Альбина Нури

Волчий остров

Сборник рассказов

Сокровище мертвеца

– Ты ничем не рискуешь, – продолжал Сергей убеждать Васька. – Зато подумай, какие деньги на кону. А все за простейшую работу: сходил вечером к могилке, выкопал старушку, забрал, что положено, землей забросал. Всего делов!

Сергей уговаривал Васька уже битый час, но тот кочевряжился. Скорее всего, цену набивал.

– Пятьдесят процентов твои!

– Ага, пятьдесят. Маловато будет! Я, считай, все сам сделаю!

Сергей стиснул челюсти, чтобы не заорать матом и не послать идиота куда подальше. Васек был ему нужен. Сергей не привык выполнять черную работу – это раз. Во-вторых, старался заботиться о своей безопасности, проворачивая, как сам говорил, операции. Вандализм, раскапывание могил – это не по его части. В случае осложнений он мог объяснить полиции, что Васек, старый пьяница, принес ему цацки, спрашивал, что делать. Ну, Сергей и помог, не его печаль, откуда взялись сокровища.

Истинной стоимости драгоценностей Васек и вообразить себе не может. Сергей сказал, что сумеет загнать все тысяч за шестьдесят, даст Ваську половину. Для того это огромная сумма, несколько месяцев бухать можно.

– Что ты «сам сделаешь»? Ты знаешь, где копать? Я тебе наводку дам! А сбыть драгоценности сможешь? Знаешь кому? Нет. Принесешь в ломбард, тебя там надуют, вручат тысяч пять, если повезет. Вот и думай.

На самом-то деле Васек давно подумал и решил. Просто, как верно предполагал Сергей, надеялся побольше выторговать. Хотя и так уже деньги запредельные, что и говорить!

Васька все считали стариком, но ему не было и пятидесяти. Годы беспробудного пьянства накладывали отпечаток. Жизнь не удалась: школу кое-как окончил, в армии отслужил, грузчиком пошел работать – куда еще-то? Девяностые были, городок небольшой, работы нет. А в продуктовый мать пристроила, все же деньги какие-никакие.

Потом по глупости связался с одними… Под статью попал. Вышел, два года помыкался, опять угодил. Мать померла, квартиру сестре оставила, та ее продала и уехала. Ваську и жить негде. Так и пошло-покатилось. То у бабы какой поживет, то у дружка. Пару лет назад сторожем на кладбище взяли. Денег мало платили, зато хоть крыша над головой. Иногда и подработка: ограду покрасить, могилку подправить – тоже хорошо.

Мертвых Васек не боялся. Мертвые – они тихие.

А теперь вот Сергей нарисовался. Со своим, как сказал, деловым предложением. Тоже мне, деловой. Знаем мы таких. Скользкий, как угорь. Мать родную обманет – не поморщится.

Васек вспомнил, что жил Сергей в том же доме, где и Васек когда-то с матерью жил. Матери Васька и Сергея вроде как общались. Бегали чего-то друг к дружке, шептались – известное дело, бабье. Серега сопливый пацан еще был, когда Васек впервые на зону отправился. А теперь – смотрите-ка. Одет как с картинки, ключами от машины поигрывает. Машина небось крутая.

– Согласен или нет? Без наводки ты не знал бы ничего. Я ведь, в общем-то, и сам могу. По знакомству обратился, по старой дружбе.

Тут, пожалуй, стоит сказать пару слов про наводку.

Одна из приятельниц Сергея, Инна, обмолвилась в разговоре, что вчера померла ее соседка. Барышня жила с родителями в коттеджном поселке, где проживали весьма небедные люди, нигде не работала, была глупа, как аквариумная рыбка, и влюблена в Сергея как кошка. Вот такой зоопарк.

Сергей сначала слушал ее рассказ вполуха, а потом заинтересовался, но вида не подал, чтобы не привлекать внимания подружки. Так вот, старухе-покойнице было лет сто, зажилась на этом свете, и в самом факте ее смерти ничего примечательного не было. Однако старуха была непростая, в прошлом – известная актриса, даже звезда. Дом у нее богатый, мебель и обстановка – как в музее.

«Ой, – смеялась глупая подружка, – умора! Единственный сын (и сам человек обеспеченный, в Москве имеет большой бизнес) сказал, что похоронит мать, как она завещала: в нарядном парчовом платье лимонного цвета, в любимом ювелирном комплекте. Его актрисе подарил благодарный поклонник, кажется, Леонид Ильич Брежнев. Или Пьер Карден. Или вообще Ротшильд».

Зачем покойницу украшать, как новогоднюю елку? Закапывать в землю деньжищи? Но сын сказал, что волю матери не нарушит. К тому же и без этих украшений наследство было немалое.

Сергей узнал дату похорон, сходил на кладбище. Проститься со старой дамой пришло немало людей, затеряться в толпе было легко. Старуха лежала в гробу в сверкающем желтом платье, а в ушах, на шее и на пальце блестели бриллианты. Наметанный глаз Сергея сразу отметил изящество украшений, огранку, величину и прозрачность камней. Едва взглянув на это великолепие, решил, что не позволит оставить этакую красоту в могиле, рядом с гниющими костями старой ведьмы.

Потому они с Васьком и обсуждали сейчас нюансы.

Сторож запустил пятерню в нечесаные сальные волосы. Вздохнул:

– Лады.

– Окей, – улыбнулся Сергей. – Договорились. Значит, сделаешь сегодня, я завтра утром приду и заберу.

Васек заколебался: а ну как обманет? И цацки возьмет, и денег не даст? Сергей уловил его сомнения.

– Поскольку люди мы не чужие, я твою долю отдам сразу же. А себе уж возьму, как продам.

Васек облизнул губы:

– Что, прямо завтра? Тридцать косарей?

Сергей показался ему в этот момент самым лучшим человеком на свете. Обманет, наверное, в цене. Себе не тридцать, а все пятьдесят возьмет, и что с того? Главное – быстро!

– Точно?

– Точно, точно. По рукам?

На том и порешили, принялись обговаривать детали.

Следующим утром Сергей явился в сторожку, делая над собой усилие, чтобы не зажимать нос. В воздухе повисла застарелая вонь немытого тела, дешевого курева, еще чего-то кисловатого, отвратительного, затхлого. Васек сидел, сгорбившись, смолил очередную цигарку.

– Взял? – коротко спросил Сергей.

Васек мотнул головой в сторону захламленного стола. Там, рядом с допотопным кнопочным телефоном, в замызганном пакете лежало, как полагал Сергей, целое состояние.

Стараясь ничем не выдать нетерпения, он протянул руку, взял пакет и сунул в карман.

– Погляди, все там. И серьги, и кольцо, и ошейник.

– Я верю, зачем проверять? Вот, возьми. Как договаривались.

Васек протянул подрагивающую руку, глаза его вспыхнули. Сергей вышел на улицу, пьянчужка засеменил следом: не терпелось за бутылкой сбегать.

– Спасибо, Серый. Ты звони, если что, номер знаешь.

«На хрен ты мне сдался», – подумал Сергей и кивнул. Номерами телефонов они обменялись в прошлый раз. Надо бы внести номер Васька в черный список и удалить.

Сергей уже повернулся, чтобы уйти, когда Васек произнес ему в спину:

– Я, было дело, струхнул вчера маленько.

– Что так?

– Вечером пошел к могилке-то, стемнело уже. Народу никого. Я ворота запер, но помимо ворот столько дыр в заборе, чисто решето, заходи кто хочешь. Хотя на ночь глядя мало кто сунется. Боятся люди мертвяков. Еще и дождь был. Могилка та далеко от центральной аллеи. Копать легко – свежая. Я все обратно заделал, чтобы родственники не орали. А если что скажут, ну так могила усадку дала, всякое бывает.

– Васек, я спешу.

– Щас, щас. Погоди. – Пьяница затянулся в последний раз и бросил бычок на землю, раздавил. – Так вот. Докопался до гроба. Открываю крышку. Старуха лежит, страшная больно. Рот зашит, некоторым зашивают зачем-то. Руки на груди сложены. Платье желтое. Кто в желтом хоронит? Обычно беленькое, светленькое для старушек. Да, Серега?

Тот пожал плечами. Принявший с утра на грудь сторож стал его утомлять.

– Я фонарем посветил, положил его на краешек, давай брюлики снимать. Старуха будто камень. Холодная, зараза. Как с манекена снимал ошейник-то.

«Ожерелье», – хотел поправить Сергей, но промолчал.

– Хорошо, замочек слабый. Расстегнул, взял. Кольцо легко соскользнуло. Велико, видать, было. Хотя трупы раздувает обычно, но это уж потом. А серьги… Не мог их снять, не видно ни черта, на небе тучи, фонари далеко. Не в зубах же фонарь держать, чтобы замочек увидеть, а он мелкий, сволочь. Надо бы налобный фонарик, знаешь, как у шахтеров. Не смог я расстегнуть, вырвал с корнем. И показалось мне, что труп застонал! Глухо так. Я шарахнулся, фонарь схватил, свечу на старуху. Жутко стало, думаю, сейчас увижу, что она сидит в гробу… Копыта отброшу! Но нет. Лежит, родимая. Я гроб закрыл, закапывать стал. И слышу: опять стонет, а следом скрежет. Как будто, знаешь, ногтями обивку матерчатую царапает! – Голос Васька задрожал. – Или зубами скрежещет! Рот-то зашит, открыть не может, сказать что-то, вот и…

– Хватит! Мне пора, – остановил его Сергей. Сколько можно слушать байки этого кретина! Надо же, чувствительный оказался. – Забрал все – и молодец. Получил свое. Ты меня не видел, я тебя тоже, а теперь иди купи себе беленькой. Пусть душа успокоится.

Васек открыл рот, хотел сказать что-то, потом махнул рукой и ушел в свою берлогу.

Прошло шесть дней.

Сергей и думать забыл про сторожа, дел полно было. Поэтому, когда увидел его номер на дисплее, присвистнул с досады. Хотел же удалить и в черный список внести!

Трубку Сергей не взял, но Васек оказался упрямым и настойчивым. Снова позвонил. И опять. Да что стряслось? Вдруг важное… Пришлось ответить.

– Серый? Ты? – хрипло проговорил Васек.

– А ты кому звонишь? – огрызнулся тот. – Чего надо?

Послышались сдавленные звуки. Плачет он там, что ли?

– Ты это, Серега… Вернуть бы надо. Брильянты-то.

Сергей чуть не поперхнулся.

– В каком смысле – вернуть?

– Старухе вернуть. Ее ведь это. Вот пусть и…

– Слушай, ты до зеленых чертей допился? Или вместо водки керосину хлебнул? Че несешь-то? Проспись иди!

Он хотел нажать отбой, но Васек внезапно закричал отчаянным, тонким голосом:

– Приходит она ко мне! Каждую ночь таскается!

– Что? – Сергей оторопел.

– А то! Первый раз я подумал, правда перебрал. На вторую ночь, почитай, трезвый был. Желудок прихватило, только воду и пил. Среди ночи слышу: стук в окно. Гляжу: она там. Стоит и внутрь заглядывает. В желтом платье. Пальцами костлявыми по стеклу скребет. Рот у нее зашит, вот она и воет, утробно так, глазами меня сверлит. Луна была, ясная ночь. Я ее четко видел. Всю ночь под окнами бродила; то в окно пялится, то в дверь стучит.

– Внутрь же не может войти, пускай себе бродит!

– Погоди, дослушай! На другую ночь она уже в доме была! Я все запер, а она пробралась как-то. С вечера задремал, а ночью будто будильник над ухом прозвенел. Открываю глаза – стоит в углу комнаты мертвая старуха! Еще жутче стала, чем была. Руки ко мне тянет, воет… А у меня в голове голос: «Отдай украшения! Не твои они, чужое взял! Отдай, сукин сын! Не отстану, каждую ночь ходить буду, изведу тебя до смерти!» Так мне страшно стало… Я, кажется, в обморок грохнулся. К утру сгинула она, а слова ее все равно у меня в ушах, знаешь, так и гремят: «Отдай! Верни!» Теперь она каждую ночь является, воет, руки тянет, свое твердит. – Васек перевел дыхание. – Все ближе придвигается, Серега! Прошлой ночью возле кровати стояла. Думаешь, я по синьке все придумал? Нет. Есть не могу, водка не берет. Трезвый уж который день. Спасу нет, как страшно. Если прямо сегодня ей побрякушки не вернем, достанет она меня. По-человечески прошу…

– Да как я верну-то? – психанул Сергей. – Что за бред? Нету их у меня, продал!

Васек помолчал, а потом произнес тихо, обреченно:

– Что ж, значит, так тому и быть. Придется, видно, помирать.

От этой усталой безнадеги Сергею стало жутко, он понял, что Васек и вправду напуган, рассказанное им – это не алкогольный бред.

– Заберет меня покойница с собой. Не переживу эту ночь.

– Перестань, ты… – начал Сергей, но Васек его перебил:

– А когда меня заберет, за тобой придет. Как ты говорил? Без тебя ничего бы не было.

Сергею захотелось сказать Ваську, чтобы не выдавал его злобной покойнице, не говорил, чья была идея, но устыдился, стал подыскивать слова, чтобы произнести что-то спокойное, утешительное, может, ироничное, но Васек уже нажал отбой.

Разговор со сторожем оставил неприятный осадок. Весь день Сергей ходил как в воду опущенный, ни на чем не мог сосредоточиться. Вроде и ерунда, как в такое верить? Васек давно остатки мозгов пропил. Но было в голосе, интонациях Васька нечто, что заставляло ему верить. Неподдельный страх – вот что. Такое не сыграешь.

Ночью Сергею снились кошмары. Покойница в желтом платье садилась в гробу, ухмылялась зашитым черными нитками ртом, пыталась задушить его длинными, похожими на сухие ветки пальцами.

Было четыре утра, когда Сергей понял, что больше не уснет, и принял решение. Наскоро привел себя в порядок, выпил кофе, чтобы взбодриться, и поехал на кладбище. Толком не знал, что хочет делать, но ему нужно было еще раз переговорить с Васьком, убедиться: все сказанное – правда.

Как убедиться? Чем, кроме слов, Васек сможет доказать, что мертвая старуха является к нему по ночам, требуя вернуть драгоценности?

«Допустим, он убедит тебя. Если ты поймешь, что неупокоенная актриса встает из гроба, что тогда?» – спрашивал себя Сергей и, кажется, знал ответ.

Возле сторожки никого не было, дверь оказалась закрыта. Ушел, наверное, попытался убедить себя Сергей, в глубине души зная правду. Разлилось что-то в воздухе, который внезапно стал гуще, плотнее. Случилось плохое, и Сергею почудилось, что даже небо низко нависло над убогим домишкой, навалилось, стало давить к земле.

Он обошел неказистое строение, заглянул в окно, но внутри было темно, ничего не разглядеть. Постучал, окликая Васька, понимая, что ответа не будет.

Выбить дверь оказалось несложно. Она держалась на честном слове. Предчувствие было верным: Васек никуда не уходил. Лежал на топчане; спал, не раздеваясь. Трясясь от ужаса, Сергей приблизился к телу, заставил себя присмотреться.

Рот Васька был широко раскрыт, словно он и мертвым кричал во весь голос. Глаза тоже были распахнуты, чуть не выкатывались из орбит. Вероятно, врачи скажут, что сторож допился до смерти, вот сердце и не выдержало, но Сергей знал, что это не так.

И бутылок в комнате не было. Если пил, куда делась тара?

Несчастный Васек умер от страха, от смертельного ужаса, увидев то, что ни один человек видеть не должен. Умер, потому что его навестило противоестественное, дикое, совершенно невозможное…

«То, что скоро явится и ко мне, – отстраненно подумал Сергей. – Или они станут приходить вдвоем».

Мысль привела его в чувство. Сергей попятился и выбежал из дома, ставшего местом расправы. Лишь оказавшись на центральной аллее, остановился, отдышался, сунул руку во внутренний карман. Мешочек был на месте, где ж ему быть. Теперь надо сделать то, о чем просил несчастный Васек.

Сергею не хотелось думать о том, что он виноват в смерти этого человека, пусть и никчемного, а все же живого, настоящего, того, кто еще вчера дышал, ходил, умолял о спасении.

«Но ведь я и пришел сюда, чтобы все исправить, – подумал Сергей. – Немного не успел».

Могилу старой актрисы, которая и после смерти цеплялась за свои сокровища, нашел быстро. Васек все сделал аккуратно, даром что пропойца. И не заметишь, что могилу вскрывали, раскапывали.

Сергей огляделся по сторонам. Никого. Еще очень рано, семи нет. Никто не увидит. Он присел возле могилы, достал маленькую садовую лопатку, которую, убегая, прихватил из дома Васька, и мешочек с драгоценностями.

Он солгал, сказав, что украшения проданы, сделка совершена, фарш обратно не провернуть. Глупо было продавать драгоценности тут, в провинции, где правда может выплыть. У Сергея имелись связи в столице, он должен был отвезти туда золото на следующей неделе.

Васька можно было вчера спасти…

Но об этом лучше не думать. И без того достаточно жути. При мысли о том, что двумя метрами ниже лежит мертвая старуха, которая, как говорил Васек, воет и скрежещет зубами, у Сергея кружилась голова.

Ему даже послышался какой-то звук!

«Скорее», – скомандовал он себе и взялся за дело.

Глубоко копать не стал: раскапывание могилы, открытие гроба в его планы не входило. Он и изначально этого делать не стал не только потому, что руки не хотел марать. Боялся таких вещей и, по всей видимости, не напрасно.

Когда сокровище очутилось в жирной коричневой земле, Сергей встал с колен и отошел от могилы. Дело сделано. Можно уходить.

Оставалось надеяться, что покойница, получив желаемое, отстанет, отвяжется от него, не заморит, как Васька. В крайнем случае придется вернуться и сделать то, от чего мороз по коже: напялить украшения на мертвую актрису.

Резко повернувшись спиной к могиле, Сергей быстрым шагом пошел прочь с кладбища.

Дом со скидкой

Первой неладное заметила жена. «Женщины вообще чувствительнее к таким вещам», – думал Максим. Но это он уже потом думал, когда и сам понял, что купленный ими дом не зря стоил подозрительно дешево. А поначалу злился на Регину, раздражался, когда она приставала к нему со своими страхами, ощущениями и предчувствиями.

Дом купили, что называется, по случаю. Хотели квартиру в ипотеку взять, была отложена сумма на первоначальный взнос (от продажи комнаты жены и дома родителей Максима в деревне). Взнос получался солидный, супруги уже стали подбирать жилье, когда вдруг подвернулся этот чертов дом.

Место идеальное: в черте города, хотя и на окраине, в частном секторе. Магазины, почта, школа для будущих детей – все близко; до работы и Максиму, и Регине удобно добираться хоть на машине, хоть на общественном транспорте: остановка в двух шагах. Тихий зеленый район, сам дом – загляденье, картинка: два этажа, свежий ремонт, хозяева новую мебель и технику почти всю оставили. Плюс ухоженный дворик и небольшой сад.

Сначала супруги решили, что продавцы цифрой ошиблись, ноль не дописали в цене. Но нет, все верно. Просто, как напел риелтор, хозяевам срочно уезжать надо было. Кажется, за границу. А срочная продажа всегда со значительной скидкой.

Регина с Максимом, мгновенно влюбившиеся в новый дом, очень хотели этому поверить. И поверили.

Переехали быстро, в первую неделю все было отлично. А потом…

Началось, как водится, с малого, казалось бы, случайного. Череда событий, не связанных одно с другим.

Например, Регина стала жаловаться, что с продуктами непонятное творится. Приготовит она, к примеру, суп. Или жаркое, недоеденное за ужином, уберет в холодильник. К утру глядь: прокисло все, испортилось, еще и плесень успела нарасти, будто еда неделю в тепле простояла.

Один раз на несвежие продукты списать можно, второй, но, когда постоянно одна и та же история, – поневоле задумаешься! Яблоки гниют, яйца тухнут, молоко скисает.

Но это еще полбеды!

Стали ломаться электроприборы. То телевизор, то фен, то стиральная машина. Поломки странные: фен загорелся в руках Регины, телевизор перестал показывать, стиральная машина – набирать воду, однако в мастерской техника работала исправно. Принесли домой – опять двадцать пять.

Регина говорила, стоит ей домой прийти, голова начинает болеть. Какие лекарства ни пей – все без толку. Сон разладился, кошмары стали мучить. Вот на бессонницу-то Максим и списал то, что произошло, когда Регина впервые заявила, будто видит в доме некое существо.

Среди ночи Максим проснулся от истошного вопля жены. Сам чуть с ума не сошел: разве можно так пугать?

Регина сказала, что проснулась и услышала шорох. Кто-то копошился в углу спальни, она видела темный силуэт. Включила ночник – а там это создание!

– Тебе приснилось. Нет никого, – говорил Максим, пока Регина глотала слезы, тряслась и стучала зубами о край стакана с водой, который принес ей муж. – Если кто-то был, куда делся? Двери и окна закрыты.

– Она была здесь, – упрямо сказала жена.

– Она?

– Жуткая старуха. Косматая, худая, как скелет, в черных тряпках. Она тянула ко мне руку, а глаза… У нее были совершенно мертвые белые глаза!

Максим попытался представить себе это чудище, но воображение у него всегда было не слишком сильное. Он кое-как уговорил жену успокоиться, и им даже удалось в ту ночь поспать.

С той поры Регина то и дело утверждала, что чувствует чужое присутствие в доме. Косматую скелетообразную старуху в лохмотьях она не видела, зато слышала шаги то на лестнице, то наверху, в спальне, когда была дома одна. Говорила, что дверцы шкафов открываются сами собой, а в ящиках для белья все вечно вверх дном, сколько ни прибирайся.

Жена сделалась нервной, плаксивой, устраивала скандалы на ровном месте; да и на работе, в аптеке, у нее начались проблемы. Регина то и дело срывалась на посетителей, путала препараты, хотя прежде отличалась аккуратностью, доброжелательностью и дважды получала в своей фирме звание лучшего работника года.

Максим стал волноваться не на шутку, хотел осторожно посоветовать жене обратиться к специалисту, пройти обследование, когда убедился, что Регина не сошла с ума, не врет, не накручивает себя и не выдумывает.

А все потому, что косматая старуха явила себя и ему.

Произошло это как-то прозаично. Вернее, банально. Подобные сцены Максиму приходилось видеть в фильмах ужасов. Разумеется, на себя он ситуацию не примерял, а когда довелось, то выяснилось, что это неимоверная жуть. Максим не удивился бы, поседей он в одночасье.

Случилось все ночью. Максим проснулся и сразу понял почему. От холода. Стояла глубокая осень, отопление работало в полную силу, но в комнате был морозильник. Вдобавок Максим обнаружил, что одеяло сброшено на пол. Регина, похоже, замерзла, потому что лежала, сжавшись в комочек, подтянув колени к груди. Максим поднял одеяло с пола, укрыл жену и на цыпочках вышел из спальни, решив проверить, что с отоплением. Может, котел сломался?

Спускаясь по лестнице, Максим увидел полоску света и понял, что в кухне кто-то есть. Послышался шорох, словно человек положил ногу на ногу, потом – тихий вздох, а следом – негромкий стук, будто на стол поставили кружку.

«Воры?»

У него ни оружия, ни ножа, ни кочерги какой-нибудь, чтобы защититься. Что делать? В полицию звонить, конечно! Телефон стоит на зарядке в спальне, нужно вернуться и…

В тот момент, когда Максим был готов сделать это, так называемый «вор» кашлянул, и Максим понял, что это Регина. На негнущихся ногах он преодолел последние ступени и заглянул в кухню. Жена сидела возле стола, перед нею стояла чашка. Увидев мужа, она виновато улыбнулась:

– Разбудила тебя? Опять не могла заснуть, таблетки уже не берут. Думаю, пойду молока теплого с медом попью, книгу почитаю…

Она говорила, а у Максима в голове стучало: «Если Регина тут, тогда кто же там, в темной холодной спальне? Кто лежит в кровати? Кого он заботливо укрыл одеялом? Глюки? Спросонья не разобрал?»

Ничего не говоря жене, Максим рванул наверх. Страшно, но проверить нужно. Как иначе: он мужчина, а не барышня истеричная!

Не давая себе передумать, в два прыжка преодолел лестницу, распахнул дверь, щелкнул выключателем.

Свет зажегся, и Максим увидел ее.

Старуха была точно такая, как описывала Регина. Неопрятные седые космы, сгорбленная фигура, замотанная в темные лохмотья, худое лицо, костлявые руки, босые ноги, неестественно длинные ступни и глаза… Никогда Максим не видел таких ужасных глаз! Казавшиеся слепыми, подернутые молочно-белой пеленой, они, тем не менее, видели его, глядели прямо в душу – и была в них такая злоба, такая ненависть…

Максим метнулся назад, захлопнул дверь.

– Видел ее? – спросила Регина, когда он, не помня себя, вбежал в кухню, закрыл за собой дверь и придвинул к ней стол, стараясь защитить их с женой от неведомого зла.

Она была почти спокойна, даже обрадовалась. Максим мог ее понять. По двое с ума не сходят. Раз он видел потустороннюю гостью, значит, она и впрямь существует.

– Прости. Я тебе не верил. Теперь убедился.

– Что нам делать? – спросила Регина. – Что за тварь обитает в нашем доме?

«А главное, – подумалось Максиму, – как ее прогнать?»

– Ясно, почему дом продали. Предыдущие хозяева не смогли справиться с ней, – продолжала жена, и на глазах ее показались слезы.

– Ну уж нет, – решительно проговорил Максим, хотя никакой решимости не чувствовал, ее заглушал страх. – Старухе не удастся выжить нас, мы что-то придумаем!

Однако сказать было куда проще, чем сделать. С той ночи старуха перестала таиться, скрывать свое присутствие, и Максим начал ощущать это так же, как и Регина. Ему приходило в голову, насколько смелая женщина его жена, если ей удавалось переживать все это в одиночку, под градом обвинений в истеричности и излишней впечатлительности.

Жизнь несчастных супругов с огромной скоростью покатилась под откос, ухудшаясь с каждым днем. Максим с женой постоянно находились на грани срыва, ссорились по пустякам.

Они старались реже бывать дома, но, когда находились тут, то и дело слышали шаги, бормотание, вздохи. Старуха редко показывалась на глаза, но видеть тень за занавеской душа, ощущать накатывающий волнами холод было невыносимо. В одну из лунных ночей Максим, спустившись в кухню попить воды, увидел, что проклятая тварь стоит за окном, прижав ладони к стеклу, и смотрит на него слепыми белыми глазами.

Максим и Регина спали по очереди, но все равно не высыпались: сон, если и навещал их, был поверхностным и полным кошмаров. Сомкнуть глаза в доме, где по коридорам и комнатам бродит зло, было невозможно. Проблемы на работе продолжались у Регины и начались у Максима, потому что выбросить из головы белоглазую старуху не удавалось ни на минуту.

В доме то становилось холодно, зуб на зуб не попадал, то, напротив, стояла такая жара, что несчастные жильцы задыхались. Продукты, если и не портились, то приобретали отвратительный, нехарактерный вкус и консистенцию, готовить из них было невозможно: масло воняло сырой рыбой, хлеб крошился, напоминая манную крупу, мясо было похоже на желе, овощи и фрукты горчили.

С каждым днем дом затягивало паутиной, пылью и грязью, от которой невозможно было избавиться. Постельное белье пахло тиной, вещи казались сырыми на ощупь. Максим перестал чинить розетки и выключатели, относить в ремонт технику: знал, что за пределами дома она работает нормально.

Конечно, они пытались бороться. Правда, как выяснилось, бороться с тем, во что никто, кроме тебя, не верит, весьма сложно.

В полицию не обратишься: что сказать? Что неведомая сущность поселилась в твоем доме? Пальцем у виска покрутят, посоветуют меньше пить или подлечить нервы. Грязь и разруху в доме легко объяснить неряшливостью хозяев, а чуждое присутствие – нервозностью, душевной болезнью.

Максим и Регина попытались пару раз рассказать обо всем друзьям, но понимания не встретили: одна семейная пара начала их сторониться, а друг Максима перестал отвечать на звонки. То ли боялся, что порча заразна, то ли не поверил и решил, что Максим – настоящий псих, с которым лучше не иметь дела. Больше супруги судьбу не испытывали, про свою беду никому не говорили.

Разумеется, они связались с агентством недвижимости, с помощью которого купили дом. Хозяев на сделке не было, вместо них присутствовал адвокат, который все подписывал, обладая доверенностью. Риелтор сказала, что ничего не знает: с агентством заключили договор на продажу дома, обязательства были выполнены. На этом – все.

Адвокат долго не выходил на связь, а когда соизволил поговорить, то сообщил примерно то же, что и риелтор. На просьбу связаться с хозяевами ответил отказом.

Соседи на контакт особо не шли, да и живут люди нынче каждый в своей скорлупе, особняком, предпочитая не вмешиваться в дела других. Возможно, что-то они и знали, только знаниями своими делиться не спешили.

Только одна женщина сказала, мол, сначала на этом месте был старенький домишко, долго пустовал, потом его купила семья из трех человек. Халупу древнюю снесли, отстроили новый дом. Но прожили в нем недолго. Почему решили продать? Кто ж знает! Новенькие не больно-то откровенничали, да и не успели приобрести друзей среди местных.

Вот и вся информация.

Регина, хотя и не была особо верующей (соблюдала обрядовую сторону: крестик носила и яйца на Пасху красила), стала ходить по церквям, приносила домой святую воду, жгла свечки, советовалась со священниками. Но то ли истинной веры в ней не было, то ли хороший священник не попался, только ничего не вышло. Кажется, еще хуже стало, точно сущность, обитавшая в доме, разозлилась, что ее прогнать хотят.

Оставалось одно: продать злополучный дом. Потихоньку, не открывая никому истинных причин. Иными словами, поступить так, как прежние хозяева.

Помощь пришла неожиданно – и все-таки со стороны церкви. Количество перешло в качество: Регина обошла чуть не все храмы в городе, о ее беде узнали многие. В итоге ей позвонили и сказали, что в одной из церквей – старейшей, хотя и стоящей на окраине, – есть священник, который может помочь.

Регина и Максим встретились с ним, поговорили. Это был тот единственный случай, когда им полностью и безоговорочно поверили. Не пытались убедить, что им кажется, не советовали успокоиться или в лучшем случае прочесть «Отче наш». Отец Михаил сразу понял, что супруги не лгут и не выдумывают, более того, в отличие от других священников, твердо верил в существование демонов, бесов и прочего зла.

– Не верить в них – такая же ересь, как не верить в Господа. Ибо темные силы – тоже создание Его. Однако бояться не стоит, силы бесов ограничены и их окончательное поражение предопределено, – коротко проговорил отец Михаил и пообещал помочь очистить дом от скверны.

Минуло три дня. Трижды приходил отец Михаил, проводил обряды, читал молитвы. Дом пропитался запахом воска, ладана, чего-то горьковатого. Регину на это время Максим отправил к матери, которая жила за городом, в поселке. Сам же оставался в доме, отец Михаил сказал, что хозяину нельзя бросать свое жилище.

Через три дня все было завершено. По словам священника, он сделал, что было до́лжно и бесовское создание сгинуло.

– Войти в дом сама сущность теперь не сумеет, – сказал отец Михаил напоследок. – Однако всегда помни: дьявол и его приспешники не могут победить человека, пока он сам не позволит. Призовешь, позовешь, впустишь – придет; снова привяжется, поселится.

Разумеется, Максим был не настолько глуп, чтобы совершить эту ошибку. Призывать в дом богопротивную тварь он не стал бы ни за что на свете.

Проводив отца Михаила, отправился в магазин: хотелось купить вина и вкусной еды, поесть нормально. Он почувствовал, что вместе с приподнятым настроением вернулся и аппетит. По дороге позвонил жене, обрадовал.

– Господи, слава богу! – Она даже заплакала. – Все закончилось! Значит, завтра ты меня заберешь? Скоро уви…

Связь прервалась: телефон разрядился. Ничего, завтра суббота, Максим съездит за Региной, они наговорятся и отпразднуют избавление дома от зла.

Часа через три Максим сидел дома, потягивал вино, смотрел любимую комедию. Аппетит напал зверский: он успел съесть большую пиццу и пару кусков жареной курицы с картошкой-фри. Одна бутылка вина была выпита, вторая тоже почти опустела. В голове был приятный шум, в теле – расслабленность.

Часы показывали восемь вечера, когда раздался стук в дверь. «Кого принесло», – подумалось Максиму. За окном давно стемнело, к тому же шел дождь. Не слишком подходящее время и погода для визитов.

Максим встал, чуть пошатнувшись, и в этот момент понял, что пьян сильнее, чем ему казалось. Комната слегка плыла перед глазами, ноги были словно чужие. Он двинулся в прихожую и, позабыв спросить, кто там, открыл дверь. Ожидал увидеть кого угодно, но только не того, кто стоял на крыльце.

– Регина? – произнес Максим. – Я же завтра хотел…

– А я захотела вернуться сегодня, – с нажимом выговорила жена.

Она казалась немного сердитой. Верно, промокла и устала.

– Что ты меня на пороге держишь? Может, я уже войду в свой собственный дом?

Что-то в ее словах, тоне и облике показалось Максиму странным, но голова плохо соображала из-за выпитого. Посторонившись, он поспешно проговорил:

– Конечно, прости. Давай входи быстрее.

Жена вошла, и Максим запер дверь, продолжая вяло, вполсилы размышлять: как странно, что Регина сорвалась, приехала, не позвонила… Ох, он же так и не поставил телефон на зарядку! Забыл, болван.

Регины в прихожей уже не было, в кухне и гостиной – тоже. Видимо, сразу поднялась наверх, решила переодеться, принять душ.

Максим нашел смартфон, отыскал зарядник и воткнул в розетку. Через пару мгновений аппарат ожил, включился, послышалось дзиньканье и гудение: посыпались сообщения о пропущенных звонках, эсэмэски, уведомления. Большинство пропущенных было от жены, и Максим виновато покосился наверх, куда пошла Регина, понимая: она злится, что он не отвечал. Может, решила, что муженек загулял на радостях, нагрянула внезапно, с проверкой? А он как раз тепленький, поддатый…

Размышления прервал звонок. Максим глянул на экран, увидел высветившийся номер и имя абонента.

«Любимая Регина», – кричали буквы.

Но с чего бы ей звонить, если они могут поговорить лично?

Все еще ничего не понимая или не желая понимать, но уже догадываясь, Максим ответил на звонок.

– Наконец-то! – сердито и вместе с тем с облегчением затараторила жена. – Ты куда пропал? Понимаешь хоть, как я волновалась?

– Зарядка села, – мертвым голосом проговорил Максим.

– Это я поняла! Вечно у тебя так. Но мог бы перезвонить! Я звоню, звоню – отключено! Что я должна думать?

– Ты где? – все тем же безжизненным голосом спросил он.

– Максим, ты пьяный? – возмутилась жена. – Тормозной какой-то. У мамы, где мне быть? Ты во сколько завтра приедешь?

– Извини, я позже перезвоню, – сказал Максим и отвел трубку от уха.

В голове стучало, виски́ наливались болью. В груди разливался холод. Внезапно он понял, что его удивило в облике жены, вернее того, кого он впустил этим вечером в свой дом.

Шел дождь, но одежда «Регины» была сухой, хотя зонтика у нее не было.

Войдя в дом, она не разулась. В прихожей не было ни обуви, ни куртки. И ведь она постучала, хотя у Регины имелся ключ.

«Войти в дом сама сущность теперь не сумеет, – вспомнились слова отца Михаила. – Дьявол и его приспешники не могут победить человека, пока он сам не позволит. Призовешь, позовешь, впустишь – придет; снова привяжется, поселится».

Сознание разразившейся катастрофы, которую он устроил собственными руками, обрушилось на него, и Максим понял: эту ошибку им не исправить.

…Дом супруги сумели продать примерно через полгода. Сами там больше не жили, снимали квартиру. Продавали через то же агентство, через которое и покупали. В отличие от прежних хозяев, Максим прямо на сделке, мучимый совестью, попытался предупредить новых жильцов, что в доме не все ладно: он с собственным привидением.

– Ой, серьезно? – округлила глаза миловидная женщина-покупательница и посмотрела на мужа. – Круто! Как в английском поместье!

Максим вымученно улыбнулся. Ясно было, что к его словам всерьез не отнеслись.

– Если вдруг вам не понравится этот… – он поперхнулся, – этот ваш сосед, то можно в церковь святого Николая Чудотворца обратиться, там есть отец Михаил.

Супруги странно смотрели на Максима, риелтор делала страшные глаза, и он умолк, извинившись напоследок.

Покупатели переглянулись и вновь заулыбались.

– Спасибо, что предупредили. Хорошая шутка, – сказал муж.

– Мы не верим в привидения, во всякие такие создания, – доверительно сообщила жена.

«Зато они в вас верят», – подумал Максим.

Подписи были поставлены, и дом вместе со всем содержимым перешел к новым владельцам.

Стук в окно

Квартира была крошечная. Бабушка про такие говорила: «Хвост негде протянуть». Впрочем, бабуля ничего подобного не видела, их стали строить в последние годы. Квартира-студия: спальня объединена с гостиной и кухней, махонький санузел – и все это на площади одиннадцать квадратных метров.

Антон снял квартиру в новостройке на краю города и был рад, потому что до магазина бытовой техники, где он с недавних пор работал, всего несколько остановок; к тому же десятый этаж (хотелось жить высоко), а что квартирка маленькая, так много ли надо одному? И цена доступная. Он думал, больше попросят, придется ужиматься, экономить, но обошлось.

Район только начинал застраиваться: прежде здесь была промышленная окраина. Склады, ветшающие корпуса давно закрывшихся заводов и фабрик, покосившиеся домишки, двухэтажные бараки… Эту «красоту» постепенно сносили, на месте ушедших в небытие строений возводили многоквартирные дома. В сотни, тысячи квартир заселится множество людей, станут водить детей в детсады и школы, которые тоже возводятся в спешном порядке, ходить в магазины и кафе – здорово же!

Антону нравилось находиться в центре человеческого муравейника, нравилось, что все кругом новое и люди новые, незнакомые друг другу, а значит, ты сможешь стать для кого-то вновь открытой Америкой. Ну, это его уже понесло, конечно. Антон обладал богатым воображением, был немного, как считали коллеги и друзья, не от мира сего, со здоровенными тараканами в голове.

Заселился он в начале января. Потекли дни – может, не особо счастливые, но спокойные. Январь миновал, февраль, а на излете марта, в субботу, Антон проснулся с предчувствием беды. Он и сам не мог понять, откуда оно взялось, но давящее ощущения не оставляло.

Убрав постельное белье в выдвижной ящик дивана, отправился умываться. Пока чистил зубы, размышлял о том, что могло встревожить его. Вспомнилось, что он слышал ночью какой-то шум – стук, глухой удар или что-то вроде этого, но было ли это частью сновидения или происходило на самом деле, понять не сумел.

Ладно, нужно выпить кофе, съесть рогалики с маком (вчера купил в пекарне), и дурные мысли отступят.

Антон вышел из тесного санузла, налил воды в турку, достал рогалики и сливочное масло. Потянулся за банкой кофе и услышал крик. Кричала женщина. Вопила так отчаянно, словно увидела нечто самое страшное.

Слышимость здесь отличная. Антон прежде никогда не жил выше четвертого этажа, и ему казалось, что на высоте, на которую он забрался, должна царить волшебная космическая тишина. Как выяснилось, ошибся. Теперь он думал, что звуки поднимаются ввысь, одновременно усиливаясь: громкий смех и разговоры, шорох шин и урчание автомобильных двигателей раздавались совсем рядом, а не далеко внизу.

Резанув по ушам, крик оборвался внезапно, точно его ножом отрезали.

«Все-таки что-то происходит», – подумал Антон, метнувшись к единственному в квартирке окну. Оно было задернуто плотными шторами, потому что сторона восточная, восходящее солнце бьет прямой наводкой, не дает выспаться. Антон же предпочитал в выходные спать сколько душе угодно.

Отдернув занавески, он озадаченно уставился в окно.

«Сайлент Хилл», – мелькнуло в голове.

Пейзаж был мистический, ирреальный.

Окно выходило во двор. Справа и слева высились дома, похожие на его дом, как братья-близнецы: многоквартирные, многоподъездные, с той лишь разницей, что в доме Антона на первом этаже располагался супермаркет.

Чуть дальше впереди был пустырь, на котором началось строительство: стали стягивать технику, подвозить материалы. Будет еще один точно такой же дом. Вдалеке синел лес, и Антон спрашивал себя, вырубят ли его, чтобы понастроить еще домов, или оставят в покое.

Обычно двор и дома не представляли собой ничего особенного: ряды окошек, козырьки подъездов, автомобили и люди внизу, детская площадка, оборудованная со спартанским минимализмом. Но сейчас…

Нет, дома, машины и окна все те же, но остальное выглядело неузнаваемо. Зря Антон боялся, что его разбудит солнечный свет. Солнца не было вообще, хотя вчера синоптики обещали ясные, безоблачные, теплые выходные. Антон даже собирался прогуляться по центру города, заглянуть в парк, выпить кофе, сидя на лавочке, погреться в лучах весеннего солнца.

Тучи затянули небо плотной пеленой, не оставляя просветов. В серой глубине облаков сверкнуло, а после заворчало, загудело, и Антон подумал: не молния ли это, не гром ли грохочет? Но гроза в марте в их широтах была бы явлением уникальным.

Да и бог с ней, с грозой! С темного тяжелого неба сыпались хлопья странного вида, похожие на крупные снежинки, но снежинками не являющиеся. Они лениво кружились в воздухе, напоминая пепел, – вот потому Антону и пришел на ум жуткий город Сайлент Хилл, в недрах которого тлел бесконечный, негасимый пожар.

Что происходит?

Антон потянулся к оконной ручке, хотел открыть окошко, но вовремя одумался: это может быть опасно! Кто знает, вдруг где-то что-то горит, например промышленный объект, и пепел, что сыплется сверху (если это пепел), ядовитый. Попадет на кожу – вызовет ожог.

Да, наверное, авария… Или ядерная война?

Но такого быть не может!

Хватит гадать, нужно посмотреть новости. Если в городе разразилась катастрофа, об этом должны сообщить. Телевизор Антон, как и многие люди его поколения, не смотрел, за новостями привычно полез в интернет.

Нет сети. Со смартфона невозможно ни выйти в интернет, ни позвонить.

– Бред, – вслух сказал Антон и снова выглянул в окно, оставив бесполезный телефон на столе.

Вытянул шею, пытаясь рассмотреть подробности. Сложилось ощущение, что все окна закрыты шторами, всюду опущены жалюзи. Двор был пуст, ни одного человека. В одиннадцать утра? В субботу?

Куда все подевались?

Неожиданно Антон вспомнил кричавшую женщину. Что с ней случилось? Может, она как раз-таки и вышла во двор, и та субстанция, что падала с неба, причинила ей вред?

Сколько вопросов, ни одного ответа.

«Снежинки» оседали на крышах автомобилей, на асфальте, лавочках и горках на детской площадке. Выкрашенные разноцветными красками, сейчас качели и скамейки становились серыми, как и все вокруг.

На одной из машин Антон увидел большую белую кляксу, которую еще не засыпало. Приглядевшись внимательнее, он отшатнулся от окна и хрипло вскрикнул.

Никакая это не клякса. Человек. Женщина в белом платье или ночной рубашке, раскинув, нелепо вывернув руки и ноги, лежала на крыше автомобиля. И предсмертный крик, и глухой удар, услышанный Антоном, и изломанная поза, и неподвижность – все говорило о том, что женщина мертва.

Но никого не было рядом, не собралась вокруг гудящая толпа, не голосили убитые горем родственники, не выли сирены скорой и полиции. Весь дом и двор тоже будто вымер!

Вдруг это правда? Антон почувствовал, как к горлу подступает тошнота. А если наступил апокалипсис, конец света, разразилась глобальная катастрофа, которую Антон умудрился проспать, и теперь он, скромный двадцатипятилетний продавец холодильников и стиральных машин, – единственный выживший?!

За спиной зашипело, и Антон, не удержавшись, заорал в голос.

Это оказалась всего лишь вода, перелившаяся через край турки. Антон поспешно убрал джезву, вылил воду в раковину, выключил плиту. Не до кофе сейчас.

Что делать? Связи нет, спросить не у кого.

Оставался один путь: выйти из квартиры, попробовать обойти соседей. Антон не верил, что остался один. Ну невозможно же такое, верно?

Дверь открывал тихо, осторожно, боясь привлечь чье-то недоброе внимание. На лестнице было тихо. Лифт замер между этажами, повиснув в пространстве наподобие летучей мыши.

Антон позвонил в одну квартиру, ему не ответили, он подошел к другой двери, нажал кнопку звонка. Снова ничего. Спустя несколько минут, обзвонив еще несколько квартир на своем и соседнем этажах, вынужден был признаться себе, что ему никто не откроет.

Он в точности не знал, в каких квартирах есть жильцы, а какие еще не заселены: люди жили обособленно – рядом, но будто бы на разных планетах, никто не знал друг друга ни в лицо, ни по имени. Но все же, будь внутри люди, наверное, хоть кто-то да открыл бы.

Или все боятся, знают откуда-то, что выходить нельзя?

Антон подумал, что внизу, на доске объявлений, могли повесить оповещение для жителей дома. Маловероятно, но возможно. Все прочли рано утром, передали по цепочке один другому, и только он, Антон, все проспал.

Наверное, верить в это было глупо, но он не знал, что предпринять, а бездействовать больше не мог, поэтому стал спускаться. Лифтом воспользоваться не решился: если он и работает, это может быть опасно. Вдруг отключат электричество, застрянешь в консервной банке между этажами.

Пока шел вниз, на всякий случай звонил-стучал в двери квартир.

Никто не открыл.

Никакого объявления на доске не было, как и следовало ожидать.

Паника подкатила горьким огненным комом, и Антон не рассуждая бросился к дверям. Инстинкт зверя, попавшего в клетку, вскипел в крови, заставляя искать выход. Но его ждал еще один жуткий сюрприз. Дверь была заперта. Антон тряс ее, колотил кулаками, наваливался плечом – бесполезно. Дверь не поддавалась.

Спустя час Антон сидел в квартире, закрывшись на оба замка. От чего отгораживался – сам не знал, но запертая дверь создавала иллюзию безопасности.

Итак, что мы имеем. Он замурован в доме, в соседних квартирах пусто, на улице – черт-те что, связи нет. Как поступить, Антон не знал, никаких идей не было. Он впал в оцепенение: сидел и смотрел в одну точку, пока не услышал снаружи шум.

Подлетев к окну, выглянул во двор. Был уверен, что его уже ничем не удивить, но ошибся. Окружающий пейзаж вновь изменился. Вернее сказать, ожил.

В воздухе носились существа, похожие на тени, но определенно телесные. На них было нечто вроде длинных черных балахонов с капюшонами, полностью скрывающих фигуру.

«Что за дементоры? – подумал Антон. – Гарри Поттер с волшебной палочкой тоже поблизости?»

Истерический хохот распухал в горле, но Антон сдерживал его, боясь, что если захохочет, то не сможет остановиться, сойдет с ума и будет потом попеременно рыдать и смеяться.

Существа, которых было не меньше десятка, легко парили в воздухе. Черная стая время от времени соединялась, потом, словно посовещавшись, твари разлетались в стороны и…

И заглядывали в окна! До Антона дошло, почему все они занавешены, закрыты наглухо. Люди внутри были, но они прятались от этих созданий!

Внезапно одно из темных существ ринулось к окну дома напротив, расположенному на пару этажей ниже. Едва не теряя сознание от ужаса, Антон наблюдал, как тварь очутилась возле окна, а после, зависнув на короткое мгновение, бросилась вперед, нырнула прямо в окошко. Послышался звон разбитого стекла, короткий, полный боли и страха вопль, а после адское создание вновь взмыло в воздух. В руках его бился и кричал человек.

В следующую секунду несчастная жертва камнем летела вниз. Антон зажмурился, чтобы не увидеть падения, отказываясь верить в происходящее.

Человек больше не кричал. Сброшенное с высоты тело лежало внизу. Антон заставил себя открыть глаза, надеясь, что ему все померещилось – и черные твари-тени, и чья-то смерть. Но надежда была напрасной. Тени шныряли в воздухе в поисках добычи, серый пепел-снег засыпал новую жертву.

«Хватит стоять и пялиться, болван! – взвыл внутренний голос. – Будь как все: задерни шторы и сиди тихо, не высовывайся!»

Можно еще и окно заколотить для верности. Но у него и инструментов-то нет. Тогда стоит шкаф придвинуть?

Однако эти мысли и идеи (скорее всего, бесполезные) запоздали. Антона заметили. Подняв глаза, он увидел зависшее неподалеку существо. Теперь Антон знал, что капюшон скрывает бледное вытянутое лицо с бугристым высоким лбом. У существа не было глаз – только широкий жабий рот, но глаза, похоже, были и ни к чему. Оно поводило носом, принюхиваясь, а потом подлетело близко к окну, за которым стоял Антон.

Голова твари оказалась напротив головы Антона, и он понял: существо учуяло его. Не видя, оно точно знает, что Антон стоит в нескольких метрах, застывший от ужаса, парализованный страхом.

«Бежать. Запереться в ванной», – подумал он, но мысль была вялая, безжизненная, словно Антон уже умер. Да и ясно: раз этому созданию плевать на стекло, то и картонные, фанерные двери его не остановят.

А потом все было очень-очень быстро. Черная тень стрелой метнулась к окну. Антон даже разглядеть этого движения не успел, только услышал жалобный звон разлетевшегося на осколки стекла. Сырой холодный воздух удушливо пах чем-то горелым, жженым. Антон почувствовал, что некая сила обхватила его за плечи, оторвала от пола, потащила за собой. В последней попытке спастись он забился, как муха в паутине, но ничего было не изменить.

Вместо пола под ним теперь была бездна – и эта бездна приближалась, раскрывала пасть все шире, пока не проглотила его…

Утро было солнечное, улыбчивое. «Неподходящее утро, чтобы умирать», – думалось Савину. Но парень на тротуаре, над которым склонились медики, решил иначе.

Чуть в стороне отпаивали лекарствами женщину, перед которой с высоты десятого этажа упало тело. В стороне толпились люди. Народу в этом доме и соседних живет полно, хотя дома совсем новые, еще не все квартиры заняты. Хоть и просили граждан разойтись, не мешать, – не уходят. Стоят. Чего ждут? Радуются, что на этот раз костлявая не за ними пришла?

К Савину подошел Костя Рокотов. Молодой совсем, только-только поступил на службу, бьет копытом, рвется к карьерным высотам. Савин и сам таким был. Но давно. Теперь через год на пенсию. «Дожить бы, – говаривал он, – работа уж больно нервная».

– Тут все ясно, – бодро проговорил Костя. Тело парнишки, шагнувшего из окна, уже готовились увозить. – Я родным позвонил. Отец, кажется, не очень удивился. Только и сказал, что Антон всегда в своем мире жил, а в нашей реальности ему будто тесно было. Заплакал. Уверен, что поговорю с родными, коллегами, и выяснится, что это был депрессивный тип и…

– Погоди ты, – поморщился Савин. – Не гони. Возможно, все не настолько очевидно.

Он не собирался этого говорить, и ясно было, что убить Антона никто не мог: в квартире парень находился один, дверь заперта на два замка изнутри. Но слишком уж безапелляционным был Костин тон, а манера говорить – чересчур самоуверенная. Это раздражало, злило.

– Что? Типичная картина…

– Знаю, что тебе на лекциях рассказывали, – перебил Савин. – Можешь не стараться. А если я скажу, что такие вещи тут происходят регулярно? Приблизительно раз в месяц кто-то дверь с окном путает. Это всегда люди, живущие одиноко, чаще всего никаких причин добровольно прощаться с жизнью у них нет. Все выглядит очевидным, дела закрывают, но…

– Но что?

– Посмотри статистику для интереса. Очень удивишься. Суициды происходят здесь в несколько раз чаще, чем во всех остальных районах города, вместе взятых. Способ всегда один – полет из окна. Бывает, окно распахнуто, но нередко стекло разбито, и есть признаки, что разбито оно снаружи.

Костя недоверчиво смотрел на старшего товарища.

Савин не понимал, зачем продолжает говорить. Костя ему не верит. В молодости редко веришь тому, что нельзя потрогать руками, попробовать на зуб. Понимание неоднозначности мироустройства приходит с возрастом.

– Если копнуть еще глубже (я копнул), то выяснится: место это непростое, с давних пор неспокойное. Когда комбинат был, люди часто на производстве умирали. Предприятие закрыли, появился склад, но народ продолжал помирать. Один случай запомнился особенно: сторожиха ночная помешалась. Утром пришли – она на полу сидит, иголки швейные пытается проглотить. Иголки отобрали, женщину в психушку увезли, она все твердила, что к ней ночью в окно лезли черные безглазые твари в балахонах. Недолго прожила, не больше недели.

– Чего психам не померещится!

Савин видел: Костя не поверил, не проникся. Больше ничего говорить не стал – потерял интерес. Подумал, что вряд ли Костю ждет большой успех в сыскном деле. Разве что бумажки научится ловко писать и начальству подносить. Для сыска пытливый ум необходим, жадный, сомневающийся. Острота нужна, любопытство.

Костя тоже не был в восторге от наставника. Когда они позже ехали в машине, он думал, что Савин – старый дурак, пропивший остатки мозгов. Это же надо – такую чушь нести!

А район, кстати, хороший. И лес рядом, и инфраструктура вся. Квартирки, конечно, маленькие, зато новенькие. Костя снимал однушку, но этот вариант был бы куда лучше. Он увидел на дверях подъездов несколько объявлений о сдаче (некоторые специально под сдачу в аренду недвижимость покупают), цены радовали. Костя сфотографировал номера телефонов.

Или можно ипотеку взять, вообще своя будет, одному для старта хватит.

Чем дольше Костя думал, тем больше ему нравилась идея поселиться в этом районе. Надо непременно так и сделать!

Савин хмуро молчал, глядя на дорогу.

Тайник

Ефим был рад, что получил эту работу. Не бог весть что, и зарплата небольшая, но и делать практически нечего: ночные дежурства по графику, ночь – ты, ночь – напарник, ничего сложного.

Будущий шеф, принимая на службу, смотрел недоверчиво, морщил лоб, рот собирал в куриную гузку.

– Смотри мне! Пьяным поймаю – выкину без разговоров!

Ефим уверял, что ни-ни, ни капли на работе, а шеф усмехался: знаю, мол, вас, таких трезвенников. Принял, сделал одолжение, отец родной. Видать, не выстроилась очередь из желающих «важный объект» охранять.

Ага, важный. «Объект» этот – одно из городских зданий: двухэтажное, затейливого вида, старинное, позапрошлого века или еще древнее. В народе его «Купеческим домом» называют, а кто на самом деле тут проживал – купцы, дворяне или другие какие буржуи, – пускай историки разбираются, им за это деньги платят.

После революции здесь много лет городская библиотека была, потом пожар случился, чудом книги спасли. С той поры здание стояло заколоченное, с одной стороны почерневшее, огнем пропеченное. Ветшало, осыпа́лось, глядело по сторонам мутными глазами уцелевших окошек.

А теперь городские власти решили оживить труп. Отреставрировать чего-то там, что получится, новое крыло пристроить – и будет кукольный театр.

Что ж, думал Ефим, дело хорошее, ребятишкам окультуриваться надо, не все в телефонах торчать. Да и ему, опять же, работа. А то уже больше трех лет, как с мебельного предприятия турнули, только случайные заработки и были. Водка проклятущая виновата.

Ладно, наладится потихоньку.

Днем в здании сновали рабочие: бегают туда-сюда, колотят, суетятся, что твои муравьи. Штукатурка летит, пылища кругом, начальники разные орут дурниной, машины грохочут. А ночью, когда смена Ефима, благодать да и только. Запри ворота, чтобы малолетки и жулики, желающие поживиться со стройки, не лезли, – и знай себе сиди в каморке, в камеры смотри, которых натыкали по периметру.

– По зданию не мотаться, – строго наказал Ефиму и его напарнику шеф, – если только шум какой или что подозрительное.

Ефим и не собирался бродить – зачем? Первую неделю все шло отлично. А потом, в одну из ночей, послышалось что-то.

Ну как послышалось… Сложно объяснить. То ли гудение откуда-то раздавалось, то ли вибрация шла, на пение было немного похоже, но кому в старом здании ночью петь? Ефим решил внимания не обращать. Спросил напарника вскользь, между делом, не слыхал ли чего, а тот брови насупил, посмотрел сердито. Ефим пожалел, что полез с вопросами. Еще настучит шефу, что Ефим пьет и ему спьяну мерещится.

Две ночи все тихо и спокойно было, Ефим уж и забыл про странный звук. А нынче опять… Из глубины здания он раздавался, и было в нем нечто манящее, прекрасное, как в русалочьих голосах летней ночью. Ефим решил пойти и взглянуть, что там такое.

Шеф ведь сказал: не мотаться, пока подозрительное не услышишь, вот Ефим и услышал. Уж куда как подозрительно!

Сторож взял фонарь, сотовый в карман сунул и пошел.

Здание было большое, запутанное. Лестницы, коридоры, переходы. Как тут люди жили? Одной уборки сколько, еще и заплутать можешь, пока спальню отыщешь (если, к примеру, на грудь принял!)

Ефим шел на звук. Шел правильно, потому что он становился громче. Нет, не пение это было, а именно гудение. Звук высокий, красивый, ровный. Щекочущий немножко, но приятный.

Не на втором этаже, не на первом, ниже.

В одной из дальних комнат за короткой железной лесенкой обнаружилась низенькая дверца. Тоже железом обитая, прочная на вид, вмурованная в стену. Вот из-за нее вибрация, гудение и доносилось.

Что там могло быть?

Потайная дверца, тайная комната! Может, строители ее и не видели еще: вон она какая, вся в пыли, неприметная. Ефим вспомнил, что жили в доме какие-то богатеи. Про то, что в здании много лет библиотека была, как-то позабыл, и пришло ему на ум, что внутри могут быть сокровища. Золото, бриллианты или другие ценности.

Найти бы их, продать – и все, и горбатиться никогда в жизни не придется! Денег полно, покупай, что душе угодно, а можно бросить этот городишко и уехать куда-то к морю. Дом купить на берегу, лежать на песочке пузом кверху, кости греть, пиво попивать или коктейль. И девушка чтоб непременно рядом красивая, грудастая, вроде кассирши из соседней «Пятерочки» (та, у которой волосы светлые, блестящие, шелковые).

Ефим так ясно представил себе новую богатую и безмятежную жизнь, что аж зубами заскрипел от нетерпения. Стал скрестись в дверцу, как кот; так и эдак пытался подступиться к ней, но ничего не получалось. Никак не открыть без инструментов!

Сообразив, что с наскока ничего не выйдет, Ефим стал ломать голову, как попасть внутрь. По всему выходило, что инструменты нужны. Но это не проблема. Он же мебель в прошлом собирал, знал, как с чем управляться, прикинул, что может понадобиться. Раз сегодня открыть дверь не получится, к следующему дежурству надо подготовиться, собрать, что нужно.

Ефим вернулся на пост, строя планы, обдумывая все. Лишь бы напарник или кто другой не нашел тайную комнату раньше него, не нарушил планы, не украл сокровище, которое Ефим уже считал своим. При мысли о возможном сопернике, конкуренте такая злость брала, что руки сами в кулаки сжимались. Но ничего не поделаешь, придется подождать.

Подготовился Ефим основательно: заранее присмотрел, где хранятся инструменты, которые могут понадобиться; а чего у рабочих не нашел, с собой в сумке принес. Пока шел на смену, опасался, что его встретят словами: «Прикинь, а такой-то и такой-то клад нашел! Вот повезло-то, да?»

Но никто ничего подобного не сообщал, все шло, как обычно, и Ефим выдохнул: не обнаружили его сокровище, не открыли тайную дверцу.

Еле дождался, пока рабочие разойдутся по домам, здание и территория около него опустеют, стемнеет немного. Хорошо еще, дождик накрапывает, народу на улицах почти нет. И так-то никто ни разу не потревожил Ефима во время дежурства, а при такой погоде еще меньше вероятности, что помешают.

Приступил около девяти вечера. Нацепил налобный фонарь, как шахтер, чтобы удобнее работать было, и пошел. Гудение сегодня не слышалось, но Ефиму это и не требовалось: он знал дорогу. Дверца была все так же наглухо запечатана, но нынче уж Ефим знал, как быть. Скоро, скоро клад будет у него в руках, это как пить дать!

Правда, довелось повозиться, пока дверца поддалась. Замок пришлось полностью сломать, дверца не закроется, как раньше, но какое это имеет значение? Внутри оказалось квадратное помещение. Никакого освещения, темно, как в могиле.

Ефим пошарил светом фонаря по стенам и обнаружил в углу еще одну дверь. Ничего, времени полно, вся ночь впереди. Покряхтел, повозился – открыл! За дверью – ступени, ведущие в подвал.

Спускаться пришлось долго, глубина изрядная. Каменная лестница спиралью уводила во тьму, и Ефиму казалось, он на два, а то и на три этажа под землю спустился.

Вот наконец и дно. Сухо внизу, дышится тяжело, будто сверху весом всего здания придавило.

– Ого-го! – сказал Ефим, и возглас ударился о стены и откатился обратно к нему.

Помещение было довольно большое, вдоль стен – полки. Пустые. Тут-то Ефим про библиотеку, что находилась в здании, вспомнил и подумал: неужели никто сюда не спускался? Библиотекари, видать, нелюбопытные оказались. Или просто проглядели?

Ничего здесь на первый взгляд не было, но Ефим был уверен: клад есть. Надо лишь поискать. Его охватило возбуждение, предчувствие скорой победы. Он стал обходить помещение, приглядываясь к полкам, пытаясь отыскать ключ, найти код.

Вибрация, тот звук, что привел его сюда, вдруг зазвучала возле полок. Зазвучала отчетливо, нетерпеливо, и Ефим осознал, что раздается звук внутри его головы. Похоже, все время только там и слышался. Наверное, то была интуиция, шестое чувство или что-то подобное.

Ефим закрыл глаза, вытянул руку, ожидая знака, и ему показалось, что в одном месте звучит громче, яснее и ярче. Направив туда луч, он и не удивился, когда увидел еле заметное отличие: одна дощечка была тоньше других. Ефим поспешно надавил на нее.

Дальше пошло, как в сказке или фильме про поиски кладов. Деревянная полка мягко отъехала вбок, явив взору обалдевшего кладоискателя еще одну дверь (теперь, вне всякого сомнения, потайную, не предназначенную для чужих глаз).

Ефим облизнул губы, взглянул на часы. Надо же, время быстро пролетело! Полночь, даже чуть больше, первый час ночи. Новый день начался.

Да что там день – новая жизнь, богатая и успешная!

За последней дверцей Ефима и ожидало чудо.

Там находилась комната – маленькая, тесная. Возле одной стены стоял стол, на котором лежали бумаги и книги, стояли шкатулка, подсвечник без свечей, еще что-то, будет время рассмотреть.

На второй стене были начертаны знаки, символы – выпуклые, мудреные, черные и алые. Символы покрывали всю поверхность стены, от пола до потолка. Не лень же кому-то было все расписывать, подивился Ефим и глянул на третью стену.

Оно, долгожданное сокровище! В стену были утоплены вроде как сейфы, шкафчики – Ефим не мог подобрать другого определения. Прямо в камне были вырезаны углубления, ячейки, закрытые стеклом. А за стеклами поблескивали сосуды.

Бутылки причудливых форм, изящные, разноцветные, были черного стекла, красные, а были и прозрачные. По объему – примерно литровые.

«Коллекция вин, по всему видать», – понял Ефим.

Барин, что здесь жил, ценителем был! Ефим откуда-то знал, что в винных погребах и температура особая, и еще какие-то условия хранения. Выпивка в подвале ценная, иначе с чего бы так все обставлять, за столькими дверями прятать?

Ценная – стало быть, дорогущая!

Душа Ефима пела: вот она, награда за труды, вот они, перспективы! Не зря он все затеял! Бутылок десятка два, главное, успеть до утра вынести. И подсвечники, и прочее добро прихватить: это тоже, поди, свою цену имеет, антиквариат или как его там!

Однако надо поближе познакомиться с содержимым «шкафчиков». Ефим поискал дверцы, но их не было. Придется разбить стекло, что он и сделал, примерившись, стараясь действовать аккуратно, чтобы не повредить выбранную бутылку.

Раздался мелодичный звон – и вот уже драгоценный сосуд в руках Ефима. Бутылка была прозрачная (он специально такую предпочел, не черную и не алую, чтобы рассмотреть содержимое). Внутри переливалась субстанция золотисто-медового цвета: вроде и жидкость – тягучая, как патока, густая, как ликер или сливки, – а вроде и пар, искристый, сверкающий перламутром. Ефим зачарованно смотрел, гадая, каково содержимое бутылки на вкус.

Должно быть, что-то исключительное, необыкновенное.

«Попробуй! Ты не заслужил один глоточек?» – раздалось внутри головы. Так же, как звучало то призывное гудение, которое привело Ефима в винный погреб.

Колебался он недолго. А в самом деле! Бутылок еще полно, на продажу хватит. Должен же он попробовать, что собирается людям предлагать.

Горлышко бутылки было запечатано. Воском, может, или еще чем.

«Надо разбить, отколоть его», – снова подсказал услужливый голос.

Ефим примерился и ударил, стараясь, чтобы осколки не попали внутрь, а то станешь пить и горло повредишь. Он хотел порадоваться, как все отлично удалось провернуть, как ловко и удачно вышло, но в этот момент стало твориться несусветное.

Бутылка в руках Ефима задрожала, потом сделалась сначала ледяной, как сосулька, затем горячей, как раскаленный утюг. Ефим вскрикнул и не смог удержать ее. Сосуд рыбкой выскользнул из его ладоней и грохнулся на пол. Бутылка разбилась, но огорчиться Ефим не успел, как до этого не успел порадоваться.

Субстанция, находящаяся внутри, из медово-желтой, янтарной, превратилась в черную, как гудрон, и запах от нее пошел вовсе не винный, дурманящий и приятный, а тяжелый, смолянистый, ни на что не похожий.

Жидкость не просто лужицей растеклась по полу – это бы еще ничего. Она вела себя, словно живая! Вытаращив глаза, Ефим смотрел, как она вытягивается в подобие змеи или широкой ленты, ползет к нему.

«Это что же, джинн в бутылке сидел? – глупо подумал Ефим. – Как в лампе Алладина. И я, значит, желание могу загадать?»

«Ты не так уж неправ, – неожиданно ответил ему все тот же, неизвестно откуда взявшийся в голове чужой голос. – Проклятый экзорцист, мерзкий тип, живший здесь, нашел способ запирать таких, как я. Запечатывать в сосуд, словно в тюрьму, в клетку. Мне пришлось долго ждать! Никто не слышал мой зов, не откликался, лишь ты, спустя столько лет и десятилетий. Но, прости, желания твои исполнять не собираюсь. Без того найду, чем заняться».

«Надо бежать отсюда! Вовсе это не вино!» – запоздало понял Ефим, и это была, пожалуй, последняя четкая, принадлежащая ему мысль.

Черная змея шустро подобралась к ногам Ефима, забралась, заскользила вверх. Вот она уже в районе живота, груди, вот течет к горлу… Дышать стало невозможно, и Ефим хотел вскинуть руки, сбросить змею с себя, но понял, что не может пошевелиться. Жгуче-холодное вещество или, правильнее сказать, существо, обитавшее в сосуде, как-то даже ласково скользнуло по его лицу, погладило по векам, носу, коснулось ушных раковин и губ. А после Ефим с сонной отстраненностью понял, что черная жидкость заливается ему в нос, уши, глаза, в открытый в немом крике рот.

«Что это, что?» – металось внутри него, постепенно затихая.

Личность Ефима, то, что было им: сны, мечты и желания, неудавшийся брак, аллергия на кошачью шерсть, любовь к фильмам со Сталлоне, к мармеладу, рассольнику и соленой рыбке под пиво, его боязнь щекотки, уколов и тараканов, его прошлое и будущее, – проваливалось внутрь чего-то более могущественного, древнего, огромного. Растворялось и пропадало.

«Ты глуп и никчемен, однако вполне сгодишься на то, чтобы вывести меня отсюда. А дальше я найду, в ком поселиться», – сказал жестокий, холодный голос, но Ефим уже не услышал.

Его попросту не стало.

А то, что забралось внутрь тела Ефима, уничтожило, пожрало его душу, – поглядело вокруг его глазами, покрутило его головой, улыбнулось его ртом.

– Мог бы уйти один, но не брошу вас, друзья, – сказало существо голосом Ефима. – Вам нужна помощь. И после вы отблагодарите меня.

Не деликатничая, не стараясь действовать осторожно, древняя сущность методично перебила одно за другим все стекла, разбила все бутылки до единой, выпустила наружу пленников.

Конечно, выйти отсюда сами они не смогут: помимо сосудов, есть еще охранительные заклинания на стенах. Потому и нужен носитель – человеческое тело. Но это не страшно. Существо, натянувшее на себя тело Ефима, как сам сторож облачался в брюки и рубашку, вышло из подвала, оставив вскрытые Ефимом двери распахнутыми настежь.

Люди скоро обнаружат проход, спустятся, придут сюда и… И выведут наружу остальных, поместив их внутри себя. Послужат, не успев понять, что произошло. Скудоумные, слабые люди, обуреваемые мелкими страстями, неспособные противиться соблазнам. Лучше всего поддаются те, кто не могут побороть внутренних демонов, одержимые страстями, вроде бедолаги-сторожа.

Существо медленно шло по темному зданию, которое много десятилетий было его темницей, и плотоядно улыбалось в темноту. В одном Ефим был прав: теперь все изменится, начнется новая, совсем другая жизнь!..

Зеркала

В больницу к деду Васе Владик зашел перед лекцией. А потом решил в институт и вовсе не ходить – уважительная же причина.

Здание больницы было унылое, в коридорах воняло лекарствами, мокрым бельем, переваренной едой и еще чем-то неприятным. Стены выкрашены серой краской, коричневый линолеум в черную клетку был вытертым, исшарканным больными, ползущими вдоль стен, как большие сонные насекомые.

У медсестер и врачей сплошь хмурые, озабоченные лица, и Владик боялся спросить, как ему найти шестую палату кардиологического отделения. На входе, конечно, что-то объяснили, но после третьего «в конце коридора повернете налево» Владик окончательно запутался.

В итоге палату он отыскал, но к тому моменту весь издергался. Как в таком настроении общаться с человеком, который недавно перенес инфаркт? В палате, куда деда перевели после реанимации, находилось кроме него еще три человека. За грязным мутным окном повис бледный лоскуток неба – ни единого намека на солнце: дождь собирается. В палате было душно, сосед деда раскатисто храпел, лежа на спине.

– Привет, – неловко проговорил Владик, пристраивая на тумбочку пакет с непременными апельсинами, соком и пачкой печенья «Юбилейное». – Как ты?

Дед Вася пожевал губами, улыбнулся:

– Ничего. Потихоньку.

Собственно, никаким дедом Василий Максимович Владику не был, поскольку не имелось у старика ни детей, ни внуков. Василий Максимович был младшим братом дедушки Владика, белой вороной в семье, отщепенцем, с которым не принято было общаться.

Но вышло так, что жил Василий Максимович в большом городе, а Владик здесь поступил в институт, и матери пришло в голову, что сыну можно поселиться у родственника.

– А что такого? – говорила она. – Не чужие люди. Чем по общагам маяться, лучше уж в изолированной квартире жить. А мы бы и продукты привозили, и денежку кое-какую, все прибавка к пенсии, не помешает.

Отец был против, говорил матери, что к деду Васе в семье отношение особое, но она не желала слушать: у всех свои тараканы, ничего страшного.

И вот уже второй год Владик жил в дедовой квартирке. Двухкомнатная, чистенькая, скромно обставленная, она была почти полностью в его распоряжении, дед Вася появлялся несколько раз в месяц, по необходимости, а жил на кладбище.

Надо сказать, странность у деда действительно имелась. Был он историком по профессии, преподавал в каком-то институте, даже диссертацию написал, но все это в прошлом. Историей родного города интересовался всегда, а в итоге этот интерес, как считали многие, его на старости лет с ума и свел.

Нет, буйным Василий Максимович не был, мыла не ел, кастрюлю на голову вместо шапки не пристраивал. Однако же бродили в этой самой голове такие дикие идеи, что хоть стой, хоть падай.

Связаны они были с городским кладбищем. Место примечательное, интересное, много старинных захоронений. Лежали тут известные на всю страну художники, литераторы и ученые, покоились герои Великой Отечественной, имелись и уникальные с архитектурной точки зрения склепы. Посему время от времени сюда водили экскурсии и приглашали гостей города.

В девяностые годы, когда происходил бандитский передел города, кладбище сильно разрослось, даже особая аллея появилась, ее в народе так и звали – «бандитская». Там стояли огромные, в полный рост, гранитные памятники, изображавшие героев городских баталий в спортивных костюмах и пиджаках.

А в последние лет семь на кладбище никого не хоронили, места не было, город подступил вплотную к кладбищенским стенам. Поэтому горожане находили последний приют на загородном погосте. Некоторые исключения делались, как значилось в документах, за особые заслуги. Правда, заслуги эти часто были весьма ограниченного, сугубо материального свойства. Проще говоря, за подношение нужному человеку могли усопшего похоронить.

Василий Максимович утверждал, что часть захоронений находится на нечестивой земле, присоединенной к погосту примерно в семидесятых годах прошлого века. В прежние времена на этом участке, за пределами ограды, подальше от общего кладбища, хоронили так называемых «заложных», или «ходячих», покойников. Еще здесь была «божедомка» – широкая, глубокая яма, загороженная досками. Мертвецов свозили туда во время мора, бушевавшего несколько столетий назад; умерших не зарывали, а закладывали бревнами, кольями да ветками.

Дед Вася писал письма, создавал петиции, ходил по инстанциям, доказывал, что объединять бывшее кладбище для «заложных» покойников с территорией погоста, а тем паче хоронить в дурной земле («бандитская» аллея, например, находилась именно там) нельзя, это приносит городу неисчислимые беды. Старый историк утверждал, что необходимо посы́пать проклятую землю солью, пусть себе стоит пустырь, а если уж этого нельзя сделать, то хоть высадить там деревья.

От него отмахивались все менее и менее вежливо, крутили пальцем у виска. Единственное, чего смог добиться уважаемый в былые времена ученый, так это того, чтобы его взяли на работу кладбищенским сторожем. С той поры, уже лет десять или больше, жил Василий Максимович на кладбище и успел стать кем-то вроде местной достопримечательности.

– Дело у меня к тебе есть, – прошелестел дед Вася и взял Владика за руку. – Я потому тебя и просил зайти.

– Да я бы и сам… – начал Владик, думая о том, что неудобно вышло: надо было в первый же вечер, как ему из больницы позвонили, прийти проведать старика. Все времени не было, а потом дед позвонил.

– На кладбище меня третью ночь нет. Нехорошо это.

– Почему?

– Без присмотра нельзя оставлять. Беда может быть.

«Начинается, – подумал Владик, – шиза».

– Не переживай, дед, покойники – ребята смирные, – пошутил Владик, но умолк, наткнувшись на дедов взгляд.

– По большей части – да. Ты прав. Но есть те, кто не могут упокоиться. Злятся они на живых, грозят много бед наделать. Мор наслать, болезни… Как стали в дурной земле хоронить, в городе резко увеличилось число убийств, самоубийств, преступлений кровавых, драк. Я статистику видел, она не врет, там сухие цифры.

«Причины могут быть разные», – подумал Владик.

– Пока я не предпринял кое-что, так и тянулось.

– Что предпринял-то?

– Солью посыпал, черту заградительную провел со святой водой, чтобы за пределы погоста никто из «ходунов», так я их зову, не выбрался. Получше стало. Но бросать без присмотра нельзя. – Видимо, на лице у Владика был написан такой скепсис, что старик поджал губы и проговорил: – Знаю, ты мне не веришь. Но вера твоя мне ни к чему. Мне помощь нужна.

– Какая именно?

– Пока я из больницы не выйду, ночуй там вместо меня.

Владик потерял дар речи.

Василий Максимович заговорил быстрее, боясь, что он откажется:

– Больше мне просить некого. Я тебе еще и денег дам, мне твои родители присылают, я отдам тебе. Бояться нечего, дом хороший, придешь часам к восьми, поспишь – и свободен.

Деньги Владику не помешали бы.

– Ну… ладно. И больше ничего не надо делать?

Старик замялся.

– Ты не удивляйся. Дом немного необычный. Зеркала у него по периметру. Находится сторожка как раз по центру бывшего кладбища для «заложных» покойников. Если кто из «ходунов» встанет, к ограде им ходу нет, там соль и вода святая, их к сторожке обычно тянет. Так вот, подойдет нежить к домику моему и непременно на зеркало натолкнется. А им себя видеть нельзя ни в коем случае. Так и вернется на свое место, долго потом не решится сызнова попробовать бродить.

«Да, дед, крыша у тебя основательно течет», – подумал Владик.

Покойники, зеркала, соль…

– Но ты на всякий случай ближе к полуночи двери запри и на улицу носа не высовывай, ложись и спи до рассвета. Вот и все дела. Так что, поможешь? Подежуришь недели две, покуда я выпишусь?

Владик согласился.

Дед напоследок проинструктировал его, что где в доме лежит, раз десять напомнил, что каждый вечер следует проверять, чтобы все зеркала до единого были целыми, а если какое случайно разобьется, так в сарае есть запасные, надо в раму аккуратно вставить.

Увидев сторожку впервые, Владик, хотя и был готов к чему-то необычному, даже присвистнул от удивления. Окон в доме не было, на всех четырех стенах, даже рядом с дверью, висели большие зеркала. Крыша напоминала нахлобученную сверху шляпу с большими полями. Ее скаты, по всей видимости, защищали зеркала от дождя и снега.

Внутри домик и вправду оказался симпатичный. Небольшой, но уютный. Особенно если забыть, что находится он среди могил. Две комнатки, удобный диван, коврики на полу. Телевизор есть, но Владику он без надобности: главное, чтобы интернет имелся, а с этим все оказалось отлично.

Владик не страдал от избытка чувствительности, сильным воображением не отличался. Россказням деда Васи не поверил ни на секунду. Уверился лишь, что правильно его как в семье, так и в городе считали чудиком. Что ж, хочется деду верить в необычайную активность в загробном мире, пусть верит. Не все ли равно ему, Владику, где переночевать несколько ночей? Еще и заработать можно, а деньги никогда не лишние.

Первая ночь прошла прекрасно. Владик поужинал, полазил в интернете, запер дверь, лег спать. Спал как младенец, пока не прозвенел будильник. Никаких «ходунов». Вообще ничего странного.

Так дальше и пошло. Владик добросовестно проверял целостность зеркальных оберегов, запирался в доме и не выходил на улицу до утра. Пару раз, проснувшись, слышал за стеной тихие шаги и шорох. Окна, чтобы выглянуть и поглядеть, не было, да и чего там смотреть? Кошка, наверное, шныряет. Или собака. Владик поворачивался на другой бок и засыпал. А утром звонил деду, отчитывался, что дежурство прошло отлично, выслушивал горячие благодарности.

На восьмой день вышло наперекосяк. Дед сказал, что его собираются выписать через три дня, и это было хорошо. В городе разразилась настоящая буря с ливнем, грозой и градом – и вот это было плохо, потому что, придя к сторожке, Владик обнаружил: одно из зеркал разбито. Вероятно, попало в него что-то, вещи от ветра только так летали, несколько деревьев в городе свалилось, даже автобусная остановка перевернулась.

Но какая разница – как! Главное, зеркало разбито, нужно его заменить. А делать этого Владику не хотелось категорически. Во-первых, из-за пробок в городе он и так пришел на кладбище позднее обычного, уже стало темнеть. Во-вторых, дождь все еще шел, кругом было сыро, лужи, грязь. Идти к сараю, возиться с зеркалом, впихивать его в раму…

«Нафиг это надо? Дед дурит, а я буду потакать?» – сердито думал Владик.

В итоге решил так: утром он встанет пораньше и починит зеркало, чтобы дед Вася, вернувшись из больницы, не ругался и мозг не выносил. А пока сойдет. Владик запрет дверь, как обычно, и ляжет спать.

Он сделал себе бутерброды с сыром и колбасой, чаю сладкого заварил, схомячил все это под ролики на YouTube. Это же дыра черная: начинаешь смотреть, с одного канала на другой переползаешь… Часами сидеть можно.

Поужинав, убрал со стола и пошел раскладывать диван.

Дождь еще шептал за стенами дома, отбивал чечетку на крыше. На всю ночь зарядил, похоже. Завтра утром кругом грязища будет.

Часы показывали без четверти одиннадцать, глаза слипались: день был трудный, беготня, два семинара сложных. Поставив будильник, Владик взбил подушку и, не успев улечься, заснул.

Кто-то возил пальцами по стенам, громко топал, что-то говорил раздраженно и властно. Сон был беспокойный, Владик ворочался и вскрикивал, а потом, когда загрохотало, так и подскочил в кровати.

Что ему снилось – не вспомнить, но, как выяснилось, грохот раздавался не во сне, а наяву. Владик сбросил одеяло, сел, потер глаза.

Здесь всегда было тихо, но нынче ночь наполнилась звуками. Он по привычке схватился за телефон: два часа, еще спать и спать. Дождь, кажется, стих. Если и не прекратился совсем, то барабанить по крыше уже перестал.

В дверь стучали – настойчиво, с тупой механической размеренностью. Тум-тум-тум. Через равные промежутки времени.

Кого принесло среди ночи?

Владик натянул джинсы, нашарил тапки, обулся.

Подойдя к двери, включил свет. Лампочка мигнула, и Владику показалось, что она сейчас погаснет, но этого не случилось.

Дверь по-прежнему сотрясалась от ударов.

– Кто там? Чего надо? – спросил Владик, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Ситуация нервировала. Непонятно, кто явился, но колотится, словно имеет право войти. А если это отморозки обкуренные или сектанты кладбищенские? Владик смотрел видео про сатанистов, они всякое творят на кладбищах. Что он сможет один, если их много? У него и оружия-то нет.

Может, сразу полицию вызвать?

– Не боись, – отозвались за дверью. – Открывай давай, хорош тихариться.

Голос был мужской. Наглый, с ленцой.

– Вы кто такой?

– Кто-кто… Братка твой. Все люди же братья! – Мужик хрипло засмеялся. – Должны помогать друг другу.

«Ага, и этому тоже помоги», – с досадой подумал Владик.

– И чем я вам должен помочь?

– Нынче ужасная погода. Холод, дождь, сырость. Ваш долг – впустить, обогреть усталого путника. Предложить кров и ночлег. Разве вы не согласны?

Этот голос принадлежал кому-то другому. Иные интонации, построение фраз.

– И много вас там? – спросил Владик. – У меня места мало.

За дверью засмеялись на несколько голосов.

– Ты не дрейфь, поместимся! – сказал первый мужик. – Открывай, нечего людей на пороге морозить.

Владик сделал шаг, взялся за ручку. Надо бы открыть, но что-то мешало. Страх сдавил горло. Было в происходящем нечто неправильное, непонятное. Ночные гости, неизвестно как оказавшиеся на кладбище. И компания, судя по всему, разношерстная. Что собрало их вместе?

– А вы что в такое время на кладбище забыли? – спросил Владик.

– Молодой человек, это ведь сейчас не только кладбище, а памятник культуры, – ответил интеллигентный голос, – вы не слышали, тут частенько проводятся мероприятия. Так уж вышло, что мы…

Перед внутренним взором Владика нарисовался образ профессора в очках и строгом костюме, таких у них в вузе – каждый второй. Мало ли что его на кладбище понесло, перемкнуло в ученых мозгах, говорит же: мероприятие!

– Погоди, Архимед! – встрял первый мужчина, которого Владик мысленно окрестил «братком». – Че ты перед ним распинаешься? Видишь, пацан сопливый, у мамки до сих пор на помочах ходит, она ему не разрешает с чужими взрослыми дядями разговаривать!

Раздался глумливый смех, и Владик не выдержал. Да кто он такой, этот тип, чтобы так с ним разговаривать!

Замок звонко щелкнул, задвижка отъехала в сторону, дверь распахнулась.

Пахнуло влагой. Ночь была беззвездная, черная, как уголь, и сырая, как…

Как могила.

Сравнение пришло в голову сразу. Как единственно верное.

Фонарь освещал площадку перед домом, свет был тусклый, но разглядеть ночных посетителей можно. Перед дверью стояли трое: высокий плечистый мужчина в костюме без галстука, на шее поблескивала толстенная золотая цепь; тот, кого Владик назвал «профессором», – седой, благообразный; еще один пожилой дядька в старомодной одежде и пенсне.

Тьма за их спинами колыхалась. Владик сощурился, стараясь разглядеть, что там, но не смог. Трое гостей закрыли обзор, выдвинулись вперед, встали почти вплотную к Владику.

– Так что? Мы войдем? – спросил парень с цепью.

Что-то в его облике показалось Владику знакомым. Бычья шея, нагловатый прищур, цепь эта…

Догадка сверкнула молнией, ошарашив, обездвижив. Целая аллея таких молодчиков была неподалеку, Владик с остановки каждый день мимо проходил, когда в сторожку шел, и обратно возвращался.

Умершие раньше положенного срока, бездумно растратившие отведенное им время, успевшие награбить, но не успевшие пожить, ушли они в иной мир, неся груз своих преступлений, грехов и обид, как мельничный жернов на шее. Они смотрели с черного гранита и мрамора колючими взглядами, скривив рты, горделиво и вместе с тем жалко.

Осознав, кто перед ним, моментально поверив деду Васе и каждому его слову, Владик хотел закрыть дверь, но было поздно. Обитатели кладбища уже входили в дом. Тут, в уютном свете сторожки, Владик, онемев от ужаса, разглядел все в деталях: трупные пятна, зеленую плесень, полуразложившиеся лохмотья, пустые глазницы за стеклами профессорских очков.

В открытую дверь входили новые и новые гости. Тьма, что пульсировала снаружи, теперь проникла внутрь, обволакивая все кругом, пробираясь в мысли Владика, в душу его, в гаснущее сознание.

– Спасибо, братишка, – услышал он хриплый голос мертвого бандита. – Уважил.

…Дед Вася, не получая известий от Владика, старался гнать от себя дурные предчувствия, но куда там. Все он понял, понял сразу же. Выписали его, как обещали, но о том, что произошло, он узнал раньше, не приходя на кладбище, из местных СМИ.

Бойкие журналисты объясняли все разразившейся грозой. Шутка ли, даже штормовое предупреждение было, много разрушений в городе: дерево на машину упало, крышу сорвало…

И без жертв не обошлось, что ж удивительного?

Дом кладбищенского сторожа развалился, будто в него снаряд попал, сложился, как карточный домик, похоронив в своем чреве студента местного вуза, родственника местного сторожа. Так об этом говорили, выражая соболезнования родным. Виновата стихия.

И только городской чудак, бывший историк с репутацией безумца знал, что произошло на самом деле. Как знал и то, что это – только начало. И ничего уж теперь не поделаешь…

Дачная вечеринка

– А призраки бывают? – громко спросила Ксюша с заднего сиденья.

Родители – Борис и Ольга – переглянулись. Они ехали на майские праздники к матери Ольги, которая жила в соседнем городке. Дорога обычно занимала около четырех часов, но они попали в пробку на выезде из города, простояли минут сорок.

Потом кое-как выбрались, но магнитола в машине сломалась, Ксюшу тошнило, она просила то пить, то писать; Ольга вспомнила, что забыла в холодильнике замаринованную по особому рецепту рыбу, которую приготовила специально для матери… Неудачно все как-то. Бывает, не задается поездка.

– Почему ты спрашиваешь, Ксюш? – поинтересовалась Ольга у семилетней дочери.

– Просто.

«Универсальный ответ, – подумалось Борису. – Вот бы на работе с начальством такое прокатывало».

– Бывают или нет? – настойчиво спросила девочка.

Мать не разрешала ей пользоваться в дороге планшетом, ее от этого еще сильнее укачивало. Музыку теперь не включишь; во все игры, какие знали, они уже успели поиграть. А ехать еще почти два часа! Ребенку скучно, отсюда и вопросы.

– Я не верю, – пожала плечами Ольга. – Они только в книгах и фильмах встречаются. Если бы увидела, может, поверила бы. Но не довелось, к счастью.

– А вот со мной один раз приключилась очень странная история, – сам от себя не ожидая этой откровенности, вдруг сказал Борис. – Я никому не рассказывал. Но вам, если хотите, могу рассказать.

«Заодно время в дороге убьем», – подумал он.

– А она страшная? – глаза у дочки загорелись.

Почему людям так нравится бояться?

– Расскажу, а ты сама решишь, страшная или нет.

Ксюша от восторга даже в ладоши захлопала, а Ольга смотрела недоверчиво.

«Выдумываешь на ходу?» – читалось в ее взгляде.

Но Борис ничего не выдумывал. Это случилось на самом деле.

– Мне тогда было двадцать два года. Только-только университет окончил, диплом получил. Мы с ребятами рванули на дачу к моему однокурснику, Семену, решили отметить это событие.

…Народу набралось – туча. Почти вся группа, еще из параллельной кое-кто, многие – со своими парнями и девушками, плюс Семеновы друзья, за компанию, и из местной, дачной молодежи тоже подтянулись ребята. Всех не сосчитаешь.

Полно народу, но ту девушку Борис сразу приметил. Он был довольно робок, с девушками у него не особенно хорошо складывалось; не мог, как тот же Семен, взять и подкатить к любой симпатичной девчонке и заговорить, а уж тем более – пригласить на свидание.

Да и не нравился никто настолько, чтобы захотелось свою застенчивость преодолеть. Но, глядя на эту девушку, Борис думал: «Дурак буду, если так и не смогу подойти». Она и танцевала, и смеялась, и на столы накрывала с другими девчонками, но среди всех выделялась: была самая изящная, милая, а еще у нее были задорные ямочки и густые кудрявые волосы.

Вечеринка катилась пестрым шаром – веселая, бестолковая, шумная. Шашлыки, вино и пиво, купание на озере, громкая музыка, смех и дурацкие розыгрыши…

Около полуночи, когда воцарилась непроглядная темень, все устали, а многие, особо рьяно праздновавшие, уже отключились – кто в доме, кто в саду.

Возле костра, который разложили в дальнем углу сада, остались самые стойкие и те, кто выпили меньше, сохранили силы полуночничать. Их было человек десять, среди них – и Борис, и та девушка (он до сих пор не знал ее имени).

Борис решил, что это его шанс, и сел возле нее. Она улыбнулась.

– Меня зовут Асей. Думала, ты никогда не решишься подойти. Так и будешь издали смотреть.

Хорошо, что в темноте не видно было, как он покраснел.

– Я – Борис. Может, принести тебе чего-нибудь? Пива или воды?

Ася отказалась.

– Красиво тут. Звезды громадные. Не хочется, чтобы ночь заканчивалась, – сказала она. – Жаль, что летом светает рано.

Семен, видимо, услышал ее последние слова, потому что воскликнул:

– Пока темнотища, давайте страшилки рассказывать!

– Ох, как оригинально! – язвительно отозвалась его девушка.

– Ну и что. Все всегда так делают. – Семен обнял ее и сказал, что готов рассказать первым.

Асино плечо касалось плеча Бориса, и сердце его пело.

– Итак, – Семен скорчил зловещую гримасу, – одна женщина родила ребенка и вскоре умерла. Ребенок все время плакал, молока требовал, родственники на ушах стояли, папаша молодой чуть с ума не сошел: по ночам ребенок вообще не спал! А потом все резко прекратилось. Ребенок всю ночь спал спокойно, а утром отказывался от смеси, как будто сытый был. Дальше – больше. Ребенок спал в детской, молодой отец и его родители стали слышать, как он причмокивает по ночам, будто молоко пьет, и голос чей-то тихий слышался. Эти трое посовещались и решили проверить, кто по ночам к малышу приходит. Однажды ночью спрятались в детской и стали ждать. Мать, то есть бабушка ребенка, говорит: «Посмотрим потихоньку и все; что бы ни увидели, свет не включаем, а утром будем думать, что да как». Полночь наступила. Часы двенадцать пробили, и с последним ударом открывается балконная дверь и появляется белая фигура. Женщина в белой одежде! Достает ребенка из кроватки, садится в кресло и начинает кормить, укачивать, шептать ласково. И понимает мужик: его покойная жена явилась, прямо в саване, в котором ее похоронили, и кормит мертвым молоком их ребенка! Понял – и с перепугу включил ночник! Покойница обернулась к нему, глаза злые. «Зачем, – говорит, – ты это сделал? Я бы выкормила младенца, всем бы только хорошо было, а теперь пеняйте на себя!» К утру соседи услышали, что ребенок орет-надрывается, дверь с полицией открыли – а там и папаша, и родители его мертвые лежат.

– Я что-то подобное в сборнике народных сказок читала, – заметила одна из девушек. – Только там, кажется, никаких балконов, полиции и ночников не было.

– Когда кажется, креститься надо, – обиделся Семен. – Сама тогда расскажи.

– И расскажу. Эта история на самом деле произошла, мне бабушка рассказывала. С ее подругой случилась. Подруга та жила в деревне, с теткой. Родители умерли. Тетка заболела и тоже умерла. Та девушка одна в доме осталась. И стало там твориться всякое. Куда ни пойдет – за спиной шаги. Пройдет мимо открытой двери в теткину комнату – боковым зрением видит, будто сидит кто-то на кровати; по ночам на кухне посудой звенит, ложки на пол роняет. Она уже спать боялась, одна дома оставаться не могла…

– Позвала бы бойфренда! – хохотнул Семен. – Нашли бы, чем заняться, не до барабашки было бы!

Его девушка пихнула Семена локтем в бок:

– Дурак, и не лечишься! Одно на уме!

– А дальше что было? – нетерпеливо спросила Ася.

– Мешают же!.. Короче. Как-то ночью девушка еле заснула, а проснулась среди ночи от стука, как будто дверь открылась. Она подскочила в кровати – и правда, дверь открыта! А она ее точно закрывала! Стало ей так страшно, что хоть плачь. Она под одеяло забралась с головой, чувствует, кто-то сел в ногах! Прямо на ее кровать!

Рассказчица выдержала драматическую паузу.

– Девушка еле-еле голову высунула из-под одеяла и видит: на кровати нет никого, а в углу комнаты тетка стоит покойная. В похоронном наряде и платке. И плачет, и головой качает. А потом как топнет ногой! Девушка с перепугу в обморок упала. С той ночи тетка покоя племяннице не давала, каждую ночь стала являться, плакать и топать. Девушка не выдержала, все рассказала соседке, старушке. Та ей: «Хочет она что-то от тебя. Или дело у нее несделанное осталось, вот и плачет. Пока не поймешь, не упокоится, не отстанет!» Девушка подумала, подумала… Неспроста тетка всегда стоит и ногой топает. Ногой! Тетка-то хромая была, ноги больные, без палочки не ходила. Ее похоронили, клюка дома осталась. Соседка говорит: «А ведь и правда, тяжело ей на том свете ходить без клюки». Пошли они на кладбище и прикопали теткину палочку в могилу. С того дня тетка ей больше не являлась ни разу.

– Да уж, – сказал кто-то из сидящих сбоку, Борис не видел кто. – Беспокойные какие-то покойники. Не лежится им.

– Я тоже слышала: если важное дело у человека остается, он призраком станет, уйти не сумеет. Иногда вообще не может понять, что уже умер, постоянно возвращается туда, где жил, – проговорила подружка Семена.

Борис представил себя на месте растерянной, измученной непониманием души, поежился. Жуть.

– А вы, кстати, знаете, что находитесь рядом с местом, где, может быть, тоже есть неупокоенные души? – неожиданно спросила Ася.

Все обернулись к ней.

– Что? Ты о чем? – зазвучало на разные голоса.

– Большой дом справа. Каменный, за высоким забором. – Ася посмотрела на Семена. – Неужели не в курсе?

– Родители дачу три года назад купили, тот дом всегда стоял заброшенный. Вроде говорили, семья какая-то жила, но сейчас не ездят. Никто не приезжает давно уже.

– Это сейчас никто не ездит. А десять лет назад в доме жила семья. Не только на лето приезжали, но жили с мая по октябрь. Отец был ученый, дома работал, мать – домохозяйка, дочь – студентка. Отличница, активистка и красавица, так я слышала. Перед выпускным вечером пошла она на озеро, плавала отлично, но, как потом оказалось, у нее была болезнь сердца, про которую не знали. Заплыла девушка далеко, и что-то случилось: плохо стало или ногу, может, свело. Выплыть она не сумела. Родители стали тревогу быть, искать… Тело нашли водолазы. Озеро очень глубокое. Мать вскоре от инфаркта умерла, отец тоже ненадолго жену пережил. Так дом пустой и стоит. Но люди слышат, что иногда по ночам бедная девушка бродит по округе, ищет родителей, а никого нет. И нет ей покоя.

– Грустная история, – вздохнул Борис, которого судьба утопленницы и впрямь тронула.

– Ужасно, когда молодые умирают, – произнесла одна из девушек.

– А давайте сходим в тот дом! – внезапно предложил неугомонный Семен.

– Сдурел? – откликнулась его подружка, но в голосе звучал сладкий ужас: и страшно, и хочется.

– Нас никто не засечет! – Семен обратился к Асе: – Ты уверена, что дом пустой, не охраняется?

– Конечно. Я в этом поселке давно, – ответила та.

– Решено! Я иду, кто со мной?

Некоторые сомневались.

– Струсили? Конечно, одно дело – у костра байки травить, совсем другое – пойти в настоящий дом с привидениями.

Начали препираться, спорить, девчонки взвизгивали от ужаса, прижимали ладони к щекам, но было ясно, что в итоге почти все согласятся. Кто упустит возможность забраться в дом, где обитает потусторонняя сила?

Отправились восемь человек: Семен с подругой, Борис с Асей, еще две девушки и два парня (один – бывший однокурсник Бориса, которого все звали по фамилии – Нехорошков, второго Борис не знал, но видел в университете).

Забор был высокий, металлические ворота и калитка заперты, но, обойдя участок по периметру, ребята нашли место, где одна секция забора сломана.

Огород зарос сорной травой, от грядок остались одни воспоминания, плодовые деревья и кусты разрослись так буйно, что сад напоминал джунгли.

Двухэтажный дом, облитый призрачным лунным светом, высился в середине участка, к нему вела дорожка, по сторонам которой когда-то были разбиты цветочные клумбы.

Борису захотелось уйти отсюда: запустение и грусть, царившие в этом месте, рвали душу. Но Семен уже ощупывал дверь, думая, как ее открыть.

– В окно надо, – вполголоса сказал Нехорошков. – Кто-то пусть пролезет и откроет остальным дверь.

– А окно что, разбить? Половина поселка сбежится!

– Не сбежится, – спокойно заметила Ася. – Рамы все рассохлись, дернуть хорошенько – откроется. Только надо окно с другой стороны попробовать, не с фасадной.

Они обошли дом, и одно из окон поддалось быстро: то ли закрыто было неплотно, то ли в самом деле рама от старости повреждена.

Решили все лезть в окно, потому что неизвестно, отроется ли дверь изнутри: вдруг ключ нужен? Девчонки хихикали, когда парни подсаживали их на подоконник. Вскоре компания оказалась внутри.

В темном доме пахло сыростью, старой мебелью, увядшими цветами. Фонарики были не у всех, поэтому ребята держались группами: один освещал путь, другие шли следом.

Луч Борисова фонаря выхватывал из тьмы шкафы, столы и кресла. Мягкая мебель была накрыта чехлами; казалось, белая ткань свалится, а под ней обнаружится что-то жуткое. Незваные гости притихли, держались друг за друга.

Полы поскрипывали под осторожными шагами, и Борису все время чудилось, что за ним кто-то идет. Например, призрак мертвой девушки. Утопленницы с длинными волосами, с которых капает вода, с раздувшимся синим лицом и изъеденной рыбами кожей.

– Мне тут не нравится, – прохныкала одна из девиц.

Они дошли до лестницы на второй этаж, и девушка заявила, что хочет уйти. Ее парню пришлось провожать ее, вторая девушка тоже увязалась за подругой.

В какой именно момент пропала Ася, Борис не заметил. Только что были все вместе, а потом начались нытье и споры – уйти или остаться, и…

– Ася! – позвал он, оглядываясь, шаря лучом фонаря по стенам.

Она не отозвалась.

– На второй этаж поднялась, наверное, – сказал Нехорошков.

Он, Борис, Семен с подругой стояли у подножия лестницы.

– Пойдемте, что ли? – раздраженно сказал Семен.

Борис пошел первым, шепотом призывая Асю.

Но они дошли до верха, а она так и не откликнулась. На втором этаже была маленькая площадка, куда выходили три двери. Борис открыл ближайшую к нему, а Семен и остальные пошли в другую.

– Ого, кабинет этого профессора, смотрите-ка… – окончания фразы Семена Борис не слышал, но, судя по восторгу, звучавшему в голосе, им троим предстало нечто интересное.

Борис же оказался в комнате погибшей девушки.

Окно выходило в сад, дальше было озеро – днем его должно быть хорошо видно. Сколько раз бедняжка любовалась на озеро, пока оно не забрало ее к себе?

Кровать, до сих пор аккуратно застеленная покрывалом, пыльные полки с книгами, письменный стол, пара кресел и диван, торшер, туалетный столик. Комната была просторная и когда-то очень уютная. Борис бродил по ней, чувствуя себя вором.

«Надо уходить отсюда, Аси явно нет», – подумал он.

Луч фонаря высветил ряд фотографий на полке. Борис подошел ближе, пригляделся. Молодая пара в старомодных свадебных нарядах – тот самый ученый и его жена. Вот они же, но старше. А вот – с дочкой, смешной первоклашкой с пышными бантиками чуть не больше ее головы. Первоклашка росла: вот она в пионерском галстуке, вот улыбается гордо, позирует с букетом цветов… На этом снимке красивая девушка стоит на набережной, за спиной у нее – море; а вот ее запечатлели в дачном поселке, на берегу озера…

Чем дольше Борис вглядывался в ее лицо, тем сильнее тряслись его руки.

Поверить тому, что он видел, было невозможно.

Этого не может быть, потому что не может быть никогда.

Со старых фотографий на Бориса смотрела Ася.

Эти кудри, эти ямочки на щеках… Ни с кем ее не спутаешь.

Обаятельная красавица, которая понравилась Борису, которую он собирался пригласить на свидание.

Утопленница. Покойница. Погибшая много лет назад девушка, зачем-то заманившая их в свой старый дом.

Ася смотрела, кажется, прямо ему в глаза, точно пытаясь сказать что-то. Почти везде она улыбалась, но Борису казалось, что за улыбкой в глазах ее прячется грусть. Предчувствие скорой смерти.

«Я в этом поселке давно», – сказала она там, у костра, и теперь в этой фразе Борису слышалась обреченность. Неужели она блуждала в местах, где встретила гибель, целое десятилетие?

И неужели он чуть не влюбился в девушку, которая давно умерла?

Борис попятился и едва не заорал, когда Семен за его спиной громко спросил:

– Нашел Асю? В тех комнатах ее нет.

Борис сглотнул и произнес, с трудом выговаривая слова:

– Да. Да, я ее нашел. Пошли отсюда скорее…

– Ничего себе! – выдохнула Ксюша, когда Борис завершил рассказ.

– Ты веришь, что это был призрак? Вы же выпили! Ася могла быть просто похожа на ту мертвую девушку, – неуверенно проговорила Ольга.

Ей не хотелось признавать существование мира мертвых. Она не желала, не могла поверить в наличие чего-то иного за пределами материального мира, и Борис ее понимал.

– Не могу сказать точно, был ли это призрак. Ведь у Аси были теплые руки, она смеялась, танцевала и говорила, а призракам положено быть бесплотными. Но я спрашивал Семена и всех, кто был на той вечеринке, об этой девушке. Никто не знал ее. Она не училась в нашем университете, не была ничьей подружкой, не жила в дачном поселке. Никто с ней не был знаком до этого вечера. Тот случай, когда каждый думал: наверное, она пришла с кем-то другим!

– Если это вправду была погибшая девушка, то что ей было нужно? Зачем она явилась к вам?

Борис вздохнул.

– Я часто думал об этом. Возможно, Асе хотелось попасть на выпускной, до которого она так и не дожила. Или нужно было зачем-то очутиться в доме, а войти внутрь она не могла, потому что погибла вне его. Поэтому ей и требовалась помощь. Кто знает… Но, вспоминая, как Ася веселилась на чужом выпускном, как сидела, слушала истории у костра и рассказывала о себе и своей смерти, я отчетливо понимаю, насколько мало мы знаем о мире, в котором живем; как много в нем тайн, разгадать которые невозможно…

Я тебя съем!

Катя Стрельникова подошла к двери и вытащила из сумки ключ. Сунула в скважину, повернула. В квартире, как обычно, было тихо, немного сумрачно (дело шло к вечеру) и пахло лекарствами.

– Марь Васильна, я пришла! – громко возвестила она.

Ей предстояло провести тут вечер и ночь, а утром Катю сменит внучка Марии Васильевны, Лидия.

Не всем старикам так везет (Катя всякого навидалась, было дело). Но у этой старушки и квартира уютная, со всеми удобствами, и родня внимательная. Внучка приходит регулярно, живет в двух остановках отсюда, готовит, убирает. А трижды в неделю – Катины дежурства. Раньше ночевать здесь не требовалось, но в последние месяцы Мария Васильевна сильно сдала, и Лидия решила, что оставлять ее на ночь одну небезопасно. Поэтому четыре раза в неделю ночевала она, а три раза – Катя.

Стрельникова даже обрадовалась. Ночевать в хорошей квартире куда удобнее, чем в общаге медуниверситета, где училась девушка, к тому же и денег стали платить намного больше.

Не всем ее одногруппникам повезло такую подработку найти. Катя училась на четвертом курсе, сначала пробовала с детьми сидеть, но потом поняла, что за пожилых платят больше (тут ведь еще медицинские навыки нужны), и переключилась на уход на пожилыми. Стала сиделкой.

Пациенты бывали разные, но к Марии Васильевне за минувшее время девушка привязалась. Это была скромная и улыбчивая интеллигентная бабушка, не капризная, чистенькая, вежливая. Бывшая вузовская преподавательница. Правда, в последние месяцы ей стало хуже: Мария Васильевна начала путать имена и даты, забывать элементарные вещи, сделалась угрюмой и плаксивой. Процесс сползания, как выражалась ее внучка, шел удручающе быстро и был, к сожалению, необратим.

На приветствие сиделки старушка не ответила. Катя достала телефон и позвонила Лидии (сообщить, что она на посту). Но та не взяла трубку. Ничего страшного, такое бывало. Инструкции и указания Кате не требовались, она знала, что делать.

Разулась, повесила пальто на вешалку, прошла в ванную помыть руки, а после направилась к своей подопечной. В квартирке было две комнаты и кухня. Комнаты проходные – гостиная и спальня.

– Мария Васильевна, как вы? Как ваше здоровье сегодня?

Катя заглянула в комнату старушки и застала ту сидящей на кровати. Была она в теплом халате и шерстяных носках.

– Здравствуй, Катюша, – с улыбкой проговорила Мария Васильевна.

Надо же, имя вспомнила, улыбается. В последнее время Катю чаще встречал хмурый взгляд и вопрос: «Ты кто такая? Зачем пришла? Ограбить меня хочешь? Милицию вызову, будешь знать!»

– О, вы молодцом сегодня! Давайте-ка мы с вами давление померяем.

Мария Васильевна поднялась с кровати с грацией молодой девушки.

– Не стоит, дорогая. Я отлично себя чувствую. Ты лучше почитай мне. А после посидим, чаю попьем. Лида вчера торт купила вкусный. Побалуем себя!

Катя подумала, что давление можно померить и потом, никакой спешки и острой необходимости.

– Какую книгу вам прочесть?

Старушка выбрала любовный роман, и следующие полчаса Катя прилежно читала про волооких красавиц и мужественных красавцев, которые то мирились, то ссорились, томно вздыхали и рыдали в ночи от избытка чувств.

– Довольно, душенька, – оборвала ее Мария Васильевна. – Теперь, пожалуй, можно и чаю. А там уж время спать ложиться. – Она почему-то хихикнула.

Катя хотела проводить свою подопечную, но Мария Васильевна почти бегом пошла к выходу из комнаты.

«Ей определенно лучше сегодня», – подумалось Кате. Жаль, Лидия не перезванивает, а то Катя обрадовала бы ее.

– Вы пока телевизор посмотрите, а я все приготовлю. – Катя знала, что старушка любит музыкальные передачи, а сейчас как раз должна была начаться одна из них, перед выпуском вечерних новостей.

Оставив Марию Васильевну в большой комнате, Катя пошла на кухню. Тут было немного неопрятно. Обычно Лидия все прибирала, но сегодня в мойке оказалось полно посуды, на столе лежал не убранный в хлебницу батон. Да и в прихожей было грязно, точно кто-то в обуви ходил, это Катя еще раньше заметила. На Лидию непохоже, но, с другой стороны, может, она торопилась. Вынуждена была уйти в спешке, не успела навести порядок.

Катя быстро перемыла посуду, протерла пол. После заварила чай в синем чайничке, достала молоко. Торт, купленный Лидией, был слишком жирным: пышный бисквит, масло, кремовые розы. При одном взгляде на него поправиться можно.

Пока занималась делами, не обратила внимания, что в соседней комнате тихо. Мария Васильевна смотрит передачу без звука? Эх, видимо, Катя переоценила ее прогресс: старушка, должно быть, позабыла прибавить звук. А Катя хороша, не проверила!

– Мария Васильевна, вы… – начала она, входя в комнату, но умолкла, озадачившись.

Старушка сидела перед телевизором, уставившись в экран, и смеялась. Тело ее колыхалось, плечи поднимались и опускались, она покачивала головой и даже слезы утирала – так ей было смешно. При этом экран был пуст. Телевизор она даже не включила. Заметив растерянно застывшую в дверях Катю, всем корпусом повернулась к ней. Губы были по-лягушачьи растянуты в стороны в клоунской улыбке, обнажая неестественно белые протезы.

– Что ты хотела, милочка? – спросила Мария Васильевна. – А мы здесь веселимся, так веселимся!

«Мы? О ком она?»

Ладно, это больной человек. Что тут анализировать. Может, ей кажется, что она в театре, на премьере комедии. Или сидит за столом в шумной компании друзей, которые на самом деле уже давно померли.

– Мария Васильевна, пойдемте чай пить. Я все приготовила.

Старушка стерла с лица улыбку, поправила халат и пошла в кухню. Уселась за стол, положила ладошки перед собой, как примерная ученица.

– Лида не оставила вам горячее. Хотите, я могу для вас…

– Ничего не нужно, – перебила старушка. – Наемся еще. Но чайку хочется.

Они уселись друг напротив друга.

«Наемся еще». Странная фраза. А последовавшая за ней быстрая лукавая улыбка и того страннее. Катя постаралась выбросить это из головы.

За окнами было черно: ранней весной темнеет рано. Дом стоял в глубине двора, кругом находились другие многоэтажки. Человейники, в которых полно народу, особенно вечером, когда все возвращаются домой. Но Кате почему-то подумалось, что в целом мире нет никого, лишь она сама да выживающая из ума старая женщина.

А та принялась за торт. Отломила ложечкой большой кусок и отправила в рот. Жевала неаккуратно, к подбородку прилипли крошки, Кате было неприятно смотреть на это, и она отвела глаза.

Мария Васильевна пребывала в отличном расположении духа. И аппетит был отменный. В два счета расправившись с одним куском, она взялась за второй. А перед этим, точно вспомнив о чем-то, схватила двумя руками чашку с чаем и жадно, в один присест выпила, шумно сглатывая.

Струйки чая стекали по подбородку, стол был усеян бисквитными крошками. Катя взяла салфетку и потянулась к своей подопечной.

«Как быстро она ест, просто удивительно, никогда такого не было», – подумала Катя. Обычно старушка клевала, как птичка.

– Ты мало ешь, душенька, – заметила старушка. – А в жизни ведь как? Либо ешь ты, либо едят тебя! – Она снова затряслась в приступе беззвучного хохота. – Тебя начнут грызть, с таким-то отношением!

Катя не знала, как реагировать, а Мария Васильевна неслась дальше:

– Тот мальчишка, на которого ты вечно смотришь… Вот он из тех, кто жрет всю жизнь, а никак не нажрется. Друзей жрет, коллег по работе станет жрать, женщин. Лишь бы самому вперед идти, брюхо набивать.

– Что? Вы о ком? – еле выдавила Катя.

Старуха внезапно сделалась серьезной и уперлась в Катю немигающим взором.

– Имя его Богдан. Но тебе этого юношу никакой бог не давал.

Секунду они смотрели друг на друга, а потом Мария Васильевна снова взялась за ложку. Обескураженная Катя молчала. Запихнув в себя почти целый кусок, старая женщина потребовала еще одну чашку чаю.

Катя охотно поднялась, отвернулась к плите, лишь бы не смотреть на Марию Васильевну. Пока наливала кипяток и заварку, размышляла, что происходит со старухой. Не иначе, очередная стадия ее болезни. Но, с другой стороны, откуда она могла знать про ее скрытую влюбленность в Богдана?

Взяла чашку в руки, хотела повернуться, но вдруг почувствовала, что за спиной кто-то есть. Вибрация воздуха, колебание. Медленно повернувшись, Катя едва не выронила чашку. Старуха стояла почти вплотную к ней. Как она умудрилась неслышно встать, подойти, а главное – зачем?

Они теперь стояли нос к носу, и лицо у старухи было напряженное, но при этом лукавое.

– Вы лучше присядьте, – пролепетала Катя.

Старуха с животным проворством вернулась на свое место.

– Давай чай, – велела она. – Торт прямо комом встал!

Катя вытаращила глаза, увидев, что торт съеден полностью. Когда она успела?!

Мария Васильевна вырвала чашку из ее дрожащих рук, снова одним глотком опрокинула в себя содержимое. С грохотом поставив чашку на стол, распахнула рот, обнажив зубы.

– Как думаешь, стоит их почистить?

Катя не успела ответить, как старуха вынула вставную челюсть и прошамкала:

– Ты почисти, уважь старуху. – Сероватый язык то и дело высовывался изо рта. – А я тебя за это не укушу! Так и быть!

И снова – смех.

Кате захотелось сбежать из этого дома. Но если она так поступит, то подведет Лидию. Та разозлится, нажалуется на Катю, понизит ей рейтинг в агентстве. Нет, нельзя уходить. Кого она испугалась? Слабой больной старухи, которая одной ногой в могиле? Катя же медик, будущий врач!

Стараясь держать себя в руках, Катя промыла вставную челюсть (все время казалось, что искусственные зубы вцепятся ей в пальцы), подала ее Марии Васильевне, которая все это время сидела смирно, уставившись в окно.

– Правильно ты рассудила, – проговорила она, вставляя зубы на место, – нельзя тебе меня оставлять. Ты должна переночевать со мной, иначе как? – Старуха помолчала немного. – Хорошо, думаешь, в черную ночь идти?

Вроде про то, что на остановку в темноте не пойдешь, сказала, а вроде…

«Хватит дергаться!»

– Десятый час, вам пора ложиться, – решительно сказала Катя.

– Пора ложиться. А не хочется! – пропела старуха, и опять это прозвучало двусмысленно.

Спустя некоторое время Катя устроила свою подопечную в кровати, дала необходимые лекарства, поправила одеяло. Та выносила все смиренно, без возражений, была послушна и покорна. Вспышка активности, видимо, угасла, и Катя почти успокоилась.

Вышла из комнаты, погасив свет, постелила себе на диване, как обычно, и отправилась в ванную снять косметику, принять душ.

Когда сушила волосы полотенцем, смотрела на себя в зеркало, думая, не перекраситься ли в блондинку, услышала за дверью шум. Будто кошка скребется, царапается, просит впустить. Только нет у хозяйки никакой кошки.

Катя замерла: что делать? Одернула футболку, в которой обычно спала, поправила пояс халата. Выходить не хотелось: здесь светло, спокойно и…

И никакой Марии Васильевны.

Но Катя же взрослый, ответственный человек! Воображение мигом нарисовало старушку, сраженную приступом, упавшую на пол, пытающуюся ползти, с трудом добравшуюся до ванной и молящую свою сиделку о помощи, пока эта самая сиделка дрожит как заяц, боясь не пойми чего.

Девушка решительно распахнула дверь. Никого в коридоре не было, но она готова была поклясться, что увидела тень, метнувшуюся в комнату. Неужели Мария Васильевна? Очень уж быстро для ослабленного болезнью человека… Показалось, наверное.

Катя прошла через большую комнату, приоткрыла дверь, заглянула в спальню. Старушка лежала в кровати, отвернувшись к стене. Кажется, спала. Катя тихонько притворила дверь и, повернувшись, чтобы уйти, обнаружила на полу носовой платок. Мария Васильевна любила кружевные платочки: маленькие, изящные, они были во всех карманах ее халатов и домашних платьев.

Недавно ничего тут не было, никакого платка! Выходит, больная все-таки вставала, подходила к двери ванной, а потом прошмыгнула к себе? Представив себе старуху, скребущуюся по-кошачьи в дверь, Катя содрогнулась.

Быстрее бы ночь прошла.

Она на цыпочках подошла к своему дивану, откинула одеяло, легла. Надо поскорее заснуть, утром все будет выглядеть иначе. А если не захочется больше приходить сюда, нужно сказать, что учебы много, она не успевает. Кто ее осудит?

Повозившись, Катя закрыла глаза. Ночник решила не выключать. В соседней комнате было тихо, и Катя, уставшая за день, вымотанная и изнервничавшаяся, вскоре заснула.

Ей снилось, что она идет мимо болота. В жизни такого огромного не видала. Мертвые деревья торчат из коричневатой воды, небо навалилось серым брюхом, а в стоячей воде надуваются и лопаются зловонные пузыри. Сладковато пахнет гнильем, протухшей водой, еще чем-то отвратительным.

Внезапно из воды высунулась рука – полуразложившаяся, с ошметками плоти и длинными костистыми пальцами. Катя закричала и проснулась.

Запах все еще никуда не исчез. Канализацию прорвало?

Ночник горел, но свет не добавлял спокойствия. Сердце колотилось, тело казалось холодным и неповоротливым. В следующую секунду до Кати дошло страшное. Она не одна на диване! За ее спиной кто-то был. Вот пошевелился тихонько, подвинулся.

Обернуться страшно, но лежать, зная, что кто-то подобрался к тебе, еще страшнее. Девушка медленно повернулась, отчаянно надеясь, что ей показалось, но это было не так. Рядом с нею лежала Мария Васильевна, желтовато-бледная в свете ночника, будто бы за минувшие часы постаревшая еще лет на десять. Глаза ее запали, нос, наоборот, торчал вперед, рот провалился, кожа сморщилась.

Катя вскочила и попятилась.

– Вы… Что вы… – Она никак не могла закончить фразу.

– Плохо одной-то лежится, – утробным голосом проговорила старуха. – Холодно мне. Одиноко.

– Но нельзя же…

Катя не договорила. Старуха села резко, будто в позвоночнике у нее пружина была. Оскалилась, как собака. В затянутых пеленой, словно бы слепых глазах – лютая ненависть.

– А ну иди сюда, – пролаяла она.

Встала на четвереньки и быстро, как люди не умеют, перебирая руками-ногами, поползла по дивану к Кате. Та завизжала, не в силах больше этого выносить, и побежала к выходу из комнаты.

За спиной слышался топот, сумасшедшая старуха не отставала. Катя выскочила за дверь, успела захлопнуть ее перед носом преследовательницы. Дверь была наполовину деревянная, а сверху – матовое стекло. Катя шарахнула рукой по выключателю, в прихожей загорелся свет.

Замка на двери не было, Катя навалилась на нее всем телом, не давая открыться, не впуская старуху. Девушке был хорошо виден силуэт Марии Васильевны: вот она добежала до двери, врезалась в нее в последнюю секунду, завыла, заскрежетала зубами от ярости. Бежала за Катей на четвереньках, противоестественно для человека, а теперь поднялась на ноги и припала к стеклу, как уродливое насекомое.

– Чего напугалась, глупышка? Пошутила я. Открой дверь. Ты помогать мне должна, ухаживать… Просьбы мои выполнять. – Она со всего маха ударила лбом в дверь. Катя испугалась, что стекло разобьется, но оно выдержало. – А знаешь, чего я хочу, деточка?

Старуха мерзко захихикала.

Катя не спросила, чего она хочет, она вообще ни слова не могла проговорить, но Мария Васильевна все равно ответила:

– Сожрать тебя хочу. Молодость твою, плоть, душу. – Она принялась трясти дверь. – Знаешь, что такое голод? Истинный? От которого все горит?

Катя плакала. Она не знала, что делать, не понимала, что происходит.

«Выбираться отсюда нужно, вот что! Входная дверь в двух шагах!»

Но если отойти, то старуха вырвется и…разорвет на части.

Стоять тоже не вариант, тварь может разбить дверь.

Не успев все обдумать, Катя одним прыжком подскочила к входной двери (слава создателям тесных квартирок, в которых прихожую можно пересечь парой шагов), открыла замок. Какое счастье, что она не заперла входную дверь еще и на задвижку!

Старуха, не ожидавшая того, что дверь никто не удерживает, неуклюже вывалилась в прихожую, пошатнулась и немедленно бросилась к Кате.

Но то ли страх придавал девушке сил, то ли Мария Васильевна двигалась недостаточно быстро, но Катя успела выскочить на лестничную клетку буквально за долю секунды до того, как ее схватили. Девушка даже ощутила колебание воздуха возле своей головы, а после очутилась на площадке перед квартирой.

– Вернись, дрянь! – провыла некогда мирная, воспитанная старушка, но Катя уже захлопнула дверь. Ключ остался в ее руке, и она сунула его в скважину, повернула. Теперь старухе не выбраться. Странно, но та и не пыталась выйти. Быстро сдалась.

Катя услышала тяжелые шаркающие шаги: сумасшедшая побрела прочь. Словно попросту забыла о существовании Кати, потеряв ее из виду. Некоторое время Катя прислушивалась к тому, что происходило внутри, но больше ничего не слышала, будто за дверью была пустая квартира. Она не знала, который час: телефон остался внутри, как и сумка, ключи, одежда.

В полицию звонить? Кому-то из друзей?

В итоге Катя решила дождаться утра, а после войти в квартиру, взять свои вещи. Почему-то она была уверена, что при свете дня (если еще оставить нараспашку входную дверь) ей ничего не грозит. В крайнем случае, можно не одной зайти, а соседей позвать на помощь.

Это была долгая ночь, но Катя выдержала. Старалась гнать от себя мысли о том, что напало на нее, что случилось с тишайшей Марией Васильевной, что в нее вселилось. Пусть потом ее внучка разбирается. Главное, Катя спаслась.

Наступило утро, в соседних квартирах проснулись люди. Зажурчала вода, запели будильники, послышались сонные голоса и шаги. Катя вставила ключ в замочную скважину, повернула.

Квартира встретила тишиной и покоем. Дверь в комнату была открыта. Катя, не закрывая входную дверь, заглянула внутрь. Возле разобранного дивана лежали ее вещи и телефон. Ночник все еще горел. Полоумной старухи не было: должно быть, убралась к себе и спит; проверять Катя не стала. Это же надо, сколько в ней ночью было энергии!

Катя ураганом пронеслась по комнате, схватила телефон и одежду; вернувшись в прихожую, сдернула с крючка пальто, взяла обувь. Минута – и она уже снова на лестничной площадке. Обулась, оделась, благо никто из соседних квартир не вышел.

Телефон завибрировал, Катя глянула на экран. Лидия.

Она ответила на звонок.

– Катюша, солнышко, прости! – затараторила женщина. – Совсем забыла тебе позвонить! Ты вчера пришла к бабуле напрасно, вот вижу, звонила мне, а я… – Она всхлипнула. – Но пойми, дни были бешеные, я совсем закрутилась. Похороны, поминки… Я оплачу́ этот день, не беспокойся, извини еще раз, что напрасно приходить пришлось, время тратить.

Она говорила еще что-то, но у Кати в голове отпечаталось только одно слово.

– Вы сказали «похороны»? – с трудом произнесла она. – Кто-то умер?

– Да, милая. Бабуля умерла.

Дальше Катя ничего не слышала. Упала в обморок. Нашли ее вышедшие из другой квартиры жильцы.

После того происшествия Катя лечилась, горстями глотала таблетки, ходила по врачам. Покрестилась, даже в монастыре некоторое время пожила.

От ночи, проведенной с мертвой старухой, отходила долго, но, пожалуй, не отошла до конца. Страх перед стариками не покидал ее. Врачом она так и не стала, переучилась на фармацевта.

Стоит ли говорить, что сиделкой Катя больше никогда не работала.

Игра в прятки

Летом Дима с мамой гостили у бабушки с дедом, в маленьком городке с названием, напоминающем фамилию, – Никитин, где мама родилась и выросла. Папе дадут отпуск только в августе, и тогда они все вместе рванут на море, обещали родители, думая, что десятилетнему Диме, который был городским ребенком, не очень-то хочется ехать в крошечный Никитин.

Но они ошибались. Диме здесь всегда нравилось, и он жалел, что нельзя остаться тут на все лето. У бабушки с дедом был дом на тенистой улице, большой ухоженный сад, в котором поспевали клубника, малина и смородина. Бабушка выращивала в теплице вкуснейшие розовые помидоры и хрусткие огурцы. Во дворе жил умный и добрый пес Буян, а в доме – черно-белый хитрый котище по кличке Малыш.

Можно было купаться на городском пляже (всего-то десять минут ходьбы), а еще – болтать вечерами с дедом, который знал кучу историй и умел жарить на костре вкусные сосиски.

Были у Димы и друзья: Саша и Лёня жили по соседству. Саша тоже приехал на лето, а Лёня был местный. Они играли то друг у друга во дворах, то на речку ходили, а недавно нашли новое место – старый парк. Он так и назывался – Старый. Видимо, был немножко заброшен, никто не наводил там порядок. В парке росли высокие толстые деревья с густыми кронами, поэтому даже в жаркий день было прохладно; вдоль растрескавшихся асфальтовых дорожек стояли скамейки (по большей части сломанные), а в центре имелся фонтан. Правда, воды в нем не было.

Городок был спокойный, поэтому мама разрешала Диме гулять до самого вечера. Главное условие: она всегда должна знать, где находится Дима. Еще нужно отвечать на звонки и возвращаться домой пообедать и к ужину, до темноты.

Как-то вечером, вдоволь набегавшись с друзьями, Дима вернулся домой и обнаружил, что мама с бабушкой ушли в гости, а на кухне хозяйничает дед.

– Ужин мать оставила, я как раз подогрел, мой руки и садись.

– Я мигом!

Позже они ели картошку с жареной рыбой и салат. Дед заметил:

– Смотрю, аппетит ты нагулял ого-го!

Дима кивнул, не отвлекаясь от вкусной еды.

– Где был-то, что делал?

Мальчик ждал этого вопроса. Он любил рассказывать деду о себе, тот слушал внимательно. Обычно взрослые люди слушают детей вполуха, не воспринимают всерьез, но дед был не такой.

Дима говорил о том, как они нашли бездомную кошку с котятами и накормили, отыскали для котят коробку, решили, что будут приходить и заботиться о них каждый день. О том, как они купались в реке и Саша на спор заплыл за буйки. А еще о том, как им понравилось играть в парке. При этих словах дед нахмурился.

– Чего это вас туда понесло-то? – спросил он.

– Тут же близко.

– Первомайский сквер еще ближе, – заметил дед.

– Да ну, – отмахнулся Дима, – там вечно народу полно, малышня, коляски. Скукота.

– А в Старом, стало быть, весело, – проговорил дед, и Дима заметил, что он отставил тарелку в сторону и перестал есть.

– Дедуль, что-то не так?

Тот помолчал немного, пожевал губами, а потом, решившись, ответил:

– Нехорошее это место, Димка. Несчастливое и… немножко злое.

– Как это? – удивился Дима, в памяти которого всплыли тихие аллеи, могучие деревья и унылый фонтан.

– Когда я был маленький, совсем как ты…

– Я не маленький, – вставил Дима, – мне одиннадцать скоро.

Дед улыбнулся и погладил внука по голове.

– Наверное, я-то помладше был. Так вот, жил тут же: Никитин – мой родной город. А на месте парка этого роща была – красивая, большая. Тогда это была, можно сказать, окраина городка. Потом-то за рощей обувную фабрику построили, а вслед за ней – новый район, вот и очутился парк чуть ли не в центре современного Никитина.

Дима внимательно слушал, предвкушая одну из занимательных дедушкиных историй.

– В этой роще мы с ребятами играть любили. В прятки, в догонялки, в зарницу еще (ты небось и не знаешь такую игру). Места много: и спрятаться есть где, и побегать. Был у меня лучший друг. Владленом звали.

– Странное имя.

Дед улыбнулся.

– Его в честь вождя революции назвали: Владимир Ленин, два первых слога, получается «Владлен». Раньше часто так делали. – Увидев непонимание в глазах внука, дед сказал: – Я тебе про Ленина потом расскажу, сейчас не о нем. А о Владлене. В тот день, когда все случилось, мы тоже играли в роще. Лето, июнь, каникулы. Мы не одни были, еще с нами человек пять. До самого вечера веселились, а под конец затеялись играть в прятки. Уговор такой был: кого последним найдут, тот и выиграл. Владлен прятаться умел лучше всех. Вроде излазим мы рощу вдоль и поперек, все уголки знаем, а он так спрячется, что нипочем его не отыщешь. Выпало мне водить. Сосчитал, как положено, с закрытыми глазами. Знаешь считалку-то? «Я считаю до пяти, не могу до десяти! Раз, два, три, четыре, пять – я иду тебя искать! Кто не спрятался, я не виноват!» Открыл глаза, пошел. Там, вижу, кусты шевелятся, из-за бревна чья-то макушка торчит, за стволом самой толстой березы виднеется локоть… Всех нашел. Кроме Владлена. Не удивился поначалу, так и знал, что его быстро не отыщешь. Темнело уже, мне домой было нужно. «Владлен, – кричу, – выходи, ты выиграл!» Он молчит. Я немного рассердился. Мне пора, выходи, мол. Опять ничего. Остальные ребята стали звать – не откликается. И мне подумалось, хотя ничего еще не было ясно: беда случилась с моим лучшим другом.

Дима затаил дыхание. Эту историю он слышал впервые. Дедушке, похоже, нелегко было ее рассказывать.

– Стали его все вместе искать. Зовем, под каждый куст заглядываем. А все темнее становится, солнце давно село. – Дед помолчал, не решаясь продолжить. – Нашел Владлена я. Мне и положено: я же во́да – так мы это называли. Лежал он в канавке, на самом краю рощи. Рядом заросли акации – густые, разросшиеся. Наверное, он туда хотел забраться, внутрь прямо, и притаиться. Да только оступился, на край канавы наступил, не удержался и упал. Так потом в милиции сказали.

– Владлен… он… – Дима не мог выговорить страшное слово. Никто из его друзей не умирал.

– Да. На дне канавки камень был, Владлен упал и головой аккурат по камню угодил. Погиб, ничего и понять не успел. Врачи говорили, мгновенная смерть, не мучился.

Дима не знал, что на это сказать, и молча смотрел на деда. Ему хотелось плакать. Деду, кажется, тоже.

– Больше я никогда в той роще не играл. Даже близко к ней не подходил, не мог. И позже, когда парк разбили, не ходил туда. – Дед поглядел на внука. – Только на этом история не закончилась.

– Нет?

Послышались шаги: пришли мама и бабушка.

– Ужинаете? – с порога спросила мама. – Вот молодцы!

И ушла в комнату переодеваться. Бабушка отправилась в свой любимый сад, хотела посмотреть, что там, словно за время ее двухчасового отсутствия что-то могло измениться.

– Так что дальше было, дедуль? – поторопил Дима.

– После смерти Владлена неспокойно стало в роще. Той же осенью пропал мальчик один, его так и не нашли. А к весне еще один ребенок исчез, и тоже в последний раз на месте будущего парка его видели. Слухи поползли, взрослые запрещали детям приближаться к роще одним. Примерно через год или два рощу, что называется, облагородили: появился на ее месте парк. Сначала все нормально было, без происшествий, а потом снова пропал мальчик. И снова – бесследно. Тут уж заговорили в голос. Милиция начала искать в городе маньяка, но люди шептались, что бесы детей крадут. Я, когда все это слышал, про другое думал: Владлен не может смириться с тем, что уже умер. Скучно ему, вот и забирает к себе детей – поиграть.

– Папа, что ты ребенку мозги пудришь! – возмущенно сказала мама, появляясь на кухне. Она была уже в домашнем халате. – Какие еще неупокоенные души! Я тебя умоляю!

– Может, и нет ничего, а может, есть, – упрямо проговорил дед. – Если все выдумки, почему нет-нет да пропадет там ребенок? За эти годы сколько раз такое было!

Мама всплеснула руками.

– Городок маленький, все всегда спокойно, а в этом парке творится что-то. – Дед посмотрел на Диму. – Историю Владлена забыли уже, давно дело было, но парк этот в народе не любят. Пусто там, народу почти никогда нету, а уж под вечер и вовсе никто не суется.

Дима подумал, что дед прав, парк чаще всего безлюдный. Той ночью он долго не мог заснуть, представляя себе мертвого мальчика, который бродит ночами по парку и ищет, с кем поиграть, потому что не подозревает, что сам давно уже умер.

Разговор тот с приходом мамы увял, но дед взял с Димы обещание больше в том парке не играть.

Обещание мальчик сдерживал долго. Почему-то так вышло, что и друзья не заикались о том, чтобы там поиграть, как будто вовсе про Старый парк позабыли. Только через месяц, за неделю до Диминого отъезда из Никитина, Саша предложил сходить туда.

Солнце клонилось к закату, мальчишки, набегавшись за день, немного заскучали.

– Давно там не были, – сказал Саша, – пойдемте?

Рассказ деда выветрился из памяти Димы. Нет, он не забыл его, но история утратила яркость, оставшись одним из десятка выдуманных и реальных случаев, рассказанных дедом. А вот про данное дедушке обещание не ходить в парк Дима, к стыду своему, забыл.

Он хотел рассказать друзьям про погибшего в парке Владлена, но как-то к слову не пришлось, разговор шел о другом.

В парке, по обыкновению, было прохладно и уже немного сумрачно. Сиреневые сумерки поглощали остатки солнечного света.

– Во что играем? – спросил Дима, чтобы прогнать тревогу, которая стала заползать под кожу.

– Прятки! – закричал Лёня, и Саша его поддержал.

Они не успели начать считаться, чтобы выяснить, кому водить, как на дорожку вышел еще один мальчик. Он был примерно их возраста, очень бледный и худенький. Темные глаза казались слишком большими для его лица, волосы были подстрижены коротко, рот кривился в робкой улыбке.

– Можно мне с вами? – спросил мальчик.

– Ты откуда взялся? – в ответ спросил Лёня. – Я тебя не видел раньше.

– Так можно? – настаивал незнакомец. – Я давно ни с кем не играл. А прятки – это моя любимая игра.

Дима смотрел на мальчика. Ощущение такое, словно он играл в снежки и кто-то засунул ему за шиворот комок снега: холод, мурашки по коже. Мальчик был какой-то не такой. Неужели Лёня и Саша не замечают?

Взять хотя бы одежду. На Диме и его друзьях были джинсы и футболки: у Димы, например, с Человеком-пауком, на Лёниной написано по-английски «Время вперед», у Саши – фаната игры «Майнкрафт» – соответствующая картинка. А на этом мальчике была рубашка в клеточку и короткие черные шорты. Еще и что-то вроде шапочки или панамы на голове.

Диме захотелось отказаться играть и уйти домой. Но Саша уже сказал:

– Ладно, давай. Вместе веселее. Только раз ты последний, то водишь.

Улыбка на бескровном лице мальчика стала шире.

– Хорошо.

У Димы упало сердце. Придется играть. Он остро пожалел, что не рассказал друзьям про погибшего мальчика, ведь иначе они, скорее всего, не сунулись бы в парк. Но, с другой стороны, это просто выдумка, бродящих по округе мертвецов и призраков не бывает.

Мальчик встал лицом к толстому дереву, закрыл глаза, поднял руку, согнув ее в локте, прижался к ней лбом. Начал отсчет.

«Я считаю до пяти…» – послышался его голос.

Считалка! Та самая, из рассказа деда!

Дима застыл на месте, не в силах сделать хотя бы шаг. Саша и Лёня моментально разбежались в разные стороны, помчались прятаться. Дима и мальчишка остались вдвоем.

«Не могу до десяти», – неслось по темному парку.

«Беги!» – кричал голос внутри Диминой головы, но ноги не слушались.

«Раз, два, три, четыре, пять…»

Еще минута – и мальчик обернется, двинется на поиски.

Дима был будто парализован, и только слова «я иду искать» заставили его пошевелиться. Но все, что он успел, – отойти на пару шагов и спрятаться за ближайшее дерево.

«Может, в двух метрах он просто не подумает искать меня? Слишком близко. Любой убежал бы подальше», – тоскливо подумал Дима.

– Кто не спрятался, я не виноват! – громко сказал таинственный мальчик, и Диме показалось, что это прозвучало злорадно.

Шаги. Легкие, быстрые. Веточка треснула под ногой, обутой в старомодные сандалии. Дима не мог понять, удаляются шаги или приближаются. Ему было настолько страшно, что страх не ощущался, стал частью его организма, как кровь, руки, волосы.

«Что сделает мальчик, когда найдет нас? – думал Дима. – Заберет одного или всех?»

Ему впервые пришло в голову: куда именно забирал погибший ребенок всех остальных детей? В иномирье, где они вечно играют в прятки? В ад, про который Дима слышал, что там черти со сковородками?

Ветка треснула совсем рядом, и Дима понял: мальчик шел все-таки к нему, а не от него. В следующий миг мальчик будто бы вырос из-под земли, оказавшись прямо перед Димой.

Глаза казались лишенными белков – сплошная чернота. Матовая, глубокая. Губы раздвинулись в ухмылке, и мальчик сказал:

– Вот ты где. Я тебя нашел. Теперь ты пойдешь со мной.

Дима отпрянул бы, но за спиной было дерево, и он прижался к нему еще сильнее. Мальчик медленно, как во сне, протянул руки и положил ладони на запястья Димы. Тот вскрикнул. Прикосновение было настолько обжигающе-ледяным, что казалось горячим. Он хотел вырваться, но не мог. Мальчик держал с силой, которую трудно было заподозрить в тщедушном теле.

– Пойдем, – повторил он.

И Дима, который уже отчаялся спастись, неожиданно сам для себя сказал, пристально глядя в глаза-колодцы:

– Не надо, Владлен. Отпусти меня домой. Меня дома ждут.

Огненная хватка слегка ослабла.

– Ты знаешь мое имя?

– Знаю, конечно. Мне пора домой, Владлен. Уже темно. Мне не разрешают гулять так поздно.

Лицо мальчика дрогнуло, будто он хотел засмеяться или заплакать. В этот момент он куда больше походил на обычного ребенка.

– Миша? – тонким голосом спросил Владлен.

Дима сначала не понял, что за Миша, а потом сообразил, что так зовут его деда. Дима был очень похож на деда в детстве, это все всегда говорили. Он не знал, что сказать, как правильнее ответить, признаться ли, что лучший друг Владлена – уже старый человек, его внуку столько же, сколько было Владлену, когда он погиб.

– Я устал, – все тем же жалобным голосом говорил Владлен. – Ты почему так долго не приходил? Я не знаю, куда иди, что делать. Мне здесь плохо.

Дима подумал немного и ответил:

– Тебе не нужно оставаться. Ты должен уйти из парка. Тебе тоже нужно домой, понимаешь?

Дима понятия не имел, где теперь дом Владлена. Ясно, что не в городке под названием Никитин. Наверное, где-то на небе.

Владлен смотрел на Диму, долго смотрел. Дима старался не отводить взгляда, хотя глаза начали слезиться. В парке становилось все темнее.

– Да, Миша, – сказал Владлен и отпустил руки Димы. – Мне тоже нужно домой.

– Будь осторожен, береги себя, – серьезно проговорил Дима. Взрослые часто так говорят.

Владлен кивнул:

– Бывай, Миша. Еще увидимся.

Он отступил назад. Шаг, еще один. Дима не заметил, куда Владлен подевался, но на аллее никого больше не было.

Страх прошел, осталась только грусть. На самом ли деле Владлен ушел и не появится больше? Станет ли ему теперь хорошо и спокойно, не будет ли он больше пытаться забрать с собой других детей, чтобы поиграть с ними?

Так Дима и стоял, размышляя об этом, когда рассерженные Саша и Лёня появились на аллее: почему никто не искал их? Куда подевался странный пацан? Просился играть, а сам сбежал?

Дима ничего не мог им рассказать. Может, позже, но не сейчас.

Он шел домой молча, и ему начинало казаться, что встреча с Владленом, его собственный страх, их беседа – все это ему лишь привиделось, почудилось.

А потом он вошел домой и взглянул на свои руки.

Запястья (там, где держал его Владлен) опоясывали алые полосы, похожие не то на следы от веревки, не то на ожоги. Встреча, разговор – все было на самом деле. Он повстречался с дедушкиным погибшим другом и, возможно, даже сумел ему помочь.

«Нужно скорее рассказать дедушке», – подумал Дима.

Старая церковь

«Хоть бы машина сломалась», – тоскливо подумал Коля, когда город давно остался позади, а лес приближался, словно не они к нему подъезжали, а он надвигался на них, собираясь напасть.

В автомобиле кроме Коли были двое его друзей – Макс и Денис. Машина принадлежала Максу, и он уверенно вел ее вперед, предвкушая то, к чему они готовились почти неделю.

Началось, как обычно, с безумной идеи Дениса. Макс, человек увлекающийся, загорелся, а Коле неудобно было отказаться и прослыть занудой.

По этой же самой причине в первом классе они спрыгнули с крыши школьного флигеля (правда, Макс руку сломал, но ведь не шею, а остальные и вовсе легким испугом отделались), в шестом – попробовали покурить (Денис и по сей день дымит), в десятом рванули автостопом в Москву (не доехали, вернули всех троих с полпути), а потом решили поступать в один вуз.

Уже и отучились, и работали давно – взрослые люди. Макс жениться следующим летом собирался. Но все по накатанной схеме: Денис во время их еженедельной тусовки в баре «Химера» рассказал про то место, Макс выпучил глаза и заявил, что это супер, нужно там побывать, а Коля согласился.

Теперь про место.

Около их городка есть большой лесной массив. Когда-то, лет триста назад, город разросся из небольшой деревни, распластался вдоль берега медленной реки. Часть леса вырубили, но только с той стороны, где текла река, а в остальном он оставался нетронутым и, можно сказать, нехоженым.

Дело в том, что лес в народе считался недобрым. Заблудиться там было легко, и люди, которые решались забраться вглубь, пропадали, не могли найти дороги обратно. Конечно, современные люди в глупости про леших и прочую лесную нечисть не верят, но старики говорили об этом всерьез. Как Колина бабушка, например.

– Далеко в чащу никогда не суйся. С дороги не сходи. Заплутаешь, заметят тебя, обратно не выберешься!

– Кто заметит-то, бабуль? – спрашивал маленький Коля.

Бабушка не отвечала, только крестилась.

Но когда-то давно в тех местах люди селились. И тому было материальное подтверждение. С крыш высоких зданий города можно увидеть в глубине леса церковную маковку. Раньше была в лесу деревня, ныне оставленная людьми. И церковь была. И все это манило неугомонного Дениса.

– Я что подумал, – говорил он, прихлебывая темное пиво, – деревня, церковь – это золотое дно. Деревня большая была, богатая, я читал. Церковь купец-лесопромышленник строил, денег не жалел, грехи замаливал. Конечно, все самое очевидное, что на поверхности, уже до нас сняли, забрали, унесли. Но! Есть ведь культурный слой! То, что ушло под землю, так просто не найдешь. А у меня, как вы помните, есть металлоискатель!

Коля и Макс покивали. Они помнили. Одно время Денис был одержим идеей поиска подземных кладов, купил эту штуковину, нашел с ее помощью пару колец, а потом его внимание переключилось на что-то другое.

– Мы можем найти в тех местах кучу всего. Антиквариат!

Коля сомневался, но Макс проникся этой мыслью, и они с Денисом уже начали обсуждать, когда поехать, что с собой брать. Коле идея не нравилась. Он помолчал, послушал, а потом спросил:

– А вы хоть знаете, почему в деревне никто не живет?

– Чего? – Макс отвлекся от рассуждений, где взять палатку: напрокат или купить. – А ты-то откуда знаешь?

– Мне бабушка рассказывала.

– Ну-у… если бабушка, – усмехнувшись, протянул Денис.

– Погоди, – досадливо сморщился Коля. – Успеешь поржать. Послушай лучше. Может, и соваться туда не захочется.

Про ту деревню бабушка рассказывала страшное. Если она пусть с неохотой, но допускала возможность, что внук может побывать в лесу, то насчет деревни была категорична: нечего там делать!

– Раньше была деревня как деревня. В самом деле богатая. Избы крепкие, люди сытые. А потом связалась одна девица с нечистым. Научил он ее ведьмовскому искусству. Она хотела жить вечно, добивалась милости от своего покровителя тем, что отдавала ему других. Поначалу люди ничего не знали, но постепенно стали замечать, что девушки и молодые женщины в деревне начали чахнуть, болеть, а многие и помирали. И все утверждали, что ведьма к ним среди ночи является, пугает, морочит, даже кровь пьет. Терпение у людей лопнуло, схватили они ведьму и решили казнить. Она, связанная уже, как будто и не боялась близкой смерти, смеялась над всеми, говорила, что ее господин не оставит свою слугу, а им всем худо будет. Деревенские жители убили ее, повесили. Еще и труп сожгли. Несколько дней все тихо было, а потом стали люди умирать. Только теперь уж все подряд: мужики, бабы, дети малые, старики. По-разному умирали: на кого дерево в лесу упадет, кто в горячке сгорит, кто в сугробе замерзнет. Но ведьма мерещилась всем, чей черед наступал. Приходила она по ночам, заглядывала в окна, в двери стучала – звала за собой. И вскоре человек умирал. Никому спасения не было. Так всю деревню и извела. Не живет там никто. И все, кто близко к мертвой деревне подходил, тоже погибали.

Коля умолк. Его друзья помолчали немного, а потом Макс сказал:

– История, конечно, увлекательная. Прямо фильм ужасов…

– И рассказал ты ее с интонациями своей бабушки, я и не знал, что ты у нас народный сказитель, – ввернул Денис.

– Только всему есть объяснение, – продолжил Макс, стараясь говорить рассудительно, – никакой мистики. Болезнь была какая-то, мор, вот люди и умирали. Молва приписала причину их гибели ведьме, которая была обычной женщиной. Ее убили, перед смертью она наговорила разного. А кто бы вел себя в подобной ситуации спокойно и адекватно? Впечатлительные люди стали любую смерть объяснять местью ведьмы.

– Но ведь деревня вправду вымерла, – заметил Коля.

– Точно ничего не известно. Когда это произошло? При каких обстоятельствах? Может, тоже эпидемия, а может, люди ушли из тех мест по финансовым причинам: неурожаи, падеж скота или еще что.

– Короче, Колян, хватит дребезжать, – подвел итог Денис. – Неужели будем слушать бабушкины сказки и откажемся от такого шанса?

И теперь они ехали, и лес уже был близко, и на душе у Коли было тяжело: он думал о том, как позволил втянуть себя в эту авантюру. Слушал, как друзья смеются, перебрасываются веселыми шутками, и не мог заставить себя расслабиться. Дурное предчувствие не давало покоя.

К заброшенной деревне когда-то вела дорога. Трасса закончилась, и машина проехала по ней, сколько было возможно.

– Дальше никак, застрянем, – объявил Макс, и друзья выбрались из салона.

Они были готовы к тому, что придется довольно долго идти пешком. Подхватили рюкзаки и пошли. За сохранность машины Макс не боялся: никого тут не бывает, некому угонять.

«Нас только зачем-то понесло», – мрачно подумал Коля.

До места добрались примерно к пяти часам дня. Дорога становилась все у́же и хуже, лес смыкался все плотнее. Друзья вымотались, устали. Городские ребята, они не привыкли к долгим многочасовым походам; рюкзаки их становились тяжелее с каждым шагом.

Наконец лес расступился и явил им мертвую деревню. Она действительно была большая, много домов, вернее того, что от них осталось. Почерневшие остовы покосившихся изб ушли в землю, некогда аккуратные сады-огороды заросли сорной травой, бурьяном, разросшимися кустами. Деревья прорастали сквозь дома, остатки крыш и стен догнивали в земле. Запустение и уныние тревожили душу. Коля подумал, что пройдет совсем немного времени, и лес победит окончательно, съест и переварит заброшенную деревню.

– Печальная картина, – проговорил Денис.

Они шли по некогда широкой деревенской улице, направляясь к церкви. Ее было видно сразу: стояла на возвышенности, на холме, за деревней. Каменное строение выглядело монументально, хотя колокола на колокольне не было, как и креста на маковке, позолоту тоже ободрали, маковка была серой. Но было в здании печальное величие, а еще видно, что строили церковь с любовью, с выдумкой, старались украсить.

Дверь была закрыта. Кругом царила тишина.

– Впечатляет, – сказал Денис. – Не зря пришли.

Они пофотографировали и церковь, и деревню, потом разбили палатку неподалеку от заброшенного храма, тут же, на холме. Вернее, обустройством лагеря занимались Коля с Максом, а Денис пошел опробовать металлоискатель. Вплотную заняться поисками решили завтра, начать с церкви, а пока Денис, как он сам сказал, разминался.

Они собиралась провести здесь три дня и две ночи, но если ничего путного найти не удастся, то можно уехать и завтра. Впрочем, Денис и Макс были убеждены, что с пустыми руками не останутся.

На лес и холм опускались синеватые сумерки. Возле палатки разложили костер, над которым повесили на треногу котелок: там будет вариться картошка, к которой предполагались жареные сосиски, огурцы-помидоры и еще разная снедь, по мелочи. Макс взял коньяк, Денис и Коля – водку. Надо сегодня отметить прибытие на место, а завтра – находки.

Картошка бодро булькала в котелке, сосиски распространяли умопомрачительный аромат. Вообще-то Коля был к ним равнодушен, но на природе любая еда кажется вкуснее, чем дома.

Почти стемнело, из деревни пришлепал довольный Денис.

– Как твой улов? – спросил Коля.

– Походил маленько. И вот, – скромно ответил приятель.

«Вот» – это несколько монет, тусклая серебряная цепочка от часов, сами часы (сломанные, без крышки), брошь в форме птички с синим камушком-глазком.

– Хлам вроде гвоздей я выбрасывал. Скажу честно, рассчитываю найти много интересного!

– Хорошо, что выбрались, – поддержал Макс.

Даже у Коли поднялось настроение. Еда под коньячок пошла так хорошо, что напряжение впервые за день отпустило его, и он уже сам не понимал, чего так боялся. Уединенное место, тихое и красивое, природа шикарная, свежий воздух – чего еще нужно? Даже если никаких сокровищ они не найдут, так ведь возможность отдохнуть, посидеть, никуда не спеша, вдали от городской суеты – уже настоящий клад.

Время за разговорами летело незаметно.

– Уже одиннадцать доходит, – удивился Коля.

Он устал, его клонило в сон. Денис широко зевнул. Макс выглядел пободрее остальных. В лесу что-то затрещало.

– Тут звери водятся, интересно? – спросил Макс.

– А как же. Волки. Кабаны. Львы. Пантеры, возможно, – отозвался Денис.

– Придурок, – беззлобно сказал Коля. – Но вообще могут, почему нет?

Никто из них не боялся, хотя из оружия имелся лишь пневматический пистолет Коли. Треск повторился. Звук шел со стороны деревни.

– Старые дома скрипят, разваливаются, – сказал Макс беззаботно, но чувствовалось, что ему немного не по себе.

Они ведь находились очень далеко от людей, в месте, где, если верить городским легендам, умерло много народу. Каким атеистом, прагматиком себя ни воображай, в ночной тиши, в глуши невольно начнешь верить в то, над чем смеешься при свете дня. Ночная тьма была плотной и тяжелой, луна и звезды укрылись за тучами: к вечеру ясная погода немного испортилась, но дождя синоптики, к счастью, не обещали.

– Дома… Нет, это ведьма бродит по мертвой деревне! – Денис умолк и стал вглядываться во тьму, а потом замирающим от ужаса голосом произнес: – Смотрите, там что-то есть! – Он вытянул руку. – Вон там, видите? Ведьма! Она идет сюда!

Коля и Макс переполошились, привстали, глядя в ту сторону, а Денис захохотал как полоумный:

– Купились! Видели бы вы свои рожи! Колян, ты точно в штаны наложил!

– Дебил, – сказал Макс.

Коля разозлился сильнее, чем ему хотелось признать. Кто так делает, зачем пугать?

– Костер догорает. Подкидывать ветки будем? – спросил Макс.

– Лучше спать ляжем. – Коле хотелось зайти в палатку, закрыться, отгородиться от пустой деревни и храма.

«Нет на свете страшнее места, чем оскверненная церковь, – всплыли в мозгу бабушкины слова. – Бог перестает говорить, принимается нашептывать дьявол».

– Может, страшные истории? – хохотнул Денис, но друзья поглядели на него так, что он предпочел заткнуться.

Макс захрапел моментально, Денис повозился и тоже вскоре вырубился. Коля долго не мог заснуть. Ночь, лишенная привычных городских шумов, казалась зловещей. В каждом шорохе и треске ветки чудилась угроза; мерещилось, что возле палатки кто-то ходит.

Устав прислушиваться, Коля тоже провалился в сон.

Разбудил его Денис.

«Что ему вечно неймется», – сердито подумал Коля.

Друг тряс его за плечо.

– Вставайте! – говорил он, в голосе слышались непривычные нотки.

Паника? Страх?

Макс сел, потирая глаза.

Коля подумал: странно, что он видит обоих друзей, хотя фонарь в палатке не горит, а ведь еще ночь. Все трое переглянулись.

– Вы слышите?

Остатки сна слетели, и Коля понял, о чем говорит Денис.

В ночи слышался колокольный звон. Монотонный, на одной ноте, тревожащий и настойчивый. Спьяну чудится? Да нет, пили мало, немножко коньяку не в счет. Пьяниц среди них не было.

– Что за чертовщина, – пробормотал Макс.

– Колокола нет, – потрясенно проговорил Коля. – Как он может звонить?

Но колокол – это полдела. Откуда льется свет?

– Ты выглядывал, смотрел, что там? – спросил Дениса Коля.

– Я… – друг запнулся, – нет. Вас стал будить.

«Ты же у нас храбрец!» – хотел поддеть Коля, но не стал. Лицо Дениса было вытянувшимся и бледным от страха.

Коля подполз к выходу из палатки и осторожно выглянул в щелочку. Его глазам предстало необычное зрелище. Старинная церковь была ярко освещена. Свет лился изо всех окон, а еще – из двери, которая была гостеприимно распахнута. Церковь не выглядела полуразрушенной, как днем, наоборот! Она казалась праздничной, нарядной, совершенно новехонькой. Белые стены сияли, маковка золотилась, площадка вокруг была ровной, никаких зарослей травы или битых кирпичей.

– Как это… Что за хрень? – прошептал Коля.

Его друзья пробрались к выходу из палатки вслед за ним.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил Макс.

Однако на этом странности не закончились. К церкви стекались люди. Шли друг за другом, не спеша, молча, не общаясь между собой. Их было много, и в этом шествии было нечто завораживающее.

– Может, ритуал какой-то? Обряд? – предположил Макс.

– Откуда тут столько народу? – проговорил Денис.

– И почему церковь такая…

Договорить Коля не успел.

– Мы тоже должны пойти! – перебил его Денис. – Посмотреть, что там!

«Тебе двадцать шесть, а ведешь себя как пацан малолетний», – хотел сказать Коля, но Денис уже вышел из палатки.

Макс и Коля посмотрели друг на друга.

– Интересно, что за эффект такой, – неуверенно сказал Макс.

– Нельзя туда идти! Это же что-то ненормальное! – прошипел Коля, но и Макс, загипнотизированный светом, льющимся из церкви, тоже выбрался из палатки и пошел вслед за Денисом.

Колокол гудел, звал, и Коле ничего не оставалось, как пойти следом: не отсиживаться же одному. Тем более стоило сделать шаг вперед и поглядеть повнимательнее на двери церкви, как страх пропал, а в том, чтобы идти в храм, стала видеться необходимость, особый смысл.

Он догнал друзей, думая, что нет ничего плохого в том, чтобы пойти в озаренную сиянием (как по волшебству!) лесную церковь. Это храм, божье место!

До дверей церкви дошли молча, влившись в толпу других идущих. По сторонам не смотрели, взгляд притягивал только храм и поток золотого света. В церкви царила благодать: сияли лампады, прекрасные лики Спасителя, Богородицы и святых ласково и печально глядели со стен и потолка; священник приветствовал паству, призывно раскинув руки.

Очутившись вместе со всеми внутри, Коля хотел перекреститься, его приучили осенять себя крестным знамением, входя в храм. Но рука стала тяжелой, не поднялась. Он не мог поднять ее, сложить правильно пальцы, как ни старался. И в этот момент точно некая завеса спала с его глаз. Морок развеялся, и Коля, оглянувшись, задохнулся от ужаса.

Не было тут ни икон, ни ликов святых на потолке. Стены были черны, с потолка глядели жуткие демонические изображения, распятие перевернуто, а вместо священника на возвышении стояла женщина с бледным синюшным лицом, в черном одеянии.

В нос ударил смрад. Пахло разложением и тленом, гниющим мясом, болотной водой. Коля закашлялся, дернул за рукав стоящего рядом Макса. Тот тоже словно бы проснулся, а вслед за ним очнулся и Денис.

Источник отвратительной вони долго искать не пришлось. Трое друзей, беспомощно озираясь, прижавшись друг к другу, стояли среди мертвецов. Повешенные с почерневшими лицами и остатками истлевших веревок, утопленники с раздувшимися головами и пустыми глазницами, обгоревшие трупы. Мертвые лица, оскаленные зубы, запрокинутые ухмыляющиеся черепа, окровавленные руки, изъеденная трупными пятнами кожа, остатки одежды, болтающиеся на костях, зияющие раны…

Трупы находились в разных стадиях разложения, и Коля, чуть не теряя сознание от ужаса, понял, что перед ними – жители мертвой деревни, которых извела ведьма, а кроме того – десятки людей, пропавших в этих местах в более позднее время: молодая женщина в рваных светлых брюках и залитой кровью майке; мужчина в лохмотьях, когда-то бывших джинсовым костюмом; пожилая чета грибников (на голове мужчины все еще была защитного цвета бейсболка, жуткая в своей неуместности).

Ведьма на своем помосте завывала, бормотала слова на незнакомом языке. Видно, то были заклинания, поднимавшие мертвецов из могил, заставлявшие их покорно идти на зов убийцы, собираться по ночам в про́клятой церкви, в которой давно уже не было бога.

«Они приходят сюда каждый день? Или только сегодня?» – промелькнуло в голове, но размышлять об этом было некогда.

– Надо уходить! Быстро! – прошептал он друзьям, и они стали потихоньку продвигаться к дверям.

Однако надежды ускользнуть незамеченными не оправдались.

Стоило им сделать несколько шагов, как ведьма прервала свои завывания и громко сказала:

– Куда вы спешите? Братья и сестры, сегодня среди нас новички! Спасибо, что пришли!

Визгливый голос грохотал под потолком, эхо усилило его многократно. Не успела ведьма договорить, как двери обители мертвых с грохотом захлопнулись.

– Давайте поприветствуем их! – выкрикнула ведьма.

Мертвецы, окружавшие Колю и его друзей, развернулись в их сторону. Под хохот ведьмы они придвигались все ближе, обратив к несчастным изуродованные, искаженные голодным оскалом лица.

«Они убьют нас. Мы умрем, но после смерти будем восставать и приходить сюда!» – подумал Коля. Он уже не надеялся спастись.

Прикосновение мертвой руки было каменно-твердым. Последнее, что Коля услышал перед тем, как все померкло, был крик Дениса.

…О пропавших туристах писали все местные газеты, рассказывали телеканалы. То был далеко не первый случай пропажи людей в этих местах. Люди были разными по возрасту, полу, социальному положению, но всех объединяло то, что никто и никогда не находил останков.

Так произошло и в этом случае.

Родственники забили тревогу, невеста одного из пропавших была в курсе, что жених с друзьями собирался в туристический поход к старой церкви.

Автомобиль нашли быстро, следом – палатку. Судя по всему, друзья провели вечер у костра, а после спокойно отправились спать. Что случилось дальше, можно было только гадать. Никаких следов нападения, борьбы, крови. Ничего не сломано, не порвано, не повреждено. Все вещи, включая мобильные телефоны, бумажники, одежду, металлоискатель, нетронуты.

Никаких предположений о том, куда могли подеваться друзья, не было. Как не было и веры в то, что они когда-нибудь вернутся.

У лесного озера

Эта история произошла в начале восьмидесятых годов прошлого века. Тогда еще никто не слышал о перестройке и гласности, люди мечтали о светлом коммунистическом будущем, и никто не мог представить, что совсем скоро страна, казавшаяся незыблемой, исчезнет, как утренний туман над озером…

Над озером, возле которого сейчас сидел Пал Палыч. Рыбачил.

Называлось озеро без затей – Лесным: в лесу было расположено, далеко от города. Городские небось и не знали про него.

Пал Палычу стукнуло семьдесят семь, и был он сухим и поджарым, как гончая, бодрым и энергичным. Жил в деревне, что в нескольких километрах отсюда, выбирался на озеро при первой возможности. Рыбу не особо любил, но очень уж уважал рыбалку, сам процесс. Любил Пал Палыч сидеть в тишине, слушать тихий плеск волн и звуки леса – непередаваемые, неясные для большинства, но близкие и понятные человеку, всю жизнь живущему на лоне природы.

Смеркалось. «Скоро совсем стемнеет, собираться надо», – подумалось Пал Палычу. Ночевать на берегу он нынче не планировал. Старик встал, намереваясь начать сборы, и увидел их.

Мужчина и женщина вышли из леса. Да что там, почти выбежали. На вид им было около сорока или чуть больше. На мужчине – тренировочные штаны, рубашка в клетку и штормовка защитного цвета; женщина одета в синий спортивный костюм и синюю же куртку-ветровку, на голове – сбившийся на бок белый платок. Оба встрепанные, рыхлые, перепуганные, растерянные, будто не понимают, куда попали и зачем. В руках – ничего. Пусто.

С базы отдыха, понял Пал Палыч. Городские, суматошные.

– Здравствуйте, – на ходу прокричала женщина, слегка запыхавшись, – ой, как хорошо, что мы вас нашли!

– А вы что же – искали меня? – удивился Пал Палыч.

– Нет, мы не… Это просто какой-то ужас! – Женщина чуть не плакала, ее спутник старался держаться спокойно, но по покрасневшему лицу видно было, что спокойствие напускное, дается ему с трудом.

Странная парочка приблизилась к Пал Палычу. Мужчины пожали друг другу руки.

– Такая удача, что мы вас встретили! – снова завела женщина.

– Заблудились, что ли? – добродушно усмехнулся Пал Палыч.

Мужчина и женщина переглянулись и промолчали.

– Пить, есть хотите? Я потихоньку собираться буду, домой пора, а вы вот… – Он сунул мужчине в руки термос, бутылку с молоком, подал женщине хлеб, помидоры, лук, вареную картошку. – Все свое, овощи с грядки.

Городские проголодались: едва поблагодарив, немедленно набросились на еду и питье. И вскоре все смели подчистую.

– С базы отдыха? Отдыхающие?

– Да, с «Волжанки», – ответила женщина. – Мы же не представились! Я Вера, а это мой муж Семен.

Пал Палыч назвался в ответ. «Волжанка» располагалась, как можно догадаться, на берегу Волги, в противоположной стороне от деревни, где жил Пал Палыч.

– Обычно так далеко городские не забираются, – заметил Пал Палыч, – возле Волги крутятся, на пляже загорают, в лес возле реки ходят.

Супруги опять переглянулись, и женщина густо покраснела.

– Понимаете, такое дело…

– Бес попутал! – рубанул Семен и все рассказал.

История оказалась удивительная, а в чем-то и поучительная.

Были Вера с Семеном заядлыми грибниками. В грибах разбирались отлично, заготавливали их на год вперед: и сушили, и мариновали, и солили. Из города в грибной сезон постоянно на тихую охоту выбирались, а уж во время отпуска, который проводили в «Волжанке», тем более.

– Путевку Вере от комбината на две недели дают каждый год, – пояснил Семен. – Мы стараемся почаще в лес выбираться, когда погода позволяет.

На базе отдыха, как известно, отдыхающие живут в домиках, кухня общая. Можно и в столовую, конечно, ходить, но это за деньги, не как в доме отдыха. Вот эта-то особенность – общая кухня – и сыграла, можно сказать, роковую роль.

На днях супруги отправились в лес, зашли дальше, чем обычно. Уже успели набрать целую корзину и еще ведро, как наткнулись на такое грибное место, какого прежде, несмотря на свой колоссальный опыт, никогда не встречали. Росли тут исключительно белые грибы – да какие! Крепкие, один к одному. Шляпки ровные, как циркулем обведенные, ножки мясистые – картинка, а не грибы!

Класть их уже некуда, все емкости заняты, но и другие грибы выбросить жалко. Семен не растерялся, предложил штормовку снять, в нее грибы сложить. Так и сделали, однако грибов было столько, что все ни за что не унесешь в один присест.

– Завтра надо сюда прийти, – азартно сказала Вера. – Эти, сегодняшние, обработаем, а…

– А как же мы их обработаем?! – воскликнул муж. – Ты представь: придем на кухню мыть их…

Он не успел договорить, как Вера уже все поняла. На отдых в «Волжанку» люди ездили годами, к тому же все работали на одном предприятии, друг друга знали (если и не лично, то в лицо), общались активно. По грибы да ягоды все ходить горазды, постоянно друг другу хвастаются, рассказывают, где были, где грибные места, в какую сторону идти не стоит. Увидят лесное чудо, начнут охать и ахать, спрашивать…

– Опередят! Придут, все грибы соберут, нам ничего не останется.

Пока шли обратно, придумали план. Как тогда казалось – идеальный. Оставят они все, что набрали, у себя в домике, перекусят, отдохнут немного – и снова в лес. Заберут остальные грибы подчистую, а потом уж и обрабатывать можно, и восторги соседей выслушивать, и спокойно объяснять, где взяли. Ведь где взяли, там уж нет!

Конечно, поздновато получилось выйти, около пяти вечера было. Но супруги решили, что ничего страшного, все они прекрасно успеют и вернутся затемно. Главное – из леса выйти до темноты, а тут уж по дороге напрямки. Подготовились основательно: две корзины (вторую пришлось у соседей взять), внутрь матерчатые сумки положили, ведро взяли. Ни еды, ни воды брать не стали: скоро же обратно.

– Верите ли, как партизаны уходили с базы отдыха! Чтобы не увидел никто, не проследил, не спросил, чего мы в лес-то опять собрались, – сказал Семен.

– Просто глаза застило, – прибавила Вера, – жадность такая, даже злость на людей, чтобы не отобрали наши грибы, не прознали про грибное место.

А дальше все пошло наперекосяк.

Поляну нашли быстро, стали собирать грибы. Они, как в сказке, дорожкой грибной в лес заманивают: вроде все собрали – смотри-ка, еще один растет, за ним – второй, третий. Когда все грибы перекочевали в корзины-сумки, уже и стемнело, непонятно стало, откуда пришли.

– Кругом – лес, справа, слева, спереди, сзади. Куда идти? Не поймем, – сказала Вера.

Наверное, стоило бы остаться на месте, разбить лагерь, а утром, при свете дня, решить, куда идти. Но супругам казалось, что они в двух шагах от базы отдыха, от реки; быстро выберутся, да и еды нет, как ночевать на голодный желудок?

Стали кружить, вымотались, а дороги найти не могут. Жажда подступила, которая сильнее голода. Корзины и котомки с грибами руки оттягивают, спина болит, ноги гудят. А вскоре совсем темно сделалось.

– Так и пришлось в лесу ночевать, представляете? – говорила Вера.

Спать не спали, так и пялились в темноту, прислушивались. Ни спичек, чтобы костер развести, ни одеяла. А ночи в августе холодные уже! Прижались один к другому, протряслись, промучились всю ночь. Едва рассвело, снова пошли.

– И что же, весь день бродили? – посочувствовал Пал Палыч.

– Весь, – сокрушенно подтвердила Вера.

Это был самый кошмарный день в ее жизни. Лес напирал – никакого просвета, тело болело, от голода и жажды в голове мутилось. Несколько раз порывались грибы бросить, но жалко было, не хотелось оставлять свою добычу жадному, жестокому лесу.

Однако в итоге, когда стало видно, что солнце снова собралось садиться, Семен закричал в сердцах, неизвестно к кому обращаясь:

– Пропади они пропадом, грибы эти! Забери ты их, нас только выпусти!

– Лучше бы мы все по-людски, – подхватила Вера, – утром пошли, а если захотел кто с нами, так и на здоровье. Всем бы хватило, а теперь лишь бы самим живыми уйти!

Вера заплакала. Они поставили корзины, ведро и сумки под елку. Побрели дальше.

– Будто жертву принесли, подношение сделали, – сказал Семен. – Не поверите: минут через двадцать просвет увидели. Озеро! И на вас вышли, к берегу.

– Почему не поверю? Поверю, – ответил Пал Палыч. Он уже собрал вещи и был готов отправиться в путь. – Непростые у нас места. Повезло вам, что не совсем потерялись, не с концами. Отпустил вас хозяин леса, сжалился. А мог и не выпустить. – Пал Палыч помолчал и прибавил: – У меня машина примерно в километре. Отвезу вас к вашей базе.

– Пал Палыч, миленький, а мы вам… – всплеснула руками Вера, чуть не рыдая от радости.

– Не надо ничего, – отмахнулся старик. – Жизнь-то ведь какая? Сегодня я вам помогу, а завтра, глядишь, мне кто поможет.

До старенькой «копейки» Пал Палыча добрались быстро. Он ее всегда в одном и том же месте оставлял. Вид у машины был такой, что, кажется, нипочем не заведется, но только заводилась и бегала резво, как молодая.

– Вы сказали, места особые, – робко проговорила Вера. – А что, бывало, терялись люди?

– Бывало, – вздохнул старик. – Вот, к примеру, Яша, сосед мой. Тоже любил порыбачить на Лесном, как я. Лодка у него была, он на ней заплывал на середину, оттуда и удил. А еще выпить любил, часто оставлял после себя мусор. Говорил я ему, что нехорошо это, не гоже в лесу мусорить и пьянствовать. Лес ведь – как храм! Яша не слушал. И вот один раз отправился на озеро. Назавтра день рождения у него, юбилей. Говорит жене, мол, рыбы привезу! Ага, привез… Не вернулся ни в тот день, ни к юбилею. На озеро точно приехал, лодка с вещами на середине обнаружилась. Милиция была, все окрестности облазили, с собаками искали. Водолазы дно обшарили. Нету. Был человек – нет человека. Как сквозь землю! У нас в деревне говорят, дескать, хозяин леса забрал. Тридцать лет прошло, так и не нашли.

Незадачливые грибники покачали головами, поцокали языками. Машина, покряхтывая, покатила по лесной дороге. Вере думалось: «Как же здорово ехать, а не идти, скоро они будут на месте, смогут выспаться». Про хозяина леса уже не верилось, собственное спасение стало казаться счастливой случайностью, а тому же соседу Пал Палыча, Яше, просто не повезло.

Но, как оказалось, у истории было продолжение.

– Никто в деревне больше про Яшу не слыхал. А мне довелось увидеть.

– Что? – хором спросили грибники с заднего сиденья.

Пал Палыч будто и не слышал.

– Страшное дело… Я никому про то не говорил, даже жене, чтобы не пугать понапрасну. Вам скажу. Поверите ли – дело ваше.

Супруги напряженно слушали.

– Около года прошло, как Яша пропал. Я вот так же на рыбалку приехал. Не успел еще разложиться, смотрю: чернеет что-то на берегу, возле камышей, вдалеке. Пригляделся: мать честная, вроде человек лежит! Я к нему. Почему-то сразу на Яшу подумалось. Ближе подхожу – Яша и есть! Я бегом припустил, зову его по имени, мол, все тебя ищут, а ты что же, что случилось-то с тобой? – Пал Палыч помолчал. – Пару шагов до него не дошел, гляжу, а Яшка-то извернулся весь, как змея водяная, тело у него длинное, гибкое, а ног вовсе нет. Я замер как примороженный, словно в землю меня вкопали. Ни пошевелиться, ни слова сказать не могу. А Яша смотрит на меня лукаво, рот раскрыл широко и смеется, прям заливается. Понял я уже, что никакой это не Яша. То есть, может, прежде Яшкой и был, а теперь… Я прикрыл глаза, страшно стало. А как открыл, гляжу: лица у твари нет, один рот оскаленный, а в нем зубищи острые, в два ряда. Я заорал, а тварь поползла к воде. Шустро так, изгибается ужом и хохочет. Как ушел с берега, как до дому добрался, не помню. Два дня из дома не выходил. На озеро не ездил долго-долго. Потом ничего, свыкся как-то, успокоился.

– А что же это с Яшей стало? – сипло спросил Семен.

– Я слышал от стариков, если кого хозяин леса, леший то бишь, заберет, тот не помирает, а превращается в жуткое существо. И лешему до скончания веков служит. Яшка вот стал хохотуном. Такие возле лесных озер живут. На брюхе ползают, детишек пугают. Если ребенок заикаться, заговариваться начал, это его хохотун напугал, потому малых детей одних нельзя у воды оставлять.

Вера и Семен не знали, что сказать. Лес за окнами машины снова стал казаться зловещим, враждебным. Вера подумала, что с тихой охотой, пожалуй, покончено. Бог с ними, с грибами, когда такие страсти на белом свете бывают.

– Или еще случай был. Тоже в наших краях. Соседка померла, внук у нее в городе жил, приехал с друзьями после похорон наследство принимать. Четверо их было: внук Саня, друг его и две девушки с ними. В доме посмотрели, порылись, пошуровали, в огороде покопались, а после решили на озеро поехать. Я потом с Саней, с внуком, говорил. Рассказал он, что ехали они этой самой дорогой, по которой мы сейчас с вами едем. Тут развилка была, вы, может, внимания не обратили. Сане люди говорили, мол, не сворачивай туда, не стоит. А он не послушал. Молодые, глупые…

– А что там, что за дорога? – опасливо спросила Вера, покосившись на окно автомобиля.

– Саня так рассказывал. Как свернули они туда, потемнело и туман опустился. Белый как молоко, густой. Едут они в этом тумане, пожалели, что свернули, а развернуться обратно негде, узко очень. Ну, думают, доберемся до широкого места – и назад; уедем, как умные люди советовали. Между тем туман рассеялся, а с ним и лес закончился. Выехали они к деревне какой-то, не нашей. Дома вдоль дороги стоят тесно-тесно, один к другому. Низенькие все как один. Странного вида, будто в землю вросли, обнесены заборами. Заборы металлические, хотя в деревнях деревянные обычно ставят. За каждым забором люди стоят. Женщины в белых платьях, мужчины. Все строгие, печальные. Взглядом провожают машину, навстречу не выходят. Вообще на улице никого нет, все за заборами стоят и смотрят. Где один человек, а где и целая семья. Некоторые на лавочке сидят. Узенькие лавочки, возле заборов. Проехали Саня с друзьями по улице. В конце развернулись, широко было, и обратно двинулись. Обитатели деревни их снова молча взглядами проводили.

– Спаслись, стало быть? – спросила Вера.

– Куда там! Выехали вроде, в лес обратно вернулись, бац – опять в ту деревню попали. Все сызнова: люди неподвижно стоящие, диковинного вида дома, взгляды застывшие. Долго катались, все время в деревне оказывались. Саня говорил, друзья его хотели остановиться, спросить у жителей деревни, как выход найти. Но он в глубине души уверен был: нельзя останавливаться, нельзя с ними говорить, а иначе все, пропадешь. Пришло ему на ум, что надо задом ехать, не разворачиваясь! Пятиться, как рак. Так и сделали. Пятились, пятились, через некоторое время на развилку выехали. На озеро Лесное не поехали, не до того было. Девушки в истерике, в слезах, парней тоже трясет, какое купанье! Добрались до нашей деревни, а там… – Пал Палыч покачал головой. – Не было их пять дней! Пять! И искали, и звали, и к озеру ездили. Решили, что ребята, никому ничего не сказав, в город уехали. А они возьми и явись со своим рассказом.

– Что же это за деревня была? – спросил Семен.

– Не деревня, – вздохнул Пал Палыч. – Кладбище старое, заброшенное. Много десятилетий там не хоронят, место то стороной обходят. Остерегаются люди в те края ходить, опасно это: не вернешься назад. А если и вернешься, все одно на кладбище окажешься, помрешь вскоре. Саня с друзьями никогда больше не показывались. Так дом его бабушки и стоит, ветшает. Надеюсь, хоть не помер никто из них, молодых.

Пал Палыч умолк, его пассажиры тоже сидели тихо, не произносили ни слова, потрясенные его рассказом и тем фактом, что были рядом с таким ужасающим местом. Хорошо еще, к кладбищу во время своих блужданий не забрели, а то не выбрались бы никогда.

Машина подъехала к дороге, что вела к базе отдыха.

Вот и ворота железные, а над ними надпись аркой: «Волжанка».

«Все, – подумала Вера, – выбрались».

Ей после этих ужасов почти не верилось, что они смогут попасть обратно.

Пал Палыч остановил машину возле ворот, развернулся, чтобы обратно ехать, и высадил пассажиров. Где-то в глубине базы отдыха играла веселая музыка, слышались людские голоса. Сегодня пятница, значит, в клубе показывают фильм. Кажется, комедию. Вера с Семеном, помнится, собирались пойти, да не успели. У них свое кино получилось. Хорошо, что со счастливым финалом.

– Спасибо большое, Пал Палыч, – с чувством поблагодарил Семен их спасителя. – Может, мы все-таки за деньгами сбегаем? Неудобно как-то.

– Да, Пал Палыч! Уж такое спасибо вам!

– Бросьте, – отмахнулся старик, – на здоровье. Только впредь осторожнее будьте. В другой раз может не повезти. Лес уважение любит. В незнакомые места забираться не стоит. Без подготовки, без сноровки в глушь соваться – только жизнью попусту рисковать и хозяина леса сердить.

Договорил, завел двигатель и покатил прочь.

Вера и Семен постояли некоторое время, посмотрели вслед, развернулись и пошли своей дорогой.

Фантом

Приходилось ли вам видеть смертельно испуганного человека? Когда понятно, что пугает его не потеря работы, результаты анализов или необходимость платить квартплату при отсутствии денег? Именно такой страх – животный, необоримый – читался на лице Сергея. А еще – обреченность.

Надо сказать, Сергей – человек уравновешенный, прагматичный, жизнелюбивый. Никаких перепадов настроения, склонности к депрессии или излишней рефлексии. Таким я знал лучшего друга с того дня, как мы оказались в одной группе в институте. С той поры минуло пятнадцать лет, и все это время мы дружили, постоянно были на связи, хотя встречались не так часто. Знаете, как это бывает: дела, заботы, работа.

Я думал, что знаю о Сереге все, однако, как выяснилось, ошибался.

В тот день, о котором пойдет речь, Сергей пришел ко мне примерно в три часа дня. Была суббота. Жена с дочкой гостили у тещи, так что я был дома один.

– Можно, приеду? – коротко спросил Серега по телефону.

– Конечно, – отозвался я, и уже в тот момент мне показалось, что голос друга звучит без обычной уверенности, веселого напора.

А уж когда увидел его в дверях своей квартиры, сразу понял: плохо дело. В последний раз мы виделись на майские праздники, три месяца назад, и с той поры он похудел, наверное, килограммов на пятнадцать. Серега и прежде не был полным, а теперь от моего друга остался один скелет. Щеки ввалились, глаза покраснели, будто он не спал много ночей подряд, а волосы поседели.

Слова застряли у меня в глотке. Я открывал и закрывал рот, не в силах хотя бы поздороваться.

– Хорош, да? – усмехнулся Сергей. – Не узнал?

Я продолжал молчать.

– Зайти-то можно?

Ко мне вернулась способность говорить и двигаться, я отступил в прихожую, пропуская друга, запер входную дверь и спросил:

– Что с тобой стряслось? Ты болен? Почему не сказал? Я бы…

Он прошел мимо меня в гостиную и ответил на ходу:

– Вот и пришел – рассказать.

Спустя несколько минут мы сидели друг напротив друга. У меня даже получилось не слишком откровенно пялиться на Сергея: стал привыкать к его новому облику. От выпивки, кофе или бутербродов он отказался.

В руках у него была папка, Сергей открыл ее и вынул какую-то бумагу.

– Я у нотариуса был, составил завещание. На твое имя. Копия у нотариуса, вторая – вот. Тебе оставлю.

– Как ты сказал? Завещание? – потрясенно переспросил я.

– Именно. У меня есть, как ты знаешь, квартира, машина и… – Сергей слегка запнулся, – и дом теткин, в Еловом. Все оставляю тебе. Родных у меня нет, хочу, чтобы ты похоронами занялся. Чтоб отпевание было обязательно, крест и все такое, и чтобы…

– Погоди, погоди! Что ты несешь? Какие похороны? Если ты заболел…

Он махнул рукой, призывая меня замолчать.

– Я не заболел. По мне не скажешь, но здоров как бык. Только все равно скоро умру, ничего с этим не поделаешь.

Вот тут-то я и сообразил, что Сергей выглядит не больным – он до смерти напуган.

Друг рассказал мне свою историю, а когда закончил, дело шло к вечеру и я поймал себя на мысли, что хочу, чтобы Сергей ушел. Трусливая, малодушная мыслишка. Но рассказанное им было ужасно.

– В конце мая пришла в мою дурную голову мысль, что надо встряхнуться: тоска заела, навалилось все. Ты знаешь, мы с женой развелись, поначалу я думал: и хорошо! Жили в последние годы по инерции, по привычке, как чужие люди. Недаром и дети у нас не получались: любовь, если и была, прошла; понимания, тепла не было. У меня жили, и, когда Лина ушла в свою квартиру, мне легче стало. Ем, пью, что нравится, возвращаюсь в любое время, а захочу – так и не один. Но примерно месяца через три хреново стало. Не в смысле без жены, а вообще. Тридцать лет с гаком, а ни семьи, ни детей, ни любви, ни увлечения. Мать с отцом померли, даже не пожалуешься никому, одиночество полное. Рутина сплошная: работа – дом. Мысли разные навалились, стал я вспоминать, а был ли когда-нибудь счастлив? И выяснилось: разве что в детстве, когда родители отправляли меня на лето из пыльного города к тетке в Еловое, на каникулы. Зеленый городок, речка, пляж, уютный дом, друзья… У тети Кати, маминой старшей сестры, мужа и детей не было, она во мне души не чаяла, так радовалась, когда я у нее гостил: мои любимые блюда готовила, баловала, подарки покупала. Она умерла, когда мне семнадцать было, я только что школу окончил. С той поры в Еловом и не был.

– Ты решил съездить туда, – негромко сказал я, потому что Сергей умолк, уйдя в свои мысли.

– Да, – встрепенулся он, – спонтанно собрался, сел в машину и рванул. Городок был все тот же, кажется, еще меньше стал, а скорее, это я вырос. Дома новые появились, торговый центр и школу построили. Тетушкин дом стоял на улице, что выходила к реке. Тут было мирно, зелено, как мне и помнилось, только дом обветшал, не выглядел уже таким аккуратным, нарядным, как при жизни тети; сад зарос, двор сорняками покрылся. У меня сердце сжалось. Я решил, что приведу все в порядок. Вот и найдется мне дело, а потом стану сюда приезжать, отдыхать, на рыбалку ходить.

Вошел в дом, поставил сумку на тумбочку в прихожей, распахнул окна: воздух был застоявшийся, затхлый немного, давно не проветривали. Тетушкина спальня – диван, комод, книжный шкаф: она читать любила. Моя старая комната. У меня слезы на глаза навернулись: все было, как много лет назад, словно я недавно уехал, но вскоре должен вернуться. Даже книга «Одиссея капитана Блада» на столе, а над кроватью – гитара. Я играть не умел, но хотел научиться. Тетя купила гитару и самоучители, но мне вскоре надоело, забросил.

Я разложил вещи, помылся с дороги. В дом была проведена вода, кран чихнул и выдал струю. Сходил в магазин, купил еды и вина – отметить приезд. Я не любитель спиртного, пью редко, но захотелось посидеть, вина выпить, воспоминаниям предаться в тишине. Приготовил себе ужин, сидел за столом в большой комнате, как и планировал, ел, выпивал потихоньку. Такая, знаешь, благодать, покой. Думаю: какое верное решение – приехать в старый дом! Взгляд упал на фотографии, что рядком стояли на полочке в полированной старомодной стенке. Я встал, подошел, присмотрелся. Вот тетя и моя мама – молодые еще, до маминого замужества. Свадебная фотография родителей. Куча моих снимков, по ним можно проследить, как я рос. А вот одна из последних фотографий: мне шестнадцать, рядом – приятели, Миша и Валера, с которыми я пропадал целыми днями на улице, когда приезжал, и две девушки. Соседка Оля, в которую Мишка был влюблен, они поженились сразу после школы, и Неля.

Про Нелю надо сказать отдельно.

Детьми мы были в одной компании. Миша, Валера, Оля и Неля – местные, в один детсад ходили, потом в одну школу, жили рядом. Я на лето приезжал, но отлично вписывался. Когда в конце августа родители меня забирали, мы каждый раз клялись друг другу, что будем переписываться, перезваниваться. Но все увядало, как цветы по осени, я забывал о летних друзьях, а они – обо мне. Потом я приезжал, и снова мы были не разлей вода. Когда мне стукнуло пятнадцать, начались у нас подростковые любови. Оля с Мишкой женихались, Валера увивался за девчонкой, которую я не знал, а нас с Нелей друг к другу потянуло. Точнее, я вдруг оценил, что девушка она очень симпатичная, не просто как с другом с ней общаться можно. А она позже призналась, что с двенадцати лет в меня влюблена была. Если честно, я всерьез этого не воспринимал. Мне одноклассница нравилась. Как домой вернулся, с головой в эти отношения нырнул, про Нелю и забыл. Она мне письма по электронной почте писала, я на одно из десяти отвечал. Неловко это было, не к месту, как она сама не понимала?

Потом наступило последнее мое лето в Еловом. Больше не приезжал: тетя умерла, я в институт поступил, ну, ты сам знаешь. Хотя тогда-то, конечно, я понятия не имел, что вернусь в Еловое лишь через много-много лет. Неля встретила меня с такой радостью, что мне стало стыдно. Она не злилась на мое хамское молчание, на игнорирование ее писем. С одноклассницей я уже расстался, она оказалась истеричной и грубоватой, на ее фоне Неля выглядела особенно милой. На свидания мы бегали, на речку вечерами ходили, целовались. К середине лета я опять от нее уставать начал, а к концу августа точно знал, что ничего у нас больше быть не может. Да и возобновлять не стоило. Понимаешь, было в ней что-то… Навязчивость, прилипчивость. Она, как лиана, обвивала и дышать не давала. Душила заботой, бесконечными вопросами, желанием угодить. Короче, я уехал и не вспоминал о Неле, пока фотографию не увидел. Снимала нас тетя. Мы дружно улыбались, глядя в объектив, я обнимал Нелю за плечи. Это было в начале лета, я был еще увлечен ею, радость моя от близости к ней выглядела неподдельной. Сейчас я смотрел на Нелю и думал, что, возможно, свалял дурака, оставив ее. Никто из женщин не любил меня столь искренне и преданно, не относился с такой заботой и теплом. Подумалось, что Неля не стала бы бесконечно пилить и упрекать меня, как это делала бывшая жена, не ворчала и не грубила бы. Да, порой бывала надоедлива, но и это происходило из-за привязанности и любви. Мне стало стыдно, что за эти годы я не удосужился узнать, как она живет. Решил, что завтра непременно навещу ее (сегодня уже поздно, десятый час).

Мне показалось, что в комнате душновато, захотелось выйти и посидеть на лавочке в саду. Я пошире распахнул окна, выключил в доме свет, чтобы комары не налетели, вышел в сад и сел на деревянную скамью. Закурил, налил в бокал немного вина. Сидел и думал о Неле, о том, как все могло сложиться, будь я умнее, опытнее, больше разбирайся в жизни и людях.

Долго сидел, уже собрался уходить, когда увидел, что через сад ко мне кто-то идет. Я не заметил, как открылась калитка, задумался, наверное. В саду было темно, только луна светила да уличные фонари вдалеке горели. В этом слабом свете сложно было понять, кто пришел, я лишь понимал: это женщина.

Каково же было мое изумление, когда это оказалась Неля!

Лица толком не рассмотреть, темно, да и взгляд был затуманен алкоголем. Но фигура все та же – девичья, тонкая и звонкая. Мне будто игла в сердце вонзилась.

– Неля, милая, как я рад тебя видеть! – Я вскочил ей навстречу. – Не поверишь, весь вечер только о тебе и думал!

– Почему же, поверю, – с тихой усмешкой отозвалась она.

Мы обнялись, я поцеловал ее в щеку, она села рядом. Было прохладно, кожа Нели была холодной.

– Не замерзла в легком платье? Может, за курткой сходить? Или в дом пойдем?

– Не нужно, Сережка, – отозвалась она. – Мне тепло. Посидим тут.

На меня напала болтливость. Выпил многовато, по моим меркам, да и рад был ее видеть. Выложил все: живу один, родители и тетя умерли, с женой развелся. Работа скучная, не задалось все, а счастья хочется.

Неля слушала, не перебивала. И снова мне подумалось: «Как хорошо было бы, будь Неля со мной…» А следом мысль ошпарила: «Ведь она может быть не одна! У нее, вполне вероятно, семья. Неужели столько лет сидела и ждала меня? Ведь Неля всегда была красивой и явно не растеряла своей красоты».

– А ты-то как? – Голос мой сел. – Замужем?

Мне в тот миг казалось, что судьба моя решается.

Неля тихо засмеялась и качнула головой.

– Дети? Работаешь кем?

Она вдруг развернулась ко мне, посмотрела в упор:

– Это не имеет значения. Ты скажи только: хорошо тебе со мной рядом?

– Да, – ни секунды не раздумывал я.

– Ты рад, что я пришла сегодня?

– Конечно, Неля! Я тебя ждал. Может, всю жизнь тебя только и ждал. Упустил по глупости.

– Хочешь, всегда вместе будем? – спросила она. – Не расстанемся больше?

На долю секунды мне показалось, что не стоит отвечать сейчас, ведь утром я могу посмотреть на все другими глазами и опять предам Нелю. Обижу, уеду, не вернусь.

Однако в тот миг я был уверен, что не поступлю так больше. Что женщина, которая всегда была нужна мне, сидит рядом. А все, что я должен сделать, – это удержать ее. Никогда и ничего в жизни сильнее не хотел.

– Да, Неля, – твердо сказал я, чувствуя, как кружится голова. – Больше не хочу расставаться с тобой.

Она снова засмеялась русалочьим смехом и потянулась ко мне. Когда губы ее коснулись моих губ, я ощутил болезненно сильное блаженство. Накатила странная слабость – приятная, но тяжелая, заставляющая глаза закрыться.

Не помню, что было потом. Очнулся утром, сидя на той же лавочке. Так и заснул. Нели рядом не было: должно быть, ушла, когда я вырубился, и мне стало совестно. Что со мной случилось? Видимо, Неля решила, что я попросту был пьян, наплел с три короба.

А я, к стыду своему, уже пожалел, что наобещал ей всякого-разного. То есть не совсем пожалел, но захотелось мне взглянуть на Нелю при свете, поговорить на свежую голову. Поспешно забежал в дом, принял душ, побрился, выпил кофе и отправился к Неле.

Жила моя первая любовь в двухэтажном доме на соседней улице. Почти дойдя до ее дома, подумал: надо бы подарить цветы. Бабушки возле магазина продавали, и я купил большой букет белых лилий.

Поднялся на второй этаж. Нажал на кнопку, стал ждать. Дверь открыли не сразу, на пороге появилась Нелина мать. Выглядела она плохо, сильно постарела, согнулась, поседела. А ведь было ей чуть больше пятидесяти.

Меня вначале не узнала. Поглядела с вежливым интересом.

– Вы к кому? – спросила.

– Добрый день. Я Сергей! – Улыбнулся, сжимая в руке букет. – Пришел к Неле. Можно мне ее увидеть?

Улыбка сползла с лица женщины.

– Она живет в другом месте?

Я все еще ничего не понимал.

А женщина передо мной вдруг затряслась – то ли от слез, то ли от смеха.

– Да, в другом месте, – выплюнула она. – Двенадцать лет уже в другом месте доченька моя. Пора бы и тебе туда отправиться.

– Что? Вы о чем?

Я закрылся букетом, как щитом, от ее ненависти.

– О чем? О чем? Место это известное! Там и тетушка твоя лежит. – Мать Нели продолжала, срываясь на крик: – На кладбище моя девочка! Из-за тебя, мерзавца! Задурил ей голову, бросил, ни словечка, ни полсловечка от тебя не было. Она ждала, ждала… Говорила я ей: перестань, не думай, сколько у тебя Сереж этих будет. Только она не такая. Верная, преданная! Где живешь, мы не знали, тетка твоя померла, адреса не узнать. Но Неля нашла тебя как-то. Уехала, ничего мне не сказала, а потом вернулась… Сказала, что видела тебя с девушкой. Не просто с девушкой, а с молодой женой.

Такое могло быть. Мы с Линой поженились рано, на втором курсе. Я не знал, что сказать, но в словах нужды не было. Мать Нели говорила сама.

– Стала Неля еще тише, еще молчаливее. А через неделю прихожу с работы – она в кровати. Мертвая. Таблеток наглоталась. И записка: «Мама, прости. Нет мне без него жизни».

Она выхватила из моих рук букет и хлестнула меня по лицу.

– Хватило же совести прийти! Убирайся!

Швырнула лилии на пол и захлопнула дверь.

Сергей сжался, закрыл лицо руками.

– Значит, Неля тебе приснилась? – спросил я.

Друг посмотрел на меня, в глазах застыло отчаяние.

– Я вначале тоже так подумал. Хотел себя убедить, но не вышло ничего. Слишком хорошо помнил, как пришел и сел на лавку, как она подошла ко мне, взявшись не пойми откуда. Я не спал и не был сильно пьян. Мне стало жутко. Вспомнилось ее странное поведение: она не говорила о себе, не отвечала на вопросы. Дом тети, улочка, речка, Еловое – все потеряло в моих глазах всякое очарование. Идея приехать сюда выглядела глупой, а Неля… Я боялся думать, с кем вчера говорил. Собрал вещи, запер дом и уехал обратно в тот же день.

Сергей облизнул пересохшие губы.

– Думал, все на этом закончится. Уговаривал себя, что мне почудилось. Но…

– Но? – поторопил я.

– Она пришла. Пришла той же ночью. Около полуночи я услышал звонок в дверь. Подумал: соседи. Даже не спросил кто, отворил дверь. Неля стояла на пороге. В светлом платье и босоножках. Длинные волосы рассыпались по плечам. А лицо… При мысли о том, что я вчера целовал эти губы, меня затошнило. То было лицо мертвеца, бледное, с мутными глазами, изъеденным разложением ртом и трупными пятнами на щеках.

– Ты обещал мне, – проговорила она квакающим голосом. – Сказал вчера, что тебе хорошо со мной, что рад мне, что хочешь всегда быть со мною вместе, не расставаться никогда. Сказал?

Я не мог ответить, но она раздвинула губы в улыбке и ответила сама:

– Сказал! Так что теперь навсегда с тобой останусь. Сначала я к тебе приходить стану, а после ты со мной отправишься.

– Нет, – прохрипел я.

– Да. Обещания, которые ты мне живой давал, мог нарушать. А что мертвецу обещано, то не нарушишь.

Последнее, что я услышал, был ее смех. А после она шагнула ко мне и…

– И ты опять очнулся лишь утром.

– Возле двери лежал. С тех пор она приходит каждую ночь. Я умираю. Неля забирает мою жизнь, выпивает меня, высасывает силы.

– Ты пытался предпринять что-то? Что ты делал?

– Перепробовал все, что приходило в голову. Менял квартиру, ночевал в разных местах. Она всегда меня находила. Пытался не открывать дверь. Звонит домофон или дверной звонок, я не реагирую, но… бесполезно. Для таких, как она, не существует закрытых дверей. Ходил в церковь, молился, как умел, заказывал службы, приглашал священника освятить квартиру. Не помогло. Ездил на кладбище, просил прощения на могиле. Снова побывал у Нелиной матери, умолял простить, и она даже сжалилась. Она – но не ее мертвая дочь. Так что больше ничего не сделать. Смерть моя рядом, ее зовут Нелей. Скоро, как она и сказала, я отправлюсь вслед за ней. И знаешь, иногда я уже хочу, чтобы это случилось. Хочу пойти за ней, не могу больше. Устал ждать вечеров, устал бояться, прятаться, пытаться спастись.

– Постой, Серега! – Я вскочил, забегал по комнате. – Почему ты мне не сказал раньше? Мы придумаем что-нибудь, мы…

– Прекрати, – глухо сказал он. – Ничего нельзя сделать. Я пришел не за помощью. Просто попрощаться хотел и сказать, что ты – мой наследник. Проследи, чтоб с похоронами все нормально было.

Сергей тоже встал.

– Я пойду. Стемнеет скоро. Она, конечно, только за мной ходит, но все же я не хочу к твоему дому мертвячку приводить.

От этих слов меня дрожь пробрала. Тогда мне и захотелось, чтобы он ушел поскорее. Сергей направился к входной двери, я потащился за ним. Возле порога друг обернулся, посмотрел на меня и проговорил:

– Никогда не обещай того, чего не сможешь выполнить. Не давай обещаний, не соглашайся, если не уверен, что тебе по силам сдержать слово.

Это был последний раз, когда я видел лучшего друга живым.

Через три дня он умер, и я смотрел на него, лежащего в гробу.

Сергей выглядел умиротворенным, морщины разгладились. Я надеялся, что друг наконец обрел покой. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

Божий одуванчик

Обнести старушку предложил Вовчик. Антон, поразмыслив, решил: почему бы и нет? Чем они рискуют?

Парни дружили со школы. После учились кто где, Вовчик еще и в армии служил. А в последние годы, что называется, крутились. То тут, то там, побольше-поменьше, на хлеб с маслом хватало. Иногда и с икоркой. Никакого открытого криминала, упаси бог. Грабежи, убийства, бандитизм – это не их профиль. Так, в стиле Остапа Бендера, с точным взвешиванием всех рисков.

Недавно они как раз провернули одно выгодное дельце, возвращались домой. Дорога завела друзей в сонный городок, который и городом назвать было сложно: клубок пыльных улиц, застроенных по большей части двухэтажными и частными домами, несколько церквей и торговых центров, круглая, как блюдо, центральная площадь.

Останавливаться здесь не планировали, разве что перекусили бы в кафе, потому что с самого утра ничего не ели. Но, как говорится, хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах. В городишке парни оказались на несколько часов позже, чем рассчитывали, дело шло к вечеру. Погода – дрянь: холодно, дождливо, видимость на дороге нулевая.

– Такими темпами дома после полуночи окажемся, – проворчал Антон.

Они въезжали в город, и обоим пришла в голову мысль переночевать здесь. Только есть ли в этой дыре гостиницы? И тут Вовчик, повернув голову, увидел тот дом.

Окраина городка, на кривоватой улочке никого: непогода всех загнала по домам. Дом, где они позже остались переночевать, привлекал внимание сразу: небольшой, но добротный, похожий на сказочный теремок, он отличался от своих типовых, серых, обычных соседей. Резные наличники, разноцветные витражи, аккуратный заборчик с затейливой калиточкой, ухоженный сад и аккуратный двор.

– Кто в теремочке живет? – протянул Антон.

– Ставлю на одинокую интеллигентную старушку, – сказал Вовчик. – Из недобитых дворян или купеческого сословия.

– Ага, – согласился Антон, – веет уютом позапрошлого века. Духом старины.

– Да вы поэт, батенька, – задумчиво молвил Вовчик, и Антон сразу понял, о чем он думает.

УАнтона тоже выстроилась логическая цепочка: старомодное – старинное – антикварное – ценное – дорогое – возможная прибыль.

– Может, зайдем, – предложил Вовчик, – поздороваемся, осмотримся?

Антон кивнул. Вовчик развернул машину, и они покатили обратно. Подъезжая к дому, обсуждали, под каким предлогом войти, и вдруг увидели хозяйку.

Она стояла возле калитки, раскрыв над головой синий зонтик в розовую полоску. Волосы красиво уложены, ботиночки, плащик, очки – милейший божий одуван. Наверное, за хлебом вышла или еще по какой надобности, однако Антону почему-то подумалось, что она ждет их. Ерунда, конечно. С чего бы ей это делать? Откуда она могла узнать, что они вернутся, что вообще проезжали мимо ее дома?

– Добрый день! – проговорил Вовчик. – Простите за беспокойство. Мы, так сказать, гости вашего города. Едем домой, а дорога плохая, непогода. Решили переночевать здесь. Не подскажете, где можно остановиться? Переночевать, поужинать.

Он сопровождал свои слова обезоруживающей улыбкой, которая сногсшибательно действовала абсолютно на всех, а на пожилых женщин – особенно. Вовчик ждал, что старушка примется объяснять, а он попросит позволения войти: дождик же, льет как из ведра, а дальше уж по ситуации.

Но старушка выдала ответную улыбку (не хуже, чем у Вовчика) и произнесла:

– Здравствуйте, ребятки. Вы, я вижу, люди приличные. Можете и у меня остановиться. Ужином накормлю: пироги пекла, одной не съесть. И возьму недорого. – Она назвала смешную сумму. – А можете ничего не платить: дров наколете – и довольно будет. Тяжело одной, просить приходится.

Парни переглянулись, обменялись понимающими взглядами.

Спустя полчаса они сидели за столом. Кроме пирогов хозяйка угощала их борщом и салатом из свежих овощей со своего огорода. Было невероятно вкусно. А главное, оба понимали, что не зря зашли.

Дом был не то чтобы богатый, но невооруженным взглядом видно, сколько тут всего. Книги старинные, бокалы с позолотой, шкатулочки, статуэтки. Поискать хорошенько, так много чего найдется. Не бриллианты, но надо знать, кому сбыть, и результат, как говорится, вас удивит. А искать, что брать, можно спокойно: подлить старушке кое-чего в чай – пара пустяков.

Извини, бабушка, дрова тебе другие колоть будут. У нас свои планы.

Конечно, хозяйка может в полицию заявление накатать, только напрасно стараться будет. Номера на машине – фальшивые, зарегистрированные в одном сибирском городе; имена они ей назвали не свои, никаких особых примет. Отпечатков пальцев не будет, никто (кроме бабульки) парней в городишке не видел…

Ой, и будут ли местные блюстители порядка из-за неосторожной старухи, пустившей в дом чужих людей, шум поднимать? У них статистика, кому нужно нераскрытое дело? Его вряд ли откроют: не мэра обокрали, а так… Пенса древнего! Сама виновата, осторожнее надо быть, скажут ей, покивают: конечно, будем, мол, искать.

Примерно через час друзья вышли покурить, быстро обговорили детали и вернулись в дом как ни в чем не бывало. Подслеповатую старушку даже жаль немного, вон как старается угодить, но, с другой стороны, на что ей эти безделушки? Стоят и стоят. А они им применение найдут. Да и много ли маленькой старушонке надо? Это молодым многое требуется.

Сидели за столом долго, куда спешить? Дождь постепенно стихал, уже не лил сплошной стеной, однако прекращаться не думал. Оно и к лучшему. Дождь смоет все следы, потенциальные свидетели будут сидеть по домам.

– Долгую вы жизнь прожили, – сказал Вовчик в ответ на очередной рассказ старушки. Он умел поддерживать любую беседу. Антон особо не вслушивался в их разговор.

– Долгую, милый. Чего только не видала на свете, всякое бывало. Даже и тут. Хоть и тихий у нас городок, а… – Она перебила сама себя. – Вот одна история. Лет сорок тому назад было. Или пятьдесят, точно не скажу, память подводит. Хотите послушать?

– Хотим, конечно, – проговорил Антон.

Наверное, никто к бабульке не приходит, дефицит внимания. Пусть потешится, потрясет стариной, расскажет. Старушка кивнула.

– Жила в городке женщина. Молодая, красивая, одинокая. Непростая была женщина. Поговаривали, ведьма она.

– Вот это поворот, – хмыкнул Вовчик.

Рассказчица тонко улыбнулась.

– Не верите? Вот и те ребятки не верили. Ведьма – будем ее так называть для удобства – зла горожанам не делала. Просили – помогала. Хворь исцелить, мужа в семью вернуть, бесплодие вылечить, удачей заручиться. У одного из тех двух парней, про которых речь, в городе бабушка жила, он к ней приехал. Погостить. И друга привез. Вот этот друг и говорит: дом, мол, у бабенки богатый, добра небось немерено.

При этих словах Антону стало неловко, но он постарался не подать виду.

– Давай, говорит, так поступим. Ты поухаживай за ней, а после пригласи к себе на чаек. Задержи, а я в это время у нее пошурую, погляжу. На тебя никто не подумает, ты с ней был. Так они и сделали. Ведьме тот парень глянулся, видно: они пару раз по парку погуляли, он ей цветочки подарил. Пригласил зайти чаю попить, она и пошла. А он тот еще затейник был. Услыхал, что если возле двери метлу прутьями вверх поставить, так ведьма из дому не выйдет, и решил проверить: правда ли та женщина – ведьма? Так и сделал. Долго, говорят, она, бедная, выйти из его дома не могла. Только встанет из-за стола, к дверям подойдет, увидит метлу – обратно садится. Под конец взмолилась, дескать, убери метлу, нету мне хода отсюда. Значит, правда ведьма. Может, люди врут, не так все было. А вот что точно правда: женщина пришла домой и видит, что ограбили ее. Украшения пропали, вещи. Посидела она, подумала.

– В милицию заявила? – подал голос Вовчик.

Старушка повернулась и посмотрела на него цепким, острым взглядом.

– Незачем ей было туда ходить. Милиция сама к ней пришла – вещи вернуть.

– То есть как? – удивился Антон.

– А вот так, милый. Поняла она, кто ее обокрал, сложила два и два. Да и несложно это было, кто угодно догадается. Парнишки, на свою беду, глупыми были, дальше своего носа не видели. На следующий день, довольные, на бережок пошли. Речка у нас течет, места красивые, поглядите при случае. Отмечать, значит, решили: удачную же сделку провернули, как не отметить? Водочки взяли, закуску. – Старушка помолчала, пожевала губами. – А после поссорились, видать, сердечные. Не поделили добычу. Нашли их обоих мертвыми. Ясное дело: убили друг дружку. Только странно так убили-то… Задушили один другого. Долго в милиции гадали, как такое возможно. Только я считаю: всякое может случиться с плохими людьми, верно?

Она снова пристально поглядела на Антона и Вовчика.

– Думаете, ведьма наколдовала? – небрежно спросил Вовчик.

– А я ничего не думаю. – Старушка снова заулыбалась привычной мягкой улыбкой. – Только у нас в городке все знают: ведьму трогать нельзя. Себе дороже выйдет.

– Она до сих пор у вас тут живет? – спросил Антон.

Старушка сделала вид, что не расслышала, а может, вправду не слыхала. Они еще некоторое время сидели за столом, и Вовчик, улучив момент, подлил ей лекарство. Вскоре старушка объявила, что устала отчего-то, спать хочет, и пошла к себе, объяснив, где постелила гостям.

– Спит, родимая! – Вовчик прикрыл дверь в спальню хозяйки. – Можем приступать, Тоха.

Антону было не по себе. Рассказ старухи не напугал, но насторожил. Вспомнилось, как она поджидала их у забора, словно бы точно зная, что они появятся. И этот ее взгляд…

– Ты не думаешь, что она…

– Ведьма? – весело перебил Вовчик. – Та самая, наказавшая воров? Ты меня удивил, конечно. Такой большой, а в сказки веришь. Ладно, теряем время.

Он натянул перчатки и повернулся к шкафу. Антон сказал, что хочет сначала покурить, и вышел из дома.

Дождик шуршал в кронах садовых деревьев, отбивал морзянку на крыше. Антон прошелся по двору, поглядел на темное окно хозяйской спальни. Смутное беспокойство не отпускало. Он уговаривал себя не дурить, прекратить дергаться; почти решил отбросить неприятные мысли, как вдруг заметил что-то на одном из деревьев, окружающих двор.

Ему показалось, на ветке сидит сова: два больших глаза были похожи на совиные. Он подошел чуть ближе и понял, что для совы эта тварь крупновата. Луны не было, света уличных фонарей не хватало, чтобы ее рассмотреть, и Антон направил на примостившуюся на ветке фигуру луч телефонного фонарика.

Это вправду была сова, только слишком большая, а взгляд ее огромных желтых глаз был… человеческим. И злобным.

Неожиданно сова громко ухнула. Антон вскрикнул и выронил телефон. Нагнулся, пытаясь нашарить его в траве. Нашелся, к счастью. Выпрямившись, он увидел сразу две вещи.

Совы-великанши на дереве не было. Пропала, растаяла в ночи. Зато рядом с Антоном стояла старуха-хозяйка!

Она – и вроде не она. Не произнося ни слова, старуха молча пялилась на Антона. Ладони прижаты к телу, тело слегка согнуто, шея вытянута вперед. Глаза тускло светились желтоватым светом. Старуха была без очков, и глаза у нее были круглые, как у давешней совы, а зрачок вертикальный, как у кошки.

Антон глухо охнул. Старуха все стояла, глядя желтыми глазами-плошками, ухмыляясь во весь рот. Окно ее спальни оставалось темным, было закрыто. Антону казалось, он сходит с ума. Он попятился и рванул в дом. Каждую секунду ему казалось, что костлявая рука сейчас ляжет на плечо. Или, хуже того, тварь запрыгнет на плечи, повалит на землю!

Но ничего не произошло.

Истошно вопя, он вбежал в сени, затем – в комнату.

– Ты чего? – Вовчик выбежал навстречу с перекошенным лицом. – Чего орешь? Всю округу перебудишь. И бабку.

– Она не спит! Она… – Антон не мог подобрать слов и наконец выпалил: – Ведьма! Я ее во дворе видел!

Вовчик с опаской поглядел на друга.

– Не могло ее там быть. Она мимо меня не проходила, окно не открывала, я услышал бы. Тебе показалось. Иди проверь, если хочешь!

Но Антон ничего такого не хотел.

– Верни все на место, пошли отсюда.

Не дожидаясь, пока друг переварит его слова, он достал бумажник, отсчитал сумму, раза в три превышающую ту, которую хозяйка запросила за ночлег, положил деньги на стол.

– Все, уезжаем.

– Так ты серьезно?

Вовчик не спорил. Лидера в их команде не было, решения принимали совместно. Если одному что-то не нравилось, от затеи отказывались. Возможно, в этом и был успех их, как они говорили, «предприятий».

– Что ты увидел? – спросил Вовчик.

Антон покосился на дверь хозяйской спальни, и этот полный ужаса взгляд окончательно убедил Вовчика. Он послушно вернул на место все, что успел сложить в сумку, и вслед за другом покинул дом.

Позже, когда они уже выехали со двора и катили по ночному городку, Антон, стараясь побороть страх, рассказал Вовчику, что видел во дворе.

– Если бы не знал, что ты трезвенник и не состоишь на учете в дурке, не поверил бы, – сказал Вовчик.

Антон понял: дело не только в том, что Вовчик доверился мнению друга, – он тоже заметил нечто необычное. Антон оказался прав.

– Когда ты покурить пошел, я услышал кое-что. Стук. Сбоку откуда-то. Повернулся – а там зеркало в углу, помнишь?

Антон кивнул.

– Я уверен, что стучали из зеркала. Изнутри. Отчетливо слышно было. Я постарался себя убедить, что это чушь, снова к шкафу повернулся, но боковым зрением вижу: человек стоит.

– Где? – быстро спросил Антон.

– В зеркале. Жесть какая, да? Но теперь я точно уверен, что старуха стояла там, в отражении, смотрела, как я в ее вещах роюсь. Мне так жутко стало, думаю, бросать это дело надо, но как тебе сказать? Засмеешь ведь. А тут ты…

Они помолчали. «А если бы он не вышел, не увидел, – думалось Антону, – чем бы все кончилось? Тоже поубивали бы друг друга, как те воришки? Попали в аварию, уезжая ночью? Вообще не смогли бы уехать?»

– Как думаешь, она от нас отстанет? – тихо спросил Вовчик. – Мы же не взяли ничего, наоборот, денег ей оставили. Ты ушел, я и от себя еще столько же положил.

Ему было страшно обернуться: вдруг на заднем сиденье окажется милая старушка, хозяйка пряничного домика?

– Надеюсь, не будет держать зла, – ответил Антон. – Она же рассказывала, что та ведьма – то есть она сама! – людям зла не делала. Если они ее не обижали. А мы, слава богу, в итоге не обидели.

Автомобиль, набирая ход, уносился прочь из города.

Парни верили, что все обошлось.

Возможно, так оно и было.

Темный двор

«Когда денег особо нет, приходится хвататься за любое предложение», – говорил себе Валентин, глядя на длинный полутемный коридор. Три года он прожил в студенческом общежитии, а теперь перевелся на заочное отделение института, из общаги его «попросили». А скудных заработков хватало только на подобное жилье. Не до жиру.

Объявление привело Валентина на окраину города, в пятиэтажку из желтоватого кирпича, бывшую малосемейку швейного комбината. Теперь, когда комбината не было и в помине, тут жили самые разные люди. Для одних это был перевалочный пункт, другие застревали надолго, а то и навсегда.

Запах готовящейся еды, мокрого белья и сигаретного дыма, выкрашенные тускло-зеленой краской стены, мутные окна на лестничных клетках – это место выглядело унылым и безрадостным. «И люди здесь, наверное, жили хмурые и недовольные жизнью», – думалось Валентину.

На каждом этаже имелись общие кухни и ванные комнаты, но многие жильцы ухитрялись и плиты, и душевые кабины ставить в комнатах.

Впрочем, комнатушка, которая предлагалась Валентину, была настолько мала, что в ней едва хватало места для дивана, стола, узкого шкафа, холодильника и тумбочки с взгромоздившимся на нее допотопным неработающим телевизором.

На стенах топорщились полки, которые страшно было задеть плечом. На столе стояла плитка – ага, готовить все же можно! Чайник у Валентина имелся, уже хорошо.

Инна Викторовна, женщина лет шестидесяти, сдававшая комнату, спросила:

– Ну как? Годится?

Валентин обернулся к ней. Невысокая, со сморщенным, как сухофрукт, лицом, седыми волосами и глубоко посаженными глазами, она выглядела сердитой и заранее всем недовольной.

– Годится, – ответил он и сумел изобразить довольную улыбку.

– Я в соседней комнате живу. Так что, если что… – Она пожевала губами.

«Если – что? Буду буянить, она услышит? Или, если помощь нужна, обращаться можно?»

– Две-то мне ни к чему. А пенсия маленькая. Вот и решила… Так заселишься? – отрывисто спросила она.

Валентин заселился. Перетащил две сумки, куда помещалось нехитрое имущество, и стал жить-поживать. Готовил на плитке, чайник кипятил, однако на кухню ходить приходилось: вода-то там. Туалет и душевые были чище, чем он ожидал, но выглядели убого: покосившиеся дверцы, ржавые потеки, забранные решеткой сливные отверстия в полу. Но Валентин не жаловался, в хоромах он никогда не жил, а тут хотя бы в комнате один, сам себе хозяин.

На выходные приехала из деревни мать, привезла варенье, сушеные грибы и овощи, маринованную свеклу и пестрое покрывало с подушкой.

– Мам, зачем ты тащила все это! Тяжело же.

– Пригодится, – отвечала она и смотрела на единственного сына взволнованно, с сомнением. – Валька, как ты будешь и учиться, и работать? Умотаешься. Как бы институт не бросил.

– Ничего, мам, справлюсь. Не брошу, не бойся.

Он и в самом деле справлялся. Работал в магазине сутки через двое, параллельно подрабатывал в интернете, к будущей сессии курсовые писал. Времени не было, наверное, поэтому некоторые странности стал замечать не сразу.

Пятиэтажку окружали похожие на нее собратья, только то были обычные «хрущевки», с квартирами, обитатели которых, должно быть, чувствовали превосходство над теми, кто вынужден поутру стоять в очереди, чтобы попасть в туалет.

Небольшой двор был загроможден машинами, посередине – детская площадка с горкой и качелями, а еще имелись лавки, плотно засаженные старушками, и разросшиеся во все стороны кусты сирени и акации в палисаднике.

Кстати, хозяйка Валентиновой комнаты на лавке никогда не сидела, была нелюдимой и замкнутой. Валентин догадывался почему. Люди побаивались Инну Викторовну, некоторые думали, что у нее дурной глаз. Но Валентин знал: дело не в этом.

Горе – вот что отгородило эту женщину ото всех. Что именно случилось, он пока не понимал, но беда висела над Инной Викторовной, как черная шаль, отражалась во взгляде, пульсировала над головой, а Валентин чувствовал такие вещи.

Он вообще с детства видел разное, чего сам не мог объяснить. И знал то, чего знать был не должен.

Знал, например, что тетя Тамара, хотя и жалуется на бедность и приходит к маме клянчить яйца и еще чего по мелочи, хранит в коробочке за иконой столько, сколько простодушная мама за год не заработает.

Или знал, что Маринка из дома напротив смеется и говорит всем, что давно думать забыла про одноклассника Колю, который женился на ее подруге, а сама каждый вечер смотрит на его фотографию и плачет.

И про Хрустова, соседа, знал нехорошее. В юности Хрустов приятеля своего в пруду утопил. Дурной был человек, злой, жену бил смертным боем. Не мог ей простить, что когда-то она не его выбрала, а того самого, утопленного, а за Хрустова вышла не из-за любви, а от безнадежности и тоски.

И много еще всякого-разного Валентин знал и видел, и часто это мучило его. Ненужное знание причиняло боль и создавало проблемы. Что делать с информацией, которая неведомо как сваливалась на него, Валентин понятия не имел. Будь его воля, предпочел бы стать таким, как все. Обычным.

Что же до странностей на новом месте, так это не были привидения в душевой или в коридорах, хотя интерьеры подходящие: и лампочки вечно не горят, и двери скрипят от старости, и свет в коридорах мигает.

Нет. Тревожно Валентину было не в доме, а во дворе. Дом-то был просто старым разваливающимся на глазах зданием, а с двором что-то было не так.

Детская площадка всегда пустовала. Красотой и удобством она не отличалась, но все же детишкам можно и с горки прокатиться, и в песочке поиграть, и на качелях покачаться. Однако – никого. Мамы предпочитали водить малышей в соседний двор.

Однажды Валентин возвращался домой и увидел: две машины столкнулись, разъехаться не смогли. Водители самозабвенно орали друг на друга, а две бабульки на скамейке качали головами:

– Опять, смотри-ка!

– А то не знаешь! Еще долго не было ничё, недели две.

Валентин не сдержал любопытства.

– Простите, а что, часто аварии бывают?

Бабушки посмотрели на него, потом друг на друга.

– Инкин жилец, – сказала одна так, будто Валентина тут не было. – Поселила она его.

Валентин увидел у этой женщины большую обиду на дочь. Уехала к мужу в другой город и носу не кажет. Звонит и то нечасто, а уж в гости не приезжает вовсе. И к себе не зовет.

– Да, я комнату у Инны Викторовны снимаю.

– Викторовны! Ишь, цаца, – фыркнула вторая старуха. – А двор у нас пропащий. То ребятенок с качели убьется, то с горки свалится, переломается весь. Машины друг об дружку постоянно бьются. Драки – одна за другой, одна за другой! Чуть не до смертоубийства.

– То ногу кто сломает, то с велосипеда упадет. Всего не сосчитать, – подхватила ее подруга.

– И отчего же так?

– А я почем знаю! Повелось как-то.

Валентин хотел сказать первой женщине, что дочь ее избегает встреч, потому что мать постоянно задевает, подкалывает ее мужа. Но не стал. По опыту знал: вместо того чтобы попробовать исправить ситуацию, люди чаще всего начинают косо смотреть на Валентина, вести себя агрессивно и интересоваться, кто он такой, кто дал ему право лезть в чужую жизнь.

Поэтому он попрощался и ушел к себе, не сомневаясь, что кумушки немедленно склонились друг к другу и принялись перемывать кости и ему, и Инне Викторовне.

Спустя несколько дней Валентин шел вечером домой. Уже темнело, в окнах начал загораться свет. Проходя мимо зарослей акации в палисаднике, Валентин услышал тихий голос – торопливый, захлебывающийся. Говорила женщина, слов было не разобрать.

Валентин остановился, пригляделся, но ничего не увидел: акации разрослись густо. Потом он сообразил, что девушке, скорее всего, не слишком приятно, что какой-то чудак стоит и пялится. Валентин смутился и прошел мимо.

Он забыл об этом эпизоде, но спустя пару дней все повторилось, голос в сумерках звучал еще более жалобно.

– С вами все хорошо? Помощь не нужна? – спросил парень, вглядываясь в темную массу листвы, но ответа не получил.

А когда сделал шаг, оступился и подвернул ногу. Острая боль полоснула по щиколотке, и Валентин вскрикнул. Кое-как доковылял до дома (хорошо еще, что этаж невысокий, второй), сел на диван. Нога слегка опухла: связки, наверное, потянул. Слава богу, что завтра и послезавтра не на работу, заживет.

Злясь на свою неловкость, Валентин поужинал, почитал в интернете, как правильно наложить повязку при растяжении, но ничего накладывать не стал (эластичного бинта не имелось) и лег спать.

Среди ночи что-то его разбудило. Вернее, не что-то, а сон, больше похожий на явь. Женщина стучалась к нему в дверь, просила впустить, жаловалась и плакала. Сон был отчетливый, яркий. Пробудившись, Валентин подумал, что все происходит на самом деле. Но было тихо, никто не плакал и не стучал.

Однако все же что-то было не так.

Забыв про больную ногу, Валентин встал с дивана. Он привык двигаться аккуратно, чтобы не удариться затылком о полку. Часы на телефоне показывали три ночи. Сквозь тюлевые занавески пробивался лунный свет. Луна была полная, висела низко, словно кто-то притянул ее к земле, и беззастенчиво заглядывала людям в окна.

Валентин выглянул на улицу и увидел, что посреди детской площадки, возле горки, стоит молодая женщина. На ней было светлое платье, длинные волосы струились по плечам. Она стояла, свесив руки, и смотрела перед собой, чуть запрокинув голову. Валентин видел незнакомку хорошо, лунный свет позволял разглядеть детали. Знать наверняка, куда она смотрит, Валентин не мог, но был уверен: взгляд ее прикован к его окну. К нему самому.

Некоторое время девушка была неподвижна.

Потом повернулась и пошла прочь, а вскоре пропала из виду.

Валентин снова лег, но долго не мог заснуть: мучило нехорошее чувство, тяжесть лежала на сердце.

Нога зажила, на работу он пошел, как обычно, но в остальном ничего «как обычно» не было. Каждую ночь Валентин просыпался среди ночи, словно по будильнику. Вырвавшись из сна, в котором плачущая девушка стучалась в его дверь, пытаясь войти в комнату, он смотрел в окно и видел таинственную незнакомку. Она то стояла на детской площадке, то бродила вдоль дороги мимо замерших тут и там автомобилей, то качалась на качелях, и те издавали скрип, похожий на стон. Время от времени незнакомка поднимала голову и смотрела на темное окно, за которым стоял Валентин, и ему казалось, что она его видит.

На третью ночь Валентин не выдержал и спустился вниз. Но, когда вышел во двор, девушки уже не было. Он никогда не видел призраков, не задумывался о том, верит ли в их существование, но в том, что эта девушка – нежить, сомневаться не приходилось.

От каждого человека Валентин чувствовал тепло. Можно аурой назвать, можно подобрать другое удобное слово. В отношении некоторых на ум приходила информация, которая неизвестно как появлялась в его голове. А про эту девушку он не мог сказать ничего. Холод и пустота.

«Возможно, она слишком далеко от меня находится», – думал парень, и это было хорошее объяснение, но далекое от истины.

Девушка была мертва, Валентин видел лишь ее тень, отпечаток; не мог понять, зачем она приходит, почему плачет и жалуется.

Один из дней выдался дождливым, по улицам неслись потоки воды. К вечеру дождь стих, и маленький мальчик стал бросать в ручей палки, а после бежал рядом и смотрел, как поток воды несет палку к сливу.

Желтого дождевика на нем не было, клоун Пеннивайз из Стивенкинговского «Оно» не вылез, однако несчастье все равно случилось. Мать была рядом, но ребенок споткнулся, упал, расшиб лоб и сломал ногу. Приехала скорая, увезла зареванного ребенка и его маму, небольшая группа людей во дворе ахала и охала на разные голоса, а Валентин подумал про блуждающую по двору девушку.

Она причина всех бед.

Она бродит здесь по ночам, а днем постоянно случается дурное.

– Помните, вы говорили, наш двор нехороший? – Валентин заметил среди соседей ту женщину, которая поссорилась с дочерью. – Когда это началось? Или так здесь всегда было?

Она глянула подозрительно, сморщила лоб.

– Давненько… Когда мы только переехали, все вроде хорошо было. Двор и двор. А после началось. Лет пятнадцать уже. Или побольше.

– Мне кажется, тут что-то случилось. – Он чуть было не сказал «с девушкой», но вовремя удержался. Не хватало, чтобы местная сплетница посчитала его психом или маньяком. – Какое-то происшествие.

Женщина пожала плечами:

– Не припомню. Все-то разве упомнишь? Вроде не было ничего, жили и жили.

Валентин ушел к себе. Попробовал поискать в интернете, но это ничего не дало. Он вводил в строку поиска название улицы, но никаких полезных ссылок, никакой информации, которая могла бы пролить свет на то, что происходило во дворе в прошлом, не нашлось. Никаких смертей – ни обычных, ни криминальных.

Ночью все повторилось.

Валентин твердо решил разобраться, в чем дело. На следующий день была его смена в магазине, а в первый же выходной он задумал спуститься во двор и дождаться появления незнакомки возле подъезда.

Только делать этого не пришлось. По дороге домой он услышал знакомый тихий голос из палисадника. Теперь он был уверен, что и во сне слышал именно его! Те же жалобные интонации, только во сне голос звучал громче, а сейчас был приглушенным.

– Вы там? – спросил он. – Что случилось? Это вас я вижу во дворе ночью?

Ему не ответили, но Валентин решил, что на сей раз не уйдет. Он шагнул к зарослям акации, продираясь сквозь ветви, осмотрелся, подсвечивая телефоном, потому что было темно.

Несколько кустов, пусть и разросшихся. Спрятаться негде. Девушки не было видно. Голос тоже стих. Валентин хотел признать свое поражение, как вдруг увидел люк. Обычный люк, намертво вросший в землю. Он попытался открыть его, но быстро понял, что это бесполезно: без инструментов ничего не выйдет.

Валентин пошел к своему дому, постучался к Инне Викторовне. Хотел узнать, как найти слесаря, где местный ЖЭК (или как эта контора называется правильно).

Хозяйка открыла дверь.

– Чего тебе? – хмуро спросила она, и он уже открыл рот, чтобы задать свой вопрос, как увидел то, что не мог разглядеть прежде.

Горе. То самое горе, что простерло крыла над этой женщиной. Теперь Валентин видел, что было причиной ее страданий. Знание, как обычно, родилось в его голове, взялось неведомо откуда.

– Когда она пропала? – спросил Валентин, позабыв про слесаря.

Инна Викторовна побелела и отступила.

– Откуда ты знаешь? – прошептала она. – Наболтали…

– Никто не говорил. Никто и не помнит, наверное. Просто я… – Валентин замялся, – я иногда вижу разные вещи.

Она поверила сразу. Так верит отчаявшийся, давно потерявший надежду человек, в глубине души так и не разрешивший себе смириться.

– И ты что же, видел Лидочку?

Лидочка. Вот, значит, как ее зовут.

– Она постоянно здесь. Каждую ночь приходит и бродит по двору. Смотрит на мое окно.

– Это была ее комната, – сказала несчастная мать. – Восемнадцать лет прошло, как Лидочка пропала.

– Пропала?

– Ушла в институт и не вернулась. Тоже май был, как сейчас. Теплый, прямо-таки летняя погода.

Валентин вспомнил светлое платье девушки.

– Искали ее, но не нашли. В милиции мне сказали, что Лидочку видели на вокзале, будто бы она в пригородную электричку садилась. С ней мужчина был. Наверное, сделал с Лидой что-то и в лесополосе закопал. Она встречалась с кем-то, никому не говорила, кто он такой, скрытная была, даже мне не сказала. Одной только девочке обмолвилась, что он женатый был. Основная версия была такая, что возлюбленный ее обманул и убил. Зарыл в лесу, а там разве найдешь?

– А потом?

– Что потом… Через положенное время дело закрыли, Лидочку мертвой объявили. А я по сей день не знаю, где она.

У Валентина от этих слов голова закружилась.

– Кажется, я знаю. – Он перевел дыхание. – Не уверен, но…

«Она всегда была здесь», – подумал Валентин, однако вслух говорить не стал. Нужно убедиться.

– Надо проверить. Как найти слесаря? Необходимо открыть старый люк.

Слесарь открыл люк. Валентин заглянул вниз вместе с ним. Посветили фонарем. То, что осталось от тела, обнаружили сразу. Вызвали полицию…

На следующее утро двор гудел, как растревоженный улей. Полицейские машины, заградительная лента – такого прежде не бывало. Люди стояли группами, возбужденно переговариваясь. Никто не мог поверить в случившееся.

– Все время тут была…

– Прямо под ногами, можно сказать!

– Потому и случалось плохое! Шутка ли, неупокоенный дух!

Инна Викторовна не плакала, застыла, как статуя. Валентин стоял рядом, она отказывалась отпускать его от себя, крепко держала за руку, точно он был ее единственной опорой в жизни.

– Мне тебя бог послал, Валечка, – сказала она, а после умолкла и не произнесла ни слова, только все крепче сжимала пальцы Валентина.

Останки Лидочки вскоре увезли.

Кто сотворил с ней такое, что произошло на самом деле, на ком лежит вина за смерть девушки, еще предстояло выяснить…

Рассказ написан по мотивам реальных событий, произошедших в одном из российских городов. Тело пропавшей без вести девушки было случайно обнаружено в люке неподалеку от дома жертвы примерно два десятилетия спустя после исчезновения.

Волчий остров

Мать вошла ко мне в комнату и села в кресло. Вид у нее был решительный, и слова, что она произнесла, подтверждали твердость намерений.

– Все, Женя. Так дальше продолжаться не может.

– Что? – спросил я, попытавшись изобразить удивление.

– Сам знаешь. Ты с Волчьего острова другим человеком вернулся. Не ешь ничего, из дому не выходишь, не спишь, всю ночь по квартире шарахаешься, я же слышу. Худой, бледный, вздрагиваешь от каждого шороха.

– Мам, я просто…

– Ничего не «просто»! – перебила она. – Не слепая, вижу!

– Сама знаешь, несчастный случай… – Голос меня подвел. Воспоминания о жуткой ночи разом навалились, ворвались в мою несчастную, измученную бессонницей и непреходящей тревогой голову, и я почувствовал, что готов расплакаться, как ребенок.

– Расскажи мне, – тихо попросила мать, – легче станет.

И я рассказал. Рассказал, хотя поклялся никому ничего не рассказывать. Однако носить этот кошмар в себе оказалось мне не под силу.

…В деревне Волчий остров, затерянной в лесу под Быстрорецком, прошли первые годы моей жизни. Отец оттуда родом. Родители поженились рано, познакомились в Быстрорецке, где жила мать. Он уговорил городскую девчонку уехать жить к себе на родину, но прожили они недолго.

Через три года после моего рождения отец умер, под машину попал. Мама, как она сама с горечью говорила, до семи лет растила меня «вахтовым методом»: работала в городе, приезжала на праздники и выходные, а я рос в деревне, под присмотром деда и бабушки.

Потом мать крепко встала на ноги: ее назначили начальником отдела на комбинате, она повторно вышла замуж, смогла забрать меня к себе.

Дед с бабушкой не хотели отпускать внука, но куда деваться? Ребенку в школу пора, мама с отчимом выбрали хорошую гимназию с углубленным английским, да и вообще не дело это – вдали от матери расти. Вдобавок здоровье у стариков слабое.

Отчим, кстати, отличным человеком был, я его любил как родного отца, и сейчас люблю. Он умер два года назад, мы с матерью опять осиротели.

Про Волчий остров я и думать забыл, несколько раз всего приезжал: на похороны деда, который умер почти сразу после моего переезда в город, и бабушки, пережившей его ненадолго. Вспомнил, на свою голову, неделю назад, когда мы летнюю сессию сдали, завершили второй курс института и думали, как это отметить, куда съездить на выходные.

Мы – это я, мои друзья Марат и Вовчик, девушка Марата, наша однокурсница Инга. Главное требование было: бюджетно и нескучно.

На дачу к кому-то? На речку Быструю с палатками?

Сам не знаю, как это пришло мне в голову, но я ляпнул, что у родителей моего отца есть дом в деревне. Все сразу оживились:

– А где деревня? Далеко?

– Километров восемьдесят.

– А что там есть? Купаться можно? – спросила Инга.

– Озеро есть. Чистое, хорошее, – припомнил я. – Лес, ягоды, грибы… наверное.

– Решено! – объявил Вовчик. – Брат обещал машину свою старую отдать, если сессию без хвостов сдам. Не насовсем, конечно, попользоваться. Я сдал, значит, имею право!

Погрузили мы свои сумки в багажник побитой «четырнадцатой» и покатили в Волчий остров. Мать не возражала, объяснила, как добраться (сам-то я не помнил, а приложение в телефоне деревню упорно отказывалось показывать): сначала до райцентра Васино, а потом свернуть налево.

– Основная трасса прямо пойдет, а вам придется через лес. Но там ничего, хорошая дорога. Была, по крайней мере.

Мы быстро домчались до райцентра: рынок, здание, гордо именуемое торговым центром, школа, почта, поликлиника. Осмотрелись бегло, вполглаза, докупили кое-чего из продуктов и покатили дальше, в деревню.

Туда вела асфальтированная дорога: растрескавшееся полотно в ямах. Ни туда, ни обратно машины не ехали. Не очень-то похоже, что дорогой часто пользовались. Видимо, Волчий остров медленно умирал.

– Дикий край, – прокомментировал Вовчик.

Я пытался вспомнить места, где мы проезжали, но никак не удавалось: слишком давно все было.

Настроение у ребят было отличное: с собой мы везли еду и выпивку, собирались купаться в озере. Осмотреться в доме, который много лет стоял заколоченным, тоже интересно было: все равно, что в прошлое нырнуть.

Наконец приехали, минут двадцать потребовалось.

Деревня, как ни странно, умирающей вовсе не выглядела. Дома крепкие, палисадники аккуратные, скамеечки у ворот, заборы ровные, два магазина и аптека.

– Можно жить, – сказал Марат. – Идиллия.

– Можно жить, если с тоски не помрешь, – отозвалась Инга, вытащив из ушей наушники.

Мне было неприятно это слышать. И сама Инга была неприятна: слишком манерная, надменная. Слова цедит, глаза закатывает, к месту и не к месту со своим мнением высовывается. Если бы Марат не влюбился в нее, не начал с ней встречаться, я бы с такой курицей никогда не стал общаться. А теперь приходилось.

– Где твои палаты царские? – спросил меня Вовчик. – Куда ехать?

Я сказал, что надо свернуть с главной улицы налево и проехать до самого конца. Дом деда и бабушки стоит на краю деревни, дальше – опушка леса, а за лесом – озеро. Я не скучал по деревне, думать о ней забыл, но все же, когда мы подъезжали к старому дому, где прошли первые семь лет моей жизни, сердце затрепетало. Неожиданно вспомнилось, что бабушка называла меня «Соловушкой» и пекла тонкие до прозрачности, кружевные золотистые блины. Никогда и ни у кого таких вкусных не ел. Вспомнилось, как мы с дедом ходили рыбачить на озеро, как он мастерил для меня свистульки, коробочки и разных зверушек из дерева.

– Вот мой старый дом, – сказал я севшим голосом, и Вовчик удивленно на меня покосился.

Дом, конечно, выглядел заброшенным – а как иначе? Двор и сад заросли, дорожка к бане терялась в густой траве, дом словно присел, нахмурился немытыми окнами, глубоко надвинул на глаза чуть просевшую крышу. Но в целом еще бодрился: забор, поставленный дедом, не упал, дверь не перекосилась в проеме, а внутри было уютно, словно хозяева уехали, но скоро вернутся.

– Старье одно кругом, – сказала Инга, поджав губы, – пылища.

– Ты же девушка, приберись, если не нравится что-то, – огрызнулся я.

«Пылищи», кстати, особо и не было. Мы побродили по комнатам (которых было всего-то три плюс кухня и сени), решили, кто где будет спать, а потом отправились во двор искать место для шашлыка.

День прошел весело, даже Инга не слишком меня раздражала. Мы отправились к озеру. Оно и вправду было большим, чистым и прозрачным, как мне запомнилось. Никого, кроме нас, тут не было, мы накупались вдоволь в теплой, прогретой солнцем воде, а после валялись на траве, болтали.

– А там что? – спросил Марат, указывая на маленький островок в центре озера. На островке росли ели, среди них торчала каменная пирамида: несколько огромных валунов, прислонившихся друг к другу спинами.

– Это Волчий остров и есть, а на нем – Волчий камень, – ответил я. – Точно не помню, но место особое. Лечебное или… Не знаю. Но соваться туда нельзя.

– Кому нельзя? Кто мне запретит? – немедленно встряла Инга. – Колхозники местные?

– Лучше все-таки не стоит, местные считают это место священным, не нужно нарушать чужие обычаи, – раздался сбоку высокий девичий голос, и мы обернулись.

Перед нами стояла девушка, которая словно сошла с иллюстрации к сборнику русских народных сказок: большие голубые глаза, пшеничного цвета коса, длинный сарафан. Правда, в руке она держала ведро и удочку, а на запястье поблескивали смарт-часы.

Марат и Вовчик разинули рты. Инга ревниво фыркнула, а я в тот же миг вспомнил, кто эта девушка.

– Ты Настя, да? Дяди Петра дочь?

Она улыбнулась:

– Я тебя тоже сразу узнала. В гости, значит, приехал? Не забыл нас?

– Ребята, это Настя, мы в детстве дружили, постоянно играли вместе, – сказал я, а Вовчик пробормотал, что тоже с удовольствием поиграл бы с Настей.

Все быстро перезнакомились, мы позвали Настю присоединиться к нам, но она отказалась:

– Я на рыбалку ходила, нужно рыбу домой отнести. Почистить скорее, пока свежая.

– Тогда вечером к нам приходи, мы шашлыки будем жарить, – позвал я, боясь, что Настя откажется, отговорится. Она была, судя по всему, не такая бойкая и раскованная, как та же Инга.

Но Настя согласилась, и вечером, когда мы сняли с огня первую партию мяса, пришла. Принесла пирожки, домашний компот из вишни и яблок, пупырчатые тугие огурцы и зелень. Я обрадовался, что она пришла, не обманула. Настя понравилась мне: и красивая, и скромная, и что-то в ней было искреннее, живое, не напоказ, как у многих, когда улыбка фальшивая, шутки сквозь зубы.

Но посиделки наши не задались.

Во-первых, с погодой не повезло. В девятом часу небо потемнело, будто ночь уже надвигается, подул пронизывающий ветер. Мы еще минут двадцать хорохорились, делали вид, что порывы ветра, низко нависшие тучи нам не помеха, но, когда с неба упали первые капли, стало ясно: нужно идти в дом. Мы спешно собрались и побежали. Не успели войти – дождь хлынул, полил мощно, как в тропиках.

Но это ничего, расположились в большой комнате, накрыли на стол, музыку включили. Только вот было «во-вторых».

Обстановка, стоило нам очутиться в доме, накалилась. Инга принялась подкалывать Настю. Она ее сразу невзлюбила, и причина была проста. Настя намного красивее Инги, причем без тонны косметики, и вела себя спокойно, с достоинством, которое вызывает гораздо больше симпатии, чем суетливая жеманность и желание произвести впечатление.

– Ты постоянно тут живешь? – начала Инга.

– Да, – коротко ответила Настя.

– А чего так? Глушь, старики одни, небось. Тебе что, не хочется уехать в город, познакомиться с кем-то, парня себе найти?

– Инга, – предостерегающе сказал я.

– А что? – округлила глаза та. – Ты-то вот пялишься на нее, и в городе нашелся бы кто-то. Всяко лучше, чем рыбу в этой луже удить!

Настя слегка покраснела и негромко произнесла:

– Мне здесь нравится. Озеро наше – никакая не лужа, вы и сами видели. Тихо и красиво, природа потрясающая. Родители мои тут. И неправда, много здесь молодых, ты просто не видела.

– Допустим, – не сдавалась Инга, – а учеба? Так и останешься необразованной дурой деревенской?

– Инга, прекрати, я тебя прошу, – я повысил голос и посмотрел на Марата: мол, скажи ей, но друг сделал вид, что ничего не замечает.

– Такой красотке можно быть и дурой, – сказал Вовчик, и в этот момент я понял, что он выпил больше чем нужно.

Это было плохо. Пить Вовчику нельзя категорически. Стоит чуточку перебрать, как он становится агрессивным, задиристым, очень неприятным. Как говорится, пьяный Вовчик и трезвый – это два разных человека, которые не знакомы между собой.

– Ты чего несешь, олень? – сказал я, уже злясь. – Какая она тебе…

Настя, видимо, не желая становиться причиной нашей ссоры, обладая куда большей мудростью, чем мы все, перебила меня:

– Я учусь. Заочно, в университете. А если вам так сильно нужно знать, я не могу постоянно жить в городе. – Она в упор посмотрела на Ингу, и той пришлось отвести глаза. – По состоянию здоровья. Надеюсь, медицинскую карту не нужно предъявить?

Похоже, Инге и Вовчику стало стыдно, потому что они стушевались и свернули с темы. Разговор перешел на другое, следующие полчаса или около того мы болтали на отвлеченные темы, обстановка разрядилась.

Между тем дождь все еще лил, сделавшись тише лишь самую малость. Вдалеке ворчал гром, ночью будет гроза. Я был рад, что приехал, но мне вдруг захотелось, чтобы я был один, без друзей. Чтобы были просто я и Настя.

Она сказала, что ей пора.

– Посиди еще немного, – попросил Вовчик, допивая очередную бутылку пива.

Я хотел сказать, что ему уже хватит, но промолчал: разве я ему нянька?

– А что ты днем говорила про остров? – вспомнил Марат.

– Точно! Интересно, почему это место… – Инга пощелкала пальцами, вспоминая нужное слово, – сакральное?

Настя слегка нахмурилась, словно ей неприятно было говорить об этом.

– Рассказывать особо ничего. Считается, что с того места пошло поселение. В давние времена в долине поселились наши предки, плохо было то, что прежде не было в тех местах воды, и люди молились богам о роднике. И однажды стал бить источник такой силы, что вскоре долину затопило, образовалось большое озеро. Дома, огороды – все было затоплено, только малюсенький островок в центре озера остался.

– Попросили на свою шею, – хохотнул Марат, Инга тоже засмеялась.

– На островке собрались все жители деревни, но никто не роптал, потому что такова была воля богов. И боги, видя эту покорность, решили их наградить. «Живите тут, никуда не уходите – и будете счастливы, – сказали они, – мы одарим вас силой и выносливостью». Земли вокруг озера стали невероятно плодородными, дичи в лесу, рыбы в озере – немерено, люди построили дома лучше прежних и зажили богато. Никто не знал голода, печали и болезней, а остров и Волчий камень с той поры – место силы, где присутствуют древние боги.

– А откуда эти «волчьи» названия? – спросил я.

Настя посмотрела на меня, и мне на миг показалось, что голубые глаза ее отливают золотом.

– У древних богов головы зверей, – сказала она, будто это все объясняло.

– Нет, а что… – начал Вовчик, но Настя поднялась с места и сказала, что ей вправду нужно спешить. Уже поздно.

– Время детское, – протянула Инга, – боишься, мама с папой заругают?

– Темно, – сказала Настя, игнорируя издевательский вопрос. – Пора домой.

А потом события стали развиваться очень быстро. Настя попыталась пройти к двери, но Вовчик вскочил и преградил ей путь:

– Куда побежала? Мы так не договаривались!

– Пусти! Мне нужно уйти! – воскликнула Настя. В голосе ее слышалось отчаяние.

– Почему так торопишься? – с пьяной настойчивостью твердил Вовчик.

Я тоже подбежал к двери.

– Настя, я тебя провожу!

– Ой, наш Ромео! – захохотала Инга, и я понял, что ненавижу ее, больше никогда не буду с ней общаться. Пусть Марат проводит с ней время, я – пас.

– Не надо провожать! – Настю, кажется, разозлило мое предложение, и я опешил, отступил назад. – Зря я сюда пришла! Пообщаться захотелось… Думала, вы хорошие, а вы… вы… И не высовывайтесь на улицу до рассвета, а то хуже будет! – Взгляд ее остановился на моем лице. – Ты маленький был, не помнишь, но есть ночи, когда лучше дома оставаться.

– Это что еще за… – хором начали Марат и Инга, подходя к нам.

– Угрожаешь? – мгновенно налился глупым пьяным гневом Вовчик.

Настя рванулась к двери. Вовчик схватил ее за руку и развернул к себе. Она закричала. Я попытался его оттолкнуть, и он ударил меня.

Вовчик занимается боксом, удар у него что надо, но он никогда никого вне ринга не бил, я и не ожидал, что он может это сделать.

Однако ударил, а когда я попытался ответить, нанес еще один удар, гораздо сильнее. Перед глазами все расплылось; голоса, крики сделались далекими, доносились словно сквозь слой ваты.

«Сейчас вырублюсь», – зажглось в мозгу. И я вырубился.

Не знаю, сколько прошло времени. Я очнулся. Голова болела, меня тошнило, видел я плохо, сквозь туман. В комнате творился ад, иначе не скажешь. Окно было разбито, дверь снесена с петель. Возле стола лежал Марат – голова запрокинута, на груди огромная рана, лицо залито кровью. Никаких сомнений в том, что друг мертв, быть не могло. Рядом с ним, прямо на столе, как еще одно блюдо, лежала Инга. Весь стол был в ее крови.

Кроме нас в комнате находились три существа. Не знаю, как описать их, кем они были, но людьми не были точно, хотя стояли на двух ногах. Мощные тела, покрытые шерстью, руки длинные, ниже колен, головы вытянутые.

Волчьи.

Две твари стояли возле Вовчика, терзали, рвали его тело. Третья, как будто учуяв, что я пришел в себя, повернулась и посмотрела на меня.

Насти в комнате не было, но на полу валялись клочья ее одежды. На краткий миг я подумал, что твари растерзали ее, но потом…

Волчий остров. Волчий камень. Болезнь Насти, мешающая ей покинуть деревню. Желтый отблеск в ее глазах.

Она была одной из них – и сейчас смотрела на меня. Оборотни – вот они кто! Я протянул руку и схватился за серебряную цепочку, на которой висел серебряный крест. Не считал себя глубоко верующим, но крест носил, мама приучила.

Оборотня может убить серебряная пуля – так во всех ужастиках говорится. Я не думал о том, чтобы убить их, но, возможно, потому они и не прикоснулись ко мне, что у меня, единственного из всех, на теле серебро было?

Я стоял рядом с дверью. Та, кто днем была Настей, все смотрела мне в глаза. Может, вправду боялась серебра, а может, оценила, что я вступился за нее, но только она видела, как я пополз к двери и вывалился за порог, однако не стала меня останавливать.

Куда бежать? Я слышал доносящийся отовсюду вой – звериный, волчий. Мне казалось, я видел черные тени за забором. Бежать на улицу, стучаться в другие дома смысла нет: всюду оборотни. Машину эти существа раздавят, как ореховую скорлупу, да и завести я ее не смогу, ключа нет.

Выбрал единственно возможный вариант: преодолевая дурноту и головную боль, шатаясь (позже у меня диагностировали сотрясение мозга), добрался до бани, спрятался внутри, заперев за собой тяжелую дверь.

Дождь все еще лил, смывая следы и запахи, может, поэтому меня не учуяли. Всю ночь я просидел в бане, то и дело проваливаясь в странное состояние, похожее на обморок. Утром меня нашли. Я был без сознания. Дальше ты знаешь.

Мать знала. Минувший месяц стал кошмаром. Я лежал в больнице, мать постоянно была рядом. Приходили из полиции – вопросы задавали. Я врал, что ничего не помню, врачи подтверждали, что амнезия на фоне стресса возможна. Трое моих друзей погибли. Раны, обнаруженные на телах, оставлены каким-то животным, возможно, крупным волком. Следствие было уверено, что это несчастный случай. Меня не винили, я тоже был жертвой. Жители деревни не слыхали криков: дом на отшибе, гроза была в ту ночь.

Потом меня выписали, физически я поправился, но в остальном… Мать права, я не мог спать, есть, перед глазами постоянно стояли картины той страшной ночи.

– Люди, вызвавшие скорую, были рядом со мной, якобы сопереживая; говорили полиции и врачам, что на дом, видимо, напали дикие звери, а они не слыхали ничего, а то помогли бы. Они врали! Так очевидно врали! Это ведь они и были! И Настя… Я видел ее, она поглядела на меня и отвела глаза. Они ребят убили!

Мать погладила меня по плечу.

– Ты не веришь?

Она тихо усмехнулась:

– Верю. Твой отец запрещал мне в полнолуние выходить из дому, говорил, некоторые жители… Ты видел. Оборотни. Особое племя. Живут близ своего камня, он им силу дает, защищает, оберегает.

– И мой отец…

– Нет. Не все в Волчьем острове оборотни. Да и те, кто обращаются в полнолуние, в остальное время обычные люди. Живут уединенно, почти не выезжают в большой мир. В деревне они в безопасности и другим вреда не причинят, знают, как себя вести, где прятаться в полнолуние. Я как-то и забыла об этом, а если честно, не верила. Считала причудой мужа.

– Ты ничего не видела? За все годы?

Мать отрицательно покачала головой.

– Потому и думала, что это выдумки. И тебя отпустила. Мне в голову не пришло узнать, нет ли полнолуния, тебе рассказать. Кто в наши дни в такое верит? А оно, видишь, правдой оказалось. – Мама вздохнула. – Я понимаю, насмотрелся ты… Не скоро такое забудешь. Но помни две вещи: оборотни в деревне остались – никто тебя преследовать не будет. Не бойся этого. Да они и сами не рады, что так вышло, боятся, что правда вскроется, их будут преследовать, истребят. Друзья твои, прости, сами виноваты: зачем Настю не пускали? Она же просила, знала, что приходит время обратиться. Вот ее родные и пришли на выручку.

Мать еще долго говорила, успокаивала, уговаривала не думать о плохом, постараться забыть.

С той поры много лет минуло. Жуткое происшествие померкло, отошло в прошлое. Лишь иногда, когда полная луна заливает округу призрачным голубоватым светом, ко мне возвращаются мысли о деревне оборотней. Я вспоминаю о Насте, и мне начинает казаться, что мы с ней могли быть вместе. В такие минуты мне хочется бросить все и уехать, вернуться к ней…

Но я гоню эти мысли от себя, поутру вновь надолго забываю о Насте, деревне Волчий остров и ее обитателях.

Последний житель деревни

Кирилл и Савелий дружили с детских лет: в одном дворе жили, в школе десять лет за одной партой сидели и даже поступили в один вуз. Правда, Кирилл на втором курсе на другой факультет перевелся.

Впрочем, большого значения то, какой именно факультет за плечами, не имело, потому что ни тот ни другой по специальности не работали: Кирилл начал с ларька на рынке, а теперь владел тремя магазинами по продаже товаров для дома, Савелий занимал хорошую должность в городской администрации.

С годами дружба только крепла: выручали друг друга, помогали, чем могли, постоянно общались, а еще была традиция – ездить несколько раз в году на рыбалку с ночевкой на два-три дня. Да не куда-нибудь, куда попало. Было у друзей свое особое место на берегу Вороньего озера. Там и рыба водилась, и природа была такой красоты, что дух захватывало. Озеро чистейшее, лес нехоженый, на берегу трава мягче самого дорогого ковра.

Наверное, люди истоптали бы это место, загадили, только далековато оно было от человеческого жилья. Несколько часов нужно ехать от Быстрорецка, где жили друзья; постепенно поселки заканчивались, асфальтированная дорога сменялась проселком, затем – непроходимой для большинства автомобилей колеей. Друзей это не смущало: ездили они на мощном внедорожнике Савелия.

Близ Вороньего озера была лишь одна деревня, называлась предсказуемо: Вороновкой, и та хирела и умирала, как и многие российские деревни.

– Прямо сердце рвется, – говаривал поэтически настроенный Савелий. – Какие места, живи да радуйся, ан нет.

– Жили бы – места быстро перестали бы радовать, – философски замечал Кирилл.

Деревня притаилась среди густого леса, дорога стрелой пронзала ее, уводя к озеру. Когда-то это было большое поселение, но те времена давно прошли. Лет двадцать назад, когда Савелий и Кирилл открыли для себя Воронье озеро и стали туда ездить, деревня еще трепыхалась, держалась на плаву, хотя и с трудом.

Но с каждым годом, проезжая здесь, друзья замечали все больше заколоченных домов, зарастающих бурьяном дворов. Молодежь переселялась в города, в Вороновке доживали свой век старики и те, кому совсем некуда было ехать, кто не мог себе позволить искать счастье в дальних краях.

Деревня усыхала и съеживалась, врастала в землю, уходила в нее, дома чернели и умирали. Савелий и Кирилл вспоминали о деревне, только проезжая мимо нее, а после возвращались в город, окунались в привычный водоворот дел, и деревня умирала снова – теперь уже в их памяти.

Правда, однажды ночью Кириллу приснился кошмар, о котором он никогда никому не рассказывал. Ему снилось, что он очутился в Вороновке ночью, совсем один, без Савелия. Не было тут больше ни одного живого человека, но в то же время деревня была обитаема. Из каждого окна следили за ним жадные, голодные глаза, и Кирилл знал: если он остановится и посмотрит, встретится взглядом с этими существами, то никогда не выберется из проклятого места. Проснулся с криком, в холодном поту, и жена (тогда еще они не развелись) сказала, что он своими воплями напугал ее до смерти.

Пять лет назад друзья обнаружили в Вороновке всего шесть обитаемых домов, а в прошлом году в деревне остался один жилец – Петрович. Имени его Савелий и Кирилл не знали, он представлялся всем по отчеству, говорил: привык, что так его всегда величают.

Был Петрович лесником. Лес всю жизнь был его стихией, его истинным домом. В том, что именно он был последним жителем деревни, с уходом которого поселением окончательно завладеет лес, был грустный символизм.

Так сложилось, что Кирилл и Савелий приятельствовали со стариком. Лет десять назад познакомились случайно: обычно проезжали деревню без остановки, а тут колесо прокололи неподалеку от его дома. Вышли менять, Петрович тоже вышел, разговорились…

С той поры друзья всегда останавливались, заходили в гости, привозили продукты, подарки. Петрович говорил, что ему и другим жителям нужно, а не достать. В огороде ведь всего не вырастишь, машина с товарами из ближайшего поселка приезжала редко. Потому консервированные персики (очень их Петрович уважал), некоторые медикаменты, свечи, сборники кроссвордов, шампуни и мыло, чай в пакетиках и прочие мелочи были весьма кстати.

Друзья оставляли подарки и ехали на озеро, а к вечеру Петрович, сухой и крепкий, как старое дерево, приходил к ним на берег посидеть у костра, поговорить. Сидел пару часов, рассказывал свои бесконечные байки, а после уходил домой. Через лес идти не боялся, знал каждую кочку, каждый куст.

Байки, к слову, интересные, жутковатые и, по утверждению Петровича, правдивые. Например, говорил лесник, по лесам бродят души тех, кто когда-то нашел здесь свою смерть. Не могут упокоиться, нету у них могилы, креста, не отпели их, не нашли потому что, говорил Петрович. Вот они и гневаются, и ищут, кого бы за собой утащить на тот свет.

– Слыхали небось: идешь по лесу, а за спиной то ветка хрустнет, то шорох какой, то будто шаги чудятся? Они это, покойники! Оглянешься – все, считай, пропал. Заберет тебя мертвец!

– Так делать-то что? – спрашивал Кирилл. Он, в отличие от более прагматичного Савелия, немного, но верил старику.

– А ничего не делать! Не оглядываться, в глаза мертвяку не смотреть! Молитву читай, если знаешь, да беги шибче! А не знаешь молитву, так матерись! Отпугивает нечисть крепкое словцо.

И про леших рассказывал Петрович. Мол, если увидеть в лесу толстое, раскидистое дерево, особенно если с дуплом, то подходить к нему близко нельзя: хозяин леса такие любит. Глянет он на человека – тот и забудет, кто он, откуда, никогда из леса не выберется, заморочит его леший.

– Разве леший – это не старичок с бородой? – посмеивался Савелий.

– Леший разные обличья принимает, – наставительно замечал Петрович. – Хоть покойным родственником или другом твоим, хоть чудищем лесным прикинется.

Друзья слушали, и истории эти успокаивали, заставляли забыть о насущных проблемах, опостылевших заботах и делах. Во многом именно за посиделки у костра любили друзья поездки на рыбалку, и неотъемлемой частью этого постепенно стал старый лесник.

Нынешний год выдался особенно суетным, суматошным, непростым.

Кирилл после семи лет брака, который с самого начала был ошибкой, разводился с женой. Процесс был долгим, вытрепал все нервы. Детей у супругов не было, делили только имущество, и, хотя имелся брачный контракт, споры были яростные, до последней капли крови, как говорил сам Кирилл, зарекшийся когда-либо вступать в новый брак. У Савелия дочь сдавала экзамены, поступала в вуз, на работе кое-какие сложности возникли, решаемые, к счастью.

Словом, на рыбалку не выбирались месяцев девять – неслыханный перерыв. Собрались в конце августа, на исходе лета: дни пока стояли теплые, но ночами было уже прохладно.

Мимо деревни проезжали ближе к вечеру: не рассчитали время в пути.

– Скоро темнеть начнет, надо успеть палатку поставить, – озабоченно проговорил Савелий.

В свете гаснущего дня Вороновка выглядела жутковато. Лес все сильнее напирал на деревню: точно великан, ломающий кости, рушил стены, сносил крыши и заборы. Листва разрасталась, человеческие постройки не выдерживали напора, и Кириллу думалось, до чего Петровичу, должно быть, тоскливо одному. Вспомнилось, как он в прошлый раз, когда они приезжали, сказал:

– Помирать мне скоро. – Друзья попытались успокоить его, перевести все в шутку, дескать, молодой ты еще, мальчишка совсем, но Петрович был непреклонен: – Чую, ходит за мной костлявая. Ищет. Как помру, похороните меня по-человечески. Мы же, кто в деревне остались, одинокие, нету у нас родни. Хоронили друг друга по очереди, как могли, батюшку из поселка соседнего приглашали. Теперь один я остался. Думаю, меня-то кто проводит? Нет ведь уже никого, и машина продуктовая перестала приезжать. Забыли обо мне, верно. Думают, не осталось в Вороновке живых. Только вы и помните, что я есть на белом свете. Обещайте не бросить гнить.

Тяжело было это слышать. Скомкали неприятный разговор, пообещали, чтобы как-то свернуть с темы. Забылась та беседа давно, а теперь вспомнилась.

Вот и дом старика. Окошки полыхали в лучах закатного солнца. Возле крыльца – дедовы резиновые галоши. Плетеная корзина на скамейке стоит, возле нее – топорик небольшой.

Кирилл остановил машину, посигналил. Они всегда так делали, и если старик не в лесу был, а дома, то выходил. Если не было его, они оставляли на столике возле крыльца подарки, а он, вернувшись и понимая, что они приехали, шел к ним на озеро, знал, где искать.

На этот раз никто не вышел.

– Бродит где-то, старый, – улыбнулся Савелий. – Ловит последние летние денечки.

Они выгрузили привезенные для Петровича гостинцы. Кирилл постучал в дверь на всякий случай (вдруг дед заснул), но ответа не получил.

– Ладно, поехали, придет к нам, как поймет, что мы тут, – сказал Савелий, садясь за руль, и вскоре друзья уже катили к озеру.

Все вроде, как обычно, но на душе у Кирилла было неспокойно.

– Может, надо было зайти в дом, – сказал он. – Проверить.

– Знаешь же, не любит он этого, сам говорил. Не волнуйся, явится к костерку. А если вдруг нет, сами заглянем к нему перед отъездом.

– Помнишь, он в прошлый раз про похороны говорил? – спросил Кирилл. – Я вспомнил, из головы не идет. Дом какой-то… Тихий, что ли. Нежилые дома, где люди больше не живут, по-другому выглядят. И дом Петровича…

– Ты прямо раскис, Кирюха, – перебил Савелий. – Что тебе в голову лезет? Дом как дом. И Петрович скоро явится, вот увидишь.

Но старый лесник не пришел.

Друзья разложили костер, поставили палатку, даже удочки закинули – вечерний клев. Было десять вечера, совсем стемнело, стало ясно, что Петровича ждать не стоит. Друзья ужинали, пили пиво, говорили, но чувствовалось некое напряжение, беспокойство и пустота. Не хватало чего-то.

Вернее, кого-то.

– Не пришел Петрович, – сказал Кирилл. Оба думали об этом, но до той минуты не касались темы.

– Пес его знает, может, обиделся на что? Или захворал?

– Я чувствовал, проверить надо было, – досадливо произнес Кирилл.

– Чувствовал… Чувствительный ты наш, – беззлобно отозвался Савелий. По голосу можно было безошибочно понять, что и он встревожен, озадачен.

– Давай спать, – предложил Кирилл, – а утром слетаем туда и обратно, посмотрим, как он там. Палатку, вещи оставим – никто не возьмет.

Ночь была – хоть картину пиши. Лунища – огромная, яркая, самую чуточку до полного шара не дотянувшая – смотрит с ясного неба. Звезды бисером рассыпаны, в городе никогда столько не увидишь. Лес притих, ветра совсем не было, и озерная поверхность гладкая, ровная, будто стеклянная.

Савелий сидел у костра, а Кирилл отошел от палатки нужду справить. Сделал свои дела, пошел обратно, но выйти из леса на поляну не успел. Услышал, что справа от него ветка хрустнула, будто на нее кто-то наступил.

В глубокой тишине треск прозвучал громко и четко. На ум пришли слова Петровича о неупокоенных бродячих мертвецах, на которых не следует смотреть, но подумалось об этом поздно: Кирилл от неожиданности уже успел обернуться.

Обернулся – и увидел его.

Петрович стоял в паре метров, возле большого толстого дерева. Кирилл хорошо его видел, луна, небесный фонарь, позволяла рассмотреть. Никаких сомнений: Петрович, точно. Брюки в сапоги заправлены, куртка-дождевик – он всегда в таком наряде в лес ходит. Борода лопатой, а волосы растрепанные, будто он сквозь ветки продирался. Руки пустые, палки и корзины нет, странно.

– Петрович! – обрадовался Кирилл, но радость была внешняя, показная, ненатуральная. Что-то в облике старика настораживало, тревожило, мешало пойти навстречу. – Ты чего там стоишь, в лесу? Иди к озеру, к костру, на поляну!

– Тяжко мне, – проскрипел Петрович, голос был хриплый, натужный.

– Мы тебе привезли кое-чего, на крыльце оставили, ты видел?

Петрович покачнулся, словно хотел шагнуть и не мог.

– Кирюха, ты чего там? Сам с собой разговариваешь? – крикнул Савелий.

– Петрович пришел! – отозвался Кирилл.

Это прозвучало испуганно, как крик о помощи. Савелий встал и пошел к другу.

– Тяжко, ой, тяжко, – снова проскрипел Петрович и, словно через силу, все-таки сделал шаг вперед.

Кирилл сам не мог объяснить себе, что именно настолько его пугало, но он инстинктивно отшатнулся, попятился. Хотелось бежать к костру, к теплому свету и огню; а когда подошедший сзади Савелий вздумал приблизиться к старику, он схватил друга за руку: нет.

– Ты чего там затаился, Петрович? Иди сюда, – сказал Савелий, тоже почувствовав неладное.

– Лучше вы ко мне, – был ответ. – Идите, идите сюда. Ждал я вас, ждал…

Глухой, неестественный, деревянный голос не был похож на мягкий говорок Петровича. Складывалось ощущение, что говорить человеку трудно, горло сдавило.

Друзья, не поворачиваясь спиной к ночному гостю, не сговариваясь, отошли к костру. Теперь они стояли в круге света, а Петрович, хотя и подошел ближе, но так и остался на границе света и тьмы, не решаясь приблизиться.

– Идите ко мне, – повторил он. – Обещали прийти!

Кирилл нагнулся, схватил фонарь, лежащий на раскладном столике, и направил луч на Петровича. Тот немедленно вскинул руки, заслоняя лицо, заворчал, как дворовый пес, точно свет причинял ему боль, отступил за ближайшее дерево.

Но, прежде чем он скрылся, друзья успели заметить бледное лицо – лицо Петровича. И все же это был не он, не тот человек, которого они знали, к которому успели по-своему привязаться. Ночной гость теперь стоял за деревом, одна рука царапала ствол, и в этом движении, в слишком длинных ногтях было что-то звериное, нечеловеческое.

– Погаси! Убери! – раздалось из мрака, и Кирилл покрылся холодным потом при мысли о том, что с ним было бы, подойди он к старику в темноте.

Он опустил фонарь. Тот, кто прежде был Петровичем, показался из-за дерева.

– Погасите костер! Жарко мне. Погасите, и я подойду. Или вы ко мне идите, не обижу, – скрипел он. – А ведь обещали, обещали!

– Что за черт, – прошептал Савелий.

Кириллу нечего было ответить, да и не требовалось отвечать.

Веришь ты в мистику, темные силы, потусторонний мир или нет, но лишь безумец сейчас рискнул бы подойти к тому существу, что пряталось в темноте, не решаясь выйти к огню и свету. Можно сколько угодно считать себя скептиком и материалистом, но когда ты на краю земли, в лесу, близ заброшенной деревни, в сотне километров от ближайшего поселка, а из чащи на тебя смотрит невесть откуда взявшееся чудовище, инстинкт будет вопить: «Стой где стоишь, будь на свету, дождись утра, бодрствуй, не смей спать!»

Так друзья и поступили.

Хорошо, что дров запасли достаточно, не нужно было идти за ними в лес. Просидели всю ночь возле костра, подкидывая ветки, не давая огню погаснуть. Спать не хотелось, какой уж сон. Жуткое существо, прикидывавшееся Петровичем, до рассвета бродило у края леса, не выходя на поляну, время от времени призывая Кирилла и Савелия, уговаривая погасить пламя.

С первыми лучами солнца порождение тьмы сгинуло без следа. Друзья, дождавшись, когда окончательно рассветет, собрали палатку, погрузились в машину и поехали прочь, точно зная, что это была последняя их ночевка у озера.

Показалась Вороновка.

– Помнишь, он все про обещание говорил? – задумчиво спросил Кирилл.

– И что?

– Мы вправду обещали не бросить, похоронить. Но не было нас давно, и он мог…

Кирилл умолк. При свете дня все казалось несусветной дикостью. Может, Петрович спятил в одиночестве, а они испугались больного человека! Не может же покойник по лесу разгуливать?! А ночью казалось: может, еще как.

– Надо заехать, – решительно проговорил Кирилл, – зайти к нему, посмотреть, что там. Вчера еще следовало бы.

Савелий не спорил, заглушил мотор перед домом старика.

Привезенные из города гостинцы так и лежали на столе пестрой кучкой. Друзья толкнули дверь, и она поддалась. В сенях был странный запах, сладковатый, но сухой, так пахнут давно увядшие цветы.

Петрович лежал на полу посреди комнаты, которую именовал «залой». Смерть застала его, когда он, должно быть, собирался отправиться в лес. И сапоги на нем были, и куртка-дождевик, которую Кирилл и Савелий ночью видели. Умер, по всей видимости, очень давно; перед потрясенными друзьями было высохшее тело: скелет, скалящийся череп с остатками волос.

– Он хотел, чтобы не оставляли его гнить брошенным, забытым, – сдавленно проговорил Кирилл.

– Мы не знали, не могли знать, что Петрович…

Друзья посмотрели друг на друга.

– Нужно похоронить его, – сказал Савелий.

– По всем правилам, – подхватил Кирилл, – отпеть и все такое, чтобы… – Он тяжело сглотнул и договорил: – Чтобы он не бродил по лесу. Чтобы лежал мирно, и душа упокоилась.

… Кому другому, может, и не удалось бы. Сложно вызвать священника, привезти гроб, крест и все необходимое в деревню, которой уже и на карте нет. Но деньги решают и не такие проблемы.

Кирилл и Савелий устроили Петровичу хорошие похороны, упокоился он на местном кладбище, возле жены, которая умерла давным-давно, и дочери, скончашейся в младенчестве. Других деток, как Петрович говорил, бог не дал. Нашли в ящике документы его, чтобы на кресте написать имя, фамилию, даты (вторую приблизительно, конечно, только год). И отпевание было, чтобы душе легче в иные пределы уйти, и даже поминки. Дом Петровича заколотили, на дверь замок повесили: нет, мол, хозяев. Ушли.

Так последний житель окончательно покинул Вороновку, и деревня умерла теперь уж совсем, полностью.

Кирилл с Савелием думали как-нибудь приехать в эти края. Ненадолго, просто озером полюбоваться, могилу старика Петровича навестить, но так и не собрались никогда…

Кошмар в наследство

Зося умерла внезапно, очень молодой. Тридцать только-только исполнилось.

«Какое несчастье! – шептались люди на похоронах. – Жалко бедняжку. Мужа недавно похоронила, а следом за ним и сама ушла!»

Возле гроба в обнимку рыдали старшая сестра покойной Марина, племянница Даша и лучшая подруга Ируся. Никто из них не ожидал, что Зося не доживет до лета.

Марина была на двенадцать лет старше Зоси, заменила сестренке родителей после ранней трагической смерти матери и отца. И теперь Марине казалось, что злой рок преследовал Зосю: родителей потеряла в детстве, замуж вышла по большой любви, но прожили с мужем всего ничего – он умер, а теперь и…

– В отпуск хотела, на море, – тряслась от слез Ируся, – а оно вон как вышло.

Даша тоже не могла уместить в голове смерть тети. Собственно, тетей она ее и не называла, только Зосей. Пока была суета с похоронами – место на кладбище, гроб, отпевание в церкви и прочие скорбные дела, – она не успела толком осознать, что произошло.

А произошло страшное, и теперь это страшное навалилось, придавило.

Спустя примерно три месяца Даша переехала в Зосину «однушку». Квартира досталась по наследству Марине, и было решено, что там поселится Даша. Она только-только окончила институт и устроилась на работу, офис был поблизости. У Марины начала складываться после многолетнего перерыва личная жизнь, поэтому всем было хорошо, что у Даши появилась возможность жить отдельно от матери.

Всем, кроме бедной, безвременно ушедшей Зоси.

Даше было грустно, мысли об этом не шли из головы, пока она расставляла вещи в квартире покойной тети, делала уборку – словом, обживалась. Но ведь жизнь есть жизнь: одним приходит пора уходить, а другим нужно оставаться и жить дальше.

Зося не так давно сделала в квартире ремонт, потому никаких вложений не требовалось. Часть вещей Даша с матерью раздали, кое-что (вроде старых колготок и резинок для волос) девушка сложила в пакеты и понесла на помойку. Спускаясь по лестнице, увидела то ли входящую, то ли выходящую из квартиры Ирусю: они с Зосей были не только лучшими подругами, но и коллегами по работе, и соседками.

– Привет, как ты на новом месте? – круглые, чуть навыкате глаза Ируси стали наполняться слезами, и Даша почувствовала себя чуть ли не убийцей. Тюки, которые она несла, стали казаться больше и тяжелее, захотелось, чтобы их вовсе не было. Сейчас Ируся спросит, что в пакетах, а когда узнает…

Но Ируся не спросила. Тихой мышкой прошмыгнула к себе, наспех попрощавшись. Даша представила, как она, заперев дверь, примется плакать и горевать, и на душе стало еще гаже. Даша знала, что Ируся была одинокая, замкнутая, замуж так и не вышла. По словам матери, в последнее время ударилась в религию: книги читала, свечи жгла, носила скромный платок и длинные платья.

Впрочем, скоро Даше стало не до страданий Ируси.

Все началось на третий день после переезда, и, оглядываясь назад, Даша понимала, что точкой отсчета стала чашка. Даша налила себе чаю и пошла в ванную, а когда вернулась, обнаружила пустую чашку в раковине. Мелочь вроде – чашка, какая от нее опасность? Это ведь не маньяк с ножом.

Случившееся можно легко списать на случайность, на забывчивость. Если рассказать кому-то, то собеседник скажет, что Даша хотела налить себе чаю, даже думала, что налила, но на самом деле переключилась на другое и попросту забыла. Забытый утюг – происшествие того же порядка.

Только Даша знала, что ничего не забыла. И чай в чашке был, и стояла она на столе, а потом опустела и переместилась в мойку. Словно кто-то попил чаю и поставил чашку в раковину, чтобы помыть.

Даша легла спать, но перед этим, чтобы успокоиться немного, решила почитать. Погасила свет, устроилась на диване и погрузилась в любовный роман. Внезапно в кухне что-то грохнуло. Даша подскочила на месте, едва не выронив электронную книгу. Включила свет, прислушалась.

Кошка уронила что-то?

Какая кошка! У Зоси когда-то жил кот Малыш, его принес еще Зосин муж, подобрал бездомыша на улице. Но Малыш пропал за месяц до смерти Зоси. Сбежал из дому; с балкона, наверное, выпал. Так и не нашелся.

Тогда что за шум?

Даша встала с дивана, вышла в маленькую прихожую, толкнула кухонную дверь.

«Закрывала я ее или нет?»

Вряд ли. Наверняка оставила открытой. Но сейчас дверь была закрыта, а за стеклом…

«Там кто-то стоит!»

Даша замерла на месте.

«Не глупи, – произнес спокойный, рассудительный голос внутри нее, похожий на мамин, – это всего лишь холодильник».

Девушка открыла дверь. В кухне никого не было, но окно оказалось приоткрыто, а на полу валялся подсвечник, который раньше стоял на подоконнике. Вот все и выяснилось! Окно приоткрылось от сквозняка, подсвечник упал, вдобавок и дверь в кухню закрылась.

Никаких тайн.

Ага, кроме того, что ночь безветренная, окно было закрыто на защелку и… И холодильник стоит так, что со стороны двери его никак не могло быть видно.

«Значит, в кухне кто-то был?»

Даше захотелось выбежать из квартиры и пешком, в тапочках и пижаме, помчаться на другой конец города, к маме.

Вместо этого она вернулась в кровать и постаралась успокоиться.

Мы же взрослые люди, так? Привидений и прочей нечисти не существует, это выдумки. Рациональное объяснение есть всегда, только оно не сразу находится, а страху не следует поддаваться.

Странно, но Даше удалось довольно быстро заснуть. Сны, правда, мучили неприятные: как будто ее тошнило, и она поняла, что в горле застряли черные волосы, целый ком, она вытаскивала их, тащила и тащила, но волосы были длинные, прочные, как веревки. Даша задыхалась, кашляла, в результате проснулась измученная, с красными глазами и бледным помятым лицом.

На работе никак не могла сосредоточиться, сделала несколько опечаток в тексте отчета, хорошо еще, что сама заметила, а не начальник носом ткнул. Она же пока на испытательном сроке!

Вечер выдался спокойным, хотя Даша ловила себя на мысли, что чего-то ждет. Но это что-то не наступило, и она легла спать, пообещав себе выспаться. Выпила на ночь молока с медом, настойку пустырника приняла, чтобы уж наверняка.

Но народные средства не помогли. Среди ночи Даша проснулась, вынырнув из очередного кошмара: кто-то душил ее, навалившись всем телом, в рот забивались перья, пахло гнилью и сырой землей.

Открыв глаза в темноте, Даша никак не могла сообразить, где она, почему не в своей комнате. Только потом вспомнила, что теперь живет у Зоси.

Кто-то вздохнул. Полный отчаяния вздох раздался слева, и Даша повернула голову в ту сторону, еще не успев испугаться. Там были окно и балкон, плотные шторы свисали до самого пола. Как только Дашин взгляд остановился на них, тяжелая штора колыхнулась, пошла волнами, будто кто-то стоял за ней и перебирал руками, собираясь выйти.

Даша сдавленно вскрикнула и щелкнула кнопкой ночника.

Обыденная картина: шкаф, кресла, журнальный столик, полки, комод. На комоде – фотографии в рамках, всякие безделушки, Зосины и Дашины, кукла. Не старинная, а обычная, но в нарядном кружевном белом платье, похожем на свадебное. Кукла, видимо, красовалась на капоте машины из свадебного кортежа Зоси и ее мужа.

Штора висела неподвижно. Даша начала успокаиваться: спросонок почудилось, видимо. А потом кто-то засмеялся. Горловой такой, булькающий издевательский смех.

Дашу вымело из кровати, она прижалась к стене, озираясь по сторонам.

«Что такое? Кто смеялся? А вздыхал кто?»

Она долго стояла, но больше никаких зловещих звуков не услышала. Ноги затекли, захотелось в туалет. Даша отлепилась от стены, сделала осторожный шаг, потом еще. Вернувшись из ванной, легла в кровать и до утра ворочалась, не в силах заставить себя закрыть глаза.

– Привет, Дашенька, – прошелестела Ируся, которую Даша встретила, уже возвращаясь в тот день с работы. – Как ты? Привыкаешь потихоньку?

– Послушайте, – отрывисто сказала Даша, сама от себя этого не ожидая, – а вы же в церковь ходите, да? Где тут ближайшая?

Ируся внимательно посмотрела на Дашу и спросила:

– А ты крещеная?

– Нет.

Ируся вздохнула.

– Вот и Зосенька нет. А я говорила ей, звала. Особенно, когда… – Ируся не договорила и подняла руку, указывая влево: – Церковь в той стороне, пройдешь два перекрестка и увидишь. Только сначала покреститься бы надо.

– А то не поможет? – вырвалось у Даши.

– От чего поможет? – удивилась Ируся. – Просто ты идешь в дом божий, помощи ищешь, а сама даже сказать «здравствуйте» не хочешь. Я это так вижу. Невежливо получается, неправильно.

«Сейчас уговаривать начнет, лекции религиозные читать», – досадливо подумала Даша, уже жалея, что спросила.

– Я пойду, мне домой надо, – торопливо проговорила она, поблагодарила Ирусю и пошла к себе.

Заперев дверь, подумала, что она в ловушке и сама же заботливой рукой повернула ключ… «Все, хватит, это просто смешно. Двадцать первый век!»

Даша включила телевизор, чтобы наполнить квартиру звуками человеческих голосов. Приготовила ужин, подпевая известному певцу. Пока ела, смотрела ток-шоу, ей пришли на ум слова Ируси: «А я говорила ей, звала. Особенно, когда…»

«Когда» – это, наверное, после смерти Зосиного мужа, она очень его любила и, потеряв, убивалась. Или когда сама Зося заболела. Чем, кстати?

Зося умерла в мае, а примерно в марте то и дело звонила старшей сестре, жаловалась на здоровье. Даша тогда вся была в учебе: последний курс, диплом, экзамены, нервы, бессонные ночи. Они с мамой, конечно, говорили про Зосю, но, если честно, Даша не могла до конца проникнуться. Мама была больше погружена в тему. Даша толком не поняла, что за диагноз у тети. Умерла она от сердечного приступа, но что ее беспокоило?

– Дочка, с тобой все в порядке? – спросила мать, когда Даша позвонила ей и задала этот вопрос.

– Все хорошо, – отрывисто проговорила Даша. – Ну так и…

Мать вздохнула:

– Мне кажется, Зосенька от смерти Миши так и не отошла. Переживала очень, плакала, вот и мутилось в голове.

– В каком смысле?

– В каком, в каком… Нервное расстройство, панические атаки. Она таблетки принимала. Но плохо помогало. Не спала почти, боялась чего-то. То голоса ей чудились по ночам, то звуки. Иногда позвонит и начнет такое рассказывать! Хоть стой, хоть падай.

– Например? – холодеющими губами выговорила Даша.

– Ой, не помню всего-то. Будто бродит кто-то по квартире по ночам. Предметы передвигает. Занавески дергает, и они колышутся. Стоит и смотрит на нее, дышит в лицо, едва она ночью глаза закроет. Даш, зачем тебе это? Болела она, говорю же, вот сердце в итоге и не выдержало!

Даша кое-как попрощалась с матерью. Руки похолодели, в груди сжалось, не давая вздохнуть. Похоже, Зосю мучили кошмары, чем дальше, тем больше. И теперь она умерла, но кошмары никуда не делись из ее жилища.

Принялись за Дашу.

Стрелки часов подобрались к десяти. Надо бы принять душ да ложиться спать, как все нормальные люди. Нормальные люди в нормальных квартирах.

Только это не ее случай. Даша посмотрела на фотографию тетки. Зося улыбалась, но улыбка казалась затравленной, вымученной.

Нужно срочно смыть с себя этот день.

Пока принимала душ, стало чуть легче: горячие струи барабанили по коже, потоки воды уносили прочь дурные мысли и предчувствия. Даша вытирала волосы полотенцем и думала о том, что нужно освятить квартиру. Она читала или в передаче какой-то видела: надо зажечь церковную свечу, походить по квартире. Где свеча станет чадить, там постоять подольше, пока трещать не перестанет, не начнет гореть хорошо. Еще и святой водой по углам побрызгать можно. Продадут же Даше свечи и воду? Не станут допытываться, крещеная она или нет?

За дверью послышались шаги.

Короткий быстрый топоток, словно ребенок пробежал. Полотенце выпало из Дашиных рук.

– Кто там? – пискнула она.

Никто не отозвался.

Когда Даша нашла в себе силы выйти, в квартире было пусто и тихо, как и должно быть. Ни в кухне, ни в прихожей ничего необычного. В комнате тоже, если не считать того, что кукла свалилась с комода. Даша подошла, подняла ее, посадила на место. Ручки и ножки куклы были твердые, пластмассовые, а тело мягкое, набивное. Длинные каштановые волосы вились крупными кольцами, с красивого личика смотрели карие глаза. Белое платье выглядело несвежим на вид, и Даша мельком подумала, что не мешало бы снять его и постирать.

Что-то ударило в окно.

Даша вскрикнула и, оставив куклу в покое, посмотрела в ту сторону. Пятый этаж, что могло ударить в стекло? Птица? Девушка подошла ближе, раздвинула занавески. За окном – засыпающий город: дворы, дома, машины. Высоко в небе – тусклые трепещущие огоньки звезд. Ничего необычного.

Краем глаза Даша заметила движение. На балконе кто-то стоял. Она видела силуэт, но боялась повернуться и взглянуть в упор. В желудке лежал холодный ком, внутри все дрожало.

Даше показалось, сердце сейчас перестанет биться.

Если Зося чувствовала и видела все это, как она умудрилась продержаться так долго?

Даша отошла от окна, поправила шторы, чтобы между ними не осталось зазора, стараясь не думать о том, кто стоит сейчас на балконе. Когда по стеклу постучали с издевательской вежливостью, Даша стиснула челюсти и отошла подальше.

Девушка разложила диван, постелила постель, хотя уснуть даже не надеялась. Был порыв переночевать у матери, но она его подавила. Незачем ее пугать. Явного вреда все эти явления не причиняют. Просто на психику давят. Завтра суббота, Даша решила пойти в церковь, купить свечи и святую воду. Может, все и прекратится. Барабашка, домовой, наверное, шалит.

Некоторое время в квартире было тихо. Даша сидела на диване, сжавшись в комочек, подтянув ноги к груди, как Аленушка с известной картины Васнецова.

Свет оставила зажженным, это успокаивало. Плохое, потустороннее любит темноту, так ведь? Сама не заметив, Даша заснула. Проснулась среди ночи, словно кто-то прошептал ей на ухо, что пора вставать.

Верхний свет потух. Лампочка перегорела? Света ночника не хватало, чтобы развеять тьму, и по комнате ползли тени. Они казались живыми и двигались под потолком, как щупальца осьминога.

«Это деревья, ветки за окном!»

Ага, на высоте пятого этажа.

Значит, еще какой-то эффект скудного освещения!

Но Даша устала находить удобные, рациональные объяснения. Она оглядывала комнату, ожидая нападения в любой момент, не понимая, что может на нее напасть. Часы показывали четвертый час. Скоро начнет светать. Продержаться бы.

Даша подумала, нужно пойти на кухню, сделать что-то простое и понятное: вскипятить воду в чайнике или сварить себе кофе, съесть печенье, достать молоко из холодильника…

Взгляд ее упал на куклу.

Она по-прежнему сидела на комоде, но Даше показалось, что в ее позе что-то изменилось. Да, точно: раньше кукла смотрела в другую сторону, а теперь уставилась прямо на Дашу. В стеклянных глазах девушке почудилось затаенное злорадство, глаза куклы были пустыми – и вместе с тем живыми. Даша могла поклясться, что кукла именно смотрит. Смотрит и видит ее.

Но хуже всего было даже не то, что в кукле затеплилась отвратительная жизнь, а в ее тени. Тень на стене за спиной куклы была огромной, ее мог отбрасывать мужчина двухметрового роста, но никак не маленькая игрушка.

Даша поняла, что данному факту при всем желании объяснения найти не сумеет. Вскочила с дивана, думая, что если еще минуту пробудет тут, то сойдет с ума или умрет от разрыва сердца, как Зося. Даша выбежала в прихожую, рванула с вешалки ветровку, обулась и вылетела из квартиры.

Остаток ночи до рассвета она провела на лавочке, во дворе. Когда солнце взошло, поднялась, разминая затекшие ноги, медленно побрела к подъезду.

Свечи ей в церковной лавке продали, святую воду тоже. Никто не спросил о ее отношениях с богом, были бы деньги. Даша обошла квартиру, стараясь не пропустить ни одного уголка, окропляя стены святой водой. А вот со свечой не выходило, невзирая на все усилия. Зажечь не удавалось, свеча гасла, словно кто-то задувал ее.

Свечек Даша купила с запасом, хотела, чтобы они горели ночами. Может, бракованная попалась. Она принесла из прихожей остальные, разложила на комоде, хотела взять следующую, когда ей пришла в голову одна мысль.

Кукла.

Ее огромная тень. Живой злорадный взгляд (при свете дня он снова погас). Топоток за дверью ванной: тогда Даше подумалось, что это детские шаги, но сейчас она поняла, что так постукивать могли кукольные башмачки.

Руки тряслись, когда Даша взялась за куклу. Тельце ее казалось омерзительным на ощупь. Под пальцами что-то перекатывалось, в мягком было жесткое: в живот куклы что-то зашили!

Даша попыталась снять с куклы платье, но оно оказалось пришито накрепко. Девушка открыла один из ящиков комода, достала ножницы, принялась распарывать швы. После недолгих мучений сорвала с куклы кружевные тряпки и обнаружила, что была права: через кукольный живот тянулся шов, похожий на уродливый шрам.

Не колеблясь, Даша принялась кромсать игрушку, вспарывая шов, обнажая внутренности. Нитки разошлись, и взору потрясенной Даши предстало то, что хранила кукла.

Мать, которой Даша позвонила сразу же, обнаружив находку, примчалась через сорок минут: суббота, пробок не было, такси домчало быстро.

Даша, захлебываясь словами, чуть ли не рыдая, рассказала маме про свои мытарства, про то, почему решила разрезать куклу.

– Господи, вот ужас! – прошептала Марина. – Ты же руками не трогала?

– Нет. Как увидела, сразу тебе позвонила.

Внутри куклы была земля, грязно-серые тряпки, комки волос, черные птичьи перья, зубы.

– Это подклад, я уверена, – сказала Марина, голос ее дрожал. – Порчу на смерть в куклу зашили. Земля с кладбища, волосы и кусочки савана, еще что-то, уж не знаю…

– Меня сейчас вырвет.

Марина обняла дочь:

– Твоя прабабушка, моя бабуля, рассказывала, как ее подруге в юности в подушку подобное зашили. Болеть она стала, чуть не умерла. Таяла на глазах.

– Что же нам делать?

– Бабуля говорила, подруга в руки ту пакость не брала, ей посоветовали смахнуть все веником в мешок или сумку, вынести во двор, подальше, и сжечь. И мы с тобой сожжем. Вместе с куклой. Сейчас же.

Сказано – сделано. Много времени процедура не отняла. Сожгли ведьмовскую поделку в лесочке. Никто не увидел, только собачник один со своим Шариком на поводке прошел мимо, но и тот не остановился.

От куклы и подклада ничего не осталось, дольше всего горело кукольное личико, однако покорилось огню и оно.

Пока несли да жгли, почти все время молчали, внутреннее напряжение не давало вымолвить ни слова. А когда закончили, обеих немного отпустило, и Даша задала очевидный вопрос:

– Откуда это взялось у Зоси? Куклу ей на свадьбу подарили, на машину посадить?

Мать покачала головой:

– Не было у нее на машине никакой куклы. Эта дрянь позже появилась. – Она медленно повернула голову и посмотрела на Дашу. – Как же я раньше эту тихоню не раскусила! И Зося… Бедная моя.

– Ты о чем? – спросила Даша, уже зная ответ.

Ируся. Милая, скромная, набожная Ируся. Мама говорила, она книги читала да свечи жгла. Ясно теперь, что это были за книги, что за свечи! А религиозность, интересно, только для отвода глаз была? Или она творила такие вещи, а параллельно себя верующей считала?

Марина кивнула, поймав взгляд дочери.

– Ируся куклу подарила Зосе на день рождения. Сказала, что увлеклась изготовлением кукол, сама сшила ее, купила все необходимое в специальном магазине для рукоделия. Зосе кукла уж больно понравилась. Мы и не подумали, не связали… – Мать судорожно вздохнула. – У Зоси день рождения в ноябре, а уже в декабре Миша умер. Немного прошло времени – Зося стала жаловаться. А я-то дура! Если бы с тобой что случилось…

– Мама, перестань, ты же не знала. Кто о таком думает.

Марина опустила голову.

– Не пойму, зачем Ирусе лучшую подругу и ее мужа со свету сживать?

Мать усмехнулась, лицо ее стало жестким:

– Бабская зависть – самая черная вещь на свете. С Мишей, Зосиным мужем, Ируся первая познакомилась. Он в компанию, где она работала, устроился, в соседний отдел. Ируся влюбилась, на свидание один раз сходила. Но у Миши к ней сердце не лежало, так и не вышло ничего. А потом он Зосю увидел. Там любовь была самая настоящая. И никакой подлости! Даже то малое, что было между Мишей и Ирусей, к тому времени закончилось, они просто работали вместе. Ируся твердила, как рада за подругу, счастлива, что через нее они познакомились, что это судьба. Пела и пела им в уши. Они и праздники вместе отмечали, таскали с собой везде эту змею, знакомить с Мишиными друзьями пытались. А она затаила злобу. Обоих убила и тебя могла. Видать, не успокоилась. Ненависть ей жить не давала.

Даша вспомнила беззащитную на вид Ирусю с кроткой улыбкой, негромким голоском и тонкими руками. Убийцу, которая не понесет наказания, потому что нет никаких доказательств ее вины.

Марина, словно подслушав мысли дочери, сказала:

– Не нам ее судить, но она за все ответит. За страшное дело и расплата будет страшная.

Мать и дочь вернулись в квартиру, проветрили ее, открыв настежь окна и балконную дверь, потом зажгли церковные свечи. Теперь поджечь фитиль удалось без труда, а огоньки горели ярко и ровно.

Квартиру решили продать.

Лесной народ

Неприятности начались почти сразу после переезда. Макар реализовал давнюю мечту: заработать достаточное количество денег, чтобы вовсе о них не думать, построить дом в уединенном месте, неподалеку от водоема и жить припеваючи.

Верно сказано: мечтайте осторожно, мечты имеют свойство сбываться. Мечта Макара сбылась, а вот насчет «жить припеваючи»… С этим не вышло.

С трех сторон дом окружал лес, с четвертой стороны – река, точнее водохранилище: чудесный вид на воду, собственная пристань, а на следующее лето (сейчас поздновато уже) появится и прогулочный катер. Ближайший населенный пункт находился в двадцати километрах – никто не станет надоедать, навязываться, таскаться с визитами. Макару не требовалось ничье общество, за годы работы без выходных и праздников он порядком устал от людей.

Сам дом был великолепен, настоящее чудо современной архитектуры, лучшие специалисты проект разрабатывали, в точном соответствии с пожеланиями будущего владельца.

Этаж был один: Макару не нравилось подниматься и спускаться по лестницам. Панорамные окна от пола до потолка во всех комнатах, что выходили на реку. Два камина, огромная библиотека, спальня с кроватью, на которой могли легко разместиться человек пять. В интерьерах строго два оттенка – кофейный и белый. Картины, написанные на заказ. Итальянская плитка. Мебель из Испании и Германии. Все продумано до мелочей.

Во дворе и саду – ландшафтный дизайн: горки, клумбы, фонари, лавочки, фонтанчики, газоны. Раз в неделю должен был приезжать садовник, чтобы ухаживать за этой красотой, дважды в неделю – уборщица, чтобы наводить порядок в доме. Мастера из города, никаких местных деревенских умельцев. А кроме них, отобранных тщательно, по рекомендациям, никого в своем новом доме видеть Макар не желал.

Однако беспокоить его начали уже в первую ночь.

Сейчас, спустя примерно три недели после того, как Макар поселился в новом доме, он понимал, что началось все с мелочей. Незначительных, не стоящих внимания. Однако постепенно мелочи разрастались до размеров катастрофы, и сегодня все стало настолько ужасно, что у Макара не выдержали нервы, он поехал в поселок, чтобы найти ответы на свои вопросы и положить конец творящемуся безобразию.

Пока ехал, вспоминал, как и что было.

В первое утро, проснувшись в своей королевской кровати, Макар решил пойти поплавать. Уже сентябрь, но стояла жара, хотя вода, конечно, остывала за ночь. Ничего, Макар был человеком закаленным, холода не боялся. Так вот, выйдя к своему причалу, он увидел, что весь он заляпан грязью. Как будто кто-то зачерпывал ил со дна и размазывал по доскам.

Кто?! Макар огляделся и никого не увидел.

Может, ночью были волны, ил поднимался со дна и… Да, наверное, что-то подобное, решил для себя Макар и, поливая из шланга, помыл причал.

Но все только начиналось. На следующее утро грязи было еще больше. Макар злился, но не из-за того, что пришлось попотеть, отмывая (не вызывать же клининговую службу ради этого), а из-за непонимания происходящего.

Следующей ночью спал плохо, постоянно просыпался, выглядывал в окно, но ничего не видел, только темную гладь воды. Однажды раздался треск, Макар подскочил в кровати, но все уже стихло, и он подумал, что, видимо, заснул и услыхал странный звук во сне.

Утром, спустившись к воде, обнаружил, что никаких следов на причале нет. Потому что нет и самого причала: от него остались только торчащие из воды сваи. Судя по всему, треск Макару ночью не послышался.

Вне себя от злости, недоумевающий и расстроенный, он вызвал мастеров, которые делали причал, а еще – страховщика и полицию. Все эти люди целый день бродили по берегу, смотрели на воду, что-то измеряли, чесали затылки, разводили руками.

Никто не мог понять, что случилось. Но главное, как сказали полицейские и эксперт страховой компании, складывалось впечатление, что это не дело рук человека. Хотели посмотреть записи с камер, но качество оказалось хуже некуда: картинка висла или рассыпалась на пиксели. Макар хотел позвонить в фирму, которая ставила оборудование, но понял, что поймать бандитов это не поможет, а времени и сил на выяснение отношений придется потратить много.

– Кто же тогда это сотворил? – ехидно спросил Макар.

– Пока непонятно. Стихия, быть может.

Стихия! Что за бред!

Специалисты уехали, а Макар остался наедине со своим несчастьем. Смотреть на реку, прогуливаться по берегу и купаться ему больше не хотелось. Это потеряло для него всякую привлекательность.

Весь следующий день он мрачно пил коньяк, а потому ночью спал тяжелым, не приносящим бодрости и свежести алкогольным сном. Проснулся с головной болью и тошнотой. Сварил себе кофе, выпил таблетку аспирина (хотя и знал, что не поможет).

Пришел садовник. Макар видел, что он ходит по саду и качает головой. Что еще случилось? Не было сил встать, пойти спросить, но в итоге пришлось.

– У вас вчера были гости? – спросил садовник.

– С чего вы взяли? – насторожился Макар. – У меня неприятности с причалом, были люди из страховой, полиция. А что?

– Кто-то из них повел себя по-свински. Многие кусты поломаны, цветы вытоптаны! Сами смотрите.

Макар посмотрел. Он точно знал, что никто из приезжавших вчера людей по саду не ходил. Но не стал говорить этого, лишь попросил садовника по мере возможности привести все в порядок. Однако в груди поселилось неприятное чувство, осознание того, что это окажется временной мерой, мартышкиным трудом.

К счастью, назавтра проблем не обнаружилось. Выспавшийся и бодрый, Макар сказал себе, что напиваться больше не станет, будет радоваться жизни, а досадное происшествие с причалом постарается выкинуть из головы. Мало ли, что могло произойти, надо на страховые выплаты построить новый.

Однако в ближайшие сутки его оптимизм был окончательно подорван. Макар обнаружил в саду изуродованные клумбы, вырванные с корнем цветы, валяющиеся на земле листья. И в последующие несколько дней, вплоть до приезда садовника, масштабы катастрофы увеличивались: декоративные горки были разрушены, растения выкорчеваны, лавочки разломаны, фонтаны не работали или из них текла мутная вонючая жижа.

К моменту, когда через неделю явился садовник, от некогда шикарного сада остались одни воспоминания. Зрелище было настолько же жалкое, насколько и ужасное. Садовник едва не плакал, и Макару трудно было его винить, когда он отказался наводить порядок. Макар и не настаивал: понимал уже, что тут и целой бригаде за неделю не справиться. Все необходимо делать по новой.

– Вы когда-нибудь видели нечто подобное? – спросил он садовника, провожая его к машине.

Тот удрученно покачал головой.

– Это вандализм, кто-то намеренно испортил красоту! Но знаете, что странно? Нигде нет следов человека. Ни единого следа подошвы или автомобильных шин, я и за оградой специально смотрел!

– Ограда вокруг участка не сломана, ворота и калитка не открывались, замки целые. Сигнализация не срабатывала.

– У вас настоящий замок, муха не пролетит, – сказал садовник.

Хотел, вероятно, комплимент сделать, а вышло в свете произошедшего издевательски.

Садовник бросил на Макара виноватый взгляд и поспешно проговорил:

– Я заметил, стебли растений во многих местах перекушены.

– Как вы сказали? Перекушены?

– Да, как будто зубами кто-то грыз.

– Значит, животное постаралось?

– Но следов лап тоже нет, вот что странно. А вы ничего подозрительного не видели?

Макар сказал, что нет, и вскоре садовник укатил.

Сказать-то сказал, будто не заметил ничего, но это было не совсем так.

В последнее время Макар почти не спал: пытался понять, кто хулиганит на участке. Прислушивался к ночной тиши, но звука подъезжающей машины, на которой могли прикатить злоумышленники, ни разу не услышал. Как не было разговоров или звука шагов. На участке включалось освещение при движении, но датчики должны были реагировать на более или менее крупное животное. Судя по всему, никто крупнее кошки на участок не заходил.

В одну из ночей Макар включил полное освещение, вознамерившись сидеть всю ночь, однако так никакого злоумышленника и не поймал, не увидел даже. Но все же было нечто странное. Если Макар смотрел прямо перед собой, то боковым зрением мог видеть некий промельк, движение. Стоило повернуть голову – ничего не увидишь, максимум трава слегка колышется, но это можно списать на ветерок.

Пока он осматривал один участок сада, на другом неведомые гости безобразничали, хозяйничали, творили свои мерзкие дела. Наглости их не было предела, они не боялись разоблачения, потому что…

Кого разоблачать? Макар так и не понял, кто его враг.

А враг был лютый. Разделавшись с пристанью и садом, он взялся за дом. Что же будет дальше? Или кто? Сам Макар?

До дома мерзавцы добрались примерно неделю назад. Начали, как водится, с мелких пакостей, предупреждая, демонстрируя возможности.

Испачканные грязью ступени, ведущие к крыльцу. Разбитые камеры (от которых толку не было). Разорванные в клочья кроссовки, оставленные у порога. Сломанные столики и стулья на веранде, растерзанные качели, где Макару так нравилось читать, покачиваясь в тенечке…

Безобразия творились по ночам. Днем Макар старался ликвидировать последствия ночных разгромов. Он силился понять, что происходит: караулил по ночам на крыльце, бродил вокруг дома, не гасил свет в окнах. Ел теперь мало, спал и того меньше, глаза диковато блестели на исхудавшем лице.

Макар несколько раз вызывал полицию; блюстители порядка приезжали, фиксировали жалобы, рассматривали и фотографировали, записывали и задавали вопросы. Никакой пользы от всего этого не было, и Макар перестал звонить и жаловаться. Пытался разобраться, искал информацию в интернете. Возможно, банды орудуют? Начал даже думать, что у него что-то с головой и он сам все это творит по ночам, а потом не может ничего вспомнить.

Уборщица, как и садовник, перестала приходить. Макар смутно помнил, что напился однажды, вопреки принятому решению не пить, обругал ее, послал по известному адресу, когда она принялась охать и ахать, разглядывая разрушения. Ему показалось, женщина злорадствует.

Вся жизнь свелась к желанию увидеть, кто ему пакостит – хитроумный человек или…

Не бывает никаких «или»! Однако уверенности в этом оставалось все меньше. Один раз Макар, снова принявший на грудь, запнулся за что-то, когда шел вдоль стены дома, с размаху грохнулся на землю. И вот так, лежа, на долю секунды увидел перед собою крошечное существо, покрытое густой шерстью.

В первый миг решил, что это хомяк или крыса. Но тварь стояла на двух ногах, как человек, и личико тоже напоминало человеческое, только было до крайности уродливым: коричневое, сморщенное, глаза-бусинки злобно сверкают из-под нависших густых бровей, рот полон острых зубов. Миг – и существо исчезло, Макар уже не мог сказать, вправду ли видел его.

Проще было думать, что показалось спьяну.

Следующей ночью прикорнул, измученный предыдущими бессонными ночами, и проснулся от звона и грохота. Оглушительные звуки, жалобные и звонкие, ни с чем не спутать: билось стекло. Разбивались окна, прекрасные панорамные окна, что глядели на реку!

Макар заорал дурниной, как раненый зверь. Это переполнило чашу его терпения, он топал ногами, катался по полу и выл. Целыми оставались лишь те окна, которые выходили на противоположную сторону, среди них были кухня, библиотека, гостевая комната. А столовая, гостиная, спальня, кабинет, бильярдная зияли провалами, были усыпаны стеклами и комьями земли, которые влетели внутрь помещений.

Едва дождавшись рассвета, Макар поехал в ближайший населенный пункт, поселок со странным названием Урманбала. Машина его, которая стояла в запертом на ночь гараже, не пострадала от ночных набегов.

Сейчас, в дороге, мельком увидев свое лицо в салонном зеркале, Макар вздрогнул: небритое, худое, бледное, оно словно принадлежало незнакомцу. Уже не впервые пришла мысль все бросить, уехать, начать новую жизнь в другом месте.

– Ну уж нет, – вслух прорычал он, – не дождетесь!

Поселок был небольшой, но имелись тут несколько магазинов, школа, кафе, почта и здание поселковой администрации. Туда-то Макар и направился первым делом.

Отпихнув в сторону секретаршу, ворвался в кабинет к начальнику. Хотел поговорить спокойно, но не сумел взять себя в руки, с порога стал кричать, что его выживают из собственного дома; если начальник что-то знает, то лучше ему прямо сейчас обо всем рассказать.

Как выяснилось, поселкового главу криками было не смутить. Крепкий оказался старик.

– Про ваши неприятности мы слышали, полиция из райцентра к вам приезжала, – спокойно проговорил он. – Вам лучше обратиться к ним, чтобы узнать, как идут следственно-розыскные мероприятия. А у нас, простите, своих дел хватает. Ничем помочь не могу.

Невозмутимый, даже холодный тон остудил пыл Макара. Он опустился на стоящий возле стола стул и намного спокойнее сказал:

– Не помогут эти их мероприятия. Что-то происходит. Странное. Я ночи напролет не сплю, караулю. Все кругом рушится, а я даже не могу разглядеть, кто это делает.

В глазах местного главы блеснуло не то сочувствие, не то скрытое торжество. Он быстро отвернулся и ровным тоном ответил, что понятия не имеет, о чем говорит Макар. Сказано это было так, что Макар сразу понял: больше он ничего не добьется.

Тяжело поднявшись, вышел из кабинета, из здания, направился к ближайшему магазину. В горле пересохло, да и сигарет надо было купить.

Он не впервые приезжал в поселок, время от времени требовалось пополнять запасы продуктов, и обращал внимание, что продавцы держались настороженно, с прохладцей. Макар приписывал это тому, что он новичок, чужак, и его это отношение не сильно беспокоило.

Кроме того, Макар был обеспеченнее местных, лучше одет. Ясное дело, ему завидовали. Он не собирался становиться столпом местного общества, заводить друзей. Но сегодня ему необходимо было поговорить с кем-то, попытаться выяснить, что происходит в его доме.

Однако он натолкнулся все на ту же глухую стену. Продавщицы пожимали полными плечами, делали вид, что не понимают, о чем речь, хотя ясно было: все всё знают, в маленьких городках и деревеньках новости разносятся быстро. Покупатели отводили глаза и спешили прочь, точно боялись заразиться от Макара дурной болезнью.

Он уверился в мысли, что местные в курсе происходящего, знают, кто пытается выжить его, кто разрушает его дом и доводит хозяина до безумия. Знают – и молчат. То ли боятся, то ли есть иная причина.

Разозленный, испуганный пуще прежнего, Макар хотел уже выскочить из магазина, решив попробовать раздобыть информацию в другом месте, как почувствовал, что его тронули за рукав. Обернувшись, увидел перед собой сухонького седого старика с необычайно ясными зелеными глазами. Он знал, что это местный дурачок, блаженный. Кажется, его звали Мишаней.

– Я могу сказать, кто у тебя в доме бедокурит, – сказал Мишаня.

Продавщица фыркнула и что-то прошептала своей товарке.

– Кто же? – спросил Макар.

– Дети леса. Маленькие такие, крохотные, как мышата. Но их много, целый народец.

Макар вспомнил звероподобное существо, уродливого человечка, но отогнал это воспоминание.

– Глупости, – неуверенно сказал он.

– Не глупости! Помнишь, как наш поселок называется? А заповедник, где ты дом свой построил?

– Урманбала, – автоматически ответил Макар.

– Это искаженный татарский, можно перевести как «лесные дети», – вдруг подал голос один из покупателей, толстячок в очках.

– Нельзя было в заповеднике строить, но ты кому надо денежек много дал на лапу, тебе и позволили, да? – Мишаня захихикал, и Макару одновременно захотелось ударить его и начать оправдываться. Мол, что такого? Кому хуже, если он там поселился? Кому он мешает?

Только, видно, мешает.

– Все, хватит, – отрезал Макар и вышел.

Вслед ему звучал Мишанин смех и слова: «Хватит или нет – это не тебе решать! Лесные дети забавляются, сколько хотят! Ты им не запретишь!»

До самого вечера, пока не начало темнеть, Макар метался по поселку, но так ничего нового и не узнал. Ничего – только слова Мишани, которые не шли из головы.

Возвращаться в дом, некогда желанный и прекрасный, ему не хотелось, и он кружил, кружил по улицам, как собака за своим хвостом. Однако пришлось вернуться, не здесь же ночевать.

Пока ехал обратно, гадал, что ему предстоит увидеть. Наверное, придется сбежать обратно в город, продать участок и дом за любую цену. Что-что, а продавать Макар умел. Он немного взбодрился. Ладно, черт с ним, с этим местом, с домом. Свой маленький рай можно устроить где-то еще.

Увидев, что дом стоит целехонек, Макар обрадовался. Ночь пройдет, он соберет вещи, уедет в город, займется делами. Все еще будет хорошо. Макар загнал машину в гараж и, стараясь не смотреть на чернеющие провалы окон, зашел в дом.

Он решил пойти на кухню, заварить чаю, перекусить. Закрыться в одной из комнат, где окна целые, в той же кухне например; поспать хоть немного на диванчике, а утром – в путь. Макар отворил кухонную дверь и протянул руку, желая включить свет.

Ему показалось, что в помещении странно пахнет. Соображая, что это за запах, он щелкнул выключателем. В краткий миг между звонким щелчком и последовавшим за ним грохотом Макар понял, чем здесь пахло, понял – и захотел отыграть назад, выскочить, скрыться.

Но, конечно, не успел.

Из местных вечерних новостей.

«Несчастный случай произошел на днях близ поселка Урманбала. В собственном доме в результате взрыва бытового газа, последовавшего из-за неустановленной пока поломки, погиб Макар Терентьев.

Покойный владел крупным риэлторским агентством, сделал состояние на сделках с недвижимостью. За более чем двадцать лет работы его неоднократно обвиняли в том, что он совершает сделки незаконно, в прессе Макара Терентьева называли «черным риэлтором». Отмечалось, что люди, в основном старики и инвалиды, оставались на улице, лишались собственности в результате махинаций Терентьева, однако ни одно из дел так и не дошло до суда, официальные обвинения ни разу предъявлены не были.

Участок земли, на котором был построен дом, Терентьев приобрел в охраняемой государством заповедной водоохранной зоне, что вызывало резкое осуждение местных жителей. Незадолго до смерти Терентьев жаловался на акты вандализма и хулиганства, утверждал, что местные пытаются выжить его из собственного дома, хотя полиции не удалось найти следов вторжения злоумышленников на территорию участка.

В этом факте определенно усматривается печальная ирония: человек, которого многократно обвиняли в том, что он лишает людей дома, перед смертью оказался в схожей ситуации…»

Месть мертвых

Дочь считает боязнь кладбищ одной из моих странностей. У меня много причуд, и окружающие считают, так и должно быть, профессия обязывает: я музыкант, творческая личность, а кто их, творцов, разберет, что у них в голове!

Мы с дочерью стоим у могилы моих родителей, она крепко держит меня за руку, желая поддержать. Я не могу скрыть дрожь, руки у меня ледяные, и дочь понимает, что мне страшно.

Предыдущую ночь я не спала, думая о предстоящем походе на кладбище. Примерно за две недели до этого дня я начала нервничать, мне снились кошмары. Гнала от себя страшные мысли, но они возвращались, как голодные коты к миске с кормом. Перед выходом из дома я приняла сильные успокоительные, однако они не помогли. Знала, что лекарство не поможет, ничто никогда не помогало. Одно меня успокаивало: скоро я отбуду повинность, уйду с погоста и буду знать, что не вернусь сюда еще год.

На кладбище я бываю лишь на Родительскую субботу, раз в год навещаю могилы матери и отца. Не убираюсь, не выпалываю сорняки, не крашу оградку – просто кладу цветы, стою пару минут и бегу прочь. Это все, на что я способна, на что хватает душевных сил. Ухаживает за могилами бабушки и деда дочь. Она хорошая девочка, но даже ей я не могу открыть причину моего панического ужаса, объяснить, почему пройти по кладбищенской аллее, постоять у могилы дорогих людей для меня мучение.

Я решила, что напишу об этом. Пусть дочка прочтет, когда будет разбирать бумаги после моей смерти (надеюсь, это случится еще не так скоро).

Замуж я вышла довольно рано, и это был мой первый и единственный брак, заключенный по большой любви. Мужа звали Александром, и был он красив, как античный бог. Познакомились мы в Москве: оба приехали в этот город как туристы, по путевке, я – из небольшого волжского городка, а мой будущий муж – из Югославии.

Завязался роман. Распрощавшись через несколько дней, мы продолжили общаться по переписке, а вскоре Александр сделал мне предложение. Так я и оказалась замужем за иностранцем, отправилась жить за границу, в солнечную Югославию. Я была на седьмом небе от счастья, а все подруги мне завидовали.

В каком именно месте мы жили, говорить не стану. Скажу лишь, что первый год прожили в городе, а потом умерла дальняя родственница Александра, которую он называл тетей Софией, хотя тетушкой она ему не приходилась, и завещала ему дом и много земли.

Мы поехали осматривать новые владения Александра, и в тот первый раз я была в восторге. Это оказалось настоящее имение с роскошным садом и гектарами земли, расположенное у подножия гор. Неподалеку протекала живописная река, километрах в десяти-пятнадцати располагался небольшой уютный городок, в саду росли абрикосы, груши и черешня. Рай на земле!

Александр по натуре был немного авантюристом (иначе, наверное, не выбрал бы жену-иностранку, когда в родной стране невесты в очередь выстраивались за таким завидным женихом), поэтому решение переехать и попробовать стать фермером было вполне в его духе.

– Хочу выращивать малину или ежевику, – азартно говорил он. – Изучу вопрос, проконсультируюсь. Куплю трактор, установлю систему полива…

Он говорил и говорил, а я знала, что у него получится. У Александра все всегда получалось отлично.

– Ты напишешь самую красивую музыку, Мария. Это место вдохновит тебя на настоящий шедевр, вот увидишь! Ты согласна?

Разумеется, я ответила утвердительно.

Спустя короткое время мы переехали.

Первые два или три месяца прошли в суете и бесконечных заботах. Дом, в котором много лет жила пожилая женщина, был порядком запущен, пришлось делать ремонт, покупать новую мебель, подстраивать все под себя и свои потребности.

Я носилась по лестнице с первого этажа на второй, убиралась в комнатах после покраски, вешала новые занавески, покупала посуду и светильники. Это были чудесные дни! Дом стал таким, как нам хотелось, мы с Александром гордились им и своим выбором.

Пришла пора обрабатывать землю и сажать ежевичные кусты. К тому времени Александр перечитал горы книг, выслушал тысячи советов и горел желанием приступить. Я забыла упомянуть, что образование у мужа было экономическое, работал он в финансовой сфере, поэтому знал, как вести дела. Я не сомневалась, что он преуспеет.

Это, может быть, прозвучит глупо, но за месяцы жизни в новом доме я ни разу не удосужилась обойти все наши владения. Двор, придомовая территория с летней кухней и пристройками, сад – площадь немалая, за ее пределы я не выходила. На огромное, заросшее травой поле, которое заканчивалось как раз возле горной гряды, я не заглядывала. Что мне там было делать?

Поэтому, когда в один из дней все-таки решила прогуляться по полю, которое вскоре будет вспахано и засажено, я не подозревала, что меня ждет.

На самом краю его я заметила нечто странное. Оградки, холмики, покосившиеся, словно бы утонувшие в земле мраморные кресты…

«Это надгробия! – дошло до меня. – Тут кладбище!»

Могил я насчитала около десятка или чуть более. Очень старые, утопающие в высокой траве захоронения были безымянными: невозможно прочесть, кто покоится под землей. В двух шагах начинался склон, гора высилась надо мною, и мне вдруг стало страшно, что эта махина рухнет и похоронит меня под собой. Похоронит прямо тут, возле древних могил.

Я пыталась не поддаваться панике, но вышло плохо. Повернулась, побежала в дом, на ходу выкрикивая имя мужа. Он услышал, поспешил навстречу.

– Что такое? Что с тобой стряслось? – спрашивал Александр.

– Там… – я задыхалась от волнения и быстрого бега, – в конце поля могилы!

Думала, он испугается, как и я, но на лице мужа отразилось облегчение.

– Слава богу, я уж думал, тебя змея укусила!

– То есть как – «слава богу»? – возмутилась я. – Ты слышал, что я сказала? На нашем участке маленькое кладбище! Кто там похоронен?

Я сыпала вопросами, и Александр вскинул руки: помолчи, успокойся, дай объяснить.

– Не знаю, кто там покоится. Точно не мои родственники. Когда тетя вышла замуж и они поселились тут с мужем, могилы уже были. Отец ее мужа когда-то купил эту землю, видимо, вместе с захоронениями.

– Что за бред! Почему этих людей не похоронили на кладбище?

– В этом нет ничего необычного. Ты просто недавно переехала и еще не видела или внимания не обратила. А как приглядишься, увидишь, что хоронят порой не только на кладбищах, но и во дворах деревенских домов, и в полях, и на огородах. Иногда таково желание умерших. Или денег нет купить место на кладбище. В наши дни это уже редкость, но прежде бывало. Что ж поделать.

– Хорошо, пускай. Но ты знал: на нашей территории есть старые могилы! И не сказал, что мы живем рядом с ними? – Меня разрывало от возмущения, однако муж не смутился.

– Знал, конечно. Я их видел еще в детстве, когда несколько раз приезжал сюда, к тете Софии. Что ты переполошилась? Боишься привидений? – Муж обнял меня. – Послушай, ты три месяца здесь. Кто-то тебя беспокоил? Нет. Тетя София жила одна десятилетиями, дожила до восьмидесяти девяти лет, ни разу ни на что не жаловалась. Чего тебе бояться?

В его словах был резон. Я начала успокаиваться. Зачем устроила истерику на пустом месте?

– И потом, я собираюсь их снести. Кости давно истлели, могильные камни я уберу, тут будет расти ежевика, так что… Все отлично, Мария!

Моя тревога утихла окончательно.

Через несколько дней Александр начал вспахивать поле. Решил не нанимать кого-то, сделать все самостоятельно. Ушло у него на это с непривычки больше одного дня, муж выглядел усталым, но довольным.

– Ты снес могилы? – спросила я.

– Теперь на этом месте просто участок поля, не волнуйся. Забудь об этом.

Прошло два дня. Я занималась домом и писала музыку, а Александр рано утром вставал, уходил и целый день пропадал в поле. Как-то раз он пришел пообедать, и вид у него был встревоженный.

– Ты не выходила сегодня в поле?

Я удивилась.

– Нет, конечно. Почему ты спросил?

– Утром увидел, земля как будто перекопана. – Муж бросил на меня мимолетный взгляд. – Вернее, все выглядит так, будто кто-то вырыл яму.

– Странно. Уж конечно, это не я, мог и не спрашивать. Но кто тогда?

– Понятия не имею. Ладно, я все исправил: зарыл, разровнял.

На следующее утро я решила проведать мужа: поднялась пораньше, пошла за ним, стоило ему уйти из дому. Что-то тревожило меня. Придя на поле, я увидела Александра в дальнем конце. Стараясь ступать осторожно (уже были готовы места для саженцев и проходы между рядами), шла по тропинке и добралась до Александра. Он стоял спиной ко мне, а когда обернулся и увидел, что я иду, кажется, был недоволен моим появлением.

Подойдя ближе, я ахнула. Муж стоял возле разрытой ямы глубиной не менее двух метров.

– Ты же сказал, что все исправил!

– Так и было. Только ночью кто-то снова устроил подкоп.

Мне было страшно произнести это вслух, но я все же сказала:

– Яма ведь на том месте, где были могилы?

– Чья-то шутка, – раздраженно проговорил муж. – Поговорю с соседями.

Он разровнял землю во второй раз, объехал соседние дома (они находились довольно далеко), поспрашивал. Все удивлялись, пожимали плечами, советовали купить собаку. Ясно было, что никто из местных жителей не портил поля Александра.

Настроение у нас было плохое: как сажать, если есть опасения, что на поле появляются посторонние, творят невесть что? Однако мы надеялись, что все прекратится само по себе. Но стало только хуже.

Когда на следующее утро мы на рассвете отправились в поле, то увидели не только вновь появившийся раскоп, но и следы. Множество следов, цепочкой тянущихся по вспаханной земле. Непрошеные гости шли, не разбирая дороги, прямо по ровным рядам, где предстояло расти ежевике. Следы обрывались на краю поля.

– Они вернулись обратно или…

«Или были у нас во дворе, возле дома?» – этого я вслух не произнесла.

– Не знаю, – растерянно ответил муж. – Судя по следам, прошел не один человек.

– Не меньше десятка, если точнее, – дрожащим голосом сказала я, а потом прибавила: – Знаешь, такое впечатление, что кто-то выбрался из ямы и…

– Перестань! Не говори глупостей!

Александр резко развернулся и пошел в дом. Этот момент запал мне в память – то, как он идет по полю, упрямо вскинув голову, всем видом своим говоря: «Вам меня не испугать, посмотрим, кто кого!» Мне тогда пришла в голову мысль, что надо бросить все и уехать, но я не решилась высказать ее. Да муж и не согласился бы ни за что.

Он решил бороться. Снова привел поле в порядок, съездил в ближайший городок и привез собаку. Большого пса, беспородного, бездомного, свирепого на вид.

– Это Джек, – сказал муж, – он будет охранять наше поле.

До самого вечера Александр был занят: мастерил для собаки будку, а потом посадил пса на длинную цепь.

– Джек будет лаять, злоумышленники обычно не лезут туда, где есть собаки, – сказал Александр.

Среди ночи мы проснулись, услышав захлебывающийся собачий лай.

– Кто-то пробрался на поле! – Муж вскочил, стал одеваться.

– Что ты делаешь? – закричала я, не решаясь признаться себе, что напугана до смерти. – Нужно подождать до утра!

– Чего ждать? Сейчас я увижу, кто хулиганит, положу этому конец! У меня есть ружье, мало этим выродкам не покажется.

– Погоди! – перебила я. – Ты слышишь?

– Слышу что?

– Вот именно – ничего! Джек лаял, но лай оборвался! Сейчас тишина.

Это была правда. Ночь молчала.

– Надо пойти проверить, – неуверенно отозвался муж, и теперь я видела страх на его лице.

– Не нужно ничего проверять! – горячо сказала я. – Прошу тебя, послушай меня хоть раз! Сейчас ночь, не выходи из дома. Ты видел: следов было много! Что ты сделаешь один против всех? Дождемся рассвета.

Я кое-как сумела уговорить его, умоляла, заклинала, и муж послушал. До утра мы не сомкнули глаз, а едва солнце встало, пошли в поле. Александр, которому было в ту пору двадцать девять, казался постаревшим. Что-то изменилось в нем, как мне подумалось, уже навсегда.

Все было, как прежде: разбросанная кругом земля, будто нечто выбралось ночью наружу, шаги, тянущиеся к дому, и… Бедняги Джека не было. Цепь валялась на земле, как мертвая змея, ошейник был разорван. Я увидела несколько клочков шерсти и прижала руки к лицу, чтобы не закричать.

Больше никаких следов собаки. Несчастного пса словно бы вырвали из ошейника. Что с ним сделали? Ничего хорошего, если вспомнить резко оборвавшийся лай.

– Как нам быть? – спросила я.

– Мы должны понять, что происходит. Пока не поймем, не остановим это.

– Лучше давай уедем, – со слезами проговорила я, – оставим все, вернемся в город. Продадим дом, ты снова станешь работать экономистом, тебя с радостью возьмут обратно, я пойду преподавать музыку.

Говорила, но понимала, что все бесполезно.

– Они не заставят меня бежать с моей собственной земли. Я не боюсь!

Вот и все, что я услышала в ответ на свою тираду. Стало ясно, что сегодня ночью мне не удержать Александра в доме.

– Может, вызвать милицию?

– Что мы скажем? Что кто-то роет яму и бродит по полю?

– Убили собаку!

– Мы не знаем этого наверняка.

– Кажется, на ошейнике кровь.

– Они скажут, пес вырвался и убежал, он же не наш, просто бездомный, бегал по городку, и я его взял. Мог взять и ночью убежать обратно.

– Ты же знаешь, что это ложь!

– Да, но так все выглядит со стороны, и именно это нам скажут.

Я не сдавалась, просила позвать соседей, хотя понимала: мы новенькие, никого не знаем настолько, чтобы попросить подежурить с нами всю ночь. А если ночь пройдет спокойно, что они подумают? Александру не хотелось глупо выглядеть в глазах людей: городские, приехали и дурят, напугались невесть чего.

Ночь наступила как-то очень рано. Вернее, стемнело раньше обычного, потому что после обеда небо заволокло тяжелыми серыми тучами. Ночью обещали дождь с грозой. Мы нервничали и не разговаривали друг с другом: Александр был сосредоточен, проверял оружие, а я злилась на него за упрямство, думая, что лучше всего было бы просто уехать.

Спать мы не ложились, сидели на первом этаже. Одно из окошек выходило на сад, за которым простиралось поле, но из-за деревьев ничего нельзя было рассмотреть.

Девять часов, десять, одиннадцать.

Напряжение ощущалось так явственно, что мне казалось: вот-вот молния вспыхнет. Кстати, о молнии. Дождь уже накрапывал, вдалеке ворчал гром, и небо за окном то и дело озарялось далекими всполохами.

Половина двенадцатого. Полночь.

Мы прислушивались, но ничего необычного не слышали.

– Я выйду посмотрю, – сказал муж.

– Постой, давай сходим на второй этаж, – осенило меня, – сверху, из гостевой спальни, можно увидеть поле.

И почему эта мысль не пришла в голову раньше?

Мы взлетели по лестнице, подбежали к окну. Снова сверкнула зарница, и в свете ее мы увидели то, от чего меня словно кипятком ошпарило, кровь бросилась в лицо.

По нашему полю шли люди. Я насчитала четырнадцать человек. Судя по росту, были среди них и дети, но большинство – взрослые. Шли странно: медленно, путаясь в собственных ногах, пошатываясь, точно пьяные или смертельно уставшие.

– Кто это? – хрипло спросила я.

– Сейчас узнаем! – воскликнул Александр.

Не успела я его остановить, как он вышел из комнаты, направился к лестнице. Я все еще смотрела в окно, не могла отвести взгляда: ночные ходоки заворожили меня. Небо озарила новая вспышка, и за спинами идущих я увидела провал, черную яму. Никаких сомнений: эти люди выбрались из-под земли.

«Мертвецы! Восстали из безымянной могилы, которую мы осквернили, и теперь идут к нам!»

– Александр! – вне себя завопила я и бросилась за мужем.

Я услышала, как хлопнула дверь: он был уже во дворе. Выбежав из дома под усиливающийся дождь, я увидела, что Александр идет к саду, за которым – поле и эти существа.

– Не ходи туда! Стой, они мертвые! – кричала я, но мои слова заглушали громовые раскаты и шум дождя.

Бежала я быстро, но мне нипочем было бы не догнать мужа, не остановись он на краю поля. А остановился он потому, что в свете очередной вспышки увидел наконец, кто идет к дому. Я приблизилась к Александру, и мы оба смотрели на тех, кто навестил нас ночью.

В темноте их можно было принять за обычных людей, но при свете молнии становилось видно, что они давно мертвы. Бледные лица со следами разложения, изъеденные гниением губы, провалившиеся носы, мутные глаза. На женщинах и мужчинах болтались ветхие лохмотья: остатки длинных платьев (скорее, саванов) и черных костюмов, вымазанных в грязи. Волосы, похожие на паклю, костлявые руки, вывернутые шеи – какая сила подняла их из земли?

Мы стояли, а мертвецы приближались неумолимо, как прилив, как гроза, что шла из-за гор. Сверкнуло, громыхнуло – и дождь хлынул во всю мощь.

– Бежим! – крикнула я и взяла мужа за руку.

Он высвободился, вскинул ружье и выстрелил. В одного мертвеца, в другого, в третьего… Это не возымело действия. Александр попада́л, в свете молний я видела дыры в черепе и груди, но восставшие покойники продолжали двигаться к нам.

Александр стрелял, пока не раздался сухой щелчок. Патронов больше не было. Кошмарные твари находились в двух шагах. Я умоляла мужа одуматься, бежать прочь, пока не стало слишком поздно, но на него нашло затмение.

Я, музыкант, человек с живым воображением, поверила во все легко и сразу, безоговорочно, а Александр, математик, экономист, сопротивлялся очевидному до последнего, не желая сдавать позиций, признавать нарушение всех известных жизненных законов.

Лишь когда идущая впереди остальных тварь схватила его за руку, он закричал, ударил ее прикладом, вырвал руку, а потом бросил бесполезное ружье, и мы побежали.

Мертвецы шли медленно, так что догнать нас не могли.

– В доме опасно! – крикнул муж.

Он был прав: стеклянные раздвижные двери в гостиную, множество окон, входная дверь совсем не такая прочная, как я привыкла в своей стране.

Александр потащил меня за собой в сарай, я знала, что он задумал. В сарае есть вход в погреб, где хранились соленья и маринады. Толстенные стены, крышка, которую просто так не открыть. Мы спрячемся внутри, запремся и подождем до утра. Эти твари исчезают с восходом солнца.

Так мы и сделали. Опередив наших преследователей, забрались погреб, Александр захлопнул крышку, закрепил, как мог, чтобы ее нельзя было открыть снаружи.

Не знаю, как мы пережили ту ночь. Сидели, прижавшись друг к другу, прислушиваясь к шагам и звукам снаружи. Слышно было плохо: гроза, толстые стены, да и сидели мы на приличной глубине.

– Ты говорил, костей не было, – шепотом сказала я.

Он промолчал. Видимо, останки все же были, оставались в земле. Больше я ничего не спросила, муж тоже ничего не говорил.

Когда пришло утро, мы выбрались из погреба. Дом стоял нетронутым, дождь смыл все следы. На поле, конечно, чернела яма, но проверять мы не стали.

– Уезжаем, – отрывисто проговорила я, заходя в дом. Муж шел за мной. он выглядел больным и чем-то напоминал наших жутких гостей: лицо бледное, глаза провалились. – Немедленно, сейчас же. Потом решим, что делать с домом, можно и продать. Если мертвецы охотятся на тех, кто осквернил их последнее пристанище, то их злость будет направлена только на нас, остальные…

Я не договорила, потому что Александр внезапно потерял сознание, рухнул на пол. Тоже чуть не свалившись в обморок от ужаса, я обнаружила на его руке чудовищную рану: мертвец ночью не просто схватил Александра за руку, но сильно оцарапал. Сейчас окровавленная рана выглядела страшно, из нее сочился гной, воспаленная кожа полыхала огнем.

Пока Александра везли в больницу, он пришел в себя, посмотрел на меня, не узнавая.

– Все будет хорошо, – сказала я, еле сдерживая слезы.

Муж не услышал, не понял даже, кто с ним говорит. Глаза его вновь закрылись. Я сказала, что Александр поранил руку, когда работал в поле. Что еще мне оставалось говорить? Муж пролежал в больнице четыре дня. Состояние его ухудшалось, врачи не могли понять, в чем дело, никакие лекарства не оказывали эффекта. Они думали, это инфекция, вызвавшая заражение крови. В себя Александр так и не пришел до самого конца. Мне оставалось лишь утешать себя тем, что он не испытывает боли. Хотя так ли это было? Не знаю.

Я не отходила от мужа ни на шаг, родители его были убиты горем, мать увезли в больницу с сердечным приступом, и вскоре она умерла, пережив единственного сына всего на несколько дней. Вслед за женой через пару лет ушел и отец Александра.

Похоронив любимого мужа, я не могла оставаться в прекрасной южной стране, где мне все напоминало об утраченном счастье, и вернулась домой. Как стало ясно совсем скоро, возвращалась я не одна: под сердцем у меня был ребенок. Моя дочь, которую я назвала в честь отца Александрой.

Эту историю я не рассказывала никому, потому что никто все равно не поверил бы. Что стало с домом, не знаю и не желаю знать. Хочу лишь сказать всем, кто читает эти строки, что с местами захоронений нужно быть предельно острожными. Не стоит тревожить покой мертвых, ведь они умеют ненавидеть живых.

И умеют мстить.

Квартирантка

Полину Андреевну, или попросту бабу Полю, в нашем дворе считали чудаковатой. Нет, не сумасшедшей, но со странностями.

Прежде она работала школьной учительницей, характера была крутого, потому, возможно, и мужем не обзавелась. Детей тоже не было, из родственников – племянник, сын покойной сестры, которого отрадой сердца при всем желании не назовешь.

Борька был гуляка, не дурак выпить, по экспедициям мотался; дружки, вечеринки, девицы сомнительной внешности. Тетка его отчитывала, поучала, осуждала, а он то смеялся над ее воспитательными потугами, то огрызался. Образ жизни племянника противоречил жизненным ценностям и установкам заслуженного работника образования, каковым являлась Полина Андреевна. Она видела в Борьке не родного человека, а педагогическую ошибку, потому тетка и племянник еле выносили друг друга, практически не общались.

Словом, баба Поля жила одиноко, замкнуто. Вышла на пенсию, но вместе с другими старушками на лавочке не сидела, ни с кем дружбы не водила. Кивнет – и мимо пройдет. Соседки ее за глаза «цацей» звали: вся, мол, из себя, ни словечка, ни улыбки, ставит себя выше остальных.

Детишкам соседским баба Поля постоянно делала замечания, их родителей тоже находила, в чем упрекнуть. В общем, всеобщей любимицей Полина Андреевна никогда не была.

Годы шли, спина «цацы» постепенно сгибалась, стекла очков становились все толще, волосы редели и седели. Никто одиноко живущей старухе особо не сочувствовал, да она и не желала ничьего сострадания или жалости, люди никогда не были ей особенно важны и интересны.

А не так давно жизнь бывшей учительницы круто изменилась. Как считали все соседи, в частности моя бабушка, сам бог ей послал помощницу. Все же одинокому человеку в старости нелегко: и болячки мучают, и в магазин или аптеку ходить тяжело, и в доме прибрать порой не по силам.

Лариса была ангелом во плоти. И красавица, и умница, и сердце доброе. Стар и млад, все в нашем дворе ее обожали: для каждого доброе слово найдет, малыша по головке погладит, пожилому человеку поможет сумку до квартиры донести. Насколько угрюма, нелюдима была Полина Андреевна, настолько же сердечной, приветливой и улыбчивой оказалась ее квартирантка.

Про статус девушки баба Поля скупо обмолвилась моей бабушке: квартира двухкомнатная, пенсия небольшая, решила сдать комнату, нашла жиличку. «Да уж, – самозабвенно судачили соседки, – Полина, поди, всю душу из бедной девушки вытрясла, пытаясь выведать, какие у той недостатки, слабости и пороки». Но, видно, Лариса оказалась безупречна, если такое придирчивое чудовище сумела убедить поселиться под одной крышей.

Итак, с момента появления Ларисы прошло месяцев шесть или около того. В тот день, о котором пойдет речь, произошла странная история, не дающая мне покоя. Я расскажу ее вам, а вы решайте, правдива ли она.

Стоял октябрь. Я возвращалась из школы. Училась в выпускном классе, голова была занята подготовкой к экзаменам и (в ничуть не меньшей степени) Маратом из параллельного класса, который то ли влюблен в меня, как я в него, то ли нет. Вопрос этот занимал мои мысли, хотя, узнай родители и бабушка, раскричались бы: об учебе думать надо, а не о «Маратах» разных.

Ключи от квартиры я с собой не брала – незачем, бабушка же всегда дома. Но в тот день дома ее не оказалось: уехала к сестре, той что-то срочно понадобилось.

– Я скоро буду, – волновалась бабушка по телефону, – минут через сорок! Подожди меня, по двору погуляй, даже польза будет, а то вечно дома сидишь. Если озябнешь, в магазин зайди погрейся. Или на почту.

– Ладно, бабуль, разберусь, – прервала я ее излияния, думая, что впредь надо брать ключи.

Можно было к лучшей подруге пойти, но она болеет – грипп. Так и вышло, что я присела на лавочку возле нашего подъезда. А через некоторое время на ту же скамейку опустилась Полина Андреевна.

Я поздоровалась и напряглась: говорю же, приятной собеседницей бабу Полю никто бы не назвал. Начнет мораль читать, ворчать. Но сразу встать и уйти тоже ведь нехорошо, невежливо.

Полина Андреевна покосилась на меня с непривычной робостью во взгляде и спросила:

– Ты же Марии Федоровны внучка?

Я подтвердила.

– Можно посидеть с тобой? Домой не хочу. – Лицо ее сморщилось. – Да и не дом это. Тюрьма. Я как перед казнью.

Слова были настолько необычными, что я вытаращила глаза, не зная, как реагировать. Но быстро сообразила, что Полине Андреевне нужно было лишь одно: чтобы ее выслушали.

Слова полились сплошным потоком:

– Мысль о квартирантке пришла мне в голову после того, как однажды плохо стало в ванной. Сердце схватило. То ли вода слишком горячая была, то ли понервничала, когда в пенсионный днем ходила. Кое-как до кровати добралась, а сама думаю: «Случись что (инсульт, инфаркт), скорую некому вызвать. Помру – и буду лежать гнить». Так страшно стало! И с той поры будто заноза в мозг попала. Целыми днями напролет хожу и думаю: не пустить ли квартирантку? Девочку-студентку. Непьющую и некурящую, порядочную, старательную, спокойную, лучше из деревенских. Приезжают же учиться, а в общежитии жить не все могут. Шумно, народ кругом. И картины у меня в голове одна другой краше! Мы с этой самой девочкой сидим, чай пьем, она мне по дому помогает, в магазин ходит. – Баба Поля замялась. – Будет, думаю, как дочь, которой у меня нет. И к пенсии прибавка: лекарств много приходится покупать, а они дорогие, все дорожает. Хотела я уже объявление дать, а тут вдруг… Шла из магазина, дождь начался, а у меня зонтика нет. Поторопилась, чтобы не промокнуть, оступилась, ногу подвернула. И тут она. Лариса. Никто не спешил помочь, а она под руку меня взяла, зонт над головой раскрыла; бережно, шажочек за шажочком до дома довела. Разговорились, конечно. Она не студентка, работает медсестрой, а в остальном – совершенно такая, какую я себе нарисовала: трудолюбивая, работящая, без вредных привычек. И жилье как раз подыскивает. Что тут скажешь?

– Вы ее пустили к себе жить.

– Ага. Как в сказке про избушку лубяную и глупого зайку, которого лиса обманула. – Баба Поля вздохнула. – Первые месяца два все было замечательно. Ухаживала за мной Лариса, словно за родной бабушкой: и готовила, и посуду мыла, и продукты покупала, и уборку генеральную сделала, ванную комнату и кухню отдраила до блеска. А еще – она же медсестра! – давление измеряла и уровень сахара, витамины колола, которые доктор прописал. И все с улыбкой, с лаской, без раздражения. Ни разу я у нее на лице недовольного выражения не видела. И посидит, и чайку со мной попьет, и все ей в радость. Я ей все-все про себя рассказала, а про нее знала, что она сирота, жилья своего нет и не предвидится, на зарплату медсестры не разбежишься, а она ведь еще мне за жилье платила. Хотя я вскоре предложила не платить: ты, говорю, Ларочка, как родная, но она слышать ничего не хотела. Мол, как договорились, так и буду вносить плату, а за вами ухаживать только в радость, вы мне теперь бабушка, у меня никогда бабушки не было. Кто бы заподозрил? – Полина Андреевна страдальчески посмотрела на меня. Я не знала, что ответить, и пожала плечами. – Вот видишь. И я не подумала, что она ловкая, расчетливая дрянь!

Вот так слова. Неслыханно! Перед глазами встало лицо Ларисы, ее милая улыбка и сияющий взгляд. «Да, – подумалось мне, – бабка совсем поехала». И то, что она рассказывала дальше, лишь укрепляло в этой мысли.

– Сейчас-то я понимаю, что день за днем Лариса подводила меня к мысли о том, чтобы я сделала то, что сделала. Оформила на нее дарственную. Мне нотариус объяснила, что по договору, пока я жива, квартира принадлежит мне, а как помру, переходит к Ларисе. То есть я хозяйка, как и была, но, как ни крути, Лариса становится выгодоприобретателем, получает квартиру в случае моей смерти. Это нотариус объяснила, хорошая женщина. Вежливо просила подумать: вы, дескать, знаете Ларису не так долго, она вам не родственница. Для меня упоминание о родственниках – что красная тряпка для быка. Я взбеленилась: родственник мой, говорю, шалопай и балбес, ему все равно, жива я или нет! Короче, подписала бумаги. И через неделю началось…

Баба Поля поджала губы, прикрыла глаза. Мне показалось, она пытается сдержать слезы.

– Среди ночи проснулась как-то. Слышу, из соседней комнаты звуки странные доносятся: причмокивание, чавканье, урчание, хруст. Будто ест кто-то жадно. Не знаю почему, но напугало меня это. Ночь, луна огромная, кругом тишина – и эти звуки. Уговариваю себя: «Может, Ларочка есть захотела, аппетит проснулся». Моя мама блокадница была. Она редко про то, как люди выживали в блокадном Ленинграде, рассказывала, но однажды обмолвилась, что люди от голода и мертвецов ели. Никогда никаких подробностей, но у меня даже после одной фразы поселился в душе (и на всю жизнь остался) страх. Кто-то высоты боится, кто-то – пауков или привидений, а у меня мысль о людоедах вызывает панику, страх. Я подумала, что в соседней комнате – людоед! Костями хрустит, плоть человеческую зубами раздирает. Такой ужас обуял, за себя страшно и за Ларочку! Встала, пошла к ней в комнату, дверь открыла. Лунный свет прямо на кровать падал, мне ее лицо хорошо видно было. И вот я вижу: лежит она на спине, руки на груди сложены. Пальцы длинные, чересчур длинные, ногти похожи на когти, кривые, острые. Губы в темном измазаны, я сразу поняла, что это – кровь. Рот приоткрыт, зубы не белые и ровные, а хищные клыки в два ряда! Стою ни жива ни мертва, а она как откроет глаза! Смотрит на меня, и такая в ее взгляде лукавая злоба, такое злорадство! Улыбнулась и пальцем погрозила. Я повалилась замертво. Очнулась утром в кровати. Лариса рядом: хлопочет, улыбается, давление меряет. Я спрашиваю, что это было, а она делает вид, что и не было ничего! Она, мол, утром забеспокоилась, почему я долго не встаю, пошла, а мне, видать, плохо стало. Я хотела верить, но знала, что она врет. Что-то было в ее глазах, чего я раньше не замечала. И с той поры не было ни одной спокойной ночи.

Я посмотрела на бабу Полю и только в этот момент заметила, что выглядит она плохо: кожа сероватая, глаза провалились, руки дрожат, голова слегка трясется. Видеть, вправду спит плохо.

– Раньше, пока я на нее квартиру не переписала, Лариса таилась, притворялась хорошей. Да что я вру-то! – Осердилась сама на себя Полина Андреевна. – Человеком она претворялась. А она ведь не человек, нет! Кто – не знаю, только не человек. Поначалу, когда я еще понять пыталась, кто она, когда пыталась бороться, бывало, открою дверь в ее комнату среди ночи, а Ларисы нет! Через несколько минут снова посмотрю – лежит на кровати: рот в крови, акульи челюсти распахнуты, когтистые пальцы, усмешка в пол-лица. Думаю, питается она, кормится по ночам, уходит куда-то. – Баба Поля содрогнулась. – У пациентов своих кровь пьет и у меня. Хотя я этого и не помню.

Это звучало как полный бред, но смешно мне не было – было страшно.

– Никакой больше уборки, готовки и глажки. Продукты покупает (надо же перед всеми делать вид, какая она заботливая), но сама не ест: перестала передо мной прикидываться, будто питается обычной человеческой едой. Все эти разговоры по душам, улыбочки пропали, а мне и не надо, боюсь до смерти, стараюсь на глаза ей не попадаться. Когда Лариса дома, сидит в своей комнате, оттуда запах идет – тяжелый, могильный. Жирной землей пахнет, сырым мясом. И всегда сыро, сумрачно, солнечные лучи как будто внутрь пробиться не могут. То это существо волчком крутится, то бродит и бормочет. Я видела, как иногда ее пальцы вытягиваются, спина горбится, а под кожей перекатывается что-то. На ночь я пробовала дверь запирать, чтобы она не вошла, но замки ломаются. Дважды меняла – без толку. Стала стул к дверям придвигать, так он сам собой отъезжает, ножки по полу скребут, а мне кажется – по сердцу царапают. Или приставлю стул, отвернусь на секунду – а он посреди комнаты стоит! Изводит она меня ночами: топает, как слон, в дверь и стену колотит, воет волком, спать не дает. А соседи не слышат, никто ничего не слышит, только я! Или примется свет включать и выключать, какой тут сон? У меня голова болит, сердце колотится, силы на исходе. Не могу ни есть, ни пить, ни спать. Я слабею, чахну, а она силой наливается, пьет мою жизнь.

– Вы просили ее уйти? – спросила я.

Баба Поля невесело усмехнулась:

– Я же говорю, поначалу надеялась избавиться. Позвонила племяннику. Рассказала. Он хоть и непутевый, но добрый парень. Наверное, не поверил мне, как ты сейчас не веришь, но все же пришел проведать, пусть мы и в ссоре были. – Голос старухи сел, она шепотом договорила: – Та ему открыла, заулыбалась, слова мне сказать не позволила, в кухню за собой повела. О чем они говорили, не знаю. Но только через несколько минут дверь отворилась, Борька вышел, Лариса следом идет, усмехается.

У Борьки лицо белое, губы кривятся – в бешенстве он, значит. Посмотрел сердито и говорит: «Ты зачем меня позвала и перед хорошим человеком позоришь? Лариса ухаживает за тобой, помогает во всем, капризы твои терпит, а ты ее квадратными метрами попрекаешь, хотя сама же и предложила дарственную оформить! Совести у тебя нет, сплетни по двору распускаешь, меня с ней стравить задумала? Не стыдно? Помешалась на своей квартире, на имуществе! Не вздумай больше с этой чушью лезть, не звони». Отчитал, как девчонку. Как я сама, бывало, его отчитывала.

Сказал все это и ушел. Я рванулась за ним, а Лариса меня хвать за плечо. Нагнулась и прошипела: «Никто тебе не поможет, запомни. И не зли меня». А от самой гнилым мясом и кровью несет сквозь духи; глаза желтые, холодные, звериные. Борьке я все-таки позвонила, убедиться хотела, что он в порядке, но у него телефон был выключен. Ни словом не перемолвились…

При этих словах слезы все-таки закапали из глаз старушки, но она быстро смахнула их.

– Месяц назад собралась я с силами. Или, думаю, одолею ее, или она меня со свету сживет. Решила пойти к нотариусу. Можно, наверное, что-то сделать и отозвать договор дарения? И в полицию сходить хотела, у меня бывший ученик целый полковник, должен помочь, подсказать. Только недалеко ушла. Она прознала откуда-то, куда я собралась, даже за порог не дала выйти. Сказала: «Иди, дура старая, попробуй. Но как только обратно вернешься, тут же в гроб ляжешь. В любой момент тебя прихлопнуть могу. Пока жалею. Думаешь, тебе сейчас плохо? Еще раз замыслишь против меня, я тебе покажу, что такое, когда плохо и страшно по-настоящему». Больше уж я и не рыпаюсь, сейчас только… – Полина Андреевна посмотрела на меня. – Ни о чем не прошу, знаю, что бесполезно. Тебе и не поверит никто, даже если бы ты сама мне поверила, захотела помочь. Старики и дети – самые бесправные, беззащитные. Считается, дети слишком малы, чтобы понимать что-то, а старики, наоборот, слишком стары. Но рассказала – полегче стало. Ты, детка, держись от этой…

Не успела Полина Андреевна закончить фразу, как дверь подъезда распахнулась, показалась Лариса. Красивая, улыбчивая, голос певучий, глаза добрые. Увидела нас на лавочке и выдохнула:

– Баба Поля, нельзя же так! Ушла потихоньку из дому, ничего не сказала. Я думала, вы у себя, отдыхаете после обеда. Холодно, сыро, вам вредно, суставы будет ломить. – Лариса обратила ко мне встревоженный взгляд. – И ты, наверное, замерзла. Губы вон синие! Давайте-ка, голубушки, по домам. Чаю горячего попить, чтобы не заболеть.

Лариса помогла Полине Андреевне подняться и, осторожно поддерживая, повела к двери. Я растерянно смотрела им вслед. Безумный рассказ старушки потряс меня, но я не понимала, что все это значит.

Несчастная баба Поля не лгала, она была напугана, ее переполняло отчаяние. Но то, что она говорила правду, не было гарантией того, что ее рассказ был правдив, вот такой парадокс. Возможно, у Полины Андреевны не все в порядке с головой, она больна, и ужасы, в которые свято верит, ей померещились. В действительности Лариса ровно такова, какой ее считают: милая, душевная, искренняя девушка, которая старается всячески помочь бабе Поле, ухаживает за ней и заботится.

Соседки дошли до двери. Полина Андреевна, с трудом переставляя ноги, скрылась внутри, а Лариса оглянулась напоследок.

В тот краткий миг, когда красавица-соседка глядела на меня в упор, в глазах ее мелькнуло злое торжество и… что-то вроде угрозы, предупреждения. Мне вдруг почудилось, что я вижу ее такой, как описывала Полина Андреевна: жуткое, жестокое существо, порождение мрака. Ведьма, черная ведьма, которая в два счета уничтожит меня, если я осмелюсь встать у нее на пути.

Да, это трусость и малодушие, но я сразу решила, что постараюсь забыть. Не буду задаваться вопросами, не стану искать справедливости для несчастной старухи. К тому же она права: мне все равно никто никогда не поверит.

Дверь подъезда захлопнулась, и я осталась в одиночестве.

Игоша

Ехать в дом покойной тети Оли Света не хотела. Она вообще ничего не хотела, настроение было ужасное. Вчера Света поссорилась со Славой, уже второй раз за неделю. Ссоры участились, это сложно не заметить. В последнее время что-то между ними не клеилось, и в глубине души Света знала, что именно. Она ждала, когда же Слава сделает ей предложение, они ведь три года вместе, отношения должны развиваться, выходить на новый этап…

Но Слава медлил, и Свету это раздражало, вот она и срывалась.

– Дом нужно привести в порядок, в среду риелтор придет смотреть, – сказала мать, – я не могу все сама делать, в одиночку.

Света понимала, что мать права. Вдобавок она работает в эти выходные, а Света – нет, и делать ей особо нечего.

– С понедельника я отдыхаю, сама поеду, но ты же можешь помочь?

Света, конечно, могла. Так и оказалась на улице Грибоедова, в доме номер тридцать.

Тетя Оля всегда была со странностями. Они с матерью ладили плохо, общались мало, даром что родные сестры, мать – младшая. Да и с племянницей тетка не особенно стремилась общаться. Так, дежурные подарки к праздникам, суховатые разговоры по телефону. Тетя Оля была вся в работе, в карьере: работала главным бухгалтером. Четкий, выверенный мир цифр был ей дороже и милее отношений с двумя единственными родственницами. Детей и мужа у тети Оли не имелось, зато был дом на Грибоедова, в пригороде, плюс городская однокомнатная квартира. Все свое имущество она завещала сестре и племяннице.

Света, к слову, уже почти год жила в бывшей теткиной квартире.

– С домом надо решать, – часто говаривала мать.

А что решишь? Только продавать. Вот мать и договорилась в итоге с риелтором, которого ей подруга посоветовала.

Света открыла калитку, вошла во двор. За домом раскинулся сад, участок довольно большой, но запущенный: тетя Оля сюда приезжала крайне редко, а после ее смерти в дом много месяцев никто не наведывался.

«Небось пылищи полно, мусора разного», – с тоской думала Света.

Был конец сентября. Лето осталось в прошлом, впереди ждали долгие месяцы холодов, дождей, серой тягучей мороси по утрам. А потом выпадет снег, будет лежать до середины марта…

Света мечтала жить там, где лето длится по полгода, а зима такая мягкая, что не нужны ни сапоги на меху, ни шуба или пуховик, в которых ты похожа на неповоротливую медведицу.

Но мечтать об этом бессмысленно, по крайней мере, пока. На дом в теплых краях Света не заработала, а Слава, хотя и был близок к этому – карьера складывалась ого-го, – не спешил поделиться своим благосостоянием с возлюбленной, позвать ее замуж и увезти поближе к морю.

Света вздохнула и повернула ключ в замочной скважине.

Дом встретил тишиной. Воздух был затхлый, застоявшийся, пахло пылью и старыми вещами. Все лежало и стояло на своих местах; пол, видно, тетя Оля вымыла, уборку сделала, когда приезжала в последний раз. За порядком она следила всегда очень тщательно – это у них с матерью семейное качество. Но все равно было тут неуютно, серо, хотелось развернуться и уйти.

– Как там, все нормально? – спросила мать, которая позвонила, будто подслушав мысли дочери об отступлении с позиций.

– Нормально, – вяло отозвалась Света.

– Перебери вещи. Что нужно – в пакеты складывай, что на выброс – в мусорные мешки. Что под вопросом – в сторонку отложишь. Книг у нее полно, журналов; раскладывай в стопочки отдельные; посуду погляди, хрусталь.

– Мам, ты это уже говорила.

– Ладно, не отвлекаю больше. Сама разберешься.

Мать повесила трубку, а Света, вздохнув, принялась за работу.

Одним днем не обойтись, Света приготовилась здесь ночевать. Взяла с собой постельное белье, шампунь, полотенце. Вода была проведена в дом, ванная комната небольшая, но опрятная.

Разгребая завалы, Света размышляла, почему тетя Оля сюда не ездила, забросила дом. Постройки он был добротной: три просторных комнаты, кухня, санузел в полном порядке. Мебель неплохая, а туалетный столик с зеркалом и кухонный уголок Света подумывала себе забрать, не оставлять будущим жильцам.

Занавески, зеркало, светильники, палас – все явно покупалось с любовью, подбиралось в тон. Насколько Света помнила по рассказам матери, тетка собиралась к пенсии продать городскую квартиру и насовсем перебраться сюда, ближе к природе, речке. То есть это она так говорила, когда еще молодая была, много лет назад, покупая участок и собираясь строиться.

А потом построилась и… И дом стал не нужен, стоял, ветшая в одиночестве.

В глубине дома стукнуло. Света, которая перебирала вещи в комоде в спальне, подняла голову и прислушалась. Кажется, в большой комнате шум. Подавив дурацкое желание спросить, кто там (потому что никого нет), она вышла в небольшой коридорчик и заглянула в гостиную.

Пусто, как и следовало ожидать. Но ясно, что за звук слышался: на полке над пианино сидела большая кукла в синем вязаном костюме, а теперь она свалилась на пол.

Сидела, сидела месяц за месяцем, смотрела кругляшами глаз в пустоту, а теперь взяла и упала? Света почувствовала, как вдоль позвоночника пробежал холодок. Избитое выражение, но весьма точное.

– Глупости! – громко сказала она.

Подняла куклу и посадила на место.

Через пару часов с комодом и тумбочками было покончено. Настала очередь платяного шкафа. Света втянулась в процесс, о Славе не вспоминала. Разглядывала вещи, давно вышедшие из моды, и думала, что мода всегда делает круг, так что некоторые из них вот-вот снова можно будет носить, а ведь они отличного качества. Тетка, судя по всему, ерунды не покупала.

Постельное белье, полотенца, скатерти, салфетки – много было того, что не нужно выбрасывать. И зачем тетя Оля хранила все это здесь, не забирала в квартиру, не пользовалась? Как будто позабыла про свое добро.

Свете вспомнилось, как мать рассказывала, что Ольга нарадоваться не могла на новый дом. Гордилась, всех сюда возила, заставляла восхищаться, в саду что-то посадила, хотя всю жизнь городская была. Неподалеку речка, так она всем уши прожужжала о том, что летом теперь не будет ездить на курорты, а только здесь станет отдыхать…

– А потом как отрезало, – дивилась мать, – Олька дом по широкой дуге обходила. Не продавала, гостей больше не звала, сама не ездила. Ой, она всю жизнь такая: наиграется и бросит.

Света знала, что мать обижается на сестру. Наверное, она хотела быть с нею ближе, но тетя Оля сделалась с годами колючая, как еж. Никого к себе не подпускала.

Мусорные пакеты наполнились всякой ветошью, и Света решила отнести их на помойку. Уже темнело, можно бы поужинать, чаю попить, душ принять. Хватит батрачить, выходной все-таки.

Выбросив мусор, девушка шла по двору к входной двери. Ей показалось, в окне промелькнуло что-то. Как будто пробежал кто мимо окошка. Света поморгала, пригляделась. Вроде никого.

Что значит «вроде»! Конечно нет! Дом пустой.

«А если жулик забрался, пока я на мусорку ходила? Дверь не запирала!»

Света осторожно заглянула внутрь. Перед ней были небольшие сени, ведущая на чердак лестница, открытая дверь в коридор, по обе стороны которого – двери комнат.

– Эй! – позвала Света. – У меня телефон с собой, полицию вызову!

Никто не ответил. Показалось, ясное дело.

Она закрыла за собой дверь и пошла в коридор. Внезапно услышала что-то вроде шепота. Тихий шелест доносился сверху, с чердака. Мыши, наверное. На чердаке точно никого быть не могло, он заперт, а ключ Света пока не нашла. Мать тоже не знала, где он. Сказала, что приедет поищет, и, если они не найдут ключа, дверь придется сломать, посмотреть, что там. Риелтор уж точно захочет взглянуть.

Короче, наверху никого быть не может.

А шелест?

«Мыши, не будь идиоткой!» – велела себе Света.

Она убеждала себя, что все хорошо, нервы расшалились, но… Вроде дом как дом, а вроде и странное что-то. Свете чудилось: на нее все время смотрят, и от этого по спине словно бы муравьи ползают, и хочется оглянуться и спросить, кто здесь.

Девушка прошла в кухню. Все кругом было в пыли. Света открыла воду, смочила тряпку, протерла стол, вымыла нож, вилку, пару тарелок, чтобы разложить нехитрую снедь, которой собиралась поужинать.

Глухой стук из гостиной заставил ее подскочить на месте.

Она помчалась в ту комнату и увидела куклу, которая снова валялась на полу, только не возле пианино, а посреди комнаты. Будто не просто свалилась (не могла она свалиться!), а еще и отползла на середину. Представив, как кукла, извиваясь, ползет по полу, шустро перебирает пластиковыми ручками и ножками, Света прижала ладони ко рту: ее затошнило.

Не раздумывая, она подскочила к кукле, схватила, подбежала к окну, открыла створку и зашвырнула игрушку как можно дальше в сад. Все.

В тот момент, когда Света задергивала занавески, что-то мягко ударило ее по ноге в районе щиколотки. Она взвизгнула и поглядела вниз. Мячик. Самый обычный мячик.

Наверное, он все это время был тут, возле стола, стоявшего под окошком. Света задела стол, вот мяч и выкатился. Логично же?

Но откуда взялся мячик? У тети Оли детей не было.

«Перестань! Могло быть все что угодно: к тетке могли прийти подруги с детьми или соседи, мячик укатился под стол, его не заметили, а сейчас…»

Кто-то засмеялся. Тихо-тихо, словно бы в кулачок, стараясь вести себя потише. В доме или снаружи? «Снаружи, – сказала себе Света, – хватит этих глупостей!»

Она отпихнула мячик ногой и вышла из комнаты, стараясь побороть нарастающее чувство, что чьи-то глаза следят за ней, смотрят вслед.

Света была здравомыслящей девушкой, в сверхъестественные силы не верила, привидений не боялась. Поэтому включила музыку на телефоне и приготовила себе салат из томатов и огурцов и бутерброды, не думая о плохом. Пару раз показалось, что она снова слышит смех, но Света убедила себя: смеются на улице.

Чайник засвистел на плите, подавая сигнал, что пора заваривать чай. Заварку девушка забыла, но у тетки оказался целый арсенал: и ромашковый, и зеленый (Свете казалось, он по вкусу напоминает половую тряпку), и черный.

Снова позвонила мать.

– Ты чего там?

– Чаи гоняю. В спальне все разобрала: и шкаф, и комод. Завтра займусь большой комнатой и кухней, – отрапортовала Света.

– Умница, – похвалила мать. – А я с работы пришла, без ног.

Она работала медсестрой в частной поликлинике.

– Почему тетя Оля тут не жила? Хороший же дом, только мрачноватый.

Мама молчала, обдумывая сказанное дочерью, а потом вздохнула:

– Давай после поговорим, а? Устала как собака.

Свете показалось, мать хотела сказать что-то, но ушла от ответа. Девушка не стала настаивать. Они закончили разговор, музыку Света включить еще не успела, и наступившая в доме тишина показалась зловещей.

Тьма прилипла к окнам, и Света поспешно задернула занавески. Ей почудилось: в саду кто-то стоит. Есть уже не хотелось, но не пропадать же добру. Света съела салат, без аппетита пожевала бутерброд, остатки хотела убрать в холодильник. Она включила его, придя в дом. Изнутри остро пахну́ло гнилью, и Свету чуть не вырвало. Надо было помыть его! Но ведь когда она днем пришла, то тоже открывала дверцу, такого запаха не было.

«Туда будто труп засунули», – пришло в голову, и девушка подивилась нелепости этой мысли.

Она завернула остатки бутербродов в пакет. Не жарко, не испортятся, если на окошко положить. Холодильник был уже закрыт, но запах разложения никуда не делся. Наоборот, усилился. Света открыла форточку, вышла из кухни, прикрыла за собой дверь. Пусть проветривается.

Было девять вечера. Душ, почитать немного – и спать.

Света зашла в ванную, пустила воду. Ей было не по себе, глупо отрицать. «Может, домовой здесь обитает, – подумалось внезапно. – Вот и тетку из дому выгнал. Любила она этот дом, а как домовой стал ее пугать, перестала ездить».

Если и так, ей одну ночь переночевать, а потом они дом продадут, и пусть новые жильцы думают, как с домовым уживаться.

Света вымыла волосы и смывала гель с тела, когда в дверь постучали. Стук был отчетливый, показаться не могло. Девушка поспешно выключила воду.

– Кто там?

Позабыла входную дверь закрыть, кто-то из соседей вошел?

Ей не отвечали. Трясущимися руками натянув на себя футболку и джинсы, Света замотала волосы полотенцем и прислушалась. Тишина. Может, и не было стука?

В этот момент он раздался снова, еще и еще.

В дверь не стучали, поняла Света, а бросали мяч! Удар о дверь, о пол, снова о дверь, опять о пол, с жуткой монотонностью.

«Надо позвать на помощь! Мама! Полицию вызвать!»

Но телефон остался в комнате. А выходить – страшно.

Тук-тук, тук-тук.

– Кто там? Что вам от меня нужно? – истерично заорала Света, схватила фен (больше ничего, способного заменить оружие, не было), резко распахнула дверь.

В коридоре было пусто. Горел свет. Возле двери лежал на полу мяч.

Света метнулась вправо: входная дверь заперта на задвижку, никто с улицы войти не мог. Но тогда, получается, тот, кто бросал мяч, находится…

Мысль не успела оформиться. В коридоре несло вонью, как из холодильника, а еще было холодно, гораздо холоднее, чем прежде. Света задрожала, полотенце свалилось, мокрые волосы рассыпались по плечам, по спине стекала влага.

Она прижалась к стене и услышала совсем уж невозможное. Плач. Жалобный детский плач раздавался из кухни! Плакал ребенок, младенец, и Света, не успев подумать, откуда здесь взяться малышу, бросилась в кухню. Никого. Зато стало очевидно, откуда идет крик: возле окна был квадратный люк – вход в погреб. Плач шел оттуда.

Света подошла ближе и открыла крышку. Может, не стоило, но в такие минуты не рассуждаешь. Плач стал громче. Ребенок был внизу, в темноте.

Где свет включается? Есть ли в подполе освещение?

Света побежала в комнату, вернулась с телефоном, включила фонарик.

Плач прекратился. Девушка опустилась на колени, направила луч вниз. Ступени, каменные стены, полки вдоль одной из них…

– Эй, – севшим голосом произнесла Света, – ты там? Отзовись!

Она размышляла, что нужно спуститься, забрать ребенка, как случилось нечто ужасное. Из темноты, откуда-то сбоку, высунулась рука. Белая, тонкая, холодная.

Маленькая детская ручка вцепилась Свете в запястье, и девушка заверещала дурным голосом. Хватка была цепкой, неожиданно сильной. Свету потянули вниз, во тьму, и она выронила телефон. Новенький, недавно подаренный ко дню рождения аппарат улетел, упал, и экран погас.

Белая (мертвая) стылая рука продолжала тащить Свету в подвал. Запах сделался невыносимым, волны холода шли снизу, парализовывали. Света забилась, задергалась, силясь освободиться. Она уже не стояла на коленях, а лежала на животе. Кое-как ухватившись свободной рукой за ножку тяжелого кухонного уголка, сумела выдернуть другую руку из захвата. Пальцы создания, обитавшего в подвале, разжались, и Света выскользнула, вырвалась.

Не теряя времени, захлопнула крышку, придвинула сверху стол. Снизу ударили раз, другой. Крышка чуть подпрыгнула, потом послышался смех – безрадостный, злой. После все стихло.

«Что это было? Что за тварь там живет?»

Позвонить бы маме! Но телефон остался внизу, а Света не полезет туда и под дулом пистолета.

Бежать отсюда, к черту жуткий дом, тетю Олю, будь она неладна, мать с ее затеей прибраться! Света выбежала в коридор, схватила сумку, сунула ноги в сапоги и, на ходу натягивая куртку, выскочила в сени. До того, чтобы открыть дверь и выскочить во двор, оставалось всего ничего, но в этот миг Света услыхала шум над головой. Повернулась и увидела, что дверь чердака, недавно запертая на ключ, который не удалось найти, распахнута настежь.

Но это было не самое плохое. По деревянным ступеням, выбравшись из чердачной тьмы, скатывалось существо, ужаснее которого Света ничего в жизни не видела.

Оно было похоже на белого червя и извивалось, как червь. Уродливый младенец без рук и ног, без глаз и носа, зато с хищными зубами, торчавшими из огромного раскрытого рта. Существо шустро и довольно ловко изгибалось, перекатываясь со ступеньки на ступеньку, и голову Светы наполнили слова, которые ей не принадлежали: «Останься, куда собралась? Мне хочется поиграть с тобой! Оставайся со мной, нам будет весело, очень весело!»

Существо щелкнуло зубами, и Света, словно очнувшись ото сна, увидела, что оно уже добралось до нижней ступеньки и скоро коснется ее ноги!

Не помня себя, девушка толкнула дверь и вылетела из проклятого дома. Вслед ей несся детский плач: так кричат дети, неожиданно ударившись обо что-то. В таком плаче одновременно слышатся боль, страх, мольба о помощи.

Два часа спустя Света, трясясь и икая, рассказывала матери, что случилось. Та сидела бледная, потрясенная, гладила дочь по голове и в кровь кусала губы.

– Я туда ни за что не сунусь. Если ты скажешь, что мне померещилось, что я слишком впечатлительная или…

– Не скажу, – глухо произнесла мать.

Света умолкла, и пару секунд они смотрели друг на друга, а потом мать отвела глаза.

– Ты знала, да? Знала о том, что творится в доме? – Света почувствовала, что закипает от злости. – Знала и отправила меня…

– Погоди! – остановила ее мать. – Я и подумать не могла! В общем, тут дело такое. Ты знаешь, я на Ольгу злилась, понять не могла, почему она так со мной, с нами… В юности мы близкими были, не просто сестры, а подруги. Потом я замуж вышла, тебя родила; Ольга вся в работе, в карьере, ее семейная жизнь, принцы на белых конях и пеленки-распашонки не привлекали. Денег много зарабатывала, участок купила, дом построила. А потом отдалилась. Я не заметила сразу-то, свои проблемы были, с отцом твоим. – Мать махнула рукой. Родители жили плохо, отец пил, погуливал, а в итоге мать узнала, что у него есть постоянная любовница, и они развелись. – Когда спохватилась, поняла: с Ольгой творится что-то, но было поздно. Она закрылась, замкнулась в себе, близко меня не подпускала. Я старалась наладить контакт, но сестра – ни в какую. В дом тот ездить тогда же перестала и нас не звала ни на каникулы, ни на праздники. А если я заговаривала об этом, рычала, психовала, один раз сказала, что ей нахлебники не нужны. Только перед смертью Ольга сказала мне, что произошло. Ты в курсе, болела она тяжело, рак, обнаружили поздно. Препараты сильные принимала, в голове у нее от них мутилось…

– И ты подумала, что она нафантазировала про жуть в доме?

Мать уныло кивнула:

– Тем более, когда она тайну свою открыла. Оказывается, надругались над ней двое негодяев. Прямо в доме. Подкараулили, избили, затащили в собственный дом!

– Она не сказала никому? Полицию не вызвала? Тех подонков не нашли, не наказали? – поразилась Света.

– Стыдно, говорит, было. Она сильная женщина, успешная, обеспеченная, на руководящей должности. Пройти через допросы, обследования, дознания, суд ей казалось немыслимым. И не восемнадцать лет, за тридцать уже было. Она, дурочка, себя же и винила, что отбиться не сумела! Отлежалась, пришла в себя, пыталась жить, как раньше. Но выяснилось, что беременна.

Света ахнула, хотя подозревала, что так и будет.

– Проглядела Ольга срок для аборта. У нее цикл всегда скакал, никаких признаков косвенных (тошноты, например) не было, она и не подозревала, а когда поняла, врачи отказались аборт делать: опасно, срок большой. Ребенка она ненавидела. Живот скрывала, талию перетягивала потуже, мечтала о выкидыше, чего только не делала. В итоге в этом доме преждевременно родила ребенка. Семимесячного. Может, если бы в больницу обратилась, он и выжил бы, но… Ольга закопала его в подвале, там земляной пол был, а после она его забетонировала, наняла рабочих. В платной клинике сестру осмотрели: со здоровьем все хорошо, без осложнений. Она надеялась, все позади, повезло, но все лишь началось. Про то, что дальше было, Ольга говорила, а я не верила. Думала, совесть ее мучает. Я поняла, почему она в дом не ездила и нас не звала, почему не продавала дом с трупом своего младенца в подвале. Не осуждала сестру, она сама себя всю жизнь поедом ела! Решила, что происходящее в доме Ольге чудится.

– Она видела это существо?

– Игоша. Так Ольге бабка-ведунья сказала, когда сестра, не зная, что делать, к ней обратилась. Только ведунья не помогла. Ольгу игоша в покое не оставлял, звал, спрашивал, за что извела его, за что ненавидела, всякое такое. Игоша, говорила Ольга, – это дух умершего без крещения нежеланного, проклинаемого матерью ребенка. Воет и плачет ночами, пугает, покоя не дает, до сумасшествия и смерти довести может. Если в доме обитает игоша, там нельзя оставаться детям и беременным женщинам. Утащит за собой. Он себе партнера для игр ищет, одиноко ему. Я приезжала после Ольгиной смерти, недавно тоже была, ничегошеньки не видела. Вот и считала, что Ольге чудилось. Если бы хоть на секунду подумала, что тебе может опасность грозить, неужели я бы…

Мысль пришла в голову обеим сразу.

– Говоришь, детям и беременным игоша вредит? – прошептала Света.

– Так ты что же…

Мать не смогла договорить. На следующий день Света сделала тест. Он показал две четкие полоски.

«Вот и вышли наши отношения на новый уровень», – со странным спокойствием подумала Света.

Она понятия не имела, как отреагирует будущий отец на неожиданную новость, знала лишь одно: даже если он будет против, не захочет жениться, будет отговаривать рожать, она его не послушает.

После того, что открылось ей на днях, – точно нет.

Не будет ее ребенок нежеланным, проклинаемым, как несчастный младенец тети Оли.

Не станет игошей.

Content

Альбина Нури
Волчий остров
Сборник рассказов

Сокровище мертвеца

Дом со скидкой

Стук в окно

Тайник

Зеркала

Дачная вечеринка

Я тебя съем!

Игра в прятки

Старая церковь

У лесного озера

Фантом

Божий одуванчик

Темный двор

Волчий остров

Последний житель деревни

Кошмар в наследство

Лесной народ

Месть мертвых

Квартирантка

Игоша