запах специй.

– Дениска. – Катя размазывает малиновое варенье по булке. – Все в порядке?

Он молча кивает, затем приступает к ужину.

– Ты не ответил, как дела у Толика. Ты же сегодня к нему ходил?

Денис равнодушно мычит, что да, и больше ничего не говорит. Катя не сводит с него глаз, пока ест. Она грустит, ведь Денис игнорирует разговор с ней. Чересчур проницательная и участливая. Это в целом хорошо, пока ее желание помочь не превращается в горсть гвоздей для абстрактного гроба. Ужин проходит непривычно тихо и напряженно.

Мурат с самого начала дал понять, как ему трудно доверять людям, а Денис все снова похерил. Нужно извиниться перед ним за эту хуйню и больше не беспокоить. Да, решено, Денис так и сделает.

Звонок раздается следующим днем, когда дом еще толком не проснулся.

– Милый, привет. – Мама кажется уставшей, и это беспокоит. – Как ты?

– Ма? – Денис вспоминает о словах отца, но не следует им. – Девять утра воскресенья, а ты не спишь. Болит рука, да? Папа мне рассказал.

– Нет-нет. Мне прописали хорошие обезболивающие. Прости меня, я такая неуклюжая. Ты теперь переживаешь, наверное.

– Главное, что теперь все хорошо. Бабушка сказала вчера, что нужно поменять плитку в нашей ванне, раз так скользко.

– Ты сказал бабушке? Ох, не нужно было. Ты же знаешь…

– Знаю. – Денис виновато поджимает губу. Бабушка маму не жалует. – Прости.

– Я скучаю по тебе, сынок.

– Это значит, что мне можно обратно? – Он решает немного пошутить.

Но мама не реагирует на это. Она будто бы погружена глубоко в себя.

– Прости, что я создаю тебе столько проблем. Я знаю, что ты не хотел ехать. И поступать на этот факультет тоже не хотел.

– Ма…

– Я так много знаю, чего бы ты не хотел… но я так люблю тебя, сынок.

– Хэй, мам? – Она никогда еще не говорила о любви в таком контексте. – Что-то случилось помимо руки?

– Я так хочу дать тебе все, что могу. Я так виновата перед тобой. – Возникает пауза, а когда мама говорит вновь, Денис не верит своим ушам: – Можно я приеду к тебе?

– Все нормально. – Он сипит от удивления. – Я несильно страдаю здесь. Ты не должна ехать так далеко. Пусть папа позаботится о тебе, ладно?

– Не говори ему, что я звонила. Будь осторожен. Я люблю тебя. Ты самое драгоценное, что у меня есть, Денис, пожалуйста, помни это.

Она выключается, оставив после себя долгие гудки и острое чувство неоднозначности. Денис беспокоится о ней, но не сомневается, что папа поддерживает ее сейчас, раз взял отпуск. Об этом звонке он думает все утро и весь путь от дома до магазина.

Денис со всех сил настраивает себя на хорошее и, обнаружив, что у Мурата сегодня нет смены, с облегчением вздыхает. Значит, есть еще отсрочка. Среди стеллажей снует народ с корзинами в руках. В зале играет какая-то ненавязчивая музыка, шумит кондиционер.

В канцелярском отделе все еще лежат те желтые стикеры для записей. Не напиши Денис тогда тот бред, все дальнейшее не случилось бы. Мурат существовал бы заочно. Да, это было бы отличным развитием событий.

Трое парней стоят у полок с чипсами и громко разговаривают. В самом высоком Денис узнает Женю, а рядом кривляется, без сомнений, Серж. Павлуша называет последнего тупым ханжой, после чего раздраженно кидает пару пачек чипсов в тележку. Там, помимо кучи сухариков, громоздятся пять бутылок пива и копчености. Похоже, у ребят намечается веселье.

С ним здоровается только Женя. Серж дерзко разглядывает Дениса с ног до головы, словно видит впервые. Павлуша усиленно делает вид, что читает состав ржаных сухариков.

– Как жизнь, Дэн? – спрашивает Женя совершенно ровно.

– Все тип-топ. – Денис настораживается, когда слышит тихий злобный шепот Сержа: «Кто бы сомневался».

– До сих пор сушняк давит? – Женя кивает на бутылку воды в руке

– Есть такое, да. Помнится, кто-то задолжал мне косарь, а?

Павлуша смотрит на Дениса быстро и почему-то испуганно. Денис не собирается всерьез брать деньги за поцелуй с Юлей. Он сказал это шутливо, чтобы разрядить непонятную напряженность.

– Не стоит об этом. – Женя слегка отодвигает Дениса рукой подальше. – Остановимся на том, что спор ты выиграл, окей?

Его лицо приобретает опасную серьезность. Серж громко цокает.

– Мне пофиг как-то на деньги.

Женя кивает на этот ответ.

– Чего стряслось-то?

– Слушай сюда. – Серж громко хрустит пальцами. – Будет лучше, если ты без лишнего базара свалишь отсюда.

– Да, Дэн, лучше уйди. – Женя пытается звучать с легким оттенком сожаления, и это выглядит совсем неуместно, потому что Дениса не за что жалеть. – Ты пил с нами, ты вроде нормальный пацан, зачетный и все такое, но…

Серж громко вспыхивает, обращаясь к Жене:

– Гребаный стыд! Нормальный пацан? Зачетный? Не неси этот бред!

– Следи за языком.

Дениса сбивает с толку эта необоснованная желчь.

– Какого хрена происходит? Павлик! Эй! – Он надеется, что тот объяснит поведение своих дружков.

– Не лезь к нему! – Серж толкает Дениса в сторону, цепляется в предплечье мертвой хваткой. Фигура Павлуши скрывается за его фигурой.

– А ну убрал руки! – Денис всерьез паникует. Серж двигается на него тараном, вынуждая натыкаться спиной на стеллажи с товаром.

– Мой бро не спорил с тобой, понял, придурок? – Чужая слюна брызжет прямо в лицо. Внутри Дениса все содрогается от страха и непонимания.

– Закрой рот и отпусти его, блядь! – Женя агрессивно оттаскивает Сержа за шкирятник и с силой толкает в сторону. – А ты… – Он смотрит на Дениса сверху вниз и обращается тоном, не терпящим препирательств: – Сейчас же разворачиваешься и уходишь из магазина. Не создавай никому проблем.

– Каких в жопу проблем? – Денис на грани злости. Плевать, что он в меньшинстве. – Вы все накуренные, что ли?

Павлуша поднимает на него лицо и говорит то, о чем Денис все это время боялся думать:

– Нам здесь не нужен чел с пидорскими замашками, понятно?

* * *

Он молчит как партизан, когда Катя с оханьем бегает вокруг него с проспиртованной ваткой. Губу остро щипает, и в целом ощущается, что та часть лица, куда угодил кулак Сержа, онемела. На столе куча бинтов, тюбиков с мазью, обезбола, будто он здесь натурально кровью истекает. Если бы Женя не вмешался, так бы, наверное, и вышло.

– Что с тобой? – Катя все не унимается. – Я же вижу, что-то не так! Ходишь понурый целыми днями, молчишь, как воды в рот набрал. А теперь еще и драка!

Он начинает привычно отнекиваться, увиливать от вопросов, потому что… а что ему отвечать? Что Серж врезал ему, потому что повелся на вранье Пегова, что Денис гей, такой же, как Мурат? Так еще не вечер. Найдутся люди, которые и так Кате расскажут. А то, что он мрачнее тучи в последнее время, тут никакие разговоры не помогут. Катя въелась клещом – не оторвать. Денис невольно закипает от раздражения на нее. Трещина на губе лопается, и кровь набухает шариком, когда он кричит, что все, что произошло, это только его дело.

О драке в магазине он не рассказывает и ребятам. С опухшим лицом он не может петь без боли, и Слава не собирается сегодня учить его гитаре. Саша и ее команда проиграли с разницей в одно очко. Слава сидит статуей на своем компьютерном кресле и стеклянно смотрит в телефон. Толя ненавязчиво говорит, что проигрыш – не конец жизни и будет еще шанс отыграться. Воздух в комнате цепляется к телу липкой паутиной отчаяния и уныния.

Все становится еще хуже, когда мама Славы кричит с кухни, что к нему пришли. Дверь комнаты открывается, и Денис теряет себя в глазах Мурата. Тот задерживается взглядом на его синяках. Слава вскакивает с места, когда Мурат кивает в сторону коридора, чтобы поговорить наедине.

Денис устало бьет по струнам.

– Хэй? – Толик оказывается рядом на кровати. – Не нужно так злиться.

– Не злюсь я. – Звучит насупленно, оттого разоблачающе. Денис спешит соскочить: – Я давно не видел Милану. Она сейчас у тебя гостит?

– Нет. Она со своим отцом.

Значит, отец Мурата приехал, чтобы забрать дочь? Тогда насколько большая вероятность, что Мурат тоже уедет? Катя недавно рассказала, что Елена Ануровна уже долгое время лежит в больнице, и выписывать ее рано. Может ли Мурат держаться здесь за что-то, кроме пустого дома?

«Я просил не звонить мне. Сколько раз мне еще блочить твои номера?»

«Это тебя не касается. Мне не нужна твоя помощь».

– Отпусти это. – Толик возвращает его в реальность тихим голосом поддержки. – Все рано или поздно кончается. Стоит ли так сильно погружаться в свои мысли, если тебе от этого так плохо?

– Мне нужно попросить прощения. – Денис тяжело падает лицом в ладони. – Я так накосячил. Так накосячил.

– Тебе станет от этого легче? А ему станет?

– Ты не понимаешь, – судорожный выдох. – Я виноват. Это… другое.

– Другое, да. Я тоже виноват и перед ним, и перед тобой. – Толик говорит это серьезно и выдержанно. – Мурат послушал меня, когда я посоветовал ему открыться тебе. Я боялся за него, но мне не стоило вмешиваться.

Денис хочет скукожиться до размера атома под его тенью. Нарастает нехорошее предчувствие чего-то фатального.

– А передо мной в чем?

Толик молит. И в его молчании так громко слышится: «Ты – неудачное развитие событий. Ты – ошибка, которую я допустил».

– Так в чем?

– Ты не подумай ничего. Я общался с тобой достаточно, чтобы понять, что ты хороший человек, понимающий, но…

Денис резко поднимает ладонь в жесте замолчать, встает с места и никакущим выходит вон. Возможно, до Толика дошло, чье имя у всех на слуху, возможно, сам Мурат все рассказал ему – они же лучшие друзья. Так или иначе, Денис теперь зажат со всех сторон.

Лучше поцелуев

Денис роется в комнате в поисках документов и кошелька, потому что ему не плевать на все, что может произойти, если он продолжит смотреть, как все горит. От огня именно так и спасаются – бегством. В углу комнаты, между рабочим столом и стеллажом, который он только что очистил, стоит одна из важных вещей – гитара. Его подарок на день рождения. Его толчок к новой жизни. Денис готов отказаться от своих мечтаний, перечеркнуть весь путь, что он прошел под руководством ребят, – гитара не решит его проблем.

Ближе к десяти вечера Катя выключает свет во всем доме. Денис не прячет под одеяло ничего. Застилает постель, наводит подобие порядка, затем пишет записку без объяснений, извинений и прочей шелухи. «Уехал домой». Просто и по факту. Вне сомнения, сердце Кати будет разбито. Сегодня днем он обошелся с ней по-свински, надломил их мостик доверия, а завтра утром будут разрушены, возможно, единственные хорошие отношения. Терять уже нечего. И о Мурате можно уже не думать – тот плевать на него хотел.

Перед тем как выкатить велосипед за пределы калитки, Денис проверяет все еще раз: телефон в кармане, паспорт в куртке, кошелек с картами в рюкзаке, вода и портативка – там же.

План прост как пять копеек. До центра, в котором он нынче гулял с Кириллом, на велосипеде минут сорок. Там Денис купит билет и сядет на электричку. До станции, где ему придется пересесть, пройдет еще сорок минут. По Новосибу он двинет уже на педалях. Самое главное – успеть до закрытия вокзала. Родители, конечно, удивятся, но он что-нибудь придумает. Находиться здесь выше его сил. А может… не к родителям? У мамы сейчас стресс. Кто знает, как она отреагирует, когда сын заявится на порог посреди ночи. Лучше позвонить Юрке и переночевать у него. Да, решено. Уж в Новосибирске-то проблем со связью нет!

Касания ветра, как касания любящих рук. Велосипед шуршит колесами по гравийке мимо старой автобусной остановки. От одного взгляда на поле, что спит внизу, сердце начинает болеть от тоски. У выезда трасса подсвечивается рядом фонарей. Сферы белого света переливаются как магические набалдашники чародейских посохов. Денис невольно обращает внимание на все мелочи, которые ранее виделись ему обыденными. Резкий неон заправки завлекает внутрь, точно ловушка рыбы-удильщика. Надо бы проехать мимо, однако…

Колокольчик на двери тонко звякает. Это все заведомо бессмысленно, и судьба, судя по всему, считает так же, потому у кассы никого и нет. «Дениска, тебе подкинули тебе отличный шанс свалить! Слышишь?» Работает радио, шумит холодильник с минералкой и кондиционер под потолком. А Денис все стоит и ждет неизвестно чего.

Когда Мурат выходит из служебного помещения, невольно сдают нервы. Тот хлопает ресницами часто и смешно.

– Ты почему здесь?

– Я просто… – Денис осекается. Мурат не спросил что-то наподобие «Опять ты? Следишь за мной?», он в самом деле удивлен. – Ты один?

– С напарником. – Шаг вперед.

Денис на шаг отступает. Они в любом случае не одни, и настоящая глупость думать, что все получится как-то само собой.

– Понятно, – Денис кивает как дурак. Все, лавочку можно сворачивать. – Я пойду тогда.

Он стыдливо отворачивается к двери, взывая к своим последним клеткам мозга попрощаться хотя бы затылком без этой страшной тупости.

– Погоди. – Голос за спиной пригвозждает к месту. – На тебе рюкзак. И куртка. Ты что…

– Вообще-то… – Денис находит в себе смелость встретиться с ним глазами. – Извиниться хотел, если по-честному. Прости. Не хотелось бы остаться придурком в твоих глазах, перед тем как…

– Уехать? – Мурат смотрит в окно. Велосипед стоит у табло цен на топливо.

Все и без слов ясно. Котов сглатывает, отчего кадык крупно дергается. Говорит:

– Тебе до Новосиба только с пересадками. Ты на велосипеде не доедешь.

Он не спрашивает, в курсе ли Катя и бабушка, потому что понял сразу – это побег. И Мурат не останавливает его. От этого колко и неудобно. Чего греха таить, Денис на одну роковую секунду допускает мысль, что он его как-то удержит. Стоило проехать мимо, не заниматься этим чистой воды мазохизмом.

– Я знаю. – Денис зарывается пятерней в светлые волосы на затылке и не придумывает ничего лучше, чем выложить весь свой маршрут, в надежде получить хотя бы щепотку неравнодушия.

– Ясно. – Мурат сдержанно кивает и произносит обидное: – Тебе нужно успеть до закрытия вокзала, а ты торчишь здесь.

«Действительно».

Колокольчик снова серебристо звенькает. Денис возвращается на улицу, хватает велосипед так сильно, что кожаные насадки впиваются ему в ладони. Сейчас. Прямо сейчас он уберет подножку и уедет отсюда. Зачем говорить «прощай» тому, кому на тебя с высокой колокольни?

– Стой! – Мурат выскакивает вслед за ним, тяжело дыша. – Не ты ли недавно выпендривался тем, что в отличие от меня не ссыкло?

– А ты сказал, что ничем не обязан мне! – Парировать получается до жалкого обиженно. – Я больше не буду совать свой нос в каждую щель! И ты прав. Я и так уже потратил здесь кучу времени.

Мурат останавливается в нескольких шагах.

– Поэтому и решил сбежать? Ты в курсе, что ведешь себя как ребенок?

– А ты-ы-ы, – Денис набирает побольше воздуха в грудь, – как бесчувственный мудак!

Некоторое время тишина звенит между ними лопнувшей струной. На этой абсурдной ноте можно и закончить, но ни один не желает отводить глаза, ни один не спешит идти на поддавки. Должно быть, со стороны эта немая сцена выглядит по-настоящему уморительно, но Денис не ведет бровью.

– Это из-за меня?

– Ты про мое лицо или, – Денис неопределенно обводит рукой пространство заправки, – про это все?

Мурат нехорошо хмурится, мол, неужели непонятно, что все сразу?

– Да, – ответ прямой как рельсы. – Отпусти руль. Дай руку.

– Ага, разбежался.

Мурат устало закатывает глаза. Денис на это гневно фыркает. Когда Котов берет его ладонь в свою, он ожидает, что Мурат сделает это если не агрессивно, то сухо, так, словно это касание – лишь одолжение, последняя милость, вежливая и ничего не значащая. Однако тот переплетает их пальцы тихонько, опасливо, будто они здесь не отношения выясняют, а готовятся танцевать вальс.

Мурат не поднимает взгляд, смотрит под ноги, гладит кожу запястья, задевая спутавшиеся шнурки-браслеты. Никто не решается что-то сказать, как-то объясниться или оправдаться. Оба молчат. Небо тянется мягким градиентом: от зияющей черноты над головой до дымчато-голубой ленты на горизонте. Где-то недалеко слышится птичье чириканье, точно сейчас рассвет, а не половина одиннадцатого ночи. Спокойно. И так хорошо.

Да, так все и должно быть, подумал Денис. Стоять рядом друг с другом на расстоянии выдоха, держаться за руки отчаянно крепко, искриться не от злости и обиды, а от робкого волнения, неверия вперемешку с облегчением и счастьем. От любви.

Любви. Любви. Любви.

Что бы это слово ни значило, пусть это мгновение продлится еще немного, а лучше пусть никогда

никогда

не кончается.

Что бы оно ни значило… да.

Пусть даже это не взаимно и Мурат никогда не посмотрит так, как Денис смотрит на него, никогда не подумает о чем-то вне рамок дружбы. Пусть. Пусть! Сейчас у них одни мысли на двоих, сейчас их руки – прочная цепь, значит, плевать на остальное.

Денису кажется, что его вот-вот порвет на части. Мурат продолжает гладить его пальцы мягко и возмутительно неравнодушно. Ужасно.

– Это, – Денис беззлобно хмыкает, – ты меня так отговариваешь?

– Если хочешь, – Мурат дергает плечом.

В голове бьется, как птица в клетке, громкое и беспомощное «Да, хочу! Скажи мне остаться! Скажи!».

Затем Мурат добавляет в свою неоконченную мысль капельку отрезвляющей горечи:

– Проваливай на все четыре стороны.

Смешок вырывается против воли Дениса. Он улыбается ему в лицо и предлагает то, за что несколько дней назад точно бы получил в нос:

– Тогда, может, поцелуемся на прощание?

Мурат громко втягивает воздух и улыбается тоже.

– Ты в курсе, что здесь камеры? – спрашивает он заговорщическим шепотом, затем кивает головой, мол, глянь за спину, видишь?

Денис подскакивает на месте, будто ему за шиворот насыпали дробленого льда. Он наклоняется к упавшему велосипеду, но Мурат не хочет отпускать его дальше длины собственных рук.

– Забей. – Он все еще улыбается, и эта веселость совершенно не вписывается в происходящее: она нервирует, ее сложно объяснить.

– В смысле «забей»? – Денис переходит на шепот, громкий и возмущенный. – Нас видно, отпусти!

Он чувствует себя выброшенной на берег рыбой. Мурат пугает железной решимостью в глазах, еще секунда-две – распотрошит и съест. Где тот прежний Котов, что остерегался подсвеченных улиц, когда они впервые гуляли? Денис смотрит себе за спину в поисках гребаной камеры.

– Тише. – Мурат отвлекает его внимание примирительным тоном. – Прекрати туда смотреть. Какая теперь разница?

После этих слов по-честному хочется сорваться на матерщину. А какая разница? Подумаешь, весь этот импульсивный план укатить отсюда держался буквально на этой разнице, на наивной попытке больше не доставлять Котову неприятностей. А теперь оказывается, что разницы никакой. Тушите свет.

Денис издает тонкий звук разочарования, не то смех, не то хныканье. Получается, и все его нынешние проблемы, драка с Сержем, конфликты с Катей и Толиком тоже не имеют смысла? Он агрессивно дергает руки, освобождаясь, и поднимает руль, стряхивая с сиденья невидимую грязь.

Как же достало все. «Поверить не могу! И ради чего я так надрывался? Ради кого?»

– Послушай. – Мурат, очевидно, ничего не понял. Если сейчас он еще раз скажет «забей» или что-то такое, они оба точно подерутся.

На самом деле, глупо все получилось с Катей и бабушкой, и на утро Денису попадет, если он не поторопится. Так что:

– Что еще? Мне ехать надо.

– Едь.

Правда ли ему стало все равно, Денису не суждено узнать. В кармане коротко вибрирует телефон.

Уведомление «Абонент Кир звонил вам (1) раз» выскакивает на экране блокировки. Денис думает о том, что надо бы потом удалить этот контакт, как у Мурата неожиданно тоже вибрирует в кармане. Тот принимает вызов с задержкой. Ему не нравится незнакомый номер.

– Да? – Мурат ковыряет носком обуви дырку в асфальте, и лицо его не выражает ничего хорошего. – Это будет в последний раз, понял?

Звук сброса вызова.

– Нужно кое-куда заехать. Подвезешь меня?

Денис в последнюю очередь ожидает такой просьбы и в связи с тем, что все еще злится на него, помог бы тоже в последнюю очередь, однако… Со стороны уличного туалет раздается издевательский свист. Дверца отворяется, и какой-то тип в синей робе начинает что-то неразборчиво выкрикивать. Мурат резко хлопает по плечу:

– Двигайся! Я запрыгну!

Осознание того, что все это время за ними следил его напарник по работе, прибавляет ногам скорости.

Когда они летят вниз по трассе вдоль сияющих лент фонарей, Денис откидывает голову назад и громко спрашивает, что теперь будет с работой. Мурат цепляется за его плечи крепче и сквозь шум ветра отвечает, что это уже неважно.

* * *

– Здесь налево.

Велосипед выезжает на заросшую дорогу во тьму приближающихся деревьев. Пахнет речной сыростью.

– Так ты скажешь, куда я тебя везу? – Денис с трудом объезжает ямку. Вокруг не видно ни зги.

Мурат говорит, что к заброшенной барже, на встречу с Кириллом. Про то, что Пегов попросил по возможности захватить Царева с собой, он умалчивает. Очень это все непонятно и пугающе, навевает кое-какие подозрения.

– В тот день, в палатке, – начинает он. В ответ слышится вопросительное мычание. – Кирилл написал тебе, я видел.

– Да. Мы потом встретились.

Мурат спрашивает, что они делали во время прогулки, о чем говорили. Вел ли Кирилл себя странно? Нет? А может, упоминал в речи его самого? Денис растерянно шутит, что этот разговор похож на допрос, и отвечает, что разговаривали они только о скором отъезде Пегова в Москву, а после долгого шоппинга ходили по рынку и ели уличные закуски.

Он выруливает под черные кроны подлеска. Сухие веточки и мелкие шишки хрустят под колесами.

– Какие-то сомнительные у вас места для встреч. И чего его ночью-то приспичило?

Хороший вопрос. Но Мурата больше всего беспокоит тот факт, что, несмотря на недавнюю встречу, Пегову зачем-то снова нужен Царев, еще и при таких интересных обстоятельствах. Какая бы ни была причина, Денис сильно рискует, и было бы правильным не втягивать его, остановить здесь и отпустить восвояси, в его Новосиб.

Строения заброшенного баржевого завода кренятся в сторону зыбкого обрыва. Большое судно, давно уже не используемое, прибито к ржавой пристани. Оно образует на реке некий черный участок, куда в прошлом отчаянные школьники ныряли на спор, пока однажды один из детей не утонул. Глубина там нешуточная, и достать дна с такого прыжка не всегда удается, а если и получается, низ и верх в яме теряются.

Ржавые ворота со сломанной цепью огораживают щетинистое здание с разбитыми окнами, с безмолвно кричащей дверной пастью. Листы шифера на крыше облуплены, заросшие мхом. Где-то поверх настила торчат частые осколки, как вздыбленная шерсть побитого зверя. Мурат знает, что внутри дико и грязно, кругом окурки, куча стекла и отсыревшего хлама. Это место – настоящая берлога для таких, как…

«Пыга?» – Сердце бьется мелко и быстро в нарастающем страхе.

Точно он. У стены с красным глазком сигареты между пальцев. Вокруг темень, но его низкую фигуру с опущенными плечами ни с кем не спутаешь. Рядом с ним о крыльцо всем своим карикатурно высоким ростом опирается Кирилл.

– Какое облегчение, что вас двое, – говорит он, привычно начиная с прелюдий. – Неважно выглядишь, Дэн.

Мурат чувствует угрозу подкоркой. Их сюда не просто так позвали, уж точно. Он делает шаг вперед, чтобы Кирилл переключил свое внимание с Дениса на него.

– Мы здесь, чтобы поговорить о нем?

Кирилл качает головой.

– Не только о нем. Обо всех нас.

Что за очная ставка? Красный глазок вспыхивает в последний раз, и Пыга топчет окурок ботинком. Слышно, как Денис громко сдувает прядь со своего лба.

– У нас с тобой договор был. – Пыга говорит низко и обманчиво равнодушно.

В его светлых глазах есть что-то разбитое и усталое. Свою кличку он получил как раз поэтому. Мурат давно не пересекался с ним вот так, лоб в лоб, но никогда не забывал, что Лапыгин – конченый на всю голову.

– И я его не нарушил.

Кирилл усмехается визгливо, не прикрыв рот.

– Это! – Он резко направляет палец на Дениса. – Это ты называешь «не нарушил»? Он в курсе всего.

Мурат разворачивается. Денис машинально тянется к нему, сжимая пальцы на локте. Да, он тогда подслушал их в туалете, но едва ли он понял, о чем шла речь.

– Надо же. – Мурат решается на блеф. Где Денис успел налажать, он выяснит позже. – Я пришел сюда, чтобы обсудить, как у вас яйца от каждого шороха поджимаются? Если на повестке дня нет больше ничего, кроме этого бреда, то желаю приятного вояжа…

– Закройся. – Тон Пыги предостерегающий. – Вы никуда не уйдете, пока я не разберусь во всем. Эй, ты, – Денис теряется от такого пренебрежения, – рассказывай давай.

– Слушайте, я вообще не при делах, понятно? – Его ответ звучит правдиво возмущенно. Он дергает Мурата за толстовку. – Ты куда меня привел? Это кто еще?

Мурат невольно проникается к нему уважением. Денис уверенно играет, и на короткое мгновение есть надежда, что на его притворстве можно выехать, однако Кирилл, будучи лицемером поискушеннее, мгновенно перекрывает лазейку.

– Такой в черном весь, – произносит он медленно, обращаясь не к Мурату. – Типчик. Низкий.

Что бы он ни имел в виду, Денис мгновенно это улавливает. Сжимает челюсти плотно, и Мурату в ту короткую секунду стоило бы позаботиться о том, чтобы они оставались сжатыми до победного, потому что…

– Я-ничего-не-видел, – сквозь зубы, с дрожащим от волнения кадыком, с той финальной злостью, с которой обычно ставят точку в разговоре.

У Мурата по спине течет холодный пот.

Пыга не церемонится, в таких ситуациях он не тянет как Кирилл. Спрашивает в лоб, быстро и остро:

– Что не видел?

Денис распахивает глаза и пятится назад. А потом Мурат не успевает: ни помочь замять оговорку, ни защитить, ни защититься самому. Пыга больно отталкивает его в сторону.

Денис успевает только открыть рот.

– У тебя должок еще с выпускного, – слышит тот, перед тем как сильные руки хватают его за грудки и волочат по земле.

Мурат кричит в ответ на крик Дениса. Дергается на помощь, но Кирилл хватает его грубо за капюшон и толкает в противоположную сторону. Мурат видит, как в темноте громко падает велосипед, как чья-то ноги запинаются о колесо, как мешанина из ног-рук, сиплых матов («Ты, блядь, психованный! Отвали от меня!») и болезненных стонов исчезает за углом склада.

– Вы долбанулись! – вторит Мурат, силясь извернуться. Он чувствует спиной, как загнанно Кирилл дышит, его грудь ходит ходуном. – Скажи ему прекратить! Скажи!

– Мы договаривались! – Речь Пегова въедается в уши ядом крикливой обиды. – Ты обещал мне, забыл?!

Где-то там в темноте голос Дениса громко подскакивает и дрожит.

– Хватит! Прекрати!

«Он же убьет его. Господи, что я наделал, что я наделал».

Мурат умудряется вцепиться Кириллу в волосы. Тот шипит, ослабляет хватку, но не бдительность. В момент, когда почти получается вырваться, Кирилл ставит подножку, и Мурат падает на спину.

– Я хочу уехать! Я должен уехать! – Пегов наваливается на него всем весом, сжимает запястья с паучьей проворностью. – Ты почти все испортил! Как много ты ему растрепал, а? Как много?

– Вы оба психи. Ты сам во всем виноват! Ты мог тогда поговорить со мной! Всего лишь поговорить!

– Чтобы ты осудил меня? Чтобы рассказал всем?

– Я бы никогда этого не сделал! Но ты выбрал трусливо меня избегать! Подставлять исподтишка! Портить мне жизнь!

Со стороны угла склада, куда Лапыгин уволок Дениса, теперь стоит нехорошая тишина. Один бог знает, что за ней прячется.

– Нет-нет-нет. Ты сам! Сам! Са-а-ам! – Челюсть Кирилла двигается словно в припадке, словно еще чуть-чуть, и он прикусит себе язык. – Ты мог позвать с-своего дружка-волейболиста на помощь! Но ты принимал побои как сраный м-мученик! Ой, какой я бедный и несчастный. – Его голос меняется на писклявую пародию, а глаза блестят неадекватным блеском. – Какой з-забитый! Жертва слухов и обстоятельств. Никто не подумает на меня, п-правда же? На это ты рассчитывал, когда Илья слег в больницу? На это? Отвечай!

Громко разбивается стекло. Кусты шиповника, что вьются у обрыва, жалостливо хрустят. Мурат отвечает:

– Кирилл. Посмотри на себя. Ты невообразимая мерзость.

Лицо Пегова замирает, превратившись в холодный воск.

– Неправда. Я ведь… – Нижняя губа Кирилла дрожит. – Я ведь тогда поменяться хотел. Для тебя.

Мурат впервые видит его таким: без скорлупы, переломанным и жалким. Сейчас ничего не стоит раздавить его, как противное насекомое. Но он пользуется этой эмоциональной паузой не чтобы освободиться и выбить из Кирилла все дерьмо, а чтобы освободиться и вспомнить, почему он здесь и где сейчас Денис.

Когда истошный крик доносится до их ушей, Кирилл мгновенно срывается с места:

– Илья?

Мурат мчится вперед, к обрыву, запинается об упавший велосипед и раздирает руки в кровь. Пыга смотрит на него с неподдельным шоком в глазах. Кирилл первый понимает, в чем дело.

С обрыва вниз с опасным шуршащим звуком катится мелкий щебень. Вода в яме переливается черным мазутом.

– Твою мать, Илья!

– Какого… хрена ты творишь?

– …ты куда?

– …ты что пл…вать не умеешь!

– И Царев не умеет!

он

он

&&#@^%

– Он ут…нул?

– …он оступился.

– Я не толкал его!

…ступ…ся

не…толк…л

не толкал

– Толкал!

– ТОЛКАЛ!

– ТЫТОЛКНУЛЕГО!

– Закройсвойрот!

– Кир, стой!

– Котов.

– …ша…гай.

– Спускайся сам.

– Котов.

– …туда?

– Кир там и…

– Не навернись.

– Котов!

&*#$@@^?!

– Котов!

#^&*$@!!!

– Котов!

Щека горит огнем от пощечины. Пока он моргает, Лапыгин бьет еще раз.

– Ты вообще меня слышишь? Соображай давай!

Кирилл держит кашляющего Дениса поперек живота. Они оба мокрые и крупно трясутся от холода. Мурат трясется от нервного срыва. Пыга раздраженно обзывает Кирилла «благородным долбоебом», тот отвечает крепкой скачущей матершиной. Мурат не прислушивается к их перебранке. Он смотрит на Дениса и хочет умереть от стыда прямо сейчас. Того громко рвет в траву. Кирилл брезгливо его встряхивает.

Когда Денис забирается на спину, Мурату тоже становится зябко и мокро. Царев стучит зубами, держится руками и ногами со всех сил, и, если бы не контекст, Мурат подумал бы, что он хочет его удавить.

Те двое остаются на барже, наверное выяснять отношения. Плевать на них, пусть теперь выкручиваются как могут. Больше никаких контактов с Пеговым, никаких попыток что-то склеить! Мурат знает, что будет благодарен ему за спасение Царева, и это единственное, связанное с ним, он готов пронести через всю жизнь горьким «спасибо». Денис влажно кашляет и говорит, что в желудке будто мальки плавают.

– Это не мальки. – Мурат опускает его на землю и убирает прилипшие волосы с его лица. – Тебя сейчас снова вырвет.

* * *

В ванне Денис стоит кое-как, его колотит, и голова прячется в плечи, покрытые пупырышками мурашек. Мурат помогает ему освободиться от верха.

– Подожди. Сейчас я… сейчас. – Он суетливо отшвыривает шторку душа и выворачивает кран горячей воды на полную мощность.

– Стой! – Царев внезапно всхлипывает и отшатывается, врезавшись в ребро стиральной машины. – Выруби. Вы-вы… выруби.

Белый пар оседает на зеркале пленкой. Денис забивается в угол, слезы текут по его щекам неровными дорожками.

Мурат остается с ним на чердаке из-за страха и соображений безопасности. Но что ему сказать, как его успокоить и как успокоиться самому, придумать не может. Может только посмотреть в аптечке успокоительное, но поможет ли? Не станет ли Денису хуже? А может, поискать ему пакетик подышать? Какие таблетки тут вообще нужны? Денис говорил, что ходит к врачу, значит, ему прописаны препараты. Он носит их с собой? Может, они в карманах его одежды, которая сейчас сушится? Надо быстро спуститься и проверить.

– Не уходи. – Денис отворачивается к стенке, закрыв лицо ладонями. – Я т-так мерзну.

Когда мама мучается одышкой, Мурат всегда обнимает ее, гладит по голове, чтобы она не переживала эти боли в одиночку. Он аккуратно ложится рядом, накрывает их обоих одеялом. Мурат умеет успокаивать касаниями, но уместно ли дотронуться до Дениса сейчас?

– Т-ш-ш. – Он не слышит себя. Слова идут по наитию. – Все в порядке. Я здесь.

Денис прижимает колени к груди. Его спина крупно дрожит.

– Все будет хорошо. Скоро все пройдет.

Что еще у него есть, кроме слов? То, что случилось на барже, только его вина. Денис хотел уехать, а Мурат не хотел отпускать по своим эгоистическим соображениям. Даже сейчас он сомневается, почему находится рядом – потому что проникся или потому что хочет почувствовать напоследок, что кому-то нужен. Мурат дотрагивается украдкой, гладит несмело: чужое плечо под его пальцами горит. Затем прижимается сам, угловато, со страхом ошибиться.

– Денис, – зовет.

Тот слабо булькает что-то в ладони.

– Послушай меня. Тебе нужно убрать руки. Ты задохнешься.

Денис не спешит отвечать: то ли не хочет светить зареванным лицом, то ли верит, что, зажимая себе рот, облегчит припадок. Мурат мягко убирает его запястье в сторону.

– Вдохни глубоко.

Плечо поднимается, слышится свистящий звук втягиваемого воздуха.

– Теперь медленно выдохни.

Денис тяжело обмякает в его руках. Ноги расслабляются, как и все тело, и коленки больше не упираются грудь. Мурат попросит сделать так еще раз.

И еще.

И еще.

Он контролирует каждый его дыхательный акт, запрещает себе торопиться и паниковать, держит на уме, что, если ничего не получится, поможет только номер скорой.

– Ты молодец. – Мурат улыбается ему в макушку. – Хорошо справляешься. Давай вместе на раз-два…

* * *

Ночь тянется бесконечно в отрывочном сне и беспокойных постанываниях. Денис видит под веками что-то, что снова заставляет его дрожать и тянуться лицом к коленям. Мурат два раза будит его, просит прекратить закрывать рот ладонью, а на третий раз привстает с твердой уверенностью повернуть Дениса к себе лицом. Тот не сразу перекидывает руку ему через бок. Мурат тоже чувствует себя неловко в такой тесноте, но время ли сейчас думать о подобном? Сейчас главное – пережить эту ночь.

Ближе к шести утра Денис окончательно успокаивается, дышит тихо и через нос. А спустя еще час Мурат просыпается от острого ощущения, что его разглядывают. Чердачное окошко пудрится рассветным сиянием, сквозь белые тюли украдкой крадется солнце. Денис чешет нос указательным пальцем и тихонько шмыгает.

– Спи. – Мурат просовывает руку себе под подушку. – Еще рано.

Денис беспомощно угукает и закрывает глаза. Лежит безмолвно минуту, затем убито говорит:

– Не могу. В мыслях тарабарщина какая-то.

Мурат думает о том, чем спасалась мама в такие моменты.

– На кухне есть зеленый чай. Заварить тебе?

– Нет. Я его ненавижу.

– Я тоже.

Денис цепляется зрачками в зрачки цепко, как рыболовным крючком.

– Так ты специально меня им поил? Тогда.

Мурат вспоминает, с каким раздражением в тот раз давал ему кружку, как через силу заставлял себя сидеть за одним с ним столом, и усмехается собственной дурости.

– Да, – кивает он и сразу же получает шлепок по сушке.

– Ну ты и жук!

И не поспоришь. В тот день на кухне из всех троих Милана была единственной искренней и доброжелательной. Прислушайся Мурат к ее ощущениям еще тогда, кто знает, куда бы повернула история.

У Дениса от широкой улыбки треснула губа посередине: он слизывает кровь, не высовывая языка. Его рот на фоне синяков краснеет обкусанно и воспалено. Он ловит Мурата на разглядывании, и крохотный уголек веселости в его глазах сразу же гаснет, сменяясь серой грустью.

– Одни неприятности от меня. Даже сбежать по-человечески не смог.

– Не приведи я тебя к Пегову, у тебя бы получилось. Прости меня.

Мурату страшно, Денис сейчас начнет подтрунивать, скажет что-то по типу «Ты? Извинился? Завтра точно будет ливень», но тот в ответ в удивлении покачает головой, мол, нет-нет, ты чего, не извиняйся. Мурат воображает, что если бы в какой-нибудь альтернативной реальности они танцевали вальс, то Денис смотрел бы только вниз и беспокоился, не наступил ли он на ногу. Нет? А сейчас не наступил? Точно?

– Чему ты радуешься? – спрашивает он. Мурат и не замечает, что улыбается этим дурацким мыслям. – Тому, что я никуда не делся?

– Возможно.

Смущенная улыбка округляет чужие щеки, но ненадолго. Денис на несколько мгновений смешно замирает с открытым ртом.

– Вот че-е-ерт, – разочарованно и громко. – Меня же бабуля убьет за велик. Я точно помню, что сломал спицу и погнул руль, когда…

Пауза.

Мурат знает, почему он замолчал. В ванной он собственными глазами видел, какие синяки Пыга оставил на его теле. Скорее всего, Денис стыдится их. Сколько бы он не ворочался за ночь, ни разу не давал повода думать, что ему плохо от чего-то кроме собственной фобии.

– Лапыгин тебя столкнул? – Мурат не спрашивает про саму драку.

Денис отрицательно мычит.

– В конце… мы говорили. Мне хотелось, чтобы все поскорее закончилось, потому я начал активно языком чесать. Я не знал, что сзади обрыв. Пыга, он… сделал что-то резкое. Я испугался, отошел на пару шагов. Вот только земли там уже не было. – Он со свистом выдыхает сквозь сомкнутые губы. – Меня отрубило сразу. Очнулся, когда рвать начало.

Удивительно, но он не задается вопросом, почему так получилось, в какую сомнительную авантюру его втянули и почему Пыга на нем сорвался.

Мурат спрашивает об этом в лоб.

Денис берет его руку в свою:

– Я так устал от всего этого дерьма, так устал…

Его история начинается с того неприятного случая в туалете: он рассказывает про то, как драпанул оттуда на первой космической; как ему было стыдно, когда Мурат увидел его; про то, как среди мусорных баков заметил их – Кирилла с Лапыгиным – и сначала не поверил. Продолжилось все тем, что Кирилл назначил встречу, на которой Денис решил сыграть в агента. То, что он опростоволосился по-крупному, он понял, когда напоролся на ненависть со стороны знакомых, с которыми на днях пил из одной бутылки. Про конфликт в магазине он рассказывает вскользь, но связать его синяки с этими событиями не составляет труда.

Значит, Денис в самом деле в курсе всего. Кирилл трясется от страха не без причины, и сейчас ему ничего не мешает сдать ту диктофонную запись в полицейский участок. Но по какой-то причине это уже не вгоняет в панику так, как раньше.

– Поэтому ты решил уехать?

Кивок.

– Мне еще совсем хреново стало, когда Толик вчера начал толкать что-то про то, что жалеет, что свел нас…

– Свел? – Мурат аж приподнимается на локтях.

– Ну не свел, а как-то по-другому сказал, не помню. Я тогда расстроился очень.

– Не думал, что ты там будешь, если честно. – Мурат рассчитывал прийти к Славе и помириться с ним без лишних мыслей. Без лишних мыслей и лишних ушей.

– Аналогично.

Они решают немного помолчать.

Вокруг совсем светло. Птицы рассветно щебечут на ветках, жужжит шмель, стукаясь о стекло пушистым тельцем. Тюль тонкий, как молочная пенка, волнится еще не нагретым ветром. Денис без стеснения рассматривает лицо Мурата, играючи сплетает и разъединяет их пальцы. Есть в этом что-то успокаивающее.

– Как ты? Тебе что-то снилось?

Денис отвечает одними губами:

– Да.

От боли он сжимает рот в полоску и ложится ближе, так, что их лбы соприкоснулись. Когда он прикрывает веки, Мурат прикрывает свои.

– Расскажи. – То не голос. Нежный, как вуаль, выдох.

– Мне часто снится, как меня топят чьи-то руки. И это так взаправду… так по-настоящему. Я вчера думал, что умру.

– Ты воды из-за этого боишься?

Отрицательное мычание.

– Я даже Юрке об этом не рассказывал.

Мурат чувствует всю тяжесть ответственности, возложенную этими словами. Денис доверяет ему, «бесчувственному мудаку», несмотря ни на что.

– Когда мне было семь, дедушкина собака ощенилась. Хорошая была, никогда меня не кусала. – Он улыбается, и его вздох горячей струей обжигает Мурату губы. – Щенушки совсем еще новорожденные были, слепые и прилизанные… Я помню, как мы отдыхали на речке: родители, бабушка, дядя, я… дедушки все не было, и бабушка ворчала на него.

Тут он замолкает и в сомнении морщит подбородок.

– Зря я, наверно, начал… Сейчас уже понимаю, что это бред полный. Я был слишком впечатлительным ребенком.

– Я тоже. – Мурат двигается к нему, разъединяет их ладони, чтоб легонько притянуть к себе. – Когда мне было примерно столько же, сколько тебе, меня за ногу цапнула щука. – Денис бесшумно смеется. – Все верно, это действительно смешно. Я с того раза с опаской в речку лез. Представлял, как эти зубастые монстры прячутся в водорослях и ждут момента, чтобы – клац! – Мурат резко впивается пальцами ему в плечо в шутливой попытке напугать. Денис подскакивает с громким хохотом. – Укусить меня снова.

– Ага, – следует заговорщический ответ. – Значит, Котов Мурат до сих пор не научился плавать, потому что боится щук?

– Не совсем. Уже трудно сказать, что помешало мне научиться в подростковом возрасте. Ты можешь смеяться над этим, потому что мне самому смешно. Но я ни в коем разе не буду смеяться над тобой, если ты решишь дорассказать мне про дедушку. – Денис понимающе кивает и обнимает рукой за шею. Мурат продолжает, упираясь лицом в ткань чужой футболки: – И я не настаиваю. Не хочешь – не мучай себя.

– Спасибо. Я расскажу. Разговоры лучше поцелуев. – Мурат со смущенной усмешкой говорит: «Погоди, что?» Денис сразу перестает храбриться: – Прости-прости. – Затем откашливается и начинает: – Сегодня во сне… у меня было очень странное ощущение, будто я в курсе, кто меня топит. Знаешь, это похоже на тот случай, когда слово вертится на языке и все никак не вспоминается, хоть ты тресни… ерунда какая-то. – Денис зарывается пальцами в волосы Мурата, отвлеченно их перебирая. – Наверное, поэтому я сразу вспомнил о той собаке.

– С ней случилось что-то, да? – Мурат нутром чует, что вся эта история не имеет ничего общего с его зубастой щукой. Рассказав про нее в качестве поддерживающего примера, он уверенно посадил себя в лужу.

– Не с ней. С ее щенками. Дело в том, что в тот день я случайно увидел, как дедушка их топит.

Вот оно что. Неокрепший детский ум просто начал проецировать их страдания на себя. В Ручейном не распространена стерилизация домашних животных, новорожденных щенят и котят либо топят, либо сжигают.

– Мама говорила, что я всех до чертиков напугал, когда начал трястись в истерике. Плакал много. От дедушки шарахался. Это воспоминание настолько неприятное, что серьезно подпортило мне жизнь. Ну не бред ли?

Выглядит это все не как бред, а как самое крупное фиаско в жизни Мурата: у Дениса психологическая травма, которая его периодически косит, а Мурат буквально кинул его в пасть детскому страху. Есть ли шанс, что он простит его за это? Есть ли шанс, что позволит дать напоследок что-то кроме прошлых тяп-ляпных взаимоотношений.

– Я не виню тебя, так что за это не извиняйся. – Денис говорит зажеванно, потому что прижимается круглой щекой к макушке. – А вот за то, что ты гаденыш редкостный, – пальцы больно тычут в ребра; раздается громкое «Ай!», – будешь должен мне с процентами!

Все впереди

– И мог бы не тихушничать за спиной, а прямо сказать, как тебе плохо с нами, я бы самолично собрала твои манатки и посадила на первый же рейс. – Бабушка устало поднимается из-за стола, заканчивая: – Сейчас же звони своему отцу и объясняй, что за балаган ты тут устроил.

Денис слушает ее понуро, упершись взглядом в стол, затем несколько раз кивает, не поднимая головы. Катя прожигает в нем дыру. Ее веснушчатое лицо красное от обиды, а рыжие волосы торчат в стороны, как у домовенка Кузи. Когда Денис сегодня явился на порог, она в сердцах обругала его с ног до головы: «Ты! Я чуть в обморок не упала, когда нашла записку!»

Потом на кухне его встретила бабушка, и начался разбор полетов. Так его не хаял еще никто. Так стыдно – еще никогда не было. Чего греха таить, ему хотелось хныкать, как ясельник. Когда бабушка исчерпывает свой запас ругани и уходит к себе отдыхать, вахту принимает Катя. Денис получает по шапке повторно, и еще более ощутимо. От Кати он узнает, что дом стоял на ушах до самого его возвращения, что у бабушки подскочило давление, когда она позвонила отцу, а тот сказал, что сын так и не доехал. Тревогу забили сразу же: отец обзвонил все ближайшие полицейские участки, Катя – больницы, но толку? Светловолосый парень на велосипеде не засветился нигде.

Денис падает лицом в ладони.

– А мама? Знает? – Он смотрит на Катю сквозь щели между пальцами.

– Мы ничего ей не говорили.

– Простите. – Не речь, какое-то стыдливое бульканье. – Плохой из меня внук, фиговый сын, и, как оказалось, человек тоже – не очень.

– А теперь повтори все это еще раз, – Катя требовательно кивает в сторону коридора, – но отцу в трубку.

* * *

Она приходит к нему в комнату позже.

После телефонного звонка Денис сидит на кровати полностью уничтоженный. Отец добил его финальным: «Твои выходки стоят мне времени. Научись вести себя как надо и прекрати создавать семье проблемы».

Да, верно. Денис всегда был проблемным, всегда спорил с родителями и усложнял им жизнь: ему об этом любезно напомнили. Он еще недостаточно «здоров», недостаточно независим, чтобы позволять себе творить всякий бедлам.

«Ты мой сын, слушай, что я тебе говорю!»

Отец не выяснял причины. Он никогда так не делает, ему все равно, при каких обстоятельствах его сын влипает в неприятности, главное – сам факт. Наверное, это у него от бабушки – ей тоже по барабану. Подробности побега – секрет, но об этом и так не спросят, потому что здесь никого не волнует, о чем Денис думает каждый день.

– На тебе совсем лица нет.

Никого, кроме Кати.

Она присаживается на краешек кровати. Ее злость улетучилась, стоило Денису повесить трубку и уйти в комнату. Теперь она смотрит сочувствующе и участливо гладит по спине, и, если бы Денис прямо сейчас сорвался на слезы, она бы тихонько назвала его ревой-коровой и успокоила так же, как всегда успокаивает своих детишек в детском саду: терпеливо и с любовью.

– Прости. – Он обнимает ее крепко-крепко. Слишком устал. Слишком болит голова.

Катя улыбается.

– Ты тоже меня прости. Не нужно было так ругать тебя. Тебе и от бабушки, и от отца досталось. И я еще тут. – Она слегка раскачивается, убаюкивая. – Бедный ребенок.

В ее словах нет ничего уязвляющего. Она знает, что Денис нуждается в том, чтобы его выслушали и хоть немножко, но пожалели.

– Я вижу, как ты страдаешь. Отдохни. Все наладится. Бабушка позлится и перестанет.

О домашнем аресте, конечно, не говорится напрямую, ведь Денису не пятнадцать, однако и без того ясно, что его безделье по вечерам теперь сменится бытовым рабством на справедливых основаниях. Пискнуть против он не имеет права.

– Спасибо, что обняла. – Денис отстраняется. – Прости за вчера. Я тебе много всякого говна наговорил.

– Ну и словечки у вас, Денис Васильевич! – Катя хохочет, и ее круглые розовые щеки блестят, точно спелые яблоки. – Все хорошо. Просто не отталкивай меня. Ты всегда можешь поговорить со мной, знаешь ведь.

Денис набирает побольше воздуха в грудь. Он не может рассказать ей все, но не рассказать ничего – тоже. Не хочет. Катя ему как старшая сестра: она не заслуживает такого недоверия.

– Катюшка, скажи, у тебя было такое… когда все настолько плохо, ну прямо насто-о-олько, – он широко разводит руками, – что уже не знаешь, куда деваться, но тут бац! Происходит что-то по-настоящему хорошее. Вот только сил радоваться нет. Совсем нет.

«Твои вещи еще мокрые» – это Мурат сказал утром в прихожей. Вещи, да. Они оба понимали, что это значит, но Денис не говорил напрямую, что вернется за ними, а Мурат – что ждет этого. Они читают друг друга между строк.

– Ты сейчас счастлив?

– Мог бы. Я хочу быть счастливым. Как хорошо живется, когда ты счастлив.

Катя задумывается ненадолго, потом спрашивает:

– То, что делает тебя счастливым, усложняет тебе жизнь, да?

Денис усмехается. Всей этой ерунды с побегом не случилось бы, не будь ситуация с Муратом такой неоднозначной, но…

– …Я знаю, что не хочу отказываться от него. – Он хотел сказать «от этого», но не замечает оговорку.

– Юность – такая забавная вещь. – Катя наклоняет голову, улыбнувшись. – Я помню твои слова тогда: «Он зазнавшаяся недотрога. Не думаю, что мы подружимся».

Удивительно, что с Муратом вообще что-то получилось, несмотря на весь не радужный бэкграунд. Удивительно также, что Катя знает, о чем говорит.

– Ты так смотришь на меня, – она отворачивается, – значит, я угадала. Дениска, ссоры – это нормально, это необходимый опыт. Любая дружба строится на ошибках. И еще… я знаю, что однажды ночью тебя не было в комнате. Я видела твой рюкзак под одеялом.

– Это…

– Неважно, что это. Не говори мне, если не хочешь. Просто будь осторожен.

– Окей. – Он слабо улыбается в ответ. – В следующий раз я не попадусь, обещаю.

Катя шутливо щелкает его по носу.

– Это тебе не шутки вообще-то!

Она внимательно смотрит на него: на спутанные в гнездо волосы, на свободную кофту и трико. Затем задумчиво говорит, что не видела прежде такую одежду на нем.

– Неужели ты собирался ехать домой, так легко одевшись? А велосипед куда дел?

Денис бессовестно врет, что оставил велосипед у Толика. Про паспорт, кошелек и телефон, которые вчера искупались вместе с ним, он еще никому не говорил. Отец с него десять шкур сдерет, когда узнает.

* * *

Бабушка игнорирует его до самого вечера. А когда Денис принимается готовить ужин на всех и чуть опять все не сжигает, она шлепает его полотенцем по заду и вышвыривает с кухни.

Образы из кошмаров все еще крутятся у него в голове, но уже заметно потускневшие. Непонятно, пить ли ему таблетки после всего случившегося: он и без того к ним привык и все это время отлично держался. В подобных случаях он обычно звонил Светлане Николаевне, своему психологу, на личный номер. Скорее всего, после вчерашнего испортился не только телефон, но и сим-карта в нем. Он проверит это, когда Мурат отдаст ему вещи. То есть сегодня.

Денис планирует не изменять себе, понадеяться на авось: перед тем как улизнуть в ночи, снова что-нибудь спрятать под одеяло. Но в самый неподходящий момент дверь комнаты открывается, и Катя устало вздыхает.

– Это так необходимо? – спрашивает она.

Ему нужно, необходимо уйти сейчас, и на вещи, документы и кошелек – с высокой колокольни. Он даже не задумывается о том, что, возможно, Мурат его не ждет, что не будет рад его визиту. Потому что знает – все с точностью наоборот. Они читают друг друга между строк.

– Давай только по-человечески. – Катя отходит, освобождая дверной проем. – Не порти подоконник. И на цыпочках, чтоб бабушка не услышала.

* * *

Ветер шелестит среди деревьев. Дельфиниум качает верхушками, словно молчаливый страж позволяет пройти через калитку. Денис входит в дом без стука.

Мурат стоит у скворчащей сковороды: босиком, в широких шортах и в великоватой для него красной футболке. Волосы у него распушились как одуванчик. Они не здороваются друг с другом – сегодня уже виделись. Мурат только кивает в угол прихожей, где стоит пакет с вещами:

– Все твое там. Рюкзак, правда, до конца не высох.

Чайник со свистом заканчивает кипеть. В полной тишине они лепят бутерброды с колбасой и яичницу. Мурат накладывает начинку, Денис режет хлеб наискось. Никто без необходимости рта не открывает, просьба Мурата достать из холодильника кетчуп звучит как из-под палки. Поздний перекус максимально неловкий и нервный.

Они ведь спали в одной кровати, обнимались все утро. Мурат прижимал к себе, а Денис гладил его по волосам. Они тихонько смеялись над всякой ерундой, а потом вновь засыпали усталые. Даже суток не прошло – все свежо и надолго запомнится. Так почему?..

– Нормально себя чувствуешь? – Мурат воровато пьет чай.

Денис недовольно угукает в ответ. Ужасное начало разговора. Ни к чему беспокоиться об этом. Лучше бы вычистить вчерашние события из памяти у обоих. Еще не хватало, чтобы Мурат говорил с ним из чувства вины.

Они наедине, но не беспокоиться ни о чем – почти невозможно. Мурат глубоко в своих мыслях: брови сведены к переносице, губы – в нитку, колено быстро скачет. Он прекращает им дергать, когда Денис накрывает его ладонь своей.

– Что будем делать? – Мурат заключает их руки в замок. – С этим.

– Ты сам вчера сказал. – Денис смотрит ему прямо в глаза. – Забей. Какая теперь разница?

– Будешь каждое мое слово против меня использовать? – Затем его голос падает до шепота: – Вообще, да. Уже плевать.

– Не сказал бы, что мне плевать на все, – Денис не сдерживает улыбки, – но на многое точно.

Некоторое время они просто смотрят друг на друга. На этот раз безмолвие к месту, и в голове больше нет мыслей по типу «Как мы докатились до такого?», вместо них зреет прежняя смелость. Денис точно бы решился на что-то привычно наглое, но Мурат задает вопрос и этим портит всю атмосферу:

– Не болит? – Имеет в виду или разбитую губу, или кучу синяков под одеждой.

– А-а-а! – Денис аж вскакивает с места. – Удары Лапыгина ничто по сравнению с тем, как болит мое сердце из-за тебя.

Мурат звонко хохочет и встает из-за стола.

* * *

На чердаке с утра ничего не изменилось. Котов недавно вытирал пыль: у стеллажа на полу стоит тазик с тряпочкой, и некоторые книги стопкой громоздятся рядом. Старые часы отмеряют начало ночи механическим «тонк-тунк-тонк-тунк».

Шелестит бумага, раздается тихий вздох удивления. Денис, подогнув одну ногу, сидит на кровати и листает пухлый скетчбук. Мурат разрешил посмотреть, когда встал вопрос, чем они будут заниматься. Котов возвышается над ним, опираясь бедром о рабочий стол.

– И это ты тоже сам? Прямо сам-сам? Или где-то срисовывал? – Мурат отвечает «сам», и Денис немедленно присвистывает.

Судя по дате на титульнике, рисунки копятся на протяжении трех лет. За это время у Мурата прослеживаются заметные изменения, но Денис не может сказать, что старые работы хуже новых, а новые – лучше старых, потому что в рисовании он ничего не понимает. Весь этот скетчбук нравится ему от корки до корки, как и сам Мурат – от макушки до пят.

Однажды кто-то сказал Денису, что художники терпеть не могут показывать свои скетчи. Для них это что-то такое же личное, как собственные мысли. Сейчас сомневаться в этом не приходится: Мурат позволяет смотреть не все. Когда Денис задерживается на одном развороте, Мурат предупреждает, что следующий придется пропустить, и Денис слушается, потому что ценит это.

– Потрясно. – И снова удивленный вздох. Мурат на каждый его восхищенный комментарий только поджимает губы, будто считает, что все это необязательно озвучивать. – Ух ты, а это ты решил попробовать стиль «палка-палка-огуречик»?

– Это Милана тебя нарисовала. После вашей первой встречи.

Денис краснеет.

– Меня?

Кивок.

Чертовски неловко быть частью интересов маленькой девочки, что всегда робела и отводила глаза, но в целом относилась тепло и всегда к нему льнула. Мурат сохранил рисунок сестры среди своих – это что-то да значит. Может, и не то, на что Денис надеется, но точно не что-то плохое.

– С ней все хорошо?

Мурат утвердительно угукает. Остается только гадать, все ли хорошо на самом деле, но занятие это сомнительное: семья Мурата касается только его самого.

Денис переходит к следующей странице. Котов вдруг нервничает.

– Перелистни это.

Денис перелистывает, но краем глаза видит карандашные наброски людей с мячом. Футболистов среди ограждений стадиона.

На следующем развороте тоже они. Фигур в полный рост немного, зато много либо сидящих на скамейке запасных, либо бегущих по полю. Тут же лица в анфас, в профиль, в три четверти. Улыбающиеся, хмурые, задумчивые. У кого-то волосы стоят торчком, у кого-то зачесаны назад, у кого-то куча кудрей поверх широкой банданы. Мурат недовольно цыкает и выхватывает скетчбук прежде, чем Денис хоть о чем-нибудь подумал.

– Думаю, хватит. Прости, на некоторое тебе нельзя смотреть.

– Да, я понял. Все в порядке.

Мурат молча убирает все в выдвижной ящик. Там на свету лампы блестит глянцем та самая полароидная карточка с выпускного. Он не выкинул ее! Сердце бросается наутек.

– Сядь ко мне. – Денис хватает за его запястье. Мурат без ропота опускается на кровать. – Расскажи мне, что Лапыгин имел в виду, когда упомянул договор?

На самом деле, это последнее, о чем хочется говорить, но то, что произошло вчера, требует объяснений, и сейчас самое время их получить.

– Ты уверен, что тебе это нужно? – Мурат спрашивает спокойно, без яда, с которым Денис обычно сталкивался, когда разговор уходил не в то русло.

– Кир сказал тогда, что я в курсе всего. Это ведь про то, что я видел их вдвоем? Ты тоже видел? Поэтому они предложили тебе договориться?

– Не совсем. Первый, кто предложил все замять, – это Слава, но он не знал, по какой причине меня травили, и он не знал… про них. Когда Лапыгин попал в больницу, травля прекратилась. Славка договорился с ним, чтоб его шайка нашла другую грушу для битья.

– Ничего не понимаю. Тогда на каком основании Кир устроил вчерашнее дерьмо, если Слава припугнул их еще два года назад?

– Дело в том, что… – Мурат мешкается. Денис берет его за руку. – С Пеговым у меня когда-то был отдельный разговор. С некоторыми нюансами.

– Какими?

– Не скажу, – он мотает головой. – Не спрашивай больше. Я не хочу это вспоминать. Это тяжело.

– Прости. – Денис неосознанно подается вперед и обнимает за шею. Мурат опускает голову ему на плечо с усталостью дикого, но прирученного кота. – Прости. Пегов, сволота, столько времени водил меня за нос. Ненавижу.

– Довольно про него.

Шея Мурата в слабых венериных кольцах, кадык дергается, когда он сглатывает. Денис трется щекой о его щеку, гладит по волосам – мягко, боязливо. И Мурат идет навстречу, такой крошечный и трепещущий. Удивительно, как он все еще держится. Кир был прав только в одном – Котов в самом деле сильный. Денис не перестает им восхищаться. Всем им. Прямо сейчас – лицо Мурата в ладонях, смущенное, неподвижное. Глаза распахнуты, два черных омута, в них – завязнуть, утонуть, погибнуть не страшно. Никогда не было.

– Что такое? – Его тихий голос звучит в момент, когда тишина затягивается.

– Я хочу смотреть на тебя. – Денис выпаливает это, позабыв обо всем на свете. – Ты красивый.

– Красивый? – Мурат едва заметно улыбается.

– Ты мне нравишься. – Лоб ко лбу, пальцы касаются челюсти, опускаются вниз до шеи. Сказано не единожды, но сейчас это нужно не ему одному.

Мурату тоже нужно.

– Повтори.

– Нравишься. Очень сильно. Очень.

– Еще.

«нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься нравишься»

«Я буду повторять это тебе тысячу и один раз, – думает Денис, – столько, сколько нужно, чтобы ты запомнил и никогда не забывал, как это: не дышать, когда ты вот так – сидишь рядом; не думать совсем, когда говоришь со мной; бояться тебя, когда ты смотришь в глаза; ненавидеть, когда отталкиваешь, и любить, когда… всегда любить. Тебя. Я люблю тебя».

Но вслух:

– Обойдешься.

Мурат звучно фыркает и улыбается так ярко, так тепло и замечательно, что еще чуть-чуть, и Денис пустит слезу.

– Только ты, – он крупно сглатывает, – только не выгоняй меня, ладно?

– Зачем мне?

– Затем, что сейчас я тебя поцелую.

Раздается шумный горячий выдох, Мурат смиренно закрывает глаза.

Становится мокро, долго, сладко. Губы касаются губ, и от этого звука сердце заходится быстрой дробью. Руки сами тянутся погладить – шею, предплечье, бедро, затем сжать – настойчиво, без стыда, без страха ошибиться. Их объятья – не ошибка, их поцелуй – не ошибка, их любопытство, нетерпеливый азарт, взаимное желание отдать и получить – все правильно, все так и должно быть. Мурат млеет, позволяет себя вести, трогает то бережливо, то цепляется ногтями: сжимает пальцы как коготки у кошек, совсем не больно, наоборот. Ему хочется, Денис знает, хочется так же нежно, исступленно, без пауз на вдохи-выдохи, чтобы под закрытыми веками искры плясали, чтоб крыша ехала, время терялось… все терялось. И уже слабо помнится, в какой момент Мурат тянет на себя, в какой момент Денис подается вперед и ложится сверху, в какой момент что-то тихо ломается между ними и поцелуй превращается в глубокий и кусачий.

Одеяло сбивается в ком. Ноги сплетаются с ногами. Зубы стукаются о зубы, отчего звук – прямо в уши. Затем:

– Ой, прости, – быстрым шепотом, и дальше снова – к темно-розовому рту, языку. Целовать. Целовать. Целовать.

Ладонь вниз по футболке, на бедро, под кромку шорт: кожа у Мурата горячая. Тот гладит по волосам, оттягивает, чешет Дениса за ухом. Затем его рука останавливается и, недолго побыв на весу, медленно опускается. Его так ведет, что речь дается с большим трудом – только мычание на грани ясности.

– Что? – Денис немного приходит в себя. – Ты что-то сказал?

– Ммм. – Мурат вдруг зажмуривается сильно-сильно, словно ему больно.

– Тебе плохо? Эй? – Денис спешно убирает взмокшие волосы с его лба и оглаживает лицо.

Мурат открывает глаза, смотрит на него так, как никогда еще не смотрел. Как во сне.

– Нет. Приятно, – шепот, в нем истома. – С тобой. Приятно.

– И мне. – Что голос собственный, не верится: хриплый, севший. – Какой же ты красивый. – Короткий поцелуй в петельку над губой. – Самый хороший.

Мурат чуть открывает и закрывал рот, ловит его слова-мотыльки.

– Самый замечательный. – Денис пьяно качает головой. – Самый… самый… Я сейчас умру.

Мозги просятся набекрень. Мурат улыбается смешливо, ловит его губы своими. Денис коротко ойкает, когда чужие пальцы давят на макушку. Все вокруг опять подергивается дымкой, все исчезает во вздохах, влажных звуках столкнувшихся губ. Только старые ходики на стене держат реальность на плаву: «тонк-тунк», «тонк-тунк», «тонк-тунк»…

* * *

Денис прислушивается к часам, пока Мурат обнимает его поперек живота, прижимается щекой к груди.

«Надеюсь, ты слышишь, как мое сердце скачет будто чокнутое», – думает Денис.

А еще он думает о том, что в другой жизни он бы целовал Мурата каждый день, каждый раз, как захочется. В другой жизни они бы так же тепло обнимались, смотрели в глаза друг другу до первого смущенного смешка. Во сне у Мурата трепетали бы ресницы, он позволял бы будить себя по утрам. Может быть, Мурат рисовал бы Дениса так же, как когда-то Славу. Начать говорить о таком – предел дерзости, но представлять подобное ничего не мешает. Денис влюблен чертовски сильно, и уже ничего с этим не сделать.

С трудом верится, что все, что было минутами ранее, никакой не сон, не сладкая фантазия. Они взаправду тут, на кровати, сплелись конечностями, как два спрута. Хочется, чтобы они – через день, через два, после каникул и дальше, дальше – были навсегда.

Мурату становится жарко обнимать так крепко. Денис отодвигается к стенке и берет его руку в свою. Никто не мешает ему играться с пальцами, но время от времени Мурат просит быть аккуратнее: кожа на ладони сорвана, сильно щиплет. Он выглядит разморенным: глаза мокрые от сонливости, и морщинки с уголков губ все не сходят – слабо улыбается. Денис вертит его руку и так, и этак, затем поворачивается к нему лицом, но не успевает ничего сказать, Мурат предусмотрительно опережает:

– Ты уже говорил, что они у меня детские. Я знаю.

– Это не плохо вообще-то. Даже мило.

– Что-что? – Мурат улыбается шире.

– То. Думаешь, я вру?

– Нет, я так не думаю.

– А о чем думаешь?

Мурат меняется в лице. Выдержав паузу, говорит:

– О том, что потерял очень много времени.

Денис многозначительно мычит в ответ, потом, имея в виду их двоих, спрашивает:

– Жалеешь о чем-нибудь?

– А ты?

– После тебя.

– Я не знаю. – Мурат заметно теряется. Его тело напрягается. – Наверное, мне немного страшно.

Он может иметь в виду все, что угодно, ведь никто намеренно не уточнял, о чем идет речь, так что Денису приходится тыкать наугад:

– Все нормально. – Он легонько хлопает по плечу. Если бы не контекст происходящего, это выглядело бы по-невинному приятельски. – Ты не один такой. Я тоже многого боюсь.

– Например?

– Ну. – Денис неловко усаживается по-турецки. – Ты только не думай, что я дурак какой-то, что своих мозгов не имею, ладно?

Кивок.

– Мне всегда страшно было, что ты Славке как-то не так нравишься, ну то есть как и мне, и…

Мурат, приподнявшись на локтях, заметно хмурится. Денис мигом тушуется.

– Ну во-о-от, так и знал, не нужно было.

– Да, ты действительно дурак.

– Огромное спасибо за отзыв. Мы постараемся улучшить качество нашего обслуживания.

– Не ерничай. – Мурат полностью поднимает корпус и упирается спиной о стену. – Не было ничего такого. Слава мой хороший друг. Мы никогда не думали друг о друге в таком ключе.

«Теперь у тебя есть я» – у Дениса никогда в жизни не хватило бы смелости ответить подобным образом, так что все ее остатки он использует, чтобы наклониться вперед за новым поцелуем.

* * *

Ночью поднимается ветер. Калитка со скрипом сама открывается и закрывается. Перешептывания дельфиниума становятся громче, им вторит шелест деревьев – словно никому непонятный спор природы. Время час ночи – еще вся ночь впереди. «Все впереди. У нас все впереди».

Там, наверху, в желтом чердачном окне тоже спорят. Руки с руками, губы с губами, стенами врезаются в друг друга – подавить, победить, не пускать никуда. Внизу, на крыльце подмигивает свет лампы. Мотыльки кружат вокруг, стукаются о стекло – «Все впереди, да же?» – и умирают.

Тошнотный символизм

Ноги путаются среди обуви. Куртка на крючке туго натягивается, когда Денис упирается в нее затылком и тянет на себя, схватив за воротник. Мурат чувствует, как собственные колени дрожат, еще немного, и он шлепнется замертво, если Денис и дальше продолжит так глубоко целовать и тесно прижимать к себе. Несколько мгновений назад тот неуклюже обулся и поспешил попрощаться, ведь «мне и так нехило влетело», кто бы мог подумать, что одного взгляда напоследок им будет достаточно, чтобы кинуться друг на друга. Дыхание сбивается, сознание заполоняет приятный туман, хочется продолжить еще быстрее, еще смелее, превратиться во что-то текучее, но Денис резко отодвигается.

– Мне действительно пора. Мы же… еще увидимся?

Мурат несколько раз моргает, приходя в себя. Сообразив, что под «увидимся» подразумевается повтор всего того, чем они занимались сейчас и на чердаке, он смущенно кивает и расцепляет объятья. Денис тут же нескромно кряхтит, хватаясь за поясницу, и, не оборачиваясь, чтобы вновь не сорваться, выходит за дверь.

Еще некоторое время Мурат просто стоит, тихонько лижет губы языком, вспоминая, как это было, потом истома чуть спадает, и он включает свет, чтобы прибрать все, что они здесь наворотили. В момент, когда он нагибается расставить обувь, по крыльцу торопливо топают, и дверь распахивается.

– Блин, вещи забыл. – Денис просовывается через щель, хватает пакет и вновь исчезает.

* * *

Остаток ночи проходит в хаотичных раздумьях. Мурат, свернувшись клубком, обнимает подушку, разморенный представляет вместо нее чужие плечи. Это ощущение – когда обнимает тот, кому ты небезразличен, – хочется навсегда запомнить. Денис каким-то образом смог углядеть среди вороха колкостей Мурата что-то, за что теперь цепляется со всех сил, смог заставить чувствовать что-то, что казалось самому Мурату давно забытым. Если посмотреть объективно, Денис никогда не вызывал равнодушия: поначалу это были презрение и зависть, затем опаска, а сейчас что-то странное, горько-приятное – когда и хочется, и колется. Что же делает этот Царев? Понимает ли он сам, что происходит, или, как и Мурат, тычет пальцем в небо?

Как бы то ни было, чтоб решиться дать им двоим начало, не хватит ни храбрости, ни сил.

Не хватит сил и на Пегова: их неразрешенная вражда висит над Муратом подобно гильотине, и Кирилл может в любой момент опустить рычаг. После случая на барже у него есть больше причин так поступить.

Зато сил хватит, чтоб позвонить тому, кого отвергал так долго и чьей помощью безрассудно пренебрегал. «Господи, сколько же я потерял времени?»

После продолжительных густых гудков на том конце удивленно спрашивают:

– Мурат? Ты поздно.

Отец не поздоровался. Даже когда множество раз звонил сам, он никогда не здоровался.

* * *

Мама спускается во двор в струящемся голубом платье и раскидывает руки для объятий. Она будто помолодела, будто вернулась в ту часть своего прошлого, когда еще не вышла замуж, не родила сына, в то время она танцевала и болезнь еще не сковала ее легкие. Ее лицо – Мурат не видел его таким давно – свежее, розовощекое, под глазами нет черных кругов, улыбка ласковая, не уставшая. И на губах – надо же! – помада. Последний раз мама красила губы, когда Мурат еще неоперившимся птенцом бегал по коридорам младшей школы. От нее больше не пахнет больничной палатой и жидким беродуалом, теперь это запах дома: пряный, уютный. Этот запах целует сердце и обнимет душу.

– Милана, ты погляди, кто наконец-то приехал!

Густо-зеленые верхушки сосен низко скрипят. Под кроссовки попадают хрустящие шишки. Солнце – расплавленная монета – стекает по колючим лапам-веткам, капает на бревенчатое крыльцо, с которого радостно спускаются маленькие ноги в резиновых тапочках.

Мурат охает: Милана с разбега набрасывается на него и теперь висит на шее кульком. Они не виделись почти неделю, для сестры это сродни вечности. Ее смех такой родной, звонкий, переливчатый, а у мамы в глазах столько любви, что прямо здесь бы расплакаться. И стыдно по-страшному, ведь с такой же всепрощающей любовью она смотрит не только на Мурата – на отца тоже. Тот часть их семьи, как бы неистово Мурат ни отвергал эту мысль, и сейчас, пусть и ненадолго, они все вместе.

Отец решает тактично не отсвечивать. Забирает из багажника бумажные пакеты с продуктами и заходит в дом первым. Мама суетится: «В самом деле, чего у порога торчим!» – и поднимается следом. Мурат входит внутрь враскорячку: Милана не отлипла от него даже после щекотки.

– Сегодня готовит папа. – Белые тонкие руки матери передают отцу связку салата. Холодильник дребезжит стеклянными бутылками, открываясь. – Жаль, что ты не приехал вчера. Мы взяли у Руты муку, такие слойки получились, м-м-м. – Затем она поворачивается к бывшему мужу: – Вкусно было, скажи же?

Тот отвлеченно мычит, мол, да, очень. Перед тем как уйти с кухни, мама треплет его по голове. Мурат никогда не видел отца таким: идеальная укладка беспощадно испорчена, и сам он кажется каким-то сжавшимся, малость нелепым.

– Там мясо на дне. Достань. – Но голос все такой же требовательный. Мурат спешит исполнить.

Их дальнейшее молчание грозится назреть тяжелой тучей, если бы не Милана. Она добирается до коробки с «Рачками», набивает ими карманы своего пастельного комбинезона и успевает спрятать парочку конфет за щеку, прежде чем отец прячет все на верхнюю полку: «Выплюнь! Аппетит испортишь».

– А где… – Мурат нервно кашляет. Не по себе спрашивать об этом, но: – Где Рута?

– Уехала в Польшу, к дочерям. В университете какие-то проблемы с документами.

Мурат ограничивается тихим «понятно». Дочери Руты одного с ним года, значит, не так давно закончили второй курс. Это оставляет странное ощущение, ведь сам он после школы закончил разве что бесполезные курсы в местной фазанке. То, с какой истеричностью он тогда отказывался от отцовских денег, сейчас вводит в ступор.

Руту он видел только однажды, почти сразу после развода. Отец в то время настойчиво желал забрать сына к себе, в этот загородный дом посреди соснового леса. Его новую жену Мурат невзлюбил сразу: слишком высокая, слишком красивая, слишком интеллигентная. Эти вьющиеся обесцвеченные волосы и эта маленькая родинка над губой, прямо как у Монро, сильно злили подростка Мурата. Она поздоровалась с ним на польском, он ничего не понял и не поздоровался вообще. Акцент и манера речи казались ему отталкивающими, а попытки угодить ему – фальшивыми.

С ее дочерьми он более-менее нашел точки соприкосновения: двойняшки-хохотушки, и русский – их второй язык. Правда, их имена Мурат забыл сразу, как услышал.

– Ты уволился с работы, как я просил? – густой низкий голос вклинивается в его мысли. Слышится мелкий хруст: это Милана выдает себя в попытке бесшумно съесть леденец.

– Уволился. Но последний день не отработал, так что расчет не взял. – Мурат призывно шуршит фантиком, и сестра недовольно сплевывает в него остатки конфеты. Отработай он позавчера как положено – до утра, он бы оказался здесь намного раньше.

– Все ясно. – Гремит посуда, вода льется из крана в кастрюлю. – Поговорим об этом позже. Можешь идти к матери.

Мурат берет Милану за руку, но та отказывается и встает к плите, с любопытством заглядывая в закипающую воду.

– Она сейчас со мной готовит. – Широкая ладонь отца опускается ей на плечо. – Иди.

* * *

Мама поливает приоконную клумбу из маленькой лейки с длинным носиком. Рядом на книжном столике лежит раскрытый журнал: размашистые круги от маркера краснеют на фотографиях различных курортов и санаториев. В кресле на мягкой подушке тянутся, зевая, два рыжих кота. Мурат чешет их за ушами и с грустью видит, что его руку они не узнают. Мама поворачивается к нему, и волосы черной волной стекают с ее плеча.

– Я хотела позвонить, как меня выписали, но Олег сказал, что привезет тебя сам. Сомневалась, конечно, ты же у меня такой упертый, но вот ты здесь. – Она прижимает его к себе, обняв за плечо. – Я рада тебя видеть.

– Я скучал. – Под окном шумят кузнечики, ветер шепчется с цветами. Мурат вдыхает запах смолы. – Ты в порядке?

– Да, мне уже намного лучше. – Ее пальцы аккуратно прячут прядь волос ему за ухо. – Пользуюсь ингалятором только перед сном и по утрам, таблетки по рецепту пью. С твоей мамой все хорошо, не волнуйся.

– Значит, – он чуть отстраняется, заглядывает ей в глаза с надеждой, – в санаторий можно не ехать?

– Ох, Мурат. – Мама тихонько смеется. – Это ненадолго, ты и моргнуть не успеешь – я уже вернусь. Перед тем, как Рута уехала, она очень сильно помогла нам с выбором санатория, так что… да, она хорошая женщина.

Насколько бы хорошей мачеха ни была, нет гарантий, что она в глубине души не мечтает сплавить маму далеко и надолго, но Мурат это не озвучивает. Сейчас не время для яда, мама поправляется – остальное неважно.

– Расскажи что-нибудь, милый. В Ручейном все как прежде? Как там Толик? С Санечкой воюет, поди.

Он отвечает, что да, как и прежде – душно и липко, а Сашке сейчас не до пакостей, проигрыш городской команде сбил ей спесивость, так что Толик целыми днями на стадионе – поддерживает моральный дух сестры.

– Как вернусь, передам от тебя привет.

Мама заметно расстраивается:

– Я думала, ты останешься до завтра.

Нет, он потратит сегодняшний день на сбор вещей, и было бы неплохо в доме прибраться, вымести всю пыль. Жаль, что он не может так же легко вымести все чувства из груди. Как же поздно они с Царевым спохватились!

Позже на кухне Мурат на манер отца выпрямляется, убирает локти со стола, когда тот делает ему замечание. Ругаться с ним или цепляться к нему сейчас нежелательно. Желательно – угодить хотя бы по мелочи. Кто знает, какая из этих мелочей поможет, когда они отобедают и Мурат уйдет с отцом в кабинет, чтоб начать переломный во всех смыслах разговор.

* * *

Мяч отлетает от ног Славы к чужим ногам. На футбольной площадке стоит возня из криков, тяжелого дыхания, чьего-то кашля, чьего-то падения. На волейбольной – судья налегает на свисток, и команда справа перестраивается, напружинивается в ожидании. Толик не играет с ними, соседствует с Муратом на нижних трибунах и, стирая пот с лица горловиной футболки, жадно пьет воду. Он почему-то не спрашивает с ходу, как все прошло с отцом, но это волнует его достаточно, иначе бы он не позвонил после обеда, не позвал бы на стадион. Зато Мурат сразу вспоминает то, о чем заикнулся Денис в то утро после драки на барже.

«Мне еще совсем хреново стало, когда Толик вчера начал толкать что-то про то, что жалеет, что свел нас».

Друг не отнекивается, мол, да, все так и было, поступил он объективно по-скотски, но:

– Я тогда не знал, что думать.

– А когда я рассказал тебе, из-за чего мы поругались, ты тоже не знал, что думать?

Толик отвечает не сразу, несколько мгновений размышляет.

– Я был удивлен. Прости, мы дружим так долго, но…

Он неприятно умолкает. Мурат чувствует, как душит страх, в горле словно комок ржавых игл елозит туда-сюда.

– Но что?

– В тот момент, когда ты рассказал… – Толик сцепляет руки в замок, его пальцы хрустят. Мурат нервничает еще сильнее, когда видит его таким. – Я почувствовал, что не так уж хорошо тебя знаю, как хотелось бы. Так что все верно… я не знал, что думать и что делать.

Немилосердно мучит жажда, но вода закончилась в три глотка. Говорить что-то сейчас, когда все еще толком не осело и стоит острой мыслью: «А правильно ли это?» – некомфортно и страшно до трясущихся пальцев. Может статься, дружба с Толиком, проверенная временем, запнется об этот порог.

Толику в противоположность говорить хочется, причем о самом нежелательном:

– Скажи, как тебе было с Машкой? Там, секс, все дела. Хорошо же?

Мурат вспыхивает больше не от раздражения, а от неожиданности:

– Хорошо, но это совсем другое! – Он резко отворачивается, в надежде, что до Толика дойдет, что вопрос о Машке совсем не к месту. Давит тоска по ней – царапающая, совсем нелепая.

С волейбольной площадки вновь раздается свист. Кто-то кричит оттуда: «Смирнов, ты спустишься?» – на что Толик машет рукой, мол, начинайте без меня.

– Прости. – Он возвращается к разговору в страхе, что молчание привнесет обиду. – Просто я пытаюсь все верно понять.

– Не старайся – я сам ничего не понимаю. – «И чего хочу – тем более». – Когда пойму, мы еще раз это обсудим.

– Как скажешь. Не хочу давить. – Есть ложное ощущение, что на этом тема исчерпана.

Слава весь в мыле идет в их сторону, по пути взяв у какого-то мальчугана бутылку морса. Толик задает вопрос, на который и так знает ответ:

– Славка ведь не в курсе, да?

В глазах лучшего друга как бы читается грустное «Как всегда?». Если бы он сказал что-то такое вслух, Мурат пожалел бы, что доверился ему, сбежал бы со стадиона успокаивать оскорбленную душу. Но на следующий день обида бы прошла, он уверен – они бы обговорили все еще раз и что-нибудь да решили. Вот только не будет ни следующего дня, ни следующего раза. Ни с ним, ни с кем-либо еще. Решать нужно здесь и сейчас.

Толик просит глотнуть морса, когда Славка останавливается у кромки трибун.

– Секретничаете о чем-то? – У того будто чуйка какая-то. – Притаились тут в тенечке. Не думал, что вся компашка соберется.

Действительно, думает Мурат, жаль, что втроем не так уж часто видимся. Голова идет кругом, когда до него доходит, что Слава имел в виду не только их.

Толик удивленно спрашивает, мол, Дениску? Отпустили? – что-то фантастическое, однако.

– Фантастический здесь я. – Слава зачесывает пятерней кудри, красуясь. – Смог договориться с Риммой Аркадьевной даже без мытья банок!

У Мурата нехорошо бьется сердце и уши начинают гореть. Денис скоро будет здесь, и что делать, если кому-то из них захочется коснуться другого прямо в компании, – вопрос конкретный. Уже сейчас в мыслях появляются картины с их ночными обжиманиями, и Мурат беспокойно ерзает на месте. Его метания, должно быть, отражаются на лице, потому что, когда Слава возвращается на площадку, Толику будто приспичивает собрать комбо по неловким вопросам.

– Так вы с Денисом еще в ссоре?

– Н-нет. – То, каким тоном это сказано, отбивает у друга всякое желание расспрашивать подробности их «примирения».

Вместо этого он возвращается к тому, о чем хотел поинтересоваться еще в самом начале: как прошла встреча с отцом? Мурат кратко обрисовывает ситуацию и условия, которые вынужден принять, чтобы в будущем гарантированно получить помощь и семьи, и юриста. Без ругани с отцом, конечно, не обошлось.

– Знаешь, как он назвал меня? Бестолочью. Сказал, что ситуацию с травлей можно было решить по-другому. Блин, это я сейчас знаю, что можно было. А тогда? Много ли мозгов у восемнадцатилетнего? – Он делает паузу, чтоб не сорваться на матерщину. – Ладно, плевать. Он нашел мне адвоката, потому что без суда не обойтись. Клевета, унижение человеческого достоинства, побои, шантаж… короче, целый набор. Отец уверен, что прилетит ответный иск от Лапыгиных.

– Если так, то расскажи Славке все. Я имею в виду вообще все. Его это тоже касается, будет нечестно по отношению к нему, если ты промолчишь.

– Когда все решится – обязательно.

Этот ответ Толику не нравится, но недовольство он не выказывает, только отворачивается, нахмурившись, мол, знаем ваше «обязательно» – плавали. Его понять можно: Мурат не только будто не доверяет Славе, но и создает нехорошие условия, при которых и Толик будто не доверяет тоже. Они вдвоем знают тайну и варятся в ней, а их общий друг долгое время торчит на отшибе. Наверняка Слава сильно расстроится, когда Мурат откроется ему до конца. Если откроется.

Денис заявляется с кривым от раздражения лицом. Поговорить хоть чуть-чуть, даже подышать в сторону друг друга не получается. Толик быстро хватает Дениса медвежьими руками и тащит вглубь стадиона. Царев совсем кислый, идет на пробежку как на казнь, стыдливо бубня под нос, что его вообще-то ненадолго отпустили.

Слева беговая дорожка огибает волейбольную площадку, справа – Слава и его малышня носятся с мячом. Когда-то в школьные годы Мурат так же сидел на трибунах, наблюдая за другими. Сейчас – наблюдают за ним. Денис без усталости заканчивает с Толиком круг, на повороте он поднимает голову проверить, смотрит ли Мурат на него. Убедившись, что да, смотрит, притом топко и неотрывно, улыбается себе, отчего его щеки пуще розовеют, и бежит дальше. До того же поворота, чтобы поднять голову снова.

Мурат думает о том, как бы все получилось, учись они в одной школе. И получилось бы? Влюбился бы Денис в него, наивного и незрелого? Или же ему больше по душе сегодняшний Мурат – сухарь и грубиян? Нет, эти глупые «если бы да кабы» погоды не сделают: с какой стороны ни глянь, они вдвоем из разных миров. Однако есть в этой разности своя прелесть, горькая и волнующая. Драма тоже – есть.

Что-то, что приятно трепещет в сердце, Мурату трудно назвать любовью, и обычной симпатией – язык не повернется. Подобное для него впервые, но так ли важно искать этому название? «Все уже происходит, и то, как я это назову, ничего не поменяет». Кирилл в тот роковой день сказал, что Мурат всегда был «таким», что об этом в курсе все, кроме него самого. Так ли его слова далеки от правды теперь? Какая жестокая ирония: подвергаться осуждению и травле, потому что кое-кто пустил слух, что он гей, чтобы потом, спустя два года, убедиться, что никакой это не слух. Мурат тяжело роняет лицо в ладони, пропустив Дениса на повороте. Стыдно от себя, тошно от всего.

Небо сгущается дымчатой синевой, когда Толик и Денис заканчивают, а Слава дает добро малышне идти по домам. Толик держит Мурата по правую сторону от себя, а Дениса и Славу по левую, но не подает вида, что делает это специально, так же как Мурат не подает вида, что его это как-то беспокоит.

Их отвлеченный треп обрывается на перекрестке. Там Денис говорит, что погулять еще он, конечно, не против, но, если сейчас он не польет огород…

– …Домашние растянут меня на дыбе, так что звиняйте. – Он неловко топчется на месте и с тихим шкрябаньем чешет уголки огрубевших локтей.

Какой потешный – Мурат не сдерживается и беззвучно усмехается. Денис мгновенно обращает на него свои по-мультяшному возмущенные глаза.

– Чего, смешно тебе, а? Попробуй-ка с пятнадцатилитровкой по грядкам побегать, я посмотрю на тебя!

Мурат пожимает плечами, отвечает, что это не проблема и он попробует. На это Славка хохочет и желает «огородным труженикам» удачи. Толик только натянуто улыбается: полив огорода рано или поздно закончится, а что будет потом, ему ясно как божий день. Он еще не привык. Мурат тоже. Страшно думать, как может отреагировать Слава.

* * *

Если бы Мурату при первой встрече с Денисом кто-то сказал, что в недалеком будущем он будет бегать с лейкой по участку Царевых, он бы вначале не понял, а потом нескромно покрутил бы у виска. Но вот она, удивительная правда: он между грядок с капустой – ноги в шлепанцах мокрые, лодыжки в земле, пока Денис в жаркой теплице льет четвертое ведро на огурцы. Похоже все на откровенный сюр, но это даже весело.

Свет горит только на кухне: там играет радио, и высокая рыжеволосая Катя, с которой когда-то работала его мама, готовит ужин, пританцовывая. Денис вполголоса просит не шуметь и держаться подальше от света: «Сейчас быстренько все сделаем и свалим беспалевно».

Под конец, когда железная бочка вычерпана подчистую, он включает шланг, чтобы вымыться. Мурат резонно интересуется, отчего они как угорелые скакали с ведрами-лейками, если шлангом попроще будет?

– Короткий. Три метра всего. – Денис давит большим пальцем, и вода под напором бьет ему и Мурату на ноги, смывая землю. – Бабушка сказала, что купит длинный, когда я уеду. Ну, типа чтоб я сейчас не халтурил.

– А ты часто халтуришь?

– Да, я вообще недобросовестный, – он чуть наклоняется вперед, играя бровями, – в душе бунтарь и дебошир.

– Какая-то плохая реклама.

– А мне нужна реклама?

– Верно. – Мурат хмыкает. – Болванам не нужна.

Он несдержанно ахает, когда вместо ответа Денис мочит ему бедро. Вода протыкает кожу острым холодом.

– Ай-яй, а сам-то, а? Тоже дебошир. Я же просил быть тише!

Его громкий шепот, скачущий от беззвучного смеха, Мурат превращает в яркий вскрик, выхватив из его рук шланг. Начинается мокрое противостояние, веселая чехарда среди цветочных клумб и леек.

Но тут радио на кухне резко умолкает, и Катя распахивает окно. У Мурата что-то пережигает в голове от неожиданности: он замирает, как сурикат. Денис, ругнувшись сквозь зубы, хватает его поперек живота и кидает в кусты, закрыв собой. На этот безбожно громкий треск веток Катя высовывается через подоконник:

– Дениска, ты, что ли? Хватит придуриваться, шагай домой.

Мурат не может и вздоха сделать, и не потому, что на него всем весом давят. Денис целуется, с шумом втягивая воздух, смело лапает под футболкой, пока над их укрытием скачет свет фонарика. Катя кличет еще раз, но уже не так уверенно. Мурат опасается, как бы его не понесло как в прошлый раз: с языка слетит что-нибудь смущающее, и не заметишь. Денис, словно прочитав его мысли, благоразумно останавливается, чтобы прислушаться. Земля втыкается в лопатки Мурата мелкими камешками и щепками. Благо им хватило ума отключить воду, иначе лежали бы сейчас в луже. В чужих волосах торчат листья, он стряхивает их, но Денис воспринимает это как призыв к действию и вновь наклоняется к губам. В этот момент разадается долгожданный звук закрывшегося окна. Мурат прижимается теснее и шире открывает рот. Свет на кухне гаснет.

* * *

Они идут дворами несуразные, точно пьяные, их распирает от взаимного желания заняться какой-нибудь ерундой. Денис – что неудивительно – начинает первым. Разворачивается к Мурату лицом и шагает вперед спиной без страха, что запнется, ведь обязал Мурата озвучивать каждую ямку в асфальте, каждый камешек.

– Гляди в оба, понял? От тебя зависит моя жизнь.

– Разве что твоя задница.

– А чем жизнь не задница?

– Хочешь сказать, ты хорошо живешь?

Кивок. Мурат наклоняется вперед, заглядывая ему за спину.

– Что-то не видно.

Денис с нарочито рассерженным «Офигел?» пихает его в плечо.

Чья-то кошка шарахается от их хохота и исчезает в щели забора. Шарахается и какой-то тучный мужик, что катит велосипед со спущенной шиной: бубнит себе под нос, что «опять наркоманье зашаталось, совсем стыд потеряли». Где-то на цепи визжит собачонка, и Денис считает своим долгом ее перелаять. Стоит ли говорить, что после этого по всей улице поднимается страшный зой[3], от которого глохнут уши и появляются отрезвляющие мысли по типу «Стоит прекратить, это же хулиганство». Затем Мурат не замечает впереди кочку, и Денис некрасиво падает, сделав свою «жизнь» заметно поплоще.

Заброшенная остановка встречает их непроглядной тьмой: перегорел уличный фонарь. Мурат устало плюхается на лавочку. Денис садится рядом и предлагает подурачиться еще. Оба они взбудоражены днем сегодняшним и вчерашним, их эмоции нуждаются в выходе. Поначалу игра в ассоциации кажется забавной, но потом Мурат все чаще начинает замечать определенную закономерность: он специально обходит стороной такие неловкие слова, как «симпатия», «наушники», «записка», «палатка», но Денис то и дело кидает на них затравки, вынуждая вспоминать синонимы. Так вполне безобидный ряд из «сладкая вата» – «розовый» – «кисельный» – «берег» Мурат без задней мысли продолжил словом «река».

– «Мы». – Денис поворачивается к нему лицом в нетерпении. Его торжествующий взгляд так и кричит: «Теперь не отвертишься».

Он, очевидно, хочет услышать о его чувствах, ведь о своих говорил столько раз. Но что Мурат может на это ответить? Сейчас подобное он обсуждать не готов даже с Толиком, а когда готов будет, Денис уже исчезнет из его жизни, вполне статься, и из мыслей тоже. Веселость враз испаряется, будто не бывало, ночь выдыхается, как незакрытая газировка, делается невыносимой. Молчаливое ожидание в чужом лице давящее и неприятное.

Денис поднимается на ноги, когда понимает, что ловить нечего.

– Какая-то глупая игра, да? – говорит он. Мурат на это не отмалчивается, немного раздраженно отвечает, что да, глупая. Очень. – Я не должен был так делать. Но ты разрешаешь мне себя целовать, и я подумал, что…

– Тебе нужно прекратить думать. Как видишь, ни к чему хорошему это не приводит.

– Ну, а тебе, Мурат, – он по-злому выделяет его имя, – укоротить свой едкий язык и пойти на…

– Ладно, прости. – Тот примирительно поднимает руки – вот только обид не хватало. – Куда хочешь пойду, только давай не будем выяснять, почему я отвечаю на твои поцелуи, а не бью в морду, как по канону положено.

Денис недолго думает над этим, затем, качнувшись с пятки на носок, садится обратно.

– Ей-богу, лучше бы бил.

В ответ Мурат грустно улыбается и тянется к его лицу. В это мгновение он думает, что кусаче-нетерпеливо целоваться не абы где, а именно на заброшенной автобусной остановке – какой-то максимально тошнотный, никуда не годный символизм. Есть уверенность, что Денис подобное также не оценит, когда Мурат, наконец, найдет в себе смелость сказать, что завтра уезжает.

Долго и счастливо

5

– Мне не нравится, к чему ты клонишь. Толян, что происходит?

Всем известно, что люди подшофе обычно разговорчивые и нелепые, но Толик легко сошел бы за трезвого, если бы его не тянуло на какие-то хитрые намеки. Он молча кивает на компьютерное кресло, и Славка послушно садится в ожидании неизвестно чего. Денис резко прекращает играть. Он, в отличие от Славы, подозревает, о чем сейчас пойдет речь, и не горит желанием быть объектом их обсуждения (и, вероятно, осуждения), поэтому начинает суетливо возиться в поисках чехла от гитары.

Атмосфера в комнате не предвещает ничего хорошего, и это общее безмолвие (у Славы – раздраженное, у Толика – прокурорское, у самого Дениса – трусливое) скручивает нервы и пускает по телу мелкую трясучку. Такого сильного отторжения не чувствовалось даже в тот день, перед выпускным, когда ребята помогали Сашке со стенгазетой и Денис впервые упомянул при них Кирилла.

Сашка, неожиданно проскользнувшая в мыслях, так же неожиданно появляется в проеме комнаты, когда Толик открывает уже рот, чтобы, наконец, Славе ответить.

– Капец у вас лица похоронные. – Не получив на это ни смешка, ни полсмешка, Саша глядит на Славу и озвучивает то, ради чего пришла: – Меня сейчас Павлуша сцапал. Спросил, можно ли обратно в команду. Вроде бы колено у него уже зажило, так что… Чего мне ему ответить?

Слава ничего не говорит, но настолько выразительно молчит, что Денису, не имеющему никакого отношения к делам этих двоих, становится еще дурнее. Саша мямлит тухлое: «Ясно» – и исчезает за дверью. Титанических усилий стоит не крикнуть ей вслед: «Малая, останься!», потому что находиться с ее братом в одном помещении сейчас сродни нахождению в клетке с бурым медведем, привязанным на хлипкую цепь, а Денис не любитель острых ощущений.

Вчера на стадионе Толик искренне извинился, сказал, что все произошедшее важно обсудить и «ты действительно хороший парень, на этот счет я не лукавил». Кто же мог знать, что обсуждать это они будут в присутствии Славы!

Славы, который всегда напрямую или же косвенно стыдил Дениса за излишнее любопытство, а после клуба убедительно попросил не создавать Мурату проблемы. Славы, которого с выпускного класса считают «дружком» Мурата, тем, кому Мурат писал письма с признаниями и кого рисовал обнаженным в своем скетчбуке.

«Да чтоб вас». Денис резко встает с кровати, закидывает лямку чехла на плечо с намерением попрощаться, но не тут-то было. Толик так же резко преграждает ему путь и спокойно говорит вернуться на место. От его спокойствия веет пугающим хладнокровием. Колени подкашиваются, и Денис безвольно плюхается обратно.

Только тогда Толик начинает:

– Мурат обещал, что все тебе, – он обращается к Славе, – расскажет, когда уладит все дела. Но я не уверен уже ни в чем, так что…

Дениса от этого вступления немилосердно корежит. Ощущение скорой кончины провоцирует потребность быстро думать…

– Ты, что ли, про Пегова? – Быстро думать и по-лисьи вилять.

Он наверняка не знает, в курсе ли ребята последних событий, но это и неважно: ему необходимо сместить фокус внимания с себя на что-то другое. Кирилл для этого подходит отлично, его имя действует на ребят как красная тряпка.

– Не совсем. – Толик странно хмурится. – А у тебя есть что про него рассказать?

– Думаю, нет. После того случая на барже я его больше не видел.

Толик несколько раз моргает. Он выглядит совсем потерянным, абсолютно неосведомленным.

– Так Мурат не… – Дениса это удивляет не на шутку. Значит, Мурат скрытничает даже с близкими друзьями. Толик выразительно смотрит в ожидании объяснений. Денис не уверен, как теперь поступить. – Оу… Наверное, мне не стоит…

Толик терпеливо обрисовывает ситуацию:

– Как я вчера сказал тебе на пробежке, мне известно только о том, из-за чего ты и Мурат поругались в палатке. Больше ничего.

В этот момент со стороны компьютерного кресла раздается громкое покашливание. Слава наблюдает за ними с видом человека, который не знает, с какого угла подступиться к разговору, в котором ему, похоже, не место. Он обозначает себя рукой:

– Да, я все еще здесь! – Затем добавляет: – И все еще не понимаю, что происходит.

Толик тяжело откидывается телом на дверцу шкафа, отчего Сашкина пластмассовая табличка с красной надписью: «Не влезай – убьет» готова вот-вот оторваться.

– Я, если честно, тоже. – Затем он кивает Денису: – Послушаем тебя, перед тем как я продолжу.

Две пары глаз смотрят в неприятном ожидании. Денис рассказывает про баржу выборочно, исключив события, что барже предшествовали, то есть идиотский побег и переругивания с Муратом на заправке. Умалчивает он и о том, чем все закончилось, – о его фобии ребятам знать необязательно. Дениса сковывает ужасом от одной лишь неосторожной мысли, что он бы захлебнулся, как слепой щенок, если бы не… если бы…

Он побыстрее заканчивает, чтобы больше не возвращаться к этим липким воспоминаниям. Но те, как на зло, играют новыми красками, деталями, о которых он до этого не подозревал. Откуда-то в голове секундной вспышкой появляется лицо Лапыгина, искаженное в панике, когда Денис полетел вниз. Откуда-то возникает знание, что во сне пахло не только ромашковым мылом, но и детской присыпкой, что перед тем, как рухнуть в ванну, Денис на чем-то сидел, потому что с высоты он видел свои маленькие ноги, бултыхающиеся в пенистой воде, усеянной желтыми огоньками.

Желтыми огоньками.

Набухает знакомое отвратительное чувство скорого приступа, и рука резко прикрывает рот.

– То есть Лапыгин просто взял и избил тебя? – Слава возвращает в реальность с ему присущей дотошностью. – Когда ты успел ему дорожку перейти? Почему мне не сказал?

– А у тебя что, против него какой-то аргумент стоит?

«Иначе как ты смог защитить Мурата в школе?» – почти вырывается изо рта.

Слава сомневается вслух:

– Чего-то не укладывается в голове, что староста Пегов и отмороженный на всю голову Пыга торчали там вместе.

Толик, очнувшись от своих размышлений, видимо, решает со всем этим не тянуть, потому спрашивает Дениса в лоб:

– Стало быть, ты про них знаешь?

Слава бегает глазами от одного к другому. Что-то подсказывает, что еще парочка таких многозначительных пауз, и он не на шутку оскорбится этими недомолвками. Денис решает не мучать тишиной ни его, ни Толика, отвечает, что да, все про Кирилла и Лапыгина знает, и рассказывает, откуда. Опять же, опустив некоторые неловкие детали.

– Погоди-погоди. – Слава подается вперед, удерживаясь руками за подлокотники кресла. Его кудрявые волосы нелепо торчат в разные волосы. – А ты их точно с пьяни ни с кем не спутал? Вдруг это действительно парочка была… ну, то есть парень и девушка?

Когда Денис хочет ответить, что даже слепым на оба глаза узнал бы их, Толик подает голос:

– Если бы он их спутал, Кирилл не позвал бы их на баржу.

– Это, конечно, все любопытно. – По расширенным глазам Славы ясно, что «любопытно» – еще слабо сказано. – Но меня вот что еще волнует. – Он поворачивается к Толику лицом. – Почему ты, друг, говоришь так, будто все заранее знал?

– Да, я знал. Ты думаешь, почему Лапыгин так на Мурата взъелся? Травля началась не на пустом месте.

Слава некоторое время не находится с ответом, смотрит на Толика так же страшно, как недавно на Сашу.

– То есть… я правильно понял сейчас?

Неясно толком, что он имеет в виду: то, что догадался, или то, что, догадавшись, возмутился, что узнал все самым последним.

– Не думал, – говорит Толик мрачно, – что Дэн тоже окажется замешан во всем.

Слава цедит сквозь зубы, уже не скрывая злости:

– Ты скажешь, наконец, в чем?

Толика не пугает его тон. Видимо, он решает довести Славу до белого каления, потому что отвечает так:

– Скажу, но сначала… – Он смущенно закусывает щеку, и сразу становится понятно, о чем он сейчас скажет. – Дэн, мы сегодня стучались, помнишь? Я знаю, что Мурата не было на улице, как ты говорил.

* * *

То, что Толик имеет в виду, произошло в доме Мурата около десяти утра. Денис оказался там, когда ребята бесстыже наныли ему несколько часов свободы у Риммы Аркадьевны.

Вчера во тьме автобусной остановки Мурат подавленно признался, что уезжает учиться. Сколько бы после этого он ни умасливал Дениса поцелуями и лаской, обнимать его становилось все больнее, смотреть на его грустное лицо – все невыносимее. Когда их прогулка подошла к концу, Дениса сковала такая беспомощная тоска, оттого что этот вечер был для них последним и их скорая разлука уже не скорая, а она вот – сейчас, что он, без шуток, выпал из мира и на крепкие объятья Мурата ответил не сразу. Тот прошептал в ухо, что перед тем, как за ним приедет отцовская машина, он выдавит из плотного утра кроху времени только для них двоих: «А может, и две крохи. Только приходи».

Так что прощальная суматоха ребят нисколько не удивила, только сильнее вогнала в уныние. Толик принес бражку, Слава – мамин рыбный пирог, Денис – гитару. Мурат рассадил всех на кухне, где Толик неожиданно объявил о своем намерении напиться (в тот момент никому в голову не пришло, что пил он для собственной храбрости). Слава любезно объяснил, что Толик зожник, пьет редко, но метко, а захмелев, не дружит с лестницами.

– Нет, почему же? Я дружу. Это они – не особо.

Мурат шутливо интересуется:

– Должно быть, перед сегодняшними проводинами ты от души запасся своими смузи?

Денис зацепился за слово «проводины» и уже настроился расклеиться, как Слава деловито добавил:

– Кишки после похмелья – дело серьезное. Тут без смузи совершенно точно не обойтись.

Новых песен они со всеми последними событиями разучить не успели, поэтому обошлись старыми, теми, что играли на костре. В отличии от того раза, смешных историй никто не рассказывал; и, вопреки ожиданию, никто не грустил, напротив, ребята активно расспрашивали Мурата, куда тот едет, куда хочет поступить и планирует ли возвращаться. Денис с неприятным удивлением понял, что из-за отъезда грустит только он один.

– Если так получится, – произнес Слава, – что твой папаня отправит тебя на родину мачехи, хотя бы фоточки отправь. Купи там какие-нибудь бесполезные побрякушки в подарок, как вернешься.

Мурат отпил браги из кружки и ответил, что насчет Варшавы отец даже не намекал.

Толик нашел в интернете несколько статей о достопримечательностях. Слава через плечо заинтересованно смотрел в экран его телефона. В этот момент Мурат виновато сказал, что выйдет на крыльцо покурить, но перед тем, как встать из-за стола, он тихонько задел ступню Дениса своей ступней. Это незаметное касание весьма однозначно расшифровывалось. Денис выждал некоторое время, затем вышел следом, соврав, что хочет отлить.

Когда он прошел мимо двери в ванную, намереваясь выйти на улицу, сильная рука Мурата возникла сбоку и втащила внутрь. Дверь закрылась на защелку, и Денис решил не тянуть время. Он обнял Котова за шею, принялся тянуть на себя, пока не врезался спиной в край раковины.

– Послушай, я тут… – Мурат умолк, когда его губы смяли с тем же голодом, что и вчера под окнами Царевых, быстро, неаккуратно, со страхом, что их обнаружат.

Денис зарывался пальцами в его волосы, пахнущие жасмином, то и дело их сжимал, когда нужно было, сам поворачивал голову Мурата в сторону и все целовал, целовал без остановки, одинаково распаленный и расстроенный. Но, когда Мурат застонал в негромком протесте, ему пришлось сбавить ход.

– Пожалуйста, дай мне сказать.

Денис, устыдившись себя, прекратил прижиматься так тесно. От густо-красных щек Мурата и его замечательных черных глаз, что смотрели куда угодно, но не в упор, все внутри трепетало и пело.

– У тебя ведь телефон теперь нерабочий, да?

Денис угукает.

– Я тут подумал, что… в общем, вот.

Он вынул из заднего кармана брюк сложенный вдвое желтый стикер. Тот самый, который Денис вручил ему на кассе вместе с купюрами. Эта записка «Я не пустое место. Назови причину, почему я не должен жать тебе руку» казалась в этот момент по-детски глупой, как и обида, с которой она была написана. Мурат написал собственный номер на обороте.

– Не знаю, цела ли твоя сим-карта, но не потеряй, хорошо?

На самом деле нет срочной нужды оставлять свои контакты, ведь Денис может спросить их у ребят, но Мурат сам заботливо подсуетился. Он мог использовать любую бумажку, хоть старый чек, хоть огрызок салфетки, но выбрал именно магазинную записку. То, с чего все началось, и то, чем все продолжится. Со своим номером он давал им обоим надежду не потерять друг друга.

– Хорошо. – Денис вновь обнял его крепко-крепко.

Они целовались и грубо, и нежно, и сладко, и горько. В один момент Денису показалось, что и слишком громко тоже. Закралось опасение, что их слышат даже на кухне. Мурат, словно прочитав его мысли, включил воду, но Денис позже выкрутил кран обратно, потому что плеск и звуки стока без причины нервировали. Он догадывался, что Мурат целует его не потому, что любит так же сильно, скорее, ему нравились ощущения, перед отъездом он хотел всего и сразу, потому и не стеснялся больше, трогал там, где Денис был не против. Возможно, это выглядело потребительски, но как-то плевать – здесь и сейчас им хорошо, а остальное – детали, думать о которых не стоило. Губы Мурата припухли, налились сочным алым, его дыхание сбилось, но слишком драгоценно время, чтобы тратить его на передышку.

Когда они вдоволь нацеловались и Мурат уселся на бортик ванны весь растрепанный и смешной, Денис, еще толком не остыв, сказал:

– Мы встретимся.

Котов угрюмо уперся взглядом куда-то в ноги.

– Я не знаю.

– Нет, это не вопрос. – Денис поднял его лицо за подбородок и мягко грустно улыбнулся. – Я знаю.

– Хорошо. А знаешь, когда?

Денис не мог даже прикинуть, но, слава богу, ему и не пришлось – ручка двери дернулась, отчего тихая нежность между ними вздрогнула и испарилась. Затем раздался требовательный стук, и Денис зычно крикнул: «Занято!»

– А ты скоро? – В голосе Толика слышалось отчаяние.

– Можешь подождать? Я тут, походу, ломик проглотил.

Мурат спрятал лицо в ладонях в беззвучном хохоте. За дверью очень громко рассмеялся Слава. Толик пока не спешил уходить.

– А Мурат где? – спросил он.

Денис поймал на себе блестящий, полный немого одобрения взгляд и соврал:

– На улице, наверное.

* * *

В комнате раздаются голодные звуки глотания. Толик выдувает бутылку воды за три подхода. Похоже, бражка отпустила его. Выглядит он сейчас заметно погасшим, глаза подернуты сонливостью. Денис надеется, что прямо сейчас Толик скажет, что ему необходимо напиться своим смузи и лечь спать, и потому разговор продолжится в другой день. Разумеется, в этот день Денис найдет тысячу и одну причину не выходить из дома.

Но Толик упрямо не собирался ничего подобного говорить. Слава нарушает тишину первым:

– Окей. Допустим, Мурата не было на улице. Какое это отношение имеет ко всему… Я даже не знаю, о чем мы тут вообще говорим.

Денис, поймав готовность Толика все подробно Славе объяснить, моментально срывается с места. Толик, несмотря на похмельную леность, оперативно загораживает ему дверь. Лицо Дениса, искаженное в страхе, должно быть, его пугает, потому что смотрит Толик виновато, хмурится, будто подбирает, что сказать помягче. Однако его потуг хватает только на слабое примирительное блеяние:

– Не нужно так нервничать. Ничего плохого не произойдет, правда. Слава не съест тебя, обещаю.

Славке это, видимо, настолько проедает плешь, что он вскакивает с компьютерного кресла и на грани вменяемости выпаливает:

– Да что не так-то?!

4

– Все не так! – Голос Кирилла из-за простуды хриплый. – Он шел на дно, ты понимаешь? Если бы не я, он бы утонул.

– Ловко ты тапки на ходу меняешь, красотка. – Илья отвечает бесцветно, потому что на этот разговор ему плевать, как и на Царева, которого он чуть не отправил на тот свет. – Ты же сам хотел, чтобы я с ним разобрался.

– Ты больной? Разобраться – не значит скинуть с обрыва.

Илья дергает губой, давая понять, что не пропустил эту дерзость мимо ушей и он поставит Кирилла на место. Но, видимо, в другой раз, потому что сейчас у него настроение молча терпеть, как бы Кирилл его ни хаял. Чем вызвано это настроение – остается только догадываться. Илья смотрит вдумчиво, будто и без посторонних понимает, что переборщил. Точно так же он смотрел на Кирилла в больнице, когда два года назад попал туда с тяжелым отравлением.

– Я уже слышал это. Ты повторяешься.

Подмечает он верно. Этот разговор у них уже был. Но там, на барже, они ничего толком не обсудили, потому что Кириллу, холодному и мокрому, как мышь, до чесотки хотелось отвести душу и Илью избить до кровавых соплей. По правде говоря, это желание все еще с ним. Врезать бы пару раз, пусть и не за весь трындец, что Илья устроил, но хотя бы за то, что ко всему равнодушен, за то, что приполз в комнату и полез лапать так, будто все отлично и им не грозит опасность быть раскрытыми.

– Я хотя бы повторяюсь. А что делаешь ты? Ты вообще осознаешь, что твоими стараниями мы теперь в жопе полной?

Кирилл говорит это без особого энтузиазма, по-простудному лениво, не надеясь на успех, но, похоже, Илье этот вечер все же встает костью в горле.

– Блядь! – слышится долгожданная агрессия. – Вспомни, что ты сказал, когда закатил мне истерику? Что сам разберешься во всем! Ну че, трепло, разобрался?

Кирилл кровожадно улыбается: ругань Ильи – услада для ушей. Ответ, приготовленный заранее, наконец дождался своего часа:

– Если хочешь знать: во всем виноват только ты и твой микроскопический член, который на меня встает еще со средней школы.

Что бы сейчас Илья ни сказал, Кирилл все равно будет прав, потому что, с какого угла ни глянь, заварил эту кашу именно Илья. В подсобке спортзала именно он первым потянулся к нему, именно он все начал, и именно он до сих пор это продолжает.

– Пока ты выедаешь мне мозги, твои родители, в частности твой конченный папаша, могут узнать обо всем.

– Да неужели? Переживай лучше за своего братца, который очень удивится, узнав, что его младшенький на досуге сосет чей-то член.

Илья мрачно проводит языком по верхним зубам. Кирилл презрительно хмыкает.

В этот момент его щека загорается от резкой оплеухи. В ухе звенит, и нос, кажется, дышит как надо. Илья все еще держит руку наготове, давая понять, что еще одно слово, и он не поскупится – ударит еще раз и больнее. Но вместе с тем в его светло-серых глазах виден плохо спрятанный ужас. За все их время общения он не единожды делал больно, но лица никогда не трогал. Причина этой «лояльности», видимо, прячется в его высмеивающих обращениях: «Красотка», «Принц», «Неженка», которые Кирилл слышал, когда тот особенно сильно раздражался.

Кирилл запоздало охает от боли, после чего Илья подается к нему в какой-то неуместной попытке сделать… что? Коснуться? Неохотно буркнуть вшивое «извини»? Соврать, что это вышло случайно? Кирилл звереет и бьет ему с такой силой, что тот с грохотом валится с кровати на пол. Он что-то рычит сквозь стиснутые кровавые зубы, когда второй удар прилетает ему в нос. Следующий попадает в ухо, затем предполагается снова нос, но ему удается перехватить кулак и перевернуть оседлавшего его Кирилла, прижать того лбом к полу. В шее хрустит, когда его рука хватает за волосы, дергает вверх с той агрессией, с которой он привык Кирилла унижать.

– Мы, как ты сказал, в жопе полной. – Илья забирается рукой под резинку чужого трико. – Ты и так жизнью обижен, так что разницы никакой, да?

– Не трогай меня. – Кирилл, весь неудобно искривленный под ним, звучит ядовито.

Так же ядовито чувствуются губы Ильи на его губах. Насильный поцелуй длится лишь мгновение. Кирилл кусает со всей ярости, и Илья, задушено вскрикнув, отшатывается. Его нос, и без того крупный, выглядит отвратительно после того, как Кирилл отвел на нем душу, а теперь и его рот оставляет желать лучшего. Воспользовавшись этой заминкой, Кирилл выворачивается из захвата, с ненавистью отпихивает чужие руки и встает на ноги. Он мелочно злорадствует, ведь из этого столкновения выходит безоговорочным победителем.

Илья откидывается спиной о край кровати и повержено касается кровоточащего носа. Прикроватная тумбочка шуршит содержимым: Кирилл достает пачку антисептических салфеток и бросает Илье.

– Сегодня перебьешься. У меня закончились резинки, а трахаться без защиты с такой собакой, как ты, все равно что играть в русскую рулетку.

И вновь это нехорошее молчание в ответ.

Кирилл уязвлено садится рядом. Внизу, в гостиной, телевизор говорит одними и теми же голосами уже больше тридцати минут. Мама обычно не смотрит один и тот же канал столько времени, значит, уснула там же на диване. Теперь понятно, почему она не услышала, какой шум они тут устроили, пока дрались.

Кирилл с долей обиды потирает щеку, к которой Илья посмел приложиться. Он все задается вопросом: «Почему он это сделал?» – но затем каким-то волшебным образом вопрос переиначивается: «Чем я это заслужил?»

Ответ прячется в их теперешней ситуации, в этом дерьме, в котором они оба увязли: очень сложно не сорваться на агрессию, когда тебе в затылок дышит скорое разоблачение. От одной мысли, что будет, если отец обо всем узнает, к горлу Кирилла подступает заячий страх. Что сделает с Ильей его старший брат, наверное, в тысячу раз хуже. Спасения ждать не от кого.

Тут Илья, наконец, подает голос:

– Соберешь сегодня вещи. Возьмешь только все самое необходимое. Поедем налегке.

Лучше бы он и дальше сидел с закрытым ртом, потому что сказанное им звучит до смешного абсурдно. Кирилл в неверии хохочет и отвечает с тем снисхождением, с которым полагается спорить с детьми:

– Куда поедем?

– У меня есть знакомый в Омске. Законченный гик, но безобидный.

– Ну, а дальше?

– Дальше я возьму у брата байк, пока он на работе…

Тут Кирилл теряет челюсть, потому что ограбить брата… Илье что, вышибло мозги? Задорный тон меняется на возмущенное недоумение:

– Нам нужны будут деньги! Мать не даст их мне, пока я не уеду поступать!

Если он сейчас предложит мне барыжить, думает Кирилл, в этот раз я точно сломаю ему нос.

Но Илья отвечает иначе. Раздраженно, уже порядком выдохнувшись, но иначе:

– Так поторопи ее! Напизди, как ты умеешь! Не мне тебя учить!

После этих слов идея побега уже не кажется идиотской фантазией, потому что Илья подметил верно.

– Даже если я смогу… она пойдет провожать меня на станцию.

Илья измученно откидывается головой на кровать. Он думает о том, как эту проблему решить. Кирилл думает, что таким он видит Илью впервые в жизни. Таким «благородным долбоебом».

– Просто выйдешь через три станции. Знаешь, где бывшая мэрия?

Кивок.

– Там я тебя встречу, а дальше уже на байке.

Кирилл встает на ноги и начинает рыться на столе в поисках листочка и ручки. Ручку он находит сразу, но вместо листочка в нетерпеливые руки попадается какая-то картонка. Он пишет на ней в спешке, даже в страхе: вдруг, пока он тут возится, все рухнет и Илья откажется от своих слов? Закончив, он обнаруживает, что картонка – это его собственная фотография для выпускного альбома. Мама попросила у фотографа копию, чтоб позже поставить в рамку.

– Если что-то пойдет не так и я не выйду на нужной станции, я напишу тебе с запасного номера. Это может быть все, что угодно: и слово, и цифра, и знак препинания. А тут, – Кирилл тычет пальцем, – московский адрес Тугана. Ты, наверное, его не помнишь.

Илья нерадостно мычит, что помнит.

– Он мне обязан, так что, в случае чего, я буду у него.

Илья уверенно встает с пола. Сложенную в два раза фотографию он прячет в карман, даже на нее не взглянув. Возникает отвратительная сентиментальная мысль, что, если все накроется, Илья хотя бы не забудет его лицо.

– Я поговорю с матерью сегодня. Думаю, это будет завтрашняя электричка на восемь.

Илья отвечает: «Ясно» – и отворачивается к окну, чтобы уйти.

В этот момент Кирилла накрывает какой-то беспричинной тоской, появляется предчувствие чего-то необратимого, и он, поддавшись им, тянет Илью на себя. Они целуются, как говорится, «на прощание». Целуются, как говорится, «отчаянно» и «нежно». Но так говорится и так делается людьми в большинстве нормальными. И они играют в нормальных долгих пять секунд, но потом Кириллу надоедает мысль о том, что целоваться без взаимного презрения хотелось бы всегда; потом Илье надоедает глупая медлительность. Он хватает Кирилла за волосы и поворачивает его голову как удобно самому. В рот проникает язык, прохладный, крупный, как слизень.

«Никогда у нас не будет как у людей нормальных. Ни ему, ни мне это не нужно».

– Это все, – шепчет Кирилл, отстранившись.

Окно, заклеенное газетными листами, открывается, и Илья вылезает наружу.

3

Нужно сейчас же позвонить Тугану и спросить насчет жилья.

Они обменялись номерами еще при первой встрече, когда о друг друге мало что знали, и на протяжении этих двух с хвостиком лет время от времени списывались и созванивались. Сейчас Андрей учится в геологоразведочном институте, за участие в научных конференциях получает повышенную стипендию и, помимо прочего, успевает работать в ночном клубе. Удивительное зрелище, ведь в школе помимо своего мощного телосложения он выделялся разве что невообразимым скудоумием.

Семья Тугариновых не держит здесь монополию на алкоголь, как семья Зорких; не вертится в криминальных кругах, как Лапыгины; не имеет связей с администрацией, как Банины. Словом, они ничего из себя не представляют, простые работяги.

И сын их оттого о хорошей жизни только мечтал. По вечерам он работал грузчиком, чтобы оплачивать свои хотелки, а в учебе был плох настолько, что его оставляли на второй год два раза – в средней и старшей школе. Кирилл подозревал, что держали его не столько из жалости, сколько из спортивных достижений. Андрей состоял в футбольной команде и являлся важнейшим ее звеном после Славы Банина.

В то время на желанный статус капитана Андрей только голодно пускал слюни: выпуск уже не за горами, и он покинет школу, так и не ощутив, каково это – быть первым, а не вторым. Кирилл уверен, что, не вмешайся он в его судьбу, Тугаринов бы даже пальцем не пошевелил, чтоб Славу подвинуть.

Помнится, тогда ходили слухи, что не такие уж и прочные узы скрепляли игроков. Однажды зимой Андрей обмолвился, что Слава как лидер потерял хватку, а после проигрыша на районных соревнованиях такого мнения стали придерживаться и другие игроки. Зрел бунт, а капитан притворялся, что его не видит. Кирилл думал, что, подорвав Славкин авторитет, облегчит жизнь не только себе, но и Славе тоже – он сделает парню услугу и избавит его от необходимости бороться за влияние.

Слава стал мишенью для скандала ни столько из-за своего шаткого положения, сколько из-за удобной связи с Муратом. Выбери Кирилл Толика в качестве «тайной любви», мало бы кто поверил. Выбери он какого-то левого старшеклассника, эффект вышел бы слабый. А эффект обязан быть взрывным, чтобы на его фоне Кирилл и Илья поблекли в памяти Мурата.

Когда план только зрел, Кирилл то и дело ловил себя на мысли, что перед тем, как строить козни, неплохо бы вначале с Муратом встретиться, узнать, что тот думает и что хочет предпринять. Но увидеть возможное презрение в глазах, по которым душа тосковала до сих пор, было сродни мясорубке, в которой Мурат собственноручно перекрутит и чувства Кирилла, и его самого. Так же как в тот раз, когда предпочел ему грудастую одноклассницу.

С Ильей после спортзала он не виделся около недели. Тот пропускал школу, и общая успеваемость снова грозила скатиться. Правда, это последнее, что Кирилла волновало.

У класса Андрея стояла физика. Кирилл терпеливо ждал звонка у открытого кабинета, там учитель писал газовые законы на доске, а Андрей, совершенно не таясь, перекидывался с кем-то бумажками. Со звонком он вышел, и Кирилл поспешил завлечь его в беседу. Слово за слово, чуточку напора, капельку лести, и вот уже Андрей раскрыт как книга: «Только ты никому не болтай, окей? Я тебе по секрету скажу, что…»

Справедливости ради, Кирилл не назвал бы Тугана треплом: тот сплетником не слыл никогда. Однако своей способностью к манипулированию Кирилл пользовался на полную катушку.

Тугану так понравилась их беседа «ни о чем», что он расщедрился сразу же: дал свой номер и пригласил на тусу в честь чьего-то дня рождения. Там Кирилл строил из себя своего в доску и незаметно наживался связями. В один момент к нему сквозь разноцветные огни гирлянд подплыл поддатый Женька.

– Кого я вижу? – воскликнул он в приятном удивлении и обнял за плечо загребущей рукой. – Неужели наш староста покинул общество книжек и спустился к нам, простому люду? Ты как сюда попал, чудо?

Кирилл весело ответил, что таким темпом Зоркий рискует остаться на дежурство в субботу на пару с Лапыгиным.

– Если он, конечно, соизволит появиться в школе.

– А не соизволит! Пыга с братом в Обь умотал, неизвестно насколько. Творит там свои нехорошие делишки. Милая Кристинка подойдет вместо него. Ставь ее.

– Что за делишки?

– Нехорошие, я же сказал. – Зоркий громко рыгнул в кулак. – С обчанами делят что-то. – Задумчивая пауза. – Говорят даже, там чуть ли не стрелка, будто кто-то у кого-то что-то украл… или нет? Или да? Я не уверен, ха-ха.

Хитрый Женька знал о делах Лапыгина достаточно (сопернику это жизненно необходимо), но умело притворялся, что ему все равно и он в курсе только слухов.

* * *

Кто что у кого «украл» со слов Зоркого, стало ясно спустя несколько дней в школьном туалете. Там в незакрытой кабинке Генка-Нюхач неуклюже сворачивал бумажку в трубочку. На опущенной крышке унитаза был развернут тетрадный листок с дорожкой белого порошка.

– Все тип-топ, – произнес Генка загнанно, когда обнаружил Кирилла за спиной. – Это несерьезно, просто решил попробовать. Пожалуйста, не говори никому.

Паника в его глазах обещала перерасти в агрессию, если Кирилл что-то не так скажет.

– Откуда у тебя деньги на это?

– Не твое собачье дело! Сри, ссы – или зачем ты здесь? И проваливай отсюда.

Дверца железно захлопнулась перед самым носом, клацнула щеколда, затем с той стороны раздался резкий шмыгающий звук.

Кирилл прижал Нюхача в этот же день. После уроков уволок в пустой класс и пригрозил обо все рассказать и учителям, и его, Генки, родителям. Тогда бедного затюканного новенького будут ждать и позор для их неблагополучного семейства, и исключение, и, само собой, дяденька полицейский с допросом. Генка спросил, чего Кирилл хочет, злобно, но с долей растерянности. Не ожидал, что занудный староста станет работать так грубо. Сказать по правде, и сам Кирилл от себя такого не ожидал, но прошлый его метод – добиваться чего-то исподволь – сейчас бы не сработал.

– Я не намерен шантажировать тебя до посинения. Мне нужны будут только две вещи. Сейчас я попрошу о первой, а вторую сделаешь чуть позже. Ты же все еще ходишь в рисовальный кружок?

Генка в непонимании кивнул, и Кирилл облегченно улыбнулся. У этого мерзкого тихушника было железное оправдание торчать в классе ИЗО несколько раз в неделю, и поначалу Кирилл опасался, что из кружка его уже давно исключили, ведь Генка за это полугодие много пропускал. Однако… все складывалось как нельзя лучше.

Нюхач неприятно вздернул бровь, когда услышал, что от него требуется, в его глаза закралось сомнение, получится ли у него. Однако на следующий день он без слов вручил Кириллу украденный скетчбук Мурата и отбыл на задний ряд, послушно ожидая следующих указаний.

Дома скетчбук был немедленно изучен. Где-то на пятой страничке, разрисованной красочными птицами, телефон зазвонил, высветив незнакомый номер. Кирилл без задней мысли принял звонок и ужаснулся, когда на том конце Мурат сказал:

– Привет, Кир. Это я.

Секундой за секундой безмолвие затупленным ножом выковыривало дыру в сердце, пока Мурат вновь не подал голос:

– Послушай, нам, кажется, нужно поговорить, да?

Кирилл немедленно нажал на красную кнопку, и тихие глупые слезы тут же потекли по щекам. Он быстро стер их, испугавшись самого себя.

«О чем бы ему со мной говорить? О том, что он увидел в подсобке спортзала? Или он узнал, что за пропажей его вещи стою я? Но откуда? Ему Генка рассказал?» Эти мысли терзали Кирилла, пока он внимательно рассматривал чужие рисунки. Если этот нежный скромник Мурат поймет, какой у него козырь, – для Пегова Кирилла это будет концом всего.

То, что он так искал, оказалось в середине скетчбука. Среди набросков футболистов он узнал Банина в бандане. Должно быть, Мурат нарисовал его, когда еще стояло тепло. Тот частенько ходил на трибуны в разгар тренировок. Вместе с долгожданной находкой Кирилл также обнаружил полное отсутствие себя. Видимо, после выставки художественного кружка Мурат больше его не рисовал. Щепой засела внутри горькая досада, а следующим утром скетчбук вернулся владельцу как ни в чем не бывало.

* * *

Лапыгин заявился в школу в субботу. Не хотелось с ним ни пересекаться, ни иметь никаких дел, но деваться некуда. Кирилл, как староста, очень нерадостно отчитал и объявил ему дежурство. Спустя много-много времени Илья признался, что Кирилл стал его невольным спасителем, поставив ему в пару Зоркого, ведь благодаря наводке последнего Илья найдет свой украденный товар.

Поначалу он тоже придерживался стратегии игнорирования и на Кирилла не смотрел ни в упор, ни тайно. Но затем это ему надоело.

«Я знаю его имя и где он живет» – прочел Кирилл на тетрадном клочке, подброшенном ему в пенал. Даже играя в молчанку, они понимали друг друга на уровне инстинктов, а его инстинкт бился в горячке и кричал: «Пора! Пора!»

Генка справился с последней «вещью» без запинок, будто всю жизнь только и делал, что занимался подставами – подсовывал кому угодно наброски с обнаженными футболистами. Когда шестерки Лапыгина нашли такой набросок в рюкзаке неприметного старшеклассника Котова, школа взорвалась от свежих, жирных сплетен: «Представьте себе, в нашей богом забытой глубинке завелся пидор!» А что с пидорами обычно делают, знали все.

Кирилл искренне верил, что Илья просто пару раз Мурата припугнет и на этом ограничится. Но дни шли за днями, травля набирала обороты, и вот уже на углу стадиона, куда не выходят окна учительской, почти каждую перемену разворачивалась кровавая расправа.

Стояла морозная зима. Тяжелые берцы пинали Мурата в живот, а тот, одетый в одну только форму, скручивался на снегу и время от времени скулил. Кирилл наблюдал эту сцену, когда вместе с одноклассниками выходил через задние школьные ворота. От увиденного мир его дал трещину, ведь Мурата били шестеро, те самые шестеро, что когда-то били его самого. Даже их шуточки про «щель» между ног все такие же, приправленные более глумливым гоготом.

На помощь никто не спешил. Не было поблизости и «покровителя всех слабых и немощных» – Смирнова Толи, который этой осенью так героически Кирилла спас. Но почему? Куда он делся теперь, когда его лучшего друга избивают до полусмерти? Когда эти ублюдки потеряют интерес, никто париться не будет: Мурата оставят прямо так, в снегу. Тот подцепит себе пневмонию или, еще хуже, что-нибудь отморозит.

Видимо, Женьку посетили те же мысли.

– Мда-а-а, зрелище неприятное, – протянул он. Никто его не останавливал, когда он отправил своего приятеля обратно в школу за подкреплением, а сам с тремя другими целеустремленно двинулся навстречу подонкам.

* * *

Пыга и Кирилл впервые за долгое время встретились на крыше школы. Претило что-то вымаливать у такого, как он, но и ходить вокруг да около – претило тоже, поэтому Кирилл сразу обозначил, о чем пойдет разговор:

– Ты уже достаточно его проучил, думаю, он понял, что болтать себе дороже, так что прекращай.

Илья равнодушно пожал плечами, но это движение было почти незаметным из-за большой парки. Он стоял напротив с накинутым на бритую голову капюшоном, пряча руки в глубокие карманы.

– С чего бы мне прекращать? Он еще не до конца усвоил.

– Ты хочешь оставить его инвалидом? – Голос дрогнул, но не от холода. Так остро чувствовался страх за чужую жизнь.

– Срывать злость в кайф, тебе ли не знать? – Он очевидно намекал на тот неприятный эпизод, когда Кирилл со психу разворотил свой шкафчик.

На некоторое время возникла тишина, прерываемая белым дыханием друг друга и хрустом снега под ботинками, когда кто-то переминался с ноги на ногу. Затем Кирилл сделал несколько бесстрашных шагов вперед и предпринял последнюю попытку:

– А в кайф было зажиматься со мной, м?

Тот не сразу нашелся с ответом, но Кирилл не дал ему прийти в себя:

– Хочешь еще?

Рот Ильи нервно дрогнул. Улыбка вышла насмешливой, даже уничтожительной, но обычно пугающий и зубастый Лапыгин сейчас робел. Это было одновременно и чем-то любопытным, и чем-то отталкивающим.

– Я не гомосек какой-то, ясно тебе?

– Ясно. Ты просто накурился и развлекся, но это не считается, так?

– Не считается.

Кириллу стоило огромных усилий, чтобы не засмеяться. Он приблизился к его лицу с опаской, выждал пару секунд – Илья не оттолкнул, не врезал – и затем коснулся его.

После этой встречи Мурата перестали так жестоко мучать, правда, и в покое все равно не оставили: превратили в мальчика на побегушках. Было грустно, конечно, наблюдать за этим, но вскоре грустить стало некогда, потому как Нюхач внезапно в себя поверил.

– Я видел, как ты поднимался с Пыгой на крышу, – сказал он после того, как выловил Кирилла в столовой. – Что вы там делали? На какую цену договорись? – Верящий смешок. – Поверить не могу, что такой, как ты, встал на кривую дорожку. К слову, я все спросить хотел: чем Котов тебе так крупно насолил?

Кирилл отпихнул его от себя, огрызнувшись: «Тебя не касается».

На это Генка скучающим тоном ответил:

– Ладно, сам у него спрошу.

Может быть, он и спросил. Правда, по итогу это не сыграло никакой роли, но не потому, что Генка вдруг передумал Кириллу угрожать. Илья нашел того, кто недавно украл у него товар, того, по чьей вине он с братом ложно заподозрил своих коллег из Оби и устроил тем напрасные разборки. В школе говорили, что лицо Нюхача превратили в мясо, что расправа развернулась на барже: там Илья выбил ему несколько зубов и сломал челюсть, прежде чем за дело взялись его дружки. Когда Генка спустя какое-то время вернулся в школу, его мало кто узнал.

* * *

Мурат к тому моменту более-менее оправился от прошлых избиений и вновь предпринял попытку поговорить с Кириллом. Произошло это в начале марта на школьном дворе, когда Кирилл с классом шел на волонтерские работы.

Когда Мурат приблизился, ребята отшатнулись от него, как от прокаженного. У Котова под глазом желтел старый синяк, и лицо заметно исхудало. Парни из класса не дали подойти ближе, кто-то даже плюнул ему под ноги. Девчонки наклонились к Кириллу с испуганным:

– Ему что-то нужно от тебя? Вы ведь раньше дружили, да?

Он ответил им громко, чтоб услышали все:

– Нет, я с ним не дружил. – Затем повернулся к Мурату лицом и безжалостно предостерег: – Попробуй только подойти.

Но Мурат упрямо не отлипал. Спустя некоторое время он подкараулил Кирилла после дополнительных занятий и затащил в щель между домов. Вечер был противно мерзлым и темным. Мартовская слякоть чавкала под их ногами. Мурат яростно толкнул Кирилла к противоположной стене.

– Что я сделал тебе? – Его голос в отчаянии подпрыгнул.

Кирилл оскорбился:

– О чем ты говоришь?

Но Мурат не клюнул. За то короткое время, что они общались, он хорошо выучил, когда Кирилл лицемерит.

– Я знаю, что это ты все устроил! Больше просто некому! Скажи мне, зачем?

– В чем ты обвиняешь меня? – Он все играл в дурачка, выжидая, когда Мурат сам ответит на свой вопрос.

– Ты не только мне жизнь испортил! – Хваткие пальцы схватили Кирилла за грудки. Глаза, полные искреннего презрения, измельчали душу подобно мясорубке. – Слава здесь вообще ни при чем. Его там не было!

И Кирилл, прекратив притворяться, паскудно ему улыбнулся.

– А ты почему здесь? – Он настойчиво убрал его руки, оттряхнул с пальто несуществующую грязь. – Уже отработал на сегодня? – Мурат в непонимании прищурился. – Ты же у Пыги служкой заделался, разве нет? Я смотрю, неплохо поднялся по служебной лестнице.

Мурат вытаращился на него, обомлев от такой жестокости, но Кирилл не жалел о сказанном. Напротив, думал, что от такого гнусного предательства Мурат рано или поздно оправится, и, когда это произойдет, ему не будет нужды спрашивать: «Зачем?»

Кирилл, намереваясь уходить, как бы между делом поинтересовался:

– А почему твои друзья не защищают тебя? Или ваша дружба понарошку, как в детском садике?

Мурат ответил ему в спину тоном висельника, смирившегося со своей участью:

– Не думал, что ты такая мерзость.

* * *

Эти слова крепко угнездились в голове Кирилла, крутились на бесконечном репите. От них по ночам лились злые слезы. От них клокотала обида и изо дня в день мучило непонимание: весь он красивый, трудолюбивый и вежливый, на него полагаются учителя и класс! Он спас Мурата от избиений! Смягчил его участь! И тот, по кому он так скучал и к которому так привязался, назвал его мерзостью!

«Чем я это заслужил?»

«Почему он это сделал?»

В комнате пахло весенней сыростью. Ботинки Ильи сушились на батарее, а чтобы не капало на пол, Кирилл постелил под них газеты. Парка Лапыгина, надувшись как подушка, лежала на кровати. Сам Илья без стеснения расхаживал по комнате и что-то совсем тихо бубнил себе под нос: сегодня его настроение чуть выше планки «нормальное». Тут он заглянул в шкаф, нелепо задрал лицо, потому что верхние полки были для него высоки, и с искренним удивлением присвистнул.

– Ну и тряпок у тебя.

– А ты что, каждый день в одном и том же ходишь? – Кирилл, усевшись на столе, следил за его действиями, как коршун. Дверца шкафа уязвленно закрылась, затем он спросил то, от чего в ту же секунду на себя рассердился: – Что ты заставляешь его делать? – Илья не понял. Кирилл пояснил: – Котов. Он, говорят, бегает за тобой как заводной заяц.

В ответ послышалась кислая ухмылка:

– Носит вещи моего старшего друга и мне жрачку, когда я попрошу. Ничего такого, о чем ты мог подумать.

– А о чем я мог подумать?

– Брось эти штуки. Меня раздражают такие вопросы.

Кирилл послушно кивнул:

– Хорошо.

Илья по-барски уселся на кровати, без разрешения взял подушку и подложил себе за спину.

– Не думай, что я облегчил ему жизнь только потому, что ты так попросил. У меня не настолько сильное влияние, как у этого торгаша Зоркого.

Кирилл с тем же образцовым послушанием ответил:

– Как скажешь.

Его настроение: сегодня Илье не перечить. Кто знает, может, вновь представится случай назвать Илью «хорошим мальчиком». Кирилл наклонил голову в сторону и сладко-призывно улыбнулся.

Пыга хлопнул себя по бедру:

– Иди сюда.

Перед тем как расстаться в ночи, они обменялись номерами и в контактной книге подписали друг друга фальшивыми именами. Осторожности ради созванивались редко. Списывались – почаще, но лишь затем, чтоб назначить встречу. Диалоги предусмотрительно удаляли, чтоб исключить даже крошечную вероятность, что кто-то узнает о них двоих, заглянув в чужой телефон.

* * *

Начало апреля ознаменовалось срочным закрытием всех школьных автоматов с едой. Срочным, потому что какой-то старшеклассник объелся просроченным и попал в больницу с пищевым отравлением. Это сейчас, спустя два года, ясно, что у Мурата это была, можно сказать, «проба пера», но тогда на бедолагу-старшеклассника никто не обратил внимание, всех больше волновала невозможность купить снеки.

А через полторы недели Кирилл обнаружил в туалете дико блюющего Илью. Он не предложил Пыге помощь, не поинтересовался ехидно, какую дрянь тот жрал утром, просто молча домыл руки и вышел, оставив страдальца наедине с унитазом. Все равно здоровье у него как у быка, подумал он легковерно, уж не сдохнет. Когда в конце урока Илья, схватившись за живот, громко свалился со стула, Кирилл перестал доверять своим мыслям.

В школе теперь витало наэлектризованное ожидание: Пыга лежал в больнице с острым отравлением, а Зоркий, напротив, был полон сил и влияния. Стая Лапыгина ходила обезглавленная и напружиненная. Школа ждала своего рода смену власти, но Женька почему-то не парился, удобной для себя ситуацией не пользовался. Один парниша из класса надоедливо подбивал его собрать старших ребят и устроить отбросам Лапыгина стрелку, однажды Женьке это надоело, и он заткнул его смешливо: «А ты вообще кто такой, чтоб я тебя слушал?»

Когда классрук попросил Кирилла, как старосту, сходить и навестить одноклассника, тот закивал, пожалуй слишком резво. Находясь в палате у койки Ильи, он вел себя как полагается: сдержанно-холодно, с капелькой снисхождения в глазах.

Илья лежал под капельницей, измученный и бледный, но смотрел цепко, не так тяжело, как раньше, а так, словно резко переосмыслил свою жизнь.

– Это было в соке. Точно в соке. – И тон его – тон отчаявшегося человека, который понял, что ответ на мучивший его вопрос до смешного очевиден. – Пискун меня предупреждал, а я сказал ему не трепаться и прекратить объедаться всяким говном.

Вероятно, Пискун – тот самый старший друг, который отравился первым. О чем этот тип предупреждал Илью, Кирилл не спросил, его больше интересовало, что было в соке.

– Спросишь у своего сукиного сына, когда встретитесь.

И вдруг стало кристально ясно, о ком Илья говорил. Кирилл выпучил глаза и на несколько мгновений тоже превратился в «отчаявшегося человека».

«А чему ты удивляешься? Он напрямую называет тебя мерзостью, но ему нигде не жмет быть мерзостью похуже».

– Что его ждет, когда тебя выпишут? – спросил он.

Илья на это устало отвернулся и ничего не ответил. И лишь спустя год Кирилл вызнает, что незадолго до его прихода в палату заявлялся Банин Слава, и одному богу известно, что он сказал Илье такого, отчего у последнего сильно сбился угол.

Кирилл прервал молчание вполне, казалось, разумным:

– Нужно обратиться в полицию.

Илья зашипел, как змея.

– Ты что, спятил? – Его низкий сердитый голос с хлесткой укоризной так сильно стал похож на отчитывающий отцовский, что Кирилл стыдливо сжался, почувствовав себя недалеким шлюхиным сыном. – Или ты думаешь, брат там каждому на лапу дает? Меня загребут за распространение, если вздумают копать, так что попробуй только туда сунуться – лицо твое разворочу, как хныкающему недоумку Генке, понял меня?

Растерянный кивок.

– Не слышу.

– Понял.

– А теперь скажи, что ты понял.

И Кирилл повторял его слова медленно и вдумчиво, потому что деваться было некуда.

* * *

Незадолго до рокового разговора на крыше Кирилл был готов обрушиться на Мурата яростным смерчем. Однако когда он направлялся с этим намерением в чужой класс, каменная хваткая рука оттеснила его к стене. Лицо Смирнова Толи, по слухам улыбчивого и доброго парня, в этот момент застыло пугающей маской.

– Дружба понарошку, значит? – Он ударил Кирилла пятерней в грудину с такой силой, будто хотел ее сломать. Толя смотрел сверху строгими глазами надзирателя. – Как же я ошибся, придя тебе на помощь в тот день! Если в тебе осталась хоть капля благодарности, оставь Мурата в покое, не баламуть воду, когда все более-менее улеглось!

«Все более-менее улеглось» – так он назвал Илью, лежащего в больнице. Так он назвал сок, в который Мурат добавил отраву, прежде чем Илье отдать.

Да, подмечено верно: для Мурата все действительно улеглось. Пускай все смотрели косо, иногда с жалостью, а чаще с отвращением, но не беда, ведь его больше никто не бил и не эксплуатировал. Он мог начать жить почти прежней жизнью.

Кирилл открыл дверь на крышу: этот звук записался на диктофон в кармане пиджака скрипуче-ржаво. Свою почти прежнюю жизнь Мурат согласился начать с последнего для них разговора, но согласился, видимо, втайне от Толи, этого негодного защитника, который и в этот раз припозднится: ворвется к ним и растащит, когда Кирилл и Мурат уже порядком друг друга поколотят. Он слишком агрессивно Кирилла оттолкнет, из-за чего телефон выпадет из кармана, отлетит прямо к краю крыши, и если бы на тот момент Толя знал про диктофон, то без раздумий отшвырнул бы телефон вниз.

* * *

Временами, когда будет накатывать серое слякотное настроение, тот разговор на крыше Кирилл будет переслушивать, но никогда – никогда – всерьез не задумается нести запись в полицейский участок. В сказочку, что на ее основании могут завести дело, Мурат поверил живо.

Если так же поверю я, напоминает себе Кирилл, Илья убьет меня.

2

Сейчас именно такой серо-слякотный момент, но с крошечным просветом надежды, что он и Илья… несмотря ни на что, выкарабкаются. Уедут на угнанном байке далеко и надолго, а отец в ярости так начнет кричать, что откусит себе язык. Кирилл смотрит на себя в зеркало ванной и думает: «Какая же это сраная романтика, прямо как у этих сраных нормальных людей».

Он держит в руке тот самый телефон, покоцанный глючный кирпич. Но важен не внешний вид, а то, что хранится внутри. Приходится ждать порядка двух минут, пока старичок очнется, затем Кирилл находит нужный файл и нажимает на «play». Несколько секунд какие-то шорохи, телефон тогда терся о ткань, пока Кирилл засовывал его в карман.

Вот дверь ржаво скрипит, открываясь.

Вот Мурат говорит: «Ты долго».

Его почти не слышно, голос далеко, и погода была ветреная. Кирилл подходит ближе и отвечает: «Это ты пришел рано».

«Потому что чем быстрее с этим закончим, тем будет лучше. Что тебе нужно?»

«А ты разве не хотел поговорить?»

«Не хотел. То, что я хотел услышать, я уже услышал. Тогда».

«Хорошо».

Кирилл смакует паузу, чтобы презрительно сказать:

«Я знаю, что ты это сделал. Больше просто некому».

«Что?»

Мурат звучит растерянно, видимо от испуга, что его так скоро раскрыли.

«Он вытирал о тебя ноги, и ты решил покончить с этим, да?»

«А ты так трусливо сбросил звонок, когда я позвонил тебе! Я всего-то хотел поговорить…»

«Но вначале ты набил руку на его шестерке».

«…убедить тебя, что мне нет никакого дела! Это так, Кир. Я бы никому не рассказал».

«А потом, когда понял, что все идет как по маслу, отравил той же дрянью Илью».

Мурат кричит: «Прекрати!»

Спрашивает в злом отчаянии: «Почему ты так ведешь себя?»

И сам же отвечает: «Ты действительно боишься меня?»

Возникает тишина.

Длится она не больше пяти секунд, но кажется, что целую вечность. За эту вечность Мурат подходит ближе. Его губы дрожат, и ладонь, которую он опускает Кириллу на плечо, дрожит тоже. Лицо Мурата полнится неверием, таким ярким и наивным.

«Скажи мне, ты только поэтому выживал меня, как чумную крысу?»

Без ответа.

«Я бы никому не рассказал. Никому».

Затем едва слышимое: «Ты ничего и не видел».

«Да, я ничего не видел».

И вновь тишина.

Что во время нее происходило, Кирилл уже не помнит, но помнит, что ему пришла в голову глупая мысль закрепить слова Мурата еще более ненадежными словами.

«Обещай».

«Обещаю».

«Тогда сделаем вид, что друг друга не существует».

Мурат мягко и грустно смеется.

«Сделай мы это раньше, мне не было бы так больно. Я такого не заслужил, Кир. Нет, никто такого не заслуживает. Мне жаль, что ты этого не понимаешь. Мне жаль тебя».

Жалость – это самое безобидное, что Мурат мог и может предложить. Однако Кирилла из прошлого это уязвляет. В его голосе холод сдерживаемого гнева:

«Лучше себя пожалей. Таким, как ты, в мире непросто. Разве ты до сих пор этого не понял?»

Мурат молчит.

«А может, я нравился тебе больше, чем друг? Не бойся, я никому не расскажу».

Усталый досадный вздох.

«Мне надоело это выслушивать. Мне не стоило приходить сюда. У тебя что ни слово, то яд».

«Плохо, что не такой, как у Ильи в соке».

Мурат, набухая гневом, вначале таится.

«Плохо?»

Затем его голос низким рокочущим раскатом бьет напрямик:

«Плохо, мать твою?! Да ты хоть догадываешься, что они делали со мной?!»

«Разве это оправдывает то, что сделал ты?»

«Я защищал себя! Я не был человеком, я был их вещью. Надо мной изгалялись на потеху. Заставляли делать всякое, от чего мне теперь не отмыться! Спроси у него! Спроси! Я защищал себя так же, как ты сейчас защищаешь эту мразь!»

«Я не защищаю его. А ты не защищал себя, потому что, если бы защищал, ни за что бы не явился сюда, чтоб поиграть в мученика».

«Мне захотелось в последний раз посмотреть в твое лживое лицо. Я подумал, что пойму, зачем первым подошел к тебе и первым заговорил тогда, той осенью, – это было здесь же, помнишь? – но так и не понял».

«Ты жалеешь о чем-нибудь?»

(«Жалеешь ли ты, что встретил меня, что привязался ко мне и заставил меня привязаться к тебе? – Это он имел в виду в тот день, это он хотел спросить в ту ночь на складе, когда перед Мурат чуть не заплакал. – О чем разговор? Конечно, жалеешь». Сейчас Мурата рядом с ним нет, никого нет, кроме собственного отражения. Сейчас слезы горячими горошинами срываются с подбородка в раковину. Кирилл душит в горле крупный комок вопля. Если он выпустит его наружу, ванну ждет участь школьного шкафчика).

«Да, жалею. Что не добавил в сок больше, чем требуется».

Вот оно. Признание в содеянном, финальная искра, которой Мурат хочет закончить их встречу. Он на несколько секунд зажмуривается, затем открывает глаза, и его плечи расслабленно опадают, словно отпускают неподъемную ношу. Мурат не собирается говорить «Все кончено», ведь между ними ничего толком и не начиналось. Он без слов идет к двери. Но Кирилл из прошлого не отпускает его так просто, ведь для него это момент торжества.

Он окликает его:

«Мурат!»

И еще раз, громко смеясь:

«Мурат!»

«Ничего особенного не произошло».

Мурат поворачивается к нему лицом, с расширенными в безумии глазами.

Кирилл повторяет с легким налетом пренебрежения:

«Ничего особенного не произошло. Ты всегда был таким, не так ли? Так к чему сейчас отнекиваться? В курсе уже все. Но, похоже… все, кроме тебя?»

Некоторое время ничего не происходит. Затем раздается острый шорох, за ним заглушенный стон и возня начинающейся драки.

Кирилл не дослушивает до конца: что будет дальше, он знает и так. Диктофон записывал до самого победного: и то, как они били друг друга, и то, как грохнула дверь от руки вломившегося Смирнова, и то, как Смирнов отдирал его от Мурата: «Уймись! Прекращай! Ты глухой, что ли?! Я сказал, хватит!»

Лицо в зеркале покрасневшее, глаза без остановки сочатся слезами. Он вытирает их рукавом и громко высмаркивается в раковину.

Мать тихонько стучится к нему.

– Кирочка, ты в нос накапал?

– Накапал.

– Я развела тебе лекарство, оно на кухне. Не забудь выпить.

– Не забуду. – Кирилл выключает воду и падает лицом в полотенце.

Сегодня вечером он поговорил с матерью по поводу Москвы. Она неприятно удивилась, ведь изначально отъезд планировался на следующей неделе, когда из командировки вернется отец. Кирилл весь ужом извертелся, но своего добился.

– Все так резко и в спешке, Кирочка, – говорила она. – И до папы сейчас никак не дозвониться… Как ты сам доберешься до тети? Ты же совсем один, а если потеряешься? А твоя простуда? Ты же до сих пор болеешь!

– Мам, послушай, чем раньше я уеду, тем быстрее освоюсь, а чем быстрее я освоюсь, тем легче мне будет подать документы. К тому же на мое направление будут вступительные, а там очень большой конкурс, ты же знаешь.

По правде говоря, в подобном мать не разбиралась, но кивнула все равно, не подозревая, что сын местами привирает.

Они собрали вещи сразу же. Он настоял только на маленькой дорожной сумке:

– С большой сейчас совсем ни к руке корячиться. А остальное еще успеется, перевезется.

Мать суетливо выгладила ему пастельно-розовую рубашку, сделала стрелки на серых в клетку брюках. Затем он как бы между делом обмолвился о цене билета, и она, наконец, спохватилась: спрятала ему в паспорт наличные на дорогу, а остальную сумму перевела на карту. Тогда ему пришла в голову мысль, что завтра, сразу как выйдет на нужной станции, он снимет все деньги, а карту сломает, чтоб отец больше не отслеживал его затраты.

– Всю мелочь прячь глубоко в карманы, это же столица – в автобусах полно ворья. Не ешь уличную еду, мало ли что туда суют!

Все лучше, чем твоя трава, подумал он в этот момент.

– Не ходи ночью по подворотням и отзванивайся мне каждый день, понял?

Кирилл попросил ее не переживать и выпить таблетку.

Когда они закончили и мать оставила его одного, он с великим облегчением написал Илье, что на завтра все схвачено. Увидел галочку «прочитано» и в тысячный раз удалил диалог.

* * *

Телефон, с которого он напишет, если все накроется, сейчас у него в руке. Диктофонная запись ему больше ни к чему.

Когда-то давно он обещал Мурату, что избавится от нее, когда уедет в Москву. Тогда это звучало не как обещание, а как одолжение. Мурат не верил ему до самого последнего и правильно делал, ведь ничего удалять Кирилл не собирался и в туалете клуба, где они громко поссорились, он точно о таком не думал.

При нажатии на троеточие в углу экрана появляется контекстное меню.

«Удалить файл 20160423.amr?»

«Да».

«Файл удален».

Признание, которое Кирилл вытянул из Мурата, долго служило последним рычагом давления, но сейчас оно теряет всякий смысл. Все теряет смысл, ведь со старой жизнью покончено, а завтра начнется новая, и в ней не будет ни Мурата, ни воспоминаний о нем.

Кирилл отпускает то, что так давно его тяготило, и заходит на кухню с душой легкой, как пух. Он уже почти допивает лекарство, когда в проеме появляется мать. Обычно в такое время она уже принимает снотворное и ложится спать, но теперь почему-то стоит напротив Кирилла с трубкой домашнего телефона в руке. Она моргает несколько раз, словно сама не может понять, что она тут забыла, а потом… потом новая жизнь Кирилла с треском рушится.

– Кирочка, сейчас звонили из какой-то юридической конторы. Котовы хотят подать на нас в суд…

1

У Дениса плывут мозги. У Славы, что таращится в одну точку, видно, тоже. Ни тот, ни другой не знают, за что им зацепиться, что спросить и как отреагировать, потому что Толик загрузил их под завязку. Он не дал никому опомниться и после того, как Слава с его подачи узнал и о поцелуе в палатке, и том, где на самом деле был Мурат сегодня утром, если не на улице (у Славы от шока лицо побелело как простынь), Толик резко перешел к событиям двухлетней давности. К тому, с чего у Мурата и Кирилла все началось и почему до сих пор не кончается. Денис думает: что бы ни произошло в прошлом, то, что Толик сделал сейчас, – неправильно и грубо. Друзья не должны лезть в душу, раскрывать тайны третьим лицам (даже если третье лицо – это Слава) лишь затем, чтобы собрать всю мозаику истории.

– После той драки на крыше я его больше не видел. – Толик между тем подходит к концу. – И слава богу. Увидел бы – удавил. Мурат обещал мне, что с ним больше никаких встреч и разговоров не будет, дескать, они друг для друга навсегда умерли. Но Мурат склонен к саморазрушению, так что я не сильно удивился, когда уже летом, перед тем как нам с тобой, Слав, уехать, он признался мне, что снова согласился на встречу. На этой встрече Пегов шантажировал его обличающей диктофонной записью. Подлец записал их разговор еще в тот день на крыше и все ждал подходящего момента. Мурата так трясло от страха, а я… ничего не мог сделать. И помощи попросить не мог тоже, ведь Мурат потребовал держать рот на замке, связал мне руки… но сейчас они развязаны, и я, наконец, рассказываю это тебе, Слав. – Он делает неуверенную паузу, переводит взгляд со Славы на Дениса: – И тебе, Дэн, раз уж и ты влип.

Воцаряется вязкое как студень молчание. Когда Денис впервые услышал (от вездесущего Кира, будь он проклят), что Мурат жертва травли, он и предположить не мог, что все так запутанно и болезненно, что Кирилл ради сохранения своей репутации решится на такую жестокость, что Мурат, отчаявшись, задумается об убийстве…

«Он только с виду такой тихоня, – сказал Кирилл в тот жаркий день на пути из магазина. – Мурат по-настоящему ужасный человек. Поверь, таких лицемеров еще поискать надо».

По-настоящему ужасный. Отвратительно ужасный, раз допустил мысль, что может спасти себя. Денис думает, что, будь он сам на его месте, не нашел бы в себе смелости Лапыгина отравить. Правда, то, что сделал Мурат, – вопрос выживания, далеко не акт смелости.

«С Пеговым у меня когда-то был отдельный разговор. С некоторыми нюансами» – теперь, после слов Толика, ясно, что Мурат имел в виду. Тот самый «договор»: если Мурат кому-нибудь расскажет, диктофонная запись окажется в полиции. Да, видимо, именно так все и было. Долгих два года ситуация находилась в подвешенном состоянии, а потом Денису приспичило блевануть около мусорных контейнеров.

Слава отвлеченно царапает едва виднеющуюся щетину на подбородке.

– Значит, все это началось, когда Мурат увидел то, что не должен был?

Толик кивает. Слава продолжает:

– Все это время я, как наивный дурак, думал, что все эти сплетни – попытка очернить меня, что кто-то отлично потрудился, чтоб выжить меня из команды. Я видел, как Мурата избивали, и чувствовал вину за это. Парень не должен отдуваться за мои проблемы, потому-то я и решил помочь ему. С самого начала не было особых надежд, что мы станем хорошими друзьями. Я бы понял, почему ты, Толян, так долго молчал, если бы… если бы между нами тремя не было тесной дружбы. Я бы понял, почему Мурат так осторожничает. Но сейчас… нет, не сейчас… возьми прошлое лето. Твою мать, неужели даже тогда я не внушал вам доверия? Что еще вы от меня скрыли, помимо… прочего?

Слава прошивает Дениса требовательно-раздраженным взглядом, будто бы ждет от него объяснений этого «прочего», ждет, когда Денис съежится от стыда.

«Но мне нечего стыдиться! Мне не нужно твое одобрение! И Мурату, как видишь, было тоже не нужно».

– Отлично! Мы разобрались. – Денис поворачивает лицо к притихшему Толику. – Теперь-то я могу уйти?

Тот растерянно отвечает:

– Я удивлен… что ты уходишь так быстро. Разве не ты так упрямо хотел узнать о Мурате побольше?

– Интересное кино получается! – Денис усмехается. – Вы чуть ли не открыто говорили, что не имеете никакого желания посвящать меня в ваши секреты. Сколько раз вы меня подрезали, сказать? И тут в последний момент ты, Толя, вываливаешь на меня вообще все, но не потому, что я вдруг стал тем, кому можно доверять, и не потому, что ты такой добрый и щедрый. Тебя нехило подперло, ведь, оказывается, Мурат может что-то скрывать даже от тебя.

Должно быть, Толик по-настоящему растерялся, когда недавно Денис заикнулся о событиях на барже. О событиях достаточно важных, чтобы о них не умалчивать, но Мурат по каким-то причинам ничего лучшему другу не рассказал. Кто знает, куда пошел бы этот разговор, будь Толик, как и прежде, в неведении. Лицо его кажется равнодушным, но на щеке угрожающе шевелится желвак.

Слава выплевывает на грани психа:

– Попридержи язык, малой! Это твоя вина, что ты совал нос куда не следует. Тебе говорили открыто, потому что иначе ты не понимал! Признаюсь, это раздражало меня. Но не так сильно, как раздражает сейчас тот факт, что ты интересовался Муратом не ради приятельства. Оказывается, за нашими спинами у вас развивалась волнующая «лавстори» – кто бы мог подумать!

– Кто бы мог подумать! – Денис передразнивает его, потеряв всякий страх. Он встает с места, чтобы иметь преимущество хотя бы в росте. – Что, не терпится узнать, с чего наша «лав-стори» началась? Закатай губу. Скажу только, что Мурат не обещал мне ничего и ни на что не обязывал. Надеюсь, вас, гомофобов, это успокоит.

Слава кровожадно смотрит на него снизу вверх. Денис не понимает, что на него нашло, должно быть, эта неслыханная дерзость – защитный механизм, или же он попросту спятил. Толик отрешенно подпирает шкаф спиной, словно его занесло сюда случайно и к происходящему он не имеет никакого отношения. Тишина между ними как после рухнувшего здания, когда среди безмолвных руин шуршит только падающая пыль.

Слава отзывается нетерпеливо:

– Вроде бы ты собирался уходить?

Денис, не помня себя от злости, громко хлопает дверью.

* * *

У себя в комнате он в неуправляемом приступе гнева швыряет гитару в угол, но быстро спохватывается, вдруг сломал чего… ведь бабушкин подарок ни в чем не виноват. Может быть, гитара еще послужит ему, он найдет учителя, когда вернется в домой, а Толя и Слава… нет уж, к ним он теперь на пушечный выстрел не подойдет. Впрочем, и они к нему тоже.

Начинается нехорошая дрожь, и глотку сковывает скорой истерикой. Ему нестерпимо хочется плакать, но «Еще чего! Было бы из-за чего сопли распускать. Лицо помыть и буду как новый». Стараясь не пересекаться с домашними, чтобы не светить своим похоронным лицом, он закрывается в ванной. В углу шумит стиральная машина: таймер показывает десять минут. На полу лежит груда грязного белья, одеяла и покрывал. Денис виновато чешет макушку. Похоже, Катя занялась стиркой. Чтобы что-нибудь замочить, она набрала полную ванну. От воды идет густой пар и пахнет вокруг кондиционером с ромашкой.

Денис подставляет сложенные в ковш ладони под кран и ополаскивает лицо. Не стоит расстраиваться, не стоит загоняться и уж тем более плакать… Но Смирнов! Как он мог рассказать все Славке так алчно, так, словно чувства самого Дениса для него мелочевка!

Как Славка сказал? «Это твоя вина, что ты совал нос куда не следует»? Денис криво улыбается своему отражению в зеркале. Сквозь щели между пальцами текут ненавистные слезы.

«На хер пусть все идут!»

Во рту проклевывается вяжущий вкус мыла. Плечи трясутся от рыданий. Он яростно вытирает глаза рукавом. «Сколько можно реветь, сукин ты сын?!»

Руки тянутся к шкафчику над раковиной, там среди уходовых средств должны быть таблетки, которые он спрятал еще при первом приступе. Он берет одну в рот, но тут же резко передумывает и выплевывает. Какой толк от препаратов сейчас, когда спасать уже нечего? «Как долго ты собираешься быть слабаком?»

Той ясной ночью у реки Мурат обеспокоенно держал его за руку и говорил: «Представь, что это тоже часть терапии». Тем ранним утром он обнимал его крепко-крепко, и от его тихого голоса плохие сны превращались в нежную усталость. Сейчас Мурата рядом с ним нет, никого нет, кроме собственного отражения. Сейчас слезы горячими горошинами срываются с подбородка в раковину. И он обязан остановить их самостоятельно.

Грудь сдавливает в тисках, смутное видение чего-то, что предстало перед ним еще в комнате Толика, сейчас медленно обретает четкость. Желтые огоньки.

Семейство желтых резиновых уточек, которые мама клала в воду, когда купала его. Во снах они тоже были с ним.

Только ли во снах?

Его ноги подкашиваются, он медленно оседает на пол, держась за бортик ванной. Вода идет рябью, пенистая, пахнущая ромашкой.

Совсем крохотный мальчик сидит на досточке, перекинутой поперек ванны, и бултыхает ногами, поднимая пену. Тут и там плавают желтые огоньки-уточки. Он из раза в раз тянется к ним, и услужливые женские руки вручают ему то одну, то другую игрушку. Но маленький Денис капризно выбрасывает их обратно в воду, чтобы затем вновь неумолимо к ним тянуться.

Тут женские руки исчезают куда-то. Денис, наклонив свою тяжелую голову вперед, высматривает самый близкий желтый огонек. Внезапно раздается какой-то грохот, и досточка, на которой он сидит, переворачивается…

* * *

Он плачет, скорчившись на полу, под визгливый звук стиральной машины. Никто не душил его, никто не топил. Это ощущение, будто слово крутится на языке, но все никак не вспоминается, уже не кажется ему таким таинственным… ведь он всегда знал, чьи это руки. Всегда. Но это знание таилось глубоко, невозможно глубоко под слоями его страхов.

Никто не топил его.

Никто.

Никто.

Он закашливается от слез. Когда он пытается встать, в глазах вспыхивают разноцветные пятна. Голова по ощущениям взрывается. Когда в ванну заходит Катя, все вокруг погружается во тьму.

* * *

Очнувшись в своей кровати с мокрым полотенцем на лбу, Денис охает от боли в висках. В ту же секунду совсем рядом слышится какое-то шевеление, затем над ним возникает лицо, которого здесь быть не должно.

– Сынок. – Мама касается его щеки рукой. Другая ее рука в гипсе покоится в перевязи. – Ты так долго спал. Как же… как же ты нас напугал, мой милый.

Он неуклюже приподнимает тело, чтобы опереться спиной о подушку, и мокрое полотенце шлепается ему на живот. Мама убирает его и поправляет одеяло. Денис чувствует себя разварившейся клецкой. Мозги совершенно отказываются соображать. На короткое мгновение мелькает мысль, что мать ему чудится, на самом деле ее здесь нет.

Он хватается за лоб от того, как сильно все двоится перед глазами, затем его ладонь тяжелым булыжником падает на что-то бумажное. Раскрытая записная книжка. Прищуривается – Славкина. Должно быть, мама читала песни Банина, пока Денис спал. За все время в деревне уже и забылась ее раздражающая привычка брать чужие вещи без разрешения.

– Ма. – Он закрывает книжку и сует под одеяло. – Ты здесь откуда?

Она убирает выбившуюся прядь волос себе за ухо. Стрижка у нее короткая, а у висков заколоты невидимки. Это ее молодило бы, если бы не осунувшееся лицо.

– Бабушка позвонила, и мы с папой тут же сорвались. – Денис видит за окном темень. «Сколько я провалялся, черт возьми?» Мама между тем продолжает: – Ты так долго не приходил в себя, уже думали скорую вызывать, но, слава богу, очнулся… Катя дала тебе успокоительное, и ты лег в кровать. – Она вновь дотрагивается до его щеки. – Как ты себя чувствуешь?

– Голова только… немного. – Он нехило преуменьшает. Виски ломит нещадно.

– Тогда отдохни еще. Потерпеть недолго осталось. Завтра встанем пораньше, соберем твои вещи. – Мама говорит те самые слова, о которых он мечтал в первые дни здесь: – Папа и бабушка посовещались, и тебя решили вернуть обратно. Видимо, совсем мы замучили Римму Аркадьевну… Ты помнишь, что произошло? Катя нашла тебя на полу без сознания, всего в слезах.

От одной мысли, что нужно объяснять, почему так получилось, телом овладевает тяжелая как свинец усталость. Он уходит от вопроса в спешке:

– Лучше скажи, как твоя рука?

Мама, не отрывая от него цепкого взгляда, досадно прикусывает щеку с внутренней стороны, видно понимает, что ответа не получит.

– Получше, – говорит. – Уже не так сильно ноет.

Денис отвлеченно теребит на своем запястье красную ниточку пряжи, вспоминая, как давным-давно ездил с классом на лыжню. Перед поездкой мама, наслушавшись неврастенического бреда своей сестры, схватила его за руку и сказала:

«Денис, дорогой, посмотри на свои запястья, видишь? Такие же, как у меня. В тебе от меня больше, чем от папы, так что… будь осторожен, хорошо? Опасайся горок, катайся на ровной поверхности и тщательно проверяй снаряжение перед выходом. По моей линии многие ломали руки: твоя бабушка из Толмачевки, помню, мой отец тоже ломал и брат его… Твоя тетя думает, это семейное проклятье, я ей, конечно, не верю, но все равно… Прекрати закатывать глаза, я ведь не шучу с тобой!»

Что тогда, что сейчас это кажется глупой причудой. Лыжня прошла весело, и ни одну руку он не сломал. Ногу, правда, вывихнул, но это не в счет. Мама перечислила всех, кого могла вспомнить, и, будто накликав этим беду, спустя много-много лет поскользнулась на кафеле и повредила запястье.

Но было ли это впервые?

Денис опасливо касается ее холодного гипса.

– Мама. – Нет уверенности, хороший ли сейчас момент, но все лучше, чем тянуть резину. – Ты ведь уже ломала руку когда-то, да?

Мамины губы сжимаются в полоску, почти белеют. Что-то мучает ее, и Денис подозревает, что именно.

– Не совсем. Это была трещина. И тоже ванна. Запнулась, когда…

– …Купала меня.

Ее глаза расширяются, рот приоткрывается, но не в удивлении, нет. В ужасе. Она моргает, и по ее щекам текут горячие слезы.

– Я так люблю тебя, сынок. – Голос ее резко делается мертвым. Денис убеждается в своих догадках: его кошмарные видения – не сны вовсе, они никогда ими не были. – Ты самое драгоценное, что у меня есть, моя половинка. Ты же знаешь, я все готова сделать ради твоего благополучия.

Он аккуратно подается к ней, но она не идет навстречу, отворачивается и обнимает себя здоровой рукой. В ее тихом плаче слышится болезненное: «Я так виновата перед тобой! Так виновата!»

– Я до смерти испугалась, – говорит она, немного успокоившись. – Ты все детство был неусидчивым ребенком. Я так сильно уставала с тобой. А в тот день… мне нужно было за что-то ухватиться… это ведь из-за меня все… из-за меня все-о-о…

Ее плечи трясутся, и голова опускается к коленям. Обнять бы ее, утешить хоть немного, но она все еще не дается в руки. Денис терпеливо дожидается, когда мать, раскрасневшаяся, с мокрыми ресницами, вытрет слезы, вновь сядет прямо.

Затем он говорит ей без тени сожалений:

– Ты так печешься о моем благополучии, но не замечаешь, что делаешь это мне в ущерб. Это из-за тебя я столько лет живу от приступа до приступа, получается? Тогда почему ты ничего не рассказала Светлане Николаевне на первом сеансе? Значит, ты все это время знала, что за сны мне снятся! Знала, но все равно молчала. Почему, мама?

Ее рот вновь дрожит, но она преодолевает новый наплыв слез и нежно дотрагивается до его ладони, прежде чем молча выйти за дверь.

Она не может находиться рядом с ним, не выдерживает жгучего стыда, ей до смерти хотелось бы забыть свою ошибку, хотелось бы не винить себя больше в том, какая она никудышная мать. И это было бы возможно, не упади Денис в ванну. Однако он упал, и упал по ее вине, и сейчас ей остается только корить, корить себя и маниакально добиваться для сына лучшей жизни. Жизни, которой он бы лишился, не вытащи она его вовремя из воды.

Денис откидывается на подушку тяжело, как мешок с песком. Как же я устал, думает он, затем незаметно для себя засыпает.

* * *

Его пробуждение приходится на обед. Никто не будит его, не расталкивает сварливо: «Хорош лицо давить! Так весь день проспишь!», а в доме стоит неожиданная тишина. Молчит и радио, и телевизор, и чужие голоса.

Бабушка обнаруживается сразу: подвязывает тяжелые помидорные грозди. Машины отца почему-то нет во дворе. Денис уж грешным делом вновь думает, а не приснился ли ему вчерашний разговор с мамой? Однако Славкина книжка лежит там же, куда он ее заныкал, значит, нет – не приснился.

Денис открывает чужой блокнот с песнями в надежде отвлечься от неприятных мыслей, но по итогу цепляет таких же. Сегодня он уедет, оставив после себя след из ошибок и разочарований, оставив конфликт с ребятами неразрешенным. Именно таким они его запомнят – несдержанным и наглым. Да, он погорячился, повел себя просто отвратительно, но уже ничего не поменять наверняка, не стать им больше друзьями после всех тех слов. «Значит, так тому и быть».

Взгляд поднимается к столу, и невольно становится совестно, что мама видела этот завал. И на полу черт-те что, стул шмотками завален – и чистыми, и грязными. Скоро, очень скоро он вернется в свою прежнюю жизнь, туда, где ему не придется переживать о бардаке, ведь его комнату прибирает женщина из клининговой службы, где нет проблем с сотовой связью и есть скоростной интернет, туда, где его ждут друзья с потока и тусы каждую субботу. Вот только радости от этого ни грамма.

Он вяло выискивает на стуле чистые трико, но тут его пальцы натыкаются что-то холодное и кожаное. На тонкий ремешок, прицепленный к чехлу полароида.

Кармашек, распухший от количества карточек, а внутри горит вспышками выпускной вечер. Где-то стоит Славка, прижав телефон к уху. С мокрыми волосами смеется Юля, а рядом с ней дымят какие-то ребята. У длинного стола с разливом Толик протягивает руку со стаканом. Затем Мурат, пьет из этого стакана, чтобы отвлечься.

Грустный, с пьяным огоньком в глазах, но такой красивый и влекущий. И пусть в тот день все было между ними шатко, и пусть они еще плохо знали друг друга, но Денис не переставал думать о нем и о нем мечтать. Если совсем по правде, и перед расставанием они знали друг о друге только то, что им вместе хорошо и приятно. Время сотрет многое, может статься, Денис забудет, что Мурат когда-то рисовал и много курил, но то, что между ними было, – нет, никогда. Ведь первая любовь не забывается. Мурат имеет право ничего не запоминать, и Денис не хочет его обязывать даже мысленно.

«Но я охотно обязал бы себя».

В этот момент в проеме комнаты возникает крупная фигура Кати.

– Уже проснулся? – Она садится рядом. – Как ты? В порядке?

Денис готов, как обычно, разозлиться – он все-таки взрослый парень, а не нежная мимоза, но… какая теперь разница? Он и так уже оголен перед всеми донельзя.

– И похуже бывало, – равнодушно пожимает плечами. – Зато я как следует выспался.

– Это хорошо. – Веснушчатые щеки Кати приподнимаются от улыбки. – У тебя сегодня много забот, ты же знаешь. А это что? – Тут ее внимание привлекает полароидная карточка. – Ух ты! А кто фотограф? Ты? – Денис кивает, но неохотно. Это фото с Муратом любительское, слово «фотограф» здесь ни к месту, однако Катя думает иначе: – Слушай, а отлично получилось, Дениска. Как красиво стоит, да? А Мурат… он придет тебя провожать?

Денис объясняет ей, почему Котов не придет.

– Вот оно что. Надо было позвонить Елене, совсем забегалась с этой работой. Стыд и позор мне.

Она не подбадривает его, не говорит, мол, ничего страшного, вы обязательно встретитесь, не умасливает его зыбкой надеждой на лучшее, и Денис ей искренне благодарен за это.

Вместо этого Катя встает с кровати и зовет за стол:

– Твоя мама приготовила тебе что-то вкусное, так что поторопись. Она очень переживала, что не сможет угодить тебе, будь добр, порадуй ее и скушай все, идет?.

Он с трудом съедает половину, но не потому что невкусно – вполне съедобно, пусть и далеко до шедевров Кати. Попросту кусок в горло не лезет. Мама точно расстроится, думает он, когда убирает все обратно в холодильник, но расстроится не больше, чем вчера.

За окном урчит отцовская машина. Родители возвращаются с огромными пакетами: закупались бабушке необходимыми вещами, перед тем как отбыть в город.

К вечеру вместе с сильным ветром поднимается неслыханная суматоха. Отец бегает из дома к машине и обратно, загружает в открытый багажник то бутылки с самогоном, то соленья, то варенья. Сверху пристраиваются и овощи: пакет с огурцами, пузатый кабачок и коробка с зелеными помидорами (чтобы покраснели, бабушка сказала поставить их в темное место).

Катя прячет Денису в рюкзак сладкий пирог и конфеты «Ромашка».

– Наедайся. – Она треплет его по волосам, как младшего братишку. – Кто знает, когда ты к нам еще приедешь.

За их спинами бабушка раздает родителям распоряжения касательно него:

– Да-да, знаю я, чем вы в своем городе питаетесь! Внука мне совсем заморили! Сейчас хоть поплотнее стал, а когда приехал – чего творилось? Как спичка худущий был!

Денис, раскрасневшись от ее слов, невольно касается своего живота – неужели ба права и он поправился? Вот черт, надо было заниматься на стадионе активнее, бегать хотя бы по вечерам, а не от случая к случаю! Он говорит об этом вслух, и Катя звонко хохочет. Затем ее лицо замирает, любопытный взгляд устремляется куда-то поверх его макушки. Денис оборачивается.

У калитки стоит Толик и неловко машет ладонью.

Катя слегка подталкивает в спину:

– Иди, попрощайся с другом. – Затем добавляет то, от чего Денису делается дурно: – И напомни ему, пожалуйста, чтобы не забыл вернуть наш велосипед.

Денис здоровается со Смирновым с непередаваемым чувством неоднозначности и смущения. Они садятся на лавочку у забора. Кроны над ними шумят от холодного ветра, пахнет вокруг скорым дождем и горечью скошенной травы. Прямо перед ними у открытого багажника мама и бабушка громко спорят, как вместительно уложить сумки и ничего при этом не помять.

Кажется, что в голове лопается множество мыльных пузырей. На язык ни одно слово не идет. Толик смотрит на него украдкой.

– Ух ты, вот это суета, – начинает он так, будто видит Дениса впервые и сейчас неуклюже начинает знакомство. – Собираетесь куда-то? – Денис равнодушно отвечает, куда. Толик невесело улыбается: – М-да… скверно все вышло.

– Ой, да брось! – В голосе звучит некоторая едкость. – Я же все равно сую нос куда не надо, так какая разница?

– Это очень плохой настрой. – Толик разворачивается к нему всем телом. – Ни в коем случае не слушай ни меня, ни Славку. Ты ни в чем не виноват и никогда не был, идет? Здесь только я капитально опрофанился, потому что… Да, ты все верно сказал, я думал только о себе и о том, каким плохим другом я стану, если промолчу.

– Поздравляю, Толян, ты стал даже хуже, чем себе представлял.

– То, что я натворил… Мне действительно жаль. Ты правильно сделал, что не сдержался вчера. Прости, если сможешь.

Денис выдает язвительное «пф-ф-ф» и закатывает глаза. Может Толя и признал свою вину, но многое ли это поменяет?

– Слава с тобой не согласится. Я ведь бешу его. С самого начала бесил, скажешь нет?

– Не принимай его слова только на свой счет.

От этого ответа колет обидой еще ощутимее.

– Как тебя понимать? Ты забыл, что он сказал? Наша с Муратом «лав-стори» ему резьбу сорвала! Он же буквально выгнал меня.

– Все я помню, поэтому и говорю: дело не только в вас двоих. – Толя медленно выдыхает сквозь плотно сжатый рот, его пальцы громко хрустят. – Когда ты ушел, я подумал, что у меня получится все замять, но вышло только хуже. Мы крупно с ним поссорились, пожалуй впервые за все время нашей дружбы. Он сказал, что ему нужно о многом подумать, поэтому сегодня утром он уехал с дедом на озера. Полагаю, на три дня точно.

– Попутного ветра, значит. – Денис отрешенно глядит на сине-розовое небо. Его руки сами по себе теребят застежку рюкзака, то открывая, то закрывая кармашек. – Мне уже плевать. Я просто хочу спокойно уехать.

– Ни о чем не жалея?

Возникает неприятная пауза. Толик поймал его. Остается только признать, что ему на самом деле ни в коем разе не плевать и никогда не будет. Пальцы в очередной раз расстегивают кармашек рюкзака, но Денис не закрывает его обратно, запускает руку внутрь: где-то там, среди ключей и разной мелочевки, должны быть огрызок карандаша и завялившийся чек.

– Дай мне свой номер. – Он протягивает их Толику. – И адрес вашей общаги. Встретимся, может. Не знаю. На всякий случай. – Пока Смирнов старательно выводит буквы на коленке, Денис вспоминает, что у него есть одна вещь, которую неплохо бы вернуть. – И вот еще. Отдашь Славке, когда он вернется?

Толик берет в руку черную записную книжку. Денис хотел перед отъездом попросить об этом Катю. Как хорошо, что появился более подходящий для этого Толик.

– Откуда она у тебя? – Денис отвечает, что Слава дал позаниматься еще на первом уроке гитары, а потом о ней забыл. – Любопытно. Слушай, а может, оставишь у себя? Звучит странно, конечно, но это похоже на знак.

– Знак, что я стану гениальным автором песен? – Денис усмехается над своими словами – прозвучали они глупо.

– Знак, что Славке повнимательнее надо смотреть за своими вещами. – Толик по-приятельски хлопает по плечу и встает с лавочки. – А если серьезно. Не бросай гитару, Дэн. Ты хорош, действительно хорош. У тебя есть и голос, и талант. – И после паузы добавляет: – Мурат считает так же.

Денис моргает совершенно по-дурацки. Обиду на весь мир как ветром сдувает. Остается только что-то сладко-трепетное, расцветает на щеках красным.

– Он так тебе сказал?

Толик кивает. Мурат подобное озвучивал редко, в его характере – держать мысли при себе, поэтому похвала от него кажется Денису самой драгоценной и самой правдивой, кажется правдивее похвалы Толика – такой же не менее приятной и абсолютно не льстивой.

– Тебе, наверное, уже пора?

После этих слов Денис немедленно встает. За спиной Толика у закрытого багажника курит отец и в ожидании поглядывает в их сторону. Дым от сигареты сносит на бабушку, отчего та бухтит и откашливается. Мама устроилась на переднем сиденье и о чем-то говорит с Катей через опущенное стекло.

– Грустно, что мы прощаемся на такой недружественной ноте. – Толик протягивает руку. – Но ведь дружба… дело наживное, верно?

– Наживное. – Денис улыбается уголками губ и пожимает ладонь в ответ.

– Хорошей вам дороги.

Калитка со скрипом закрывается, и Толик исчезает среди узорчатых вечерних теней. Отец делает последнюю затяжку и громко зовет в машину.

* * *

Они останавливаются у АЗС, когда мама начинает суетиться: «А все ли мы взяли? Ничего не забыли?» Вывеска заправки светится резким неоном. Дверь хлопает, и отец уходит на кассу. Денис на короткую секунду представляет, что там, у стойки, рядом с огромным холодильником, отца рассчитывает Мурат что, если сейчас выйти из машины, можно попрощаться с ним еще раз.

Мама поворачивается с переднего сиденья:

– Тебе не холодно? Сегодня очень ветрено.

Он даже не смотрит на нее, только качает головой. Совсем не хочется говорить с ней. Неважно, насколько заботливо она себя ведет, что-то необратимо сломалось в их и без того шатких отношениях. Она то и дело бросает на него взгляды через зеркало и не прекращает попыток завести разговор.

– На днях в парке пересеклась с Людмилой. Узнала от нее, что Юрок – первый по успеваемости на своем потоке, представляешь? Упорный мальчик, я знала, что у него получится поступить в медицинский. Встретишься с ним завтра, он, наверное, так соскучился по тебе.

Денис на это бесцветно хмыкает. Когда он наконец с Юркой увидится, друг сильно расстроится, ведь подарок на день рождения, те белые конверсы, остались у бабушки, отстирать их до изначальной белизны не удалось.

Отец трогается с места. Исчезают огни заправки. Впереди петляет черная трасса. По бокам от нее бесконечные поля волнятся светлой охрой и сочной зеленью. Родители обсуждают какие-то рабочие вопросы, говорят о предстоящем осеннем отпуске, о бытовых делах, которые не требуют отлагательств. Непривычная городская круговерть.

«В деревне я сильно разнежился и многое позабыл».

Настроение у отца ни плохое, ни хорошее. Мама тоже выглядит по большей части нейтрально. Денис решает, что именно сейчас подходящий момент, чтобы признаться, что его документам и телефону каюк. Именно сейчас, когда у матери острая нужда искупить свою вину, а его самого недостаточно снедает стыд. Удивительно, но его никто не ругает: отец досадно бурчит, что с ним одни убытки, а мама ошарашенно спрашивает, как так получилось.

Денис не успевает озвучить свою легенду. Отец резко сбавляет скорость и с удивлением кивает на дорогу:

– Это что?

То, что сбивает всех с толка, оказывается мотоциклом, брошенным ближе к краю насыпи. Его владелец находится сразу же: темная невысокая фигура с массивным рюкзаком на спине идет далеко впереди. Машина быстро нагоняет ее, и отец спрашивает через опущенное стекло, нужна ли помощь.

Денис плохо видит, кто там стоит, и слышит тоже плохо: неизвестный говорит очень тихо. Впрочем, долго гадать не приходится. Некто обходит машину спереди, и Денис с ужасом узнает во владельце брошенного мотоцикла Лапыгина Илью.

Тот ошарашен не меньше, и его светлые, широко распахнутые глаза это не скрывают. Когда он усаживается на пассажирское сиденье, с его бритой головы и складок одежды сыпется дорожная пыль. Денис вжимается в свой угол, полный отвращения и непонимания.

– Как так угораздило-то? – Отец мягко поворачивает на развилке.

Пыга отвечает равнодушно и гнусаво, будто у него заложен нос:

– Мотор заглох.

Их новый попутчик всем своим видом дает понять, что предпочел бы ехать без лишних расспросов. Денис предпочел бы прямо на скорости вышвырнуть его вон.

– Не страшно бросать так? Скинул бы хоть в кусты, а то найдется кто-нибудь, утащат ведь. Не починят, так на запчасти разберут.

Пыга ограничивается отрешенным: «Нестрашно». Отец, уловив его настрой, больше ничего не спрашивает. Однако тут его место занимается мать. Она рассматривает угрюмого незнакомца цепким взглядом и интересуется с вежливым беспокойством:

– Все в порядке?

Денис только сейчас замечает, что Лапыгин держится одной рукой за ребра, пока другой прижимает к себе рюкзак. Чужие губы слегка кривятся от боли.

– Может вначале в больницу?

Тот качает головой и сипит:

– Нет, мне нужно на вокзал.

Никто его не переубеждает. Родители возвращаются к своей беседе, а Денис отворачивается к окну. Чудится, что либо машина едет уже не так быстро, либо время конкретно внутри салона замедлилось. Лапыгин тоже со всех сил притворяется, что Дениса рядом с ним не существует, и это бесит даже сильнее их отвратительного соседства. Пыга устраивается поудобнее, и из его рюкзака выпадает бумажка и скатывается куда-то в ноги.

Они буквально в локте друг от друга, а родители понятия не имеют, что помогли тому, кто не так давно от души побил их сына. Если бы представился волшебный случай и они остались в салоне одни, Денис немедленно высказал бы все, что думает, вывалил бы на Пыгу всю накопившуюся желчь. Да, это мало что поменяет, но хоть на чуть-чуть станет легче. Жестокая судьба столкнула их напоследок. Остается только злиться и думать, за какие грехи.

Спустя какое-то время отец достает из бардачка пачку сигарет. Лапыгин поворачивается к нему резко и голодно, будто гончая, учуявшая след. Упавшую бумажку он не замечает, увлеченный тем, как щелкает зажигалка.

– Не могли бы вы, – Денис не верит, слышит его вежливый тон; хотя, когда нужда берет за жабры, и не так запоешь, – угостить меня одной?

– А сколько тебе лет, парень? Восемнадцать хоть будет?

– Девятнадцать.

Отец отдает ему пачку сигарет и зажигалку без вопросов. Мама таращится на отца с немым возмущением. Тот только пожимает плечами:

– Что? Не четырнадцать, и ладно. – Затем вновь обращается к попутчику: – Только наружу дыми и на сиденья не стряхивай.

Денис на месте отца не угостил бы даже окурком.

Впереди уже видны городские огни, и Пыга начинает заметно суетиться. Его коленка в нетерпении скачет, будто он готов выскочить прямо на ходу. Когда машина останавливается у вокзала, он пулей вылетает из салона, даже не сказав спасибо. Мама немного возмущается на этот счет, а отец только рукой машет, мол, опаздывает человек, с кем не бывает?

Дышать в салоне теперь в разы легче. Денис чувствует на лбу испарину и ныряет рукой под сиденье, куда упала таинственная бумажка.

На деле это оказывается плотная картонка, сложенная в четыре раза. Под центральным изгибом убористым почерком написан какой-то адрес. Другая сторона картонки гладкая. Денис переворачивает ее, и ненависть с новой силой начинает бурлить в нем.

Кирилл смотрит с фотографии, улыбаясь, как голубоглазый ангел с картин, красиво причесанный и румяный. Догадки сменяют одна другую, но предчувствие подсказывает, что адрес этот, скорее всего, московский, что Пыга так спешил, потому что рвался именно туда, иначе зачем еще ему эта фотография? Денис разрывает ее без замешек и сожалений, с одной лишь мыслью, что его греет:

«Я сорву этим ублюдкам их долго и счастливо».

Окно опускается достаточно, чтобы он мог просунуть руку наружу. Вдоль дороги уже зажигаются фонари, словно нити жемчужных бус, а небо окрашено в ночь. Мимо проносится грузовая фура, обдав грязным ветром. Денис разжимает кулак, и клочки фотографии уносит далеко назад, к зелено-желтым полям.

Эпилог

Сеанс

Он бывал здесь множество раз, говорил со Светланой Николаевной в этом кабинете с самого детства, но сейчас ему кажется каким-то странным то, что он сидит в мягком кресле и рассказывает, чем занимался сегодня утром, женщине, которую за столько времени уже привык считать другом семьи.

Это видится странным не только из-за того, что он появился здесь впервые за три месяца и несколько отвык, но и оттого, что остро чувствует в себе силы справиться со всем сам. Почти три года прошло с его последнего приступа. Неприятные штуки временами снились ему, но больше никаких утоплений. Первопричина его ментальной слабости была найдена, жизнь начала налаживаться, и вскоре он перестал нуждаться в таблетках и в частых сеансах.

Светлана Николаевна спрашивает, чем вызвано такое неожиданное изменение его стиля, возможно ли, что это знак, что Денис перешел на новый жизненный этап и готов выйти в мир, как взрослый и серьезный человек? Он гладит волосы на затылке (пряди после недавнего окрашивания больше не чувствуются ломкими и секущимися), затем отвечает:

– Скорее да, чем нет. Однако изначально я преследовал немного корыстные цели. Один мой друг сказал, что с темным цветом я буду выглядеть более презентабельно в глазах дипломной комиссии, и он оказался прав. Мне поставили четверку и особо не спрашивали. Останься я, как и прежде, обесцвеченным, деканша вцепилась бы в меня как клещ. Это было в прошлый вторник.

– Поздравляю, Денис. Этот непростой и болезненный период для тебя теперь в прошлом, но мне кажется… ты не чувствуешь облегчения?

– Просто, – он делает паузу, тянет задумчивое «м-м-м», – мы давно с вами не виделись, знаете. – И вновь молчание. Причина его напряженности заключается в другом, и он видит, что Светлана Николаевна знает об этом. Есть сомнение, стоит ли озвучивать настоящую причину, поэтому он начинает издалека: – Три дня назад я решил съехать с квартиры Юры. Он не выгнал меня, конечно же, нет. За все время нашего сожительства он ни разу даже не намекнул, что я как-то мешаю ему. Он вообще-то хороший сосед, пусть и ворчит временами, но все равно было немного жалко уезжать от него. Я начал задумываться об этом еще в феврале…

Квартира Юрки двухкомнатная, так что они не докучали друг другу до такой степени, что пересекались только по утрам на кухне и на выходных. Юрка никогда оплаты не просил, говорил, что понимает, как Денису тяжело с родителями, и вообще одному в такой большой квартире легко можно сойти с ума, но, несмотря на его слова, Денис все равно вызвался платить хотя бы за коммуналку.

Он переехал к Юре в тот самый год, почти сразу после возвращения из бабушкиного дома. Некоторое время он еще как-то барахтался в океане навалившихся проблем, но потом жить с матерью под одной крышей стало совсем тяжко, и он, не предупредив никого, взял академ и переехал к другу. Он был уверен, что мать достаточно умна, чтобы понять, почему все пошло именно так. Денис нуждался в отдыхе. И пусть этот отдых продлился целый год, все это время он не сидел на месте.

Осенью он попробовал себя в качестве бариста – этой кофейней заведует тетя Славки, у которой Денис быстро заделался в любимчики. Но изначально он не хотел рассматривать это место работы, потому что все еще на Славу злился и его помощь рассматривал с долей недоверия.

Зимой устроился в клуб барменом и часто брал ночные смены – там его потребность быть кому-то нужным нашла выход рядом со старшей напарницей Олесей, с которой после работы ему было одинаково приятно и крысить на коллег, и неторопливо заниматься любовью у нее в общежитии.

Они расстались спустя три месяца, потому что Денис решил уволиться. Олеся не грустила, вместо этого она пожелала ему прислушаться к тому, чего хочет его душа. Опыт с Олесей научил его свободной любви, наполненной только приятными чувствами, необремененной буйной страстью и привязанностью, поэтому от расставания с ней Дениса не разрывало на куски.

Он прислушался к своей душе, как посоветовала ему Олеся, и обнаружил, что неистово тоскует по съемке. Весной на отложенные деньги он прошел курсы фотографии, и Юрка стал его первой настоящей моделью, чьи фотографии он позже разместил в своих соцсетях рядом с прайсом. Можно сказать, эти фотографии сработали для Юрки как чеховское ружье и на пятом курсе меда наладили ему личную жизнь.

Вообще, Денис в свое время нечасто рассказывал Юре об Олесе, а друг, напротив, о Наде, девушке, которая познакомилась с ним на улице, трещал без умолку. Полгода назад, когда Денис вовсю корпел над дипломом, Юрка по уши упал в отношения. Именно тогда их идеальное соседство заметно омрачилось. Надя нередко оставалась в квартире на ночь, и сколько бы Юрка ни говорил потом, что переживать не о чем, Денис все равно ловил себя на мысли, что он третий лишний. Чего только стоит тот факт, что парочка уединялась за закрытой дверью всегда тихо, чтобы, не дай бог, Денис не услышал. Это квартирное осторожничество виделось настоящим преступлением против Юрки, у которого Надя была первой.

– Так что я сказал ему, что съезжаю. – Денис чувствует, как першит в горле от долгого повествования, и достает из рюкзака непочатую еще бутылку воды. – Пусть свободно наслаждаются друг другом. – Он делает несколько больших глотков. В эту паузу Светлана Николаевна что-то отмечает в своем блокноте. У нее всегда получается это максимально не подозрительно. – Если бы я мог, съехал бы сразу в феврале, когда у них только-только все начиналось. Юрка очень расстроился, не понимаю, почему… Наверное, он думает, что как-то вынудил меня? Но я сам ушел. Меня вынудил разве что здравый смысл.

– Скажи мне, ты ушел, потому что действительно боялся мешать счастью своего друга или потому что, наблюдая это счастье, чувствовал себя плохо? Может, тебя беспокоит то, что ты одинок?

– И да, и нет. Видите ли, по щелчку пальца влюбиться в кого-то сложно, а мне и не нужно. – Он вспоминает слова Олеси о том, что любовь тогда прекрасна, когда, падая в человека с головой, ты в нем не растворяешься. Часть себя он безвозвратно потерял в Мурате в тот день, когда они расстались, так что любовь к нему, пусть и приятную, почти стихийную, не назовешь красивой. – Возможно, когда Юра и Надя ворковали на моих глазах, я испытывал некоторую тоску по теплу, но не настолько, чтобы чувствовать себя плохо. Но вообще, дело-то в другом…

Денис прислушивается к шуму винтажного вентилятора, чтобы унять волнение. Светлана Николаевна терпеливо ждет его, время от времени отпивая воды из стакана. Он отвлеченно осматривает интерьер кабинета – эти приятные коричневые оттенки, которые за столько времени, проведенного здесь, теперь бесшовно срослись с ощущениями уюта и расслабленности. А потом неторопливо говорит:

– Меня беспокоит больше не то, как я съехал, а то – куда. Нет, это хороший район, тихий, и жилье отличное. Вся соль в том, что туда переехать мне посоветовал Слава. Эту студию сдает его знакомая. Мне стоит быть благодарным. Как бы я сам нашел жилье за такую смешную цену, еще и со свежим ремонтом?

– Но ты все еще обижен на него?

Денис хмурится. Он не чувствует к Славе прежнего раздражения, ведь все уже быльем поросло, но временами на него накатывает что-то темное и неоднозначное, ведь сколько бы ни прошло времени, он не забудет те неприятные слова, что они сказали друг другу. А как хотелось бы забыть! Слава часто помогает ему, даже в ущерб себе, и это говорит о многом. И о том, что Банин до сих пор страдает, – тоже.

– Может, тебе кажется, что он еще недостаточно искупил свою вину?

– Ему. Ему так кажется. Он обидел меня, верно, но сейчас я понимаю, что то, как он повел себя тогда, вполне объяснимо. И бог с ней, с его внутренней гомофобией, – он над этим работает, – самое неуютное, что от его попыток «искупить вину» я уже устаю. Вот знаете, как только я въехал, он позвонил мне и спросил, все ли есть, все ли работает, ну а я без задней мысли ляпнул, что стиралка не сливает воду. В этот же день он обратился к ремонтнику, и мне все починили. Понимаете, о чем я говорю? В такие моменты он делает меня инвалидом!

– Похоже, ваша ситуация все еще волнует его, и он сам не замечает, что доставляет тебе дискомфорт.

– Я хочу серьезно поговорить с ним. – Денис обнимает себя за плечи и опускает голову так, чтобы его челка закрывала лицо. – Но мне вечно что-то мешает: вначале это была учеба, потом его работа… мне иногда кажется, что на самом деле говорить тут не о чем, что я преувеличиваю, что мне стоит принимать его заботу, а не нос воротить. Черт, даже сейчас в разговоре с вами я думаю, что, может, зря я жалуюсь на человека, который мной дорожит.

– Если тебе неприятно, значит, проблема есть. При сильном стрессе в попытке прийти к равновесию мы неосознанно преуменьшаем урон, нанесенный нашей душе. Нам кажется, что ситуация не такая уж и ужасная, какой казалась на первый взгляд, более того, мы начинаем сравнивать ее с ситуациями других людей и приходим к ложному выводу, что собственные проблемы не имеют веса. Поэтому ты не жалуешься, Денис, ты говоришь о том, что с тобой происходит. Разговору между тобой и Славой мешают не внешние причины, а внутренние, то есть сомнения и страхи. Уловки твоего сознания.

В этот момент Денис думает, что Толя в свое время, возможно, тоже попался на такую ментальную уловку, возможно, он не говорил Славе всю правду о Мурате не только из-за обещания молчать. Однажды Слава признался, что в тот момент, когда все раскрылось, ему стало по-настоящему плохо, он не знал, что ему к друзьям чувствовать и куда себя девать. «Это был самый чернушный эпизод в моей жизни» – так он сказал.

Их дружба восстанавливалась медленно, по частичкам. В тот год Денис упрямо считал, что никто ему больше не нужен, что с ребятами ничего общего он иметь не хочет, однако номер Толи не выкинул, сохранил для галочки.

А потом спустя некоторое время соцсети подкинули профиль Толика в рекомендациях, и Денис подписался на него, будучи уверенным, что отношения со Смирновым останутся на уровне лайков. Но все сдвинулось с мертвой точки, когда Слава написал ему и предложил встретиться втроем.

Они сошлись в кофейне Славиной тети. Там во многом разобрались и много друг другу сказали, но не гневно, как в прошлый раз, а спокойно, без грубостей, взвешивая каждое слово. Для всех троих это был страшный стресс, но они справились и дали друг другу шанс.

– С того раза мы ни разу не ругались. Ну, может было пару раз по мелочи, но это неважно… Однако Слава все еще грызет себя, а я этого не хочу. Он тогда ошибся, и я тоже. Да, – Денис кивает себе, – я обязательно поговорю с ним, даже знаю, когда, – затем его глаза расширяются от внезапной хорошей-нехорошей идеи, – и знаю, где.

Совместный отпуск Слава и Толя планируют провести на своей маленькой родине. Работа не позволяет им приезжать в Ручейный почаще, но сейчас отпуск удачно попадает на лето, так что они вовсю готовятся к отъезду. Дениса зовут, конечно, и не только они. Этой зимой у Кати родилась девочка, и бабушка до сих пор бомбардирует телефон отца, ругаясь на то, что тот из раза в раз обещает приехать поздравить брата, но все никак не соберется.

– Но в эту субботу отец сказал, что поедет точно. Вот думаю… и мне бы не помешало с ним. С Катей я только по телефону разговаривал несколько раз, с бабушкой почаще, конечно. Хотелось бы встретиться с ними, пока у меня есть свободное время.

Светлана Николаевна наклоняет голову, мягко посмотрев на него.

– Это место много значит для тебя, и ты так давно там не был. Я вижу твое волнение, но от встречи ли с родными? Или от предстоящего разговора с другом? Когда ты вернешься туда, воспоминания хлынут на тебя с новой силой. Ты их боишься? Или ждешь?

Она имеет в виду не только его фобию, которая за это время заметно отступила. Денис рассказал ей про Мурата, когда академ подходил к концу, то есть тогда, когда общение с ним окончательно заглохло.

Денис написал ему в тот же день, когда купил новый телефон, и поначалу они переписывались и созванивались днями напролет, и в груди трепетало так нежно и хорошо, словно Денис влюблялся заново.

Но ни один из них не давал другому надежду на что-то серьезное. Денис в Новосибирске обживался в квартире Юрка и искал, куда податься. Мурат в этот момент готовился к поступлению в Питер, и дни его были забиты под завязку. Их разделяли четыре часа на самолете – сущий пустяк, но для Мурата, который Денису ничего не обещал, очевидно, запарное мероприятие.

Разногласия с матерью, неоднозначные отношения с Толей и Славой, затем первая в жизни работа – все это навалилось резко, и грузить этим Мурата, у которого своих проблем выше крыши, виделось чем-то неправильным и инфантильным. Спустя некоторое время говорить стало не о чем, и чат заглох, упал далеко вниз, смещенный активными диалогами. Звонки также поредели, и лишь на Новый Год, когда Денис выпивал с Толей и Славой в их общежитии, Мурат неожиданно позвонил.

Денис поприветствовал Мурата как старого друга, но с щемящей тоской в сердце, с тем грустным чувством, когда знаешь, что уже ничего не будет как прежде и навряд ли что-то повторится. Никогда им не вернуться в то жаркое лето, сотканное из их объятий, ночных прогулок и тихих разговоров, из горячего дыхания и нежных поцелуев… Прошло всего ничего, но изменилось многое: сам Мурат, его жизнь… А Денис, казалось, оставался статичным: он еще искал себя, как щепка метался по волнам жизни и упрямо берег любовь к Мурату, как хрустальную мечту.

Однако эта любовь ощутимо пошла трещиной, когда Слава однажды проговорился, что Мурат приезжал в Новосиб еще осенью, чтобы встретиться с Баниным: их разговор вышел непростым, горьким, но именно после него Слава понял, что хочет все с Денисом начать заново. С одной стороны, Денис чувствовал благодарность, ведь Мурат фактически помирил их троих, но с другой… Котов не соизволил даже кинуть коротенькое сообщение, что он в одном с ним городе! Заявился в Новосиб втихую и так же втихую свалил. От этого жгло в груди, словно Мурат каким-то образом его предал.

Вскоре обида уступила место пониманию и смирению: то, что между ними было, навсегда останется в памяти, этот удачно-неудачный опыт, безусловно, важен для них двоих, но нужно двигаться дальше. И Денис двигался: сменил кофейню на клуб, познакомился с Олесей и удивился, что любить кого-то можно и не страдая. Она стала для него не только любящей девушкой, но и надежным другом, тем, кто его слушал и слышал. Их диалог в мессенджере даже сейчас висит в топе активных.

Словом, все шло своим чередом. Мурат забылся на остаток зимы, и тоску по нему приглушило.

Однако тот напомнил о себе цветущей весной. Мурат приснился Денису, и это был один из тех снов, что наутро оставляют яркий шлейф воспоминаний и еще долго не оставляют в покое. Денис тотчас вскочил на кровати и заглянул в мессенджер трясущейся рукой, непонятно на что надеясь. Само собой, там было пусто. Мурат не писал ему уже полгода.

Летом Денис наткнулся на его соцсети так же, как и на Толины, через рекомендации, и очень удивился, что он вообще есть. На стене висело всего три публикации. Мурат обозначил их коротко и немного забавно. Кто еще мог подписать фотографию со своей сгорбленной над учебником фигурой очевидным «Я»? Только человек, не привыкший к соцсетям. Актуальных тоже было негусто, только «Polska» и «drawing».

Мурат стоял такой высокий и причесанный в клетчатом пальто и щурился от солнца. Над ним возвышались стены цвета пудры, украшенные завитушками, большие арочные окна и густо-зеленые кроны хвойных деревьев. Небо летнее ярко-голубое, перечеркнутое надписью, которую Денис не знал, как прочесть: «Pałac w Wilanowie».

Фотографии сменяли друг друга: на одной Денис видел внутренний дворик какого-то музея, видел башенки и беседки; на другой – мерцающие чаши фонтанов и аккуратный сад со скамейками; на следующей – целое озеро с величественным особняком на берегу. И все эти места Мурат не забывал подписывать: «Łazienki Królewskie», «Римский театр», «Обсерватория», «Оранжерея»…

Время от времени выдержка подводила Дениса, и он возвращался к соцсетям Котова, к его слегка повзрослевшему, такому же красивому лицу, к его редким постам, к рисункам, различным аппликациям и зарисовкам, которые хранились в актуальном без подписей… возвращался и долго думал о том, к чему по итогу все пришло.

Сейчас в жизни Мурата больше нет места их общему прошлому, должно быть, и скучать ему нет ни времени, ни прока. Денис не сомневается, что и личная жизнь Котова не стоит на месте, ведь девушки очень любят таких красивых с виду холодных парней, и, вероятно, он уже нашел ту, которая ему подходит.

На такие мысли его натолкнул один смущающий эпизод, случившийся на следующий новый год. Денис взял волю в кулак и осмелился позвонить Мурату в праздничную ночь, однако на том конце неожиданно ответил высокий женский голос:

– Ох, простите, Мурат сейчас немного занят… да? – Он слышал какие-то шумы вперемешку с заглушенными разговорами, должно быть празднование было в самом разгаре, затем слух слегка застопорился от быстрой иностранной речи: – Drogi bracie, gdzie jesteś? Тебя к телефону! Szybciej!

Это обескуражило Дениса достаточно, так что он не стал дожидаться, отключился, сказав, что перезвонит позже. Само собой, соврав. После услышанного это не имело смысла, и то, что Мурат не перезвонил сам, подтверждало, что ему не было никакого дела.

Раздается щелкающий звук – это Светлана Николаевна открывает выдвижной ящик стола и достает сухие салфетки. Он не сразу понимает, что все это время беззвучно плачет. Светлана Николаевна реагирует на его тяжелое молчание аккуратно:

– Мне кажется, твоя поездка будет хорошей проверкой на стойкость, как ты думаешь?

Денис кивает и, вытерев глаза, вновь отпивает воды. В кабинете невыносимо душно. В горле появляется неясное чувство тревожности вперемешку с нетерпением, словно в Ручейном обещает что-то произойти. Он успокаивает себя тем, что это его лето последнее такое свободное, оттого и страшно. Сразу после защиты диплома он сошелся с отцом на том, что осенью уйдет в армию, а после нее начнет стажироваться по специальности, а это значит, что игре на гитаре и фотографированию много времени уже не уделить.

– Думаю, ма расстроится, когда я скажу ей, что в субботу уезжаю. Это ведь ее день.

Первые полгода жизни с Юркой Денис совсем не заявлялся домой. Мама названивала ему почти каждый день, и это так ему надоедало, что временами он не сдерживался и отрубал телефон полностью. После таких моментов мама умоляла его не лишать ее этих скудных крох общения, просила приезжать хотя бы на выходные, раз он уже все для себя решил. В конце концов так и договорились, и с того раза Денис навещает ее и отца без пропусков.

– Она же все еще ходит к вам? – Он поднимает на Светлану Николаевну усталый взгляд. – Я не могу судить о ее состоянии из редких встреч с ней, но мне кажется, ей стало получше, чем в прошлом году.

Однако Светлана Николаевна игнорирует его вопрос, она говорит:

– Твоя мама непростой человек, но я слышу в твоем голосе облегчение.

Шум вентилятора будто становится громче, но духота все равно мучит, и пот копится над губой соленый и теплый.

– Да. – Денис стирает его кулаком. – Но мне все еще трудно осознать, что я больше не ненавижу ее. Помните, как я говорил, что не хочу ее видеть? Мне все еще стыдно за это. Я не сказал бы, что простил до конца, ведь, если бы не ее скрытничество, кто знает, может, сейчас я был бы полностью здоровым. Но я вел себя так незрело с ней, так жестоко… она столько лет жила с этой болью, а я только хуже сделал. Я прочел много литературы про послеродовую депрессию, теперь я немного понимаю, что мама чувствовала.

– Если бы у тебя была возможность, ты поменял бы что-нибудь?

Он подумает над этим вопросом несколько мгновений, затем невесело усмехается.

– Знаете, эта «другая возможность» то же самое, что уловки моего сознания, о которых вы говорили раньше. Конечно, в другой жизни я бы не сказал стольких обидных слов собственной матери, но я живу этой жизнью, и за моей спиной куча неправильных решений… Подправить их невозможно, мне остается только не нахватать новых. Мечтами о других возможностях грешил девятнадцатилетний Царев Денис. – Он останавливается и, не дрогнув ни единым мускулом, врет: – Я больше не он.

* * *

Дверь открывается наружу, и улица дышит в лицо июньской жарой. Сеанс закончился, Денис ощущает себя все также нагружено, но мысли наконец выстроились в нужном направлении.

Гудки в телефоне тянутся слишком долго, и чудится, что, если прямо сейчас, в эту же секунду, ему не ответят, смелость, с которой он решился на поездку, лопнет как мыльный пузырь. Но как хорошо, что этого не происходит.

– Толян! – Денис повышает голос не из-за шума города, а потому что до трясущихся поджилок волнуется. – Помнишь, ты приглашал меня провести лето вместе? Вы едете или уже передумали?

– Мы уже приехали, Дэн. Сегодня утром, и… – Вдруг раздается резкий лай и какой-то неясный ржавый скрип. Толик зычно кричит: – Место! Место, кому сказал! – Пес немного умолкает, но спустя секунду лает вновь, звеня цепью. Толик измученно выдыхает: – Глупый кобель, целый день пасть не закрывается, голова уже трещит… Шиферину закупили вот, гараж кроем… А ты чего? Хочешь приехать?

Денис коротко угукает, остановившись у зебры. Люди рядом спасаются от жары как могут: кто-то жадно пьет воду, кто-то размахивает распечатками, кто-то теребит ворот одежды и протирает лицо влажными салфетками. Денис чувствует, как его волосы, недавно выкрашенные в темный каштан, ощутимо припекает солнцем.

– Погоди, серьезно? Ты же ногами и руками упирался, не хотел ни в какую… Это же замечательно. Ты можешь мне не верить, но ты единственный, кого здесь не хватает, так что да, ты меня очень обрадовал.

Денис хмыкает, немного сбитый с толку:

– Я не виделся с вами буквально неделю, а вы уже соскучились по мне?

Но Толик его даже не дослушивает, убирает телефон от уха и кричит:

– Хэй, Славка! Слава!.. Дэн едет!.. Да, я об этом и толкую! – И возвращается, чтобы уточнить: – А когда? Когда планируешь-то? – Денис, смущенно улыбнувшись такому рвению, говорит, когда. Толик вновь отвечает Славке куда-то в сторону: – Нет, не в пятницу! Он в выходные!

Светофор наконец-то пиликает, загорается зеленым человечком. Изнывающие на солнцепеке люди двигаются вперед, и Денис вместе с ними. Толик все еще громко разговаривает на стороне, видимо подойти ближе Слава не может, потому они перекрикиваются через двор, как старые деды.

– В общем, мы тебя ждем, – заканчивает Смирнов. – Надеюсь, ты не передумаешь в самый последний момент, иначе мое разбитое сердце будет на твоей совести, понятно?

Денис протягивает игривое «поня-я-ятно» и отключается первым. После этого звонка его настроение заметно улучшается, снова появляется это одинаково тревожное и приятное предчувствие чего-то… необратимого? Он не уверен, что толкует это правильно, зато уверен, что правильно поступает.

Новое начало

Спустя четыре дня он уже мчит по трассе вон из города. Рейсовый автобус подбирает пассажиров в разных деревеньках, и скоро в салоне становится нечем дышать. Что самое удивительное, такое количество народа держится почти до самой конечной, то есть все они едут туда же, куда и сам Денис. Он встает, уступив место пожилой женщине с ребенком, и думает о том, что должно было произойти что-то действительно удивительное, раз в их в богом забытую глушь направляется столько новых лиц. Но это не единственное, что сбивает его с толку. Сотовая связь не обрывается на полпути к ПГТ, и, более того, интернет работает стабильно, а не через пень-колоду.

Трасса огибает русло реки и направляется вдоль покатого склона. Денис никогда до этого не ездил по этому повороту и не видел реку с такого угла. Вода отражает голубизну неба и мягко колышется от проплывающих лодок, а ближе к дуге наскакивает на пороги, морщится частой рябью и громко жемчужно журчит. Берег шелестит пучками высокой осоки и полон гладкой гальки. Денис смотрит в окно, держась за поручень, и не чувствует тревожности, только спокойствие, разливающееся по телу приятной ленцой. Река течет вперед, будто предвещая ему новое свежее начало.

Он, как и все вокруг, спешно суетится, когда автобус проезжает заправку. Над зеленым полем стелется густое марево жары, и при взгляде на колышущуюся траву Денис падает с головой в воспоминания его беззаботной юности и первой любви. Он заранее знал, что «проверку на стойкость», о которой говорила Светлана Николаевна, он провалит даже не доехав, заранее знал, как ему будет невообразимо тоскливо и приятно видеть призрачный образ Мурата, будто наложенный калькой поверх мест, где когда-то им обоим было так хорошо и плохо одновременно. И сколько бы он ни обманывал себя, что в нем сегодняшнем нет места девятнадцатилетнему Цареву Денису, где-то глубоко-глубоко внутри он все еще остается без памяти влюбленным мальчишкой. С такими мыслями он расплачивается с водителем и выбирается из тесноты автобуса на свежий воздух.

Бабушкин дом встречает его непривычной суетой и шумом: на подоконнике распахнутого окна висит коробочка радио, и диктор увлеченно рассказывает об особенностях выращивания клубники; где-то в глубине дома плачет ребенок, и Катя любовно воркует с ним в попытке успокоить; у навеса, где и сейчас стоит та пресловутая бочка с навозом, человек в камуфляжных штанах и полосатой майке обтесывает топориком колья – Денис сразу узнает в нем дедушку; бабуля, несмотря на зной, возится в теплице, а рядом с ней с лейкой в руке мельтешит, похоже… дядя Коля.

Денис отворяет калитку и входит во двор с чувством облегчения на улыбающемся лице.

Катя спускается к ним запоздало, когда они все уже сердечно обнялись. Дядя Коля до боли в боку хохочет над шутливой перебранкой бабули с дедом, а Денис вторит. Соседи через дорогу в любопытстве вытягивают шеи, кто-то даже специально выключает газонокосилку. Катя поначалу возмущается из-за такого шума, ведь только что убаюкала дочь, затем тепло обнимает Дениса, как человека, по которому нестерпимо скучала.

Когда бабушка усаживает его за стол, Николай спрашивает у него, куда делся брат. Денис, приложив ко лбу холодный стакан с молоком, отвечает, что отец задержался на работе и приедет вечером.

– Черт малохольный. – Бабушка, похоже, намеревается немножко поругаться. – Племяннице уже полгода как, а он все никак не раскорячится со своей работой! Поглядите, какой важный Буратино! Ни звонка, ни ползвонка за все время.

– Ну, старая, с порога растрещалась. – Дедушка наводит себе настолько сладкий чай, что у Дениса глаз на лоб лезут. – Ну докладывай, боец! – Он опускает на его плечо тяжелую мозолистую руку и садится рядом, отхлебывая из своей кружки. – Закончил, наконец, свои университеты?

Денис рассказывает, на какую специальность отучился и кем планирует работать. Он решает, что про академ говорить будет глупо – дедушка слеплен из другого теста. Ни он, ни бабушка ничего не знают о его ментальном здоровье именно по этой причине. Они из того типа людей, что называют депрессию плохим настроением, а психологической травмой – собственный брак.

– Похвально, похвально. Образование – это всегда хорошо. – Дед довольно кивает. Сквозь открытое окно солнце окрашивает его стакан с чаем в апельсиновый цвет. – Теперь после учебы и в армию прямой дорогой, что скажешь?

Бабушка, что в это время разогревает еду, оскорбленно фыркает. Денис смотрит на Николая – тот закатывает глаза, мол, сейчас начнется. Дедушка поворачивается к бабуле лицом.

– А что, скажешь неправ я? У парня как раз возраст подходящий! Годик-два отслужит, а потом пусть хоть на ушах ходит, главное, долг стране отдаст.

– Какой долг? Мальчишке двадцать четыре всего, еще не набегался толком!

– Уже двадцать четыре! Набегается вдоволь на полигонах. Ты со старшим так же нянчилась – до тридцатки почти дотянули, мол, пускай учится! И что? Гляди, как доучился, – сама же теперь ворчишь, что помирать будем, а он и не вспомнит! Эй, Николо!

Дядя вздрагивает. Мнением Дениса никто не спешит интересоваться – тот молча бегает взглядом из стороны в сторону.

– Николо, скажи своей мамке, что она дальше своего носа не видит. Давай, скажи, кто здесь прав!

Бабушка громко ставит на стол горячую, пахнущую пряностями еду и опасно сверкает очками, полная готовности.

– Не вижу, где секатор, который ты еще вчера обещался починить? Тебя сегодня утром Тугановы попросили помочь им с участком, ты на кой черт отказался? Думаешь, деньги лишними будут?

Ее застигнутый врасплох супруг, полный молчаливого негодования, стукает себя по колену, видимо, намекая на боли.

– По башке себе постучи! Бегаешь по дому, суетишься, готовишь этому старому дураку, он еще и зубы скалит! Внука моего жизни учит! Своей-то не нажил, да?

– А-а-а! Завелась, ядрена вошь! – Дед резко встает из-за стола. – Секатор, между прочим, в сарае, я вчера еще и починил! Но где ж ты увидишь?

Он, обиженный до глубины души, выходит вон. Бабушка кидает вдогонку не без злорадства, что он свинтус, потому что чай попил, а кружку не вымыл. Денис замирает с ложкой у самого рта в полнейшем замешательстве. Николай, заметив это, кивает ему:

– Ешь, чего сидишь? Не обращай внимания. Милые бранятся – только тешатся.

Позже Денис усаживается рядом с ним на лавочку во дворе.

– Ты шибко не пугайся. На нашей улице каждый знает, какие здесь скандальные живут старики.

Деревья, разросшиеся за столько лет, шелестят над их головами, а впереди, в уголке с ягодными кустами, раскачиваются яблоневые саженцы. Бабуля с дедом посадили их этой весной в подарок внучке. К ее четырем годам этот сорт обещает обильно плодоносить.

Николай продолжает:

– И ведь не упрекнешь. Чем еще на старости лет заниматься? Только друг друга любить и по пустякам собачиться.

Денис хмыкает. Он чувствует неловкость и мучительно не может решить, как будет правильнее обратиться к фактически незнакомцу и о чем с ним вообще говорить. Однако Николай, несмотря на их разницу в семь лет, общается достаточно непринужденно. Они болтают долго и о многом, пока солнце не скрывается, оставив за переплетениями веток лишь красный уголек уходящего дня.

Вдруг дядя посреди их увлеченного трепа начинает шарить по карманам.

– Думаю, чего меня так колотит. – Он вынимает губами сигарету из пачки и чиркает колесиком зажигалки. – Не курил с самого утра, представляешь? – Он уже собирается убрать все обратно, но тут замечает, как Денис на него смотрит. – Не, друг, угостить не могу, прости.

– Что, не дорос? – Смешок выходит против воли, но Денис не ощущает ни грамма веселья, лишь очередную волну печальной ностальгии.

Мурат тусклый и обрывистый сидел у заиленного берега, смотрел в глаза и говорил: «Угостить не могу». Сдержанно враждебно, даже высокомерно, с капелькой опаски в его больших черных глазах. Светлана Николаевна была права: Денису нравится вспоминать, нравится думать о том, что было бы, встреться они еще раз.

– Ты-то? – Николай рассматривает его с ног до головы с таким видом, будто услышал полнейшую чушь. – У нас здесь шпана дымит – будь здоров! Так бы угостил, говорю же, но голодный год у меня. Две осталось всего, до утра бы дожить.

Катюшка, рассказывает он, терпеть не может, когда он, покуривши, околачивается рядом с ребенком, да и бабушка тоже ворчит, вот и пилят его вдвоем. Добрались до заначки – все перепрятали, теперь в день по три штуки выдают. Тирания настоящая!

В этот момент Катя появляется в окне кухни и кричит, что Дениса зовут к телефону. Николай спешно прячет глазок сигареты за спинку лавочки и тихо бормочет что-то про солнце и лучик.

На другом конце телефонного провода ждет Слава. Он спрашивает, привез ли Денис гитару, и слегка расстраивается, услышав отрицание. «Эх, значит свою старенькую придется брать». Они планируют провести вечер у костерка, как в старые добрые, на том месте, у мостика. К тому же Толик замариновал мясо, так что ожидаются отпадные шашлыки.

– Как все-таки круто, что ты приехал, – добавляет он напоследок радостно и таинственно. – Давно мы всей компашкой не собирались, да?

Денис собирается, не мешкая. Он думает, что на природе будет легче друг друга понять, будет легче начать говорить о том, что их так долго мучает. Зреет предчувствие, что сегодняшним вечером они втроем, наконец, сбросят груз вины за прошлые ошибки и придут к чему-то хорошему.

Катя складывает ему в рюкзак горячих бутербродов и просит передать от нее привет ребятам. Денис выходит на улицу со странно бьющимся сердцем.

На центральной трассе ездят машины, так что, несмотря на позднее время, в Ручейном стоит ощутимый шум. За ограждениями стадиона еще носятся дети. Мелкие мальчишки торчат у автомата с напитками и шутливо препираются. Сам стадион заметно обновлен: беговые дорожки заасфальтированы, новой травой застелено футбольное поле и трибуны выглядят поновее.

Молодежи, кажется, стало больше, и это не ограничивается лишь стадионом. На улицах то тут, то там прогуливаются молодые люди так, словно Денис вернулся не в глушь, а в полноценный город.

Когда вдали появляются заросли дельфиниума и дом Мурата, нешуточное волнение сковывает грудь. У забора Котовых внезапно стоит чья-то машина, а в окнах дома почему-то горит свет. Во дворе слышатся женский смех и неразборчивая речь. Неужели новые жильцы?

У крыльца в медово-желтом свете лампы две девушки красят окна. Одна из них – черноволосая с большой соломенной шляпой за спиной – без проблем достает до верхнего наличника окна. Вторая же – с двумя светлыми шишечками на голове – орудует кисточкой на стремянке. Рядом с ними невысокая школьница с длинными косичками держит картонную коробку с садовым инвентарем. Наверное, все они сестры, подумает Денис, затем поднимает взгляд на окно чердака. Чья-то спина то и дело мелькает там.

– Добрый вечер! – Он машет девушкам через забор. Те поворачивают к нему миловидные удивленные лица. – Простите за беспокойство, вы же недавно заехали?

Та, что со шляпой, подходит ближе. Высокая, круглолицая, с милыми оттопыренными ушами, которые нисколько ее не портят, она какими-то чертами напоминает иностранку.

– Здравствуйте, – говорит, и что-то странное мелькает в ее произношении, оттенок некоего говора. – Да, в пятницу заехали, вот обживаемся понемногу. Это так заметно, да? А вы…

Денис принимает ее располагающий тон за зеленый свет и заходит во двор. Калитка все так же знакомо скрипит.

– Тогда с новосельем вас.

Вторая девушка спускается со стремянки. Ее маленькая сестренка жмется к ее боку и говорить стесняется. Он спешит объясниться:

– Я не был здесь давно, решил немного прогуляться по окрестностям, и понимаете, в вашем доме когда-то жил мой друг, – застенчивая пауза, – вот мне и стало интересно. – Затем он спохватывается, еще пуще смутившись: – Ой, извините, что не представился. Царев Денис!

– Вуйчик Даша.

– Вуйчик Настя. – Вторая девушка, с шишечками доброжелательно ему улыбается, затем что-то шепчет на ушко самой младшей. Та резво кивает и убегает домой. – А хотите чаю? Родители сейчас как раз накрывают на стол, и нам было бы очень приятно ваше общество.

Даша кивает, поддержав ее слова.

– Нет-нет-нет. – Денис, совсем не ожидав такого беспричинного радушия, в растерянности хлопает ресницами. – Простите, но меня ждут друзья. Как-нибудь в другой раз.

– Ох, ничего страшного. – Даша машет ему рукой, слегка расстроившись. – Приятного вам вечера.

Калитка вновь скрипит, открываясь. Длинные стебли дельфиниума мягко гладят по оголенному предплечью, словно тоже прощаясь.

– Do widzenia. – Настя провожает его любопытным взглядом. В тот момент где-то на подкорке сознания появляется навязчивая уверенность, что ее голос Денис уже где-то слышал.

Гравийная дорога, ведущая к старой автобусной остановке, немилосердно заросла полынью, а сама остановка заметно облезла и лишилась фонарного столба. Он хочет пробраться сквозь темно-зеленые, почти черные стебли полыни и усесться на лавочку, чтобы вновь погрузиться в волнующие воспоминания того, как приятно губы Мурата касались его, когда они обнимали друг друга на этом месте… но тут глядит под потолок и страшно пугается. Там раздулось большое осиное гнездо, и, если бы не приглушенное жужжание, Денис точно бы напоролся на неприятности.

Угор, по которому он и Мурат когда-то спускались к нежно-зеленому полю, зарос тоже, но тропа, ведущая к лесу, напротив – расширилась, превратилась в удобную дорогу.

У блекло-синего горизонта уже поблескивает тусклый венец из звезд. Ветер стоит ощутимый и теплый, так что мошка мучает не сильно. Денис глубоко вдыхает запах полевых цветов и на ходу потягивается, хрустя спиной. Наступающая ночь звучит его тихими шагами, его тихим дыханием, шелестом душистых трав, далеким-далеким шумом трассы… а еще чем-то прозрачным, едва скрипучим.

Он разворачивается, прислушавшись. В той стороне дороги двигается маленький пучок света. Кто-то едет на велосипеде. Тонкий и резкий луч фонарика касается рукава футболки. Некто крутит педали с заядлой частотой. Денис думает, что, кто бы это ни ехал, ему следует срочно смазать цепь. А еще он задумывается о том, что завтра обязательно вернется к дому Котовых и воспользуется предложением девушек попить чай. Наверное, внутри дома новоселы пока мало что поменяли.

Тут колеса шуршат у самой спины. От близкого света собственная тень двигается наискось. Прежде чем Денис поворачивается, звучит голос, от которого лицо замирает в неверии и спину осыпает горошинами мурашек.

– Хей, может, подвезти?

Мурат останавливается прямо перед ним, одной ногой упираясь в землю, а другой удерживая педаль. Волосы, взлохмаченные ветром, на макушке торчат как перышки. Его глаза – черная топь – смотрят безотрывно, и Денис смотрит в ответ, не замечая, с какой неожиданной силой собственная рука сжимает лямку рюкзака. Выглядящий скорее печальным, чем радостным, словно заранее готовится к неудаче, Мурат не похож на выцветшее воспоминание, обрывистую кальку прошлого. Но в то, что он, наконец, спустя столько лет стоит так близко, верится с трудом. Денис касается его плеча, и ладонь Мурата обхватывает его ладонь. Это не мираж, рожденный тоской, – он в самом деле догнал его на велосипеде, в самом деле предложил подвезти…

Даже в самых отчаянных фантазиях Денис не представлял, что они вновь встретятся именно так.

– Ты?

Мурат тянется к нему медленно, на пробу, затем обнимает, уткнувшись носом в изгиб шеи. Он выдыхает щекотно и горячо, его ссутуленные плечи дрожат. Есть в этом выдохе столько тяжести и облегчения, невысказанных слов и очевидных чувств, что умереть бы на месте. Руки Дениса невольно сминают его рубашку, тесно прижимают к себе в страхе потерять вновь.

– Ты не обманул меня. – Теплый шепот чувствуется шеей. Денис не понимает, что это значит, но не переспрашивает. – Я так скучал по тебе.

Они дышат спокойно и одновременно, ощущая себя частью друг друга. Все в этот момент кажется Денису чудесным, неземным: их тихие голоса, томная тишина в момент, когда нужно подумать о многом и многим насладиться, их долгие взгляды и аккуратные касания… словно не было между ними пропасти в пять лет, не было изматывающей разлуки и все то, что они пережили порознь, уже не имеет значения.

Денис прижимается щекой к его плечу и тут же замечает, что на заднем колесе велосипеда, там, где полагается быть багажнику, есть лишь замызганный щиток. Как же этот дурачок собрался его подвозить? Смех выходит против воли, беззвучный и глупый. Мурат берет его лицо в ладони и спрашивает, в чем дело.

Дело в том, думает Денис, что я все еще люблю тебя. Люблю тебя так сильно и пылко, что хватит на двоих. И пусть это больно и некрасиво, пусть это неуклюже и даже незрело, но я скажу это вслух… скажу, если буду уверен, что эти слова тебе нужны.

– Я устал быть без тебя, – отвечает он.

Мурат прижимает его ладонь к своей груди.

– Я здесь.

Столько всего хочется у него спросить: как тот жил все это время – чем жил? Надолго ли приехал? Хочется узнать, кто такие Вуйчик Даша и Настя, которых Денис ошибочно принял за новых жильцов. А та девочка с косичками – он поражен своей бестолковости – это же Милана! И Толик со Славой (тут он издает тихий звук не то смеха, не то удивления), они ведь знали, что Мурат приедет, но специально ничего не говорили, чертовы конспираторы!

Вопросы метаются суматошными искрами, готовые вот-вот вырваться наружу. В этот момент Мурат улыбается – «Потом. Все потом» – и мир вокруг них становится для Дениса неважным.

Notes

1

Талина – местное название ивы.

2

Нефть – коктейль из водки с колой.

3

Зой – громкий собачий вой, который слышен далеко.

Content

Онгель Таль
Клин клином

Язва

Взгляд

Ночь

Мила

С дождем

Мед и яблоки

Ревностные стражники

Недомолвки

Не пустое место

Жить в моменте

Ответы

Катастрофа

Не трус

Большой Камин

Отвратительный пранк

Ва-банк

Лучше поцелуев

Все впереди

Тошнотный символизм

Долго и счастливо

Эпилог

Notes