Татьяна Огородникова

Толераниум

© Огородникова Т., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Словарь Толераниума

1. Альфонарий – независимая организация, члены которой отстаивают право находиться на содержании у женщин без ущерба для репутации и продолжать называться мужчинами.

2. Блогописец – недооцененный блогер, страдающий графоманией.

3. Бодипозитив – положительное восприятие целлюлита, диабета, ожирения и прочих позитивных факторов, вызванных неумеренным употреблением жирной, обогащенной ГМО и усилителями вкуса пищи.

4. Второй биологический родитель – источник осеменения яйцеклетки рождающего родителя (ранее ОТЕЦ).

5. Габитус – привычки, особенности, выработанные в связи с новейшим мировоззрением.

6. Инстамама – рождающий родитель, который использует младенца (ребенка) для демонстрации родительской функции на экране чего угодно.

7. Когнитивная легкость (иллюзия истины) – внедрение ранее неприемлемых взглядов (габитусов) с помощью психотехник.

8. Квир – любые сексуальные, гендерные, культурные и биологические предпочтения, кроме устаревших М – Ж.

9. Коуч – убедительный очковтиратель, который считает, что имеет достаточно оснований, чтобы излечить толпу от любого недуга, в том числе от безденежья и несчастного брака.

10. Мужена – один из членов супружеского союза с плавающей гендерной определенностью.

11. Некрологер – блогописец, посвятивший свой талант написанию некрологов в сети.

12. Отолеранивание – добровольно-принудительное погружение личности в либеральную идеологию.

13. Самозанятый – новейшая категория гендера, быстро растущая в условиях самоизоляции и атомизации.

14. Половое убежище – получение зарубежной крыши по причине гендерной неопределенности.

15. Положительная дискриминация – узаконенное ущемление прав большинства перед меньшинством (обратная дискриминация).

16. Полоизъявление – индивидуальное определение собственных половых предпочтений вне зависимости от природных данных.

17. Препараты – обидное название для безобидных лекарств, с помощью которых производится регулировка неправильно присвоенного гендера (кастрация).

18. Профессионалка – устаревший феминитив древнейшей профессии, которому до сих пор не присвоен профессиональный код и пенсионный возраст.

19. Распоганился – расцвел пышным цветом вопреки всеобщим протестам.

20. Редакторка (феминитив) – редактор то ли женского гендера, то ли низкой квалификации (сюда же профессорка, менеджерка, операторка).

21. Рождающий родитель – родитель женского гендера, выполняющий миссию деторождения с помощью осеменения вторым биологическим родителем (ранее МАТЬ).

22. Токсичный фактор – причина любого внутрисемейного конфликта после посещения психотерапевта.

23. Токсичная маскулинность – разбитая мечта особей женского гендера, качество, которое в недавнем прошлом было атрибутом «настоящего мужика».

24. Токсичная женственность – принудительно разбитая мечта особей мужского гендера.

25. Универсал – гуманоид, который согласен на любой гендер.

26. Хоттабыч – пожилой, благодушный, зажиточный осеменитель женщин, недавно вступивших в возраст согласия.

27. Чайлдфри – добровольный и сознательный отказ от деторождения, вызванный нежеланием, невозможностью или осознанием факта, что в современных условиях с деторождением лучше повременить.

28. Эйджизм – неуважительное, презрительное отношение к своему неизбежному будущему.

29. Ювенальная юстиция – опекунский институт, который помогает всем желающим стать чайлдфри в тех случаях, когда дети уже есть.

Картина, которую ты видишь в своем разуме, со временем станет твоей жизнью.

А. Шопенгауэр

Пролог

Огромные изумрудные листья магнолий мерно колыхались от легких порывов свежего ветра, доносящего аромат океана и утреннюю прохладу. Бесконечное бирюзовое небо сливалось с водой в одно целое, стирая линию горизонта. Невесомые бабочки порхали с цветка на цветок, соревнуясь в красоте и яркости. Воздух, трава и даже песок были насыщены безмятежным покоем и совершенной гармонией.

В тени гигантского фикуса на белоснежных подушках полулежал темноволосый мужчина средних лет. Рукава длинной черной рубахи, подпоясанной крученой веревкой, приоткрывали изящные руки. Тонкие пальцы неторопливо перебирали четки из сверкающего синего камня. Убранные в хвост темные вьющиеся волосы, аккуратно подстриженная борода, усы и густые черные брови подчеркивали белизну кожи и сияние больших серых глаз. Мужчина внимательно смотрел на своего компаньона, который расположился напротив. Смуглый, выбритый наголо, одетый в такую же рубаху, но без пояса, компаньон держал в руках перламутровые четки, на которых сосредоточился взгляд прищуренных темных глаз. Собеседники были давно и хорошо знакомы. Казалось, даже в молчании они понимают друг друга. На мраморном столе, разделявшем компаньонов, стояли пара ажурных серебряных бокалов и расчерченная полями шкатулка из бирюзы, предназначенная для игры в кости.

Смуглая рука потянулась за фишкой и сделала ход.

– Ну вот, Манифестор, я прошел последнее поле и вернулся в ДОМ. Ты проиграл.

– Да, вижу, – кивнул Манифестор, сложив руки на коленях. – Теперь споры бесполезны. Посмотрим, Мистификатор, как сработает твой план.

Довольно улыбаясь, Мистификатор пригубил из бокала.

– Наши споры далеко не бесполезны. Просто на этом отрезке времени я выигрывал чаще. Возможно, с появлением новой «любимой игрушки» Творца тебе повезет больше и мое влияние ослабеет…

Манифестор нахмурился.

Мистификатор лениво потянулся и как бы нехотя произнес:

– По большому счету у нас с тобой равные возможности. Все события, которые случаются, не имеют цвета. Они совершенно нейтральны. Люди сами решают, в какой цвет окрасить то, что с ними происходит… Или произошло… Или…

– …Или находится кто-то, кто заботливо подсовывает кисти и краски, предлагая свой цвет тому, кто не в состоянии принять решения… – продолжил мысль собеседника Манифестор.

– Возможно, – согласился Мистификатор. – Но истиной всегда становится мнение сильнейших.

– Истина всегда остается самой собой. Она не зависит ни от силы, ни от слабости, – твердо возразил Манифестор. – Именно этим истина отличается от правды. Правда может быть всякой и у каждого – своей, а истина никогда не меняет своего цвета.

Мистификатор снова ухмыльнулся и спросил:

– А какая она, твоя истина, не меняющая цвет? Сильный убьет слабого, но не всегда будет неправ. Ведь слабый может оказаться больным и смертельно опасным для других, или маньяком – отравителем, или коварным трусом, или растлителем… В этом случае злодей превратится в благодетеля, потому что освободил мир от опасности и спас потенциальных жертв от смерти…

– В этой ситуации истина в слове «убил». Как только ты начинаешь искать оправдания или объяснения, истина превращается в чью-то правду, а кривее правды на свете нет ничего. Именно кривая правда, наряженная в добрые слова, одурманивает, лишает способности сопротивляться и становится главным орудием истребления.

Мистификатор скептически ухмыльнулся.

– Да уж, самоуничтожение – дорога, которую человечество постигает с невиданной скоростью. Что с ними не так… – Мистификатор пожал плечами. – Посмотри, за всю историю сотворения миров только один вид планомерно изводит сам себя. Как ни прискорбно – это тот самый, который был создан для того, чтобы быть венцом творения!!!

– Согласен, они пошли не тем курсом, но ведь мы и нужны для того, чтобы подсказать им дорогу. Они вечно путают «зачем» и «за что». Извержения, наводнения, цунами – это предупреждения. А они воздевают руки к небу и вместо того, чтобы сменить место жительства, вопрошают, за что их так наказали.

– Глупость, обыкновенная глупость. Наказание, к несчастью, эти бедолаги придумывают себе сами. А так как они вообразили себя повелителями мироустройства, то никак не могут додуматься, отчего же так несправедливо устроен этот самый мир. – Мистификатор пожал плечами. – Знаешь, Манифестор, ты напрасно так опасаешься моих командировок. Творцу давно наплевать, что будет с его подопечными. Мне кажется, он просто устал от них и тихо наблюдает, как они сами себя прикончат. Может быть, я – их последняя надежда, единственный проводник, который желает им добра и пытается раскрыть им глаза.

– Но твои способы…

– А какие способы? Я делаю так, как умею. Это ты должен их утешать и вытирать сопли. Я объясняю по-другому. Вот и вся разница… Разве я разделил единого Создателя на тысячу разных идолов и заставил людей уничтожать друг друга? Разве я заставил их отказаться от манны небесной и испоганить всю воду? Разве я придумал, что землю нужно разделить границами и не пускать людей туда, где они хотели бы жить…

– Да, они ошибаются. Но у них ведь есть разум. Им нужно просто помочь разобраться, показать правильную дорогу.

– Им уже показали!!! Напомнить тебе, что написано в заповедях? Они делают все ровно наоборот! Разум!!! Вот что стало бесценным даром и одновременно – трагической причиной, ведущей к гибели. Кто контролирует разум – тот и есть повелитель человека. Не высшая сила, не Творец и не Мессия – именно тот, кто может убедить людей поступать по-своему, и есть закон! – Мистификатор сделал паузу, чтобы воздеть сложенные ладони к небу и обратить взор наверх. – Разум!!! Это высшее благо оборачивается против них! Они, бедняжки, вообразили себя властителями Вселенной, при том, что их мозг не работает и на десятую часть своих возможностей.

На сей раз усмехнулся Манифестор:

– Так, может, подкинуть им еще десятую, тогда они поумнеют и станут теми самыми созданиями, которых имел в виду Творец? – Он отложил четки и сложил руки на груди.

– Нет! – Почти выкрикнул соперник. – Нет, нет и нет!!! У них уже было сто процентов. Куда-то растеряли по дороге… Их эволюция – на самом деле – деградация! Еще десять процентов разума уничтожат человеческий вид за миг. Пора изменить их мизерное сознание, иначе они сожрут сами себя!

– Ты не понимаешь, Мистификатор! Они еще не научились жить, они просто нащупывают путь. Творец распределил все очень справедливо: раздели людей на мужчин женщин хоть сейчас – их всегда было поровну. При желании люди могут жить в гармонии и благополучии долгие годы. Им даны все условия, чтобы жить и выживать в пустыне, на льдинах, в оазисах, в морях и горах… Каждому достаточно пропитания и энергии для обогрева, каждому есть пара для размножения… Более мудрое распределение трудно предоставить… Они все поймут…

Мистификатор перебил товарища:

– Давно ли ты смотрел на них? Давно ли ты выходил в люди? Ты, Манифестор, сильно обольщаешься. Они удобряют ядами посевы, уничтожают и оскверняют источники воды и тепла. Огромные территории остаются пустыми и неродящими. А мелкие уютные и выгодные участки заселяют настолько густо, что они решили контролировать количество и даже пол детей, которых произведут на свет!!! Своими ничтожными мозгами они нарушают порядок. Создают беспредельный хаос. В нем исчезает первоначальная гармония и погибают законы мироздания. Они сделали свою жизнь неудобной и непредсказуемой… Они хотят, чтобы земля служила им, а не они – земле. Они хотят управлять своим воспроизводством. Они хотят одновременно уничтожать друг друга и открывать дорогу в другие миры.

Манифестор замер и нахмурил брови, взгляд его наполнился холодом:

– Эй, Мистификатор, ты только что перечислил функции Создателя. Ты хочешь сказать, что он отдал людям свои полномочия?

– Ну, нет! Я хочу сказать, что их пора отрезвить. Если не поймут – уничтожат себя как вид. Но останется много других видов, пока они еще не решили навести порядок и у них.

– Дай им жить, как они хотят. Не вижу ничего страшного в том, что люди развиваются как могут. В конце концов, это же интересно. Мы знаем, как живут черепахи, дельфины и пчелы. Пусть люди тоже живут своей жизнью. Они все равно не вырвутся из-под высшего контроля. – Манифестор чуть задумался. – А если вырвутся, появятся совсем другие главные обитатели Земли. И достаточно быстро.

– К сожалению, Манифестор, ты радуешься только их достижениям. Но не видишь, как они их используют. Они придумали, как быстро передвигаться на механических машинах, как передавать сигналы речи через океаны, как показывать свой воображаемый идеальный мир с помощью картинок. Они гордятся, что изобрели ресурс для моментальной передачи информации и воздействия друг на друга. Чем больше информации валится на глупые головы, тем более глупыми и управляемыми они становятся! Бедняжки, не умея контролировать инстинкты, не могут размеренно потреблять. Они убьют себя сами, получив доступ к неограниченным удовольствиям. Семью они променяли на плотские утехи, власть перепутали с контролем количества населения, развитие мозга направили на создание собственных проблем… Ну зачем им разум, если они не пользуются им… Нужно бы их встряхнуть… – В голосе Мистификатора послышалось искреннее сочувствие, он прерывисто вздохнул.

– Как? Как ты хочешь их встряхнуть? Отнять то, что задумал Создатель? Как можно исправить количество женских и мужских клеток, способных к воспроизводству? Оно заложено у них в огромном запасе. Наверное, следовало бы ограничить это количество у тех и у других, чтобы точно было понятно: у пары есть десять попыток, и с каждой следующей шанс родить ребенка убывает. Может, тогда особи относились бы к семье более трепетно? Или как у черепах – пускай вылупится несколько десятков потомков, кто выживет – тот и имеет право на жизнь! Можно еще сократить людскую жизнь до конца родительского периода. Следующий этап совершенно бесполезен, потому что опыт зрелых поколений презирается младшими. Зато сама ценность жизни возрастет, когда она станет короче.

– Ну да, – согласился Мистификатор. – Они ходят по кругу. Сначала сделали культ из любви, воспели ее высоким слогом, а потом низвергли до обыкновенного сношения и показывают всему миру сокровенные картинки, чтобы отвратить их от романтики любви. Но при этом пользуются упраздненным величием, когда им выгодно. Плотская похоть любого рода оправдывается этой самой любовью.

– Они одумаются, увидят последствия своих решений и вернутся, – неуверенно сказал Манифестор.

Мистификатор сочувственно улыбнулся:

– Созидание наступает после завершения фазы разрушения. Остановить разруху, которую сами себе устроили люди, невозможно. Зато можно повернуть ее в любое русло.

– Какое еще русло?

– Тебе не понравится. Но так уже происходит. К примеру, женщины больше не хотят спариваться с мужчинами, но спариваются с женщинами. И мужчины спариваются с подобными себе.

– Подожди, Мистификатор! Ты потерял разум? А зачем? Зачем им так спариваться? И главное – как?

Мистификатор проигнорировал возмущение собеседника.

– Это еще не все. Когда обыкновенное спаривание принесло потомство, родители не отвечают за него. Сторонние люди решают, как воспитать детей, и забирают их для правильного воспитания в приюты и чужие семьи.

– Ты одержим, Мистификатор. Тебе нужно отдохнуть.

Мистификатор не унимался.

– Я тебе рассказываю то, что уже принято у идейных лидеров как норма. Что ты скажешь, когда узнаешь, что люди считают неумеренное питание высшей радостью, добавляют к этому химические таблетки радости, от которых, по сути, теряют разум и становятся дегенератами?

– Подожди, ты говоришь, что они по собственному желанию сходят с ума?

– Пока не все… – загадочно улыбнулся Мистификатор. – Пока не все. Но все больше.

– Ты лукавишь. Конечно, лукавишь. Но если этот абсурд и впрямь существует, то, наверное, рожающий мужчина в него вписывается.

Мистификатор расхохотался.

– Пора. Пора научить мужчин рожать. Или даже не мужчин. Если процесс потерял свою значимость, им лучше придумать инкубаторы.

– Ты собираешься ЭТО сделать? – с недоверием спросил Манифестор. – Ты же сам говорил, что все устроено правильно, так может, просто надо показать, ЧТО есть правильно?

– Так вот я и покажу… – многозначительно произнес Мистификатор и замолчал. Порывы шквального ветра раздували подол черной мантии.

– Ты понимаешь, что это ненормально? Ты идешь против Создателя!

– Манифестор, это не я иду против. И про какие нормы ты говоришь? Они давно сами определяют нормы. Причем далеко не большинством голосов. Если ты не заметил, я расскажу, какие у них теперь нормы. Убивать своих детей, ненавидеть ближних, осеменять собственных детей и даже матерей, воевать с ближайшими друзьями, истреблять себе подобных – это и есть нормальная жизнь… Но я не зайду так далеко! Я просто предоставлю им возможность увидеть результат собственных деяний, своего ложного господства над миром.

Манифестор тихо сказал:

– Почему же они сами не видят, во что превратили свою жизнь? Если бы они знали, что так будет, они бы не стали…

– Стали бы. Потому что это и есть план. Коварство его в том, что изменения происходят постепенно для них. Скажи им десять лет назад, что они будут так жить, засмеяли бы. А сейчас они не понимают, как можно жить по-другому. Потому что их вожак уже женился на козе…

– Ты бредишь? – осторожно спросил Манифестор.

– Вовсе нет. Это лишь метафора. Попробуй, будучи обыкновенным членом стада, выйти голым в разряженную толпу, или взять в жены козу, или просто повернуться и пойти вспять… В тот же миг станешь изгоем, прокаженным, безумцем или преступником. Сделай то же самое, имея титул, – станешь примером для подражания, великим реформатором или кумиром миллионов. Это – еще один из нехитрых способов влияния. Оно тем сильнее, чем быстрее распространяется информация. Через некоторое время голыми, или женатыми на козах, или идущими против толпы станут все близкие друзья короля. Еще чуть позже одетых станут забивать камнями; тех, у кого рядом нет козы, сочтут предателями нового кодекса чести, а идущих в правильную сторону затопчут до смерти. Вот так твоя норма берет начало из отвратительной, неприемлемой ненормы.

– Мистификатор, есть методы убеждения, поощрения, негативного опыта…

– Да. Есть. И всегда были. Но это – твои методы. Они не работают, как видишь. Я выбрал другой: я буду демонстрировать наглядно, к чему приведет самонадеянное нарушение законов Вселенной. Поверь, это – лучший способ!

– Не забывай, Мистификатор, что для тебя одно поколение людей – жалкий миг, а для разумного существа – целая жизнь! За это поколение ты погубишь миллионы. Пока вырастут следующие миллионы, пройдет другая жизнь и так далее… А как же основная цель?

– Какая? – удивленно спросил Мистификатор.

– Они должны быть счастливы. Не в этом ли наша миссия?

Мистификатор застыл на мгновение, пытаясь осознать смысл сказанного, и продолжил:

– Они уже были счастливы, но всеми силами отвергли предложенное им счастье. Я попробую им помочь. Для начала я просто умножу их усилия извести себя. Я помогу женщинам сойти с пьедестала, раз уж они так стремятся к этому. Рождение ребенка – давно не чудо. Раз так – функцию можно удалить. Возвышенные чувства стали уделом дураков. Да и сама жизнь не представляет никакой ценности, если поганые вирусы они взращивают своими руками. Вчера они верили в то, что нужно делать добро и созидать города. Сегодня у них другая идея: перестроить неправильно устроенный мир, вознести себя над остальными, уничтожить всех, кто слаб или неугоден, а тех, кого оставили в живых, – использовать в своих целях… Впрочем, я всегда знал, что так все и закончится…

– Подожди, – перебил Манифестор. – Еще ничего не закончилось!

Мистификатор помолчал и добавил:

– Итог эксперимента все равно ясен. Я хочу просто немного подсказать им, что нужно сделать, чтобы избежать глобальной боли, жертв и страданий. Я знаю более гуманный способ уничтожить основу основ.

– Бойся, Мистификатор! Люди были сотворены по замыслу Создателя. Он не простит…

– Люди – это просто эксперимент! Это бывшая любимая игрушка Создателя. Иначе зачем он дал им так много и не дал возможности распоряжаться этим полностью? Ответ прост: с нашей помощью он наблюдает за метаморфозами собственных фантазий. Было бы не интересно включить их разум на всю полноту: тогда был бы создан идеальный, совершенный мир. Люди не маялись бы в поисках истины, не умирали от голода, не уничтожали себе подобных, дети рождались бы здоровыми и счастливыми, женщины были бы в благости только от осознания материнства и защищенности, не хоронили бы детей и не теряли мужей, мужчины вели бы себя как добытчики и хранители… Когда царили законы «быстрее, выше, сильнее», все было слишком предсказуемо. Люди поменяли эти законы на «хитрее, подлее, изворотливее». Намного интересней наблюдать, как становятся злейшими врагами кровные братья, как убивают матерей подросшие сыновья, как сходят с ума красивые молодые люди, как женщины превращаются в мужчин, как мальчики и мужчины без всякой пользы осеменяют себе подобных, как достижения человеческого разума несут смерть, как прогресс влечет отупение, как в мире людей вопреки всему воцаряется хаос…

Мистификатор добавил почти шепотом:

– Венец эксперимента в том, чтобы они сами придумали, как единовременно уничтожить сразу всех. Возможно, им этот процесс покажется долгим, потому что они существуют в своих временных рамках. Но мы увидим это за время чаепития. Единственный серьезный вопрос – куда деть души, для которых тело было всего лишь одеждой.

Манифестор с сомнением покачал головой:

– Выходит, только мы с тобой отвечаем за то, какой путь они выберут: долговременное невыносимое страдание, мгновенное физическое уничтожение или разворот в сторону духовных ценностей и соотнесения потребностей с желаниями…

– Ты говоришь о духовных ценностях, Манифестор! Копание в грязи давно заменило их духовные ценности. И они делают все возможное, чтобы это копание в грязи было наиболее эффективным: создают мировые информационные сети, поливают друг друга помоями, выискивают все самое плохое, что только может случиться, и делают из этого достояние общественного мнения! Люди только и ждут, когда кто-то заболеет, поссорится, разведется, изнасилует ребенка, оплодотворит секретаршу, убьет родственника, выгонит из дома немощного родителя… Тогда жизнь становится насыщенной и интересной. Есть о чем поговорить, кого пропесочить и заодно подумать: у меня-то все не так!!! Люди живут в негативном поле. Им не интересно, когда у кого-то все хорошо и правильно. Это скучно, потому что не повышает градуса привычного негатива. Их можно научить чему-то хорошему, только доведя до точки невозврата.

– Ты жесток и циничен. Все, созданное высшим разумом, создано для счастья и гармонии. Если какие-то создания заблудились, им просто нужно указать дорогу, не доводя их до грани самоуничтожения.

– Да не нужны им счастье и гармония, разве тебе не понятно? Они сами довели себя до тупика. Только шоковая терапия может как-то повлиять на ход событий. Как ты не понял до сих пор, что моя миссия – помочь несчастным реализовать последний шанс!!! Если мы не вмешаемся сейчас, они уничтожат себя гораздо быстрее. Бедняжки сломали голову не на том, чтобы найти способ быть счастливыми, – они достигли определенных успехов в науке уничтожения друг друга и в науке искусственного рождения особей. Их подопытные мышки уже научились самооплодотворяться! Их дети зачинаются в пробирках! Их органы печатает копировальная машина! Они морозят тела своих родственников, чтобы со временем оживить и воскресить их!!!.. В секретных хранилищах лежат изощренные средства массового уничтожения самих себя. Глупые жалкие создания идут в одном направлении несколькими дорогами. Но цель-то одна: сделать управляемый бесполый улей, превратить человечество в огромную пасеку, которую можно контролировать дистанционно. – Мистификатор замолк.

– Я правильно понял? – Голос Манифестора стал еле слышен. – Их сделали людьми, а они превращают себя в червей, пытаясь постигнуть тайны партеногенеза… Но как уберечь их от катастрофы, от быстрого и неэффективного пребывания во Вселенной, от скорой гибели? Надо сделать так, чтобы они ведали, что творят! Чтобы увидели воочию последствия своих экспериментов, мнимых достижений и ужасных деяний!

– Наверное, я и выиграл эту партию потому, что ты, Манифестор, не сможешь сделать того, что нужно. Твои методы, основанные на добре и благочестии, не смогут убедить никого. Я, в принципе, тоже собираюсь их убедить, только своим способом. Так чем же мой метод хуже твоего? Какая разница, от чего погибнет часть человечества? От слишком доброго тебя или слишком злого меня…

Август

1

– Когда моешься, что сначала намыливаешь?.. А полотенцем как вытираешься? Вдоль тела или поперек?.. Туалетную бумагу к себе или от себя крутишь?..

Огненно-рыжий официант в черной футболке, украшенной принтом «Венецкий центральный парк», был заинтригован диалогом случайных посетителей. Прислушиваясь к беседе, он медленно расставлял на столе стаканы и пластиковые бутылки с водой. Синие крышки бутылок проскальзывали в потных пальцах, футболка прилипла к спине, мокрые от жары волосы лезли в уши и мешали слушать. А послушать хотелось…

– Когда суп ешь, откуда ложкой черпаешь? Из середины тарелки или с края? Если с края, то с ближнего или дальнего?..

Мелкий кучерявый парнишка мгновенно опустошил свою бутылку и попросил принести еще.

– Жажда мучает, – пояснил он собеседнику.

– Бери мою, – отозвался тот с понимающей улыбкой. – Меня вообще ничего не мучает.

Этот выглядел бодрым, энергичным и свежим. На смуглом лице не выступило ни малейшей испарины, а наглаженная белоснежная рубашка, будто только что снятая с манекена, оставалась сухой даже под мышками.

– Не тяни время, отвечать надо мгновенно! Говори первое, что в голову придет! – приказал он своему приятелю и продолжил. – Малиновый или круглый?.. Считаешь как: раз, два, три? Или: один, два, три?

В небольшом кафе под зеленым навесом расположились только два этих гостя. Они с серьезными лицами обсуждали диковатые вопросы и заполняли какие-то бумаги.

Неуклюжий сутулый парень по имени Миша, похоже, был местным жителем. Миша старался выглядеть непринужденно, но его действия выдавали смущение. Он постоянно поправлял огромные очки на тонкой переносице с горбинкой, ерошил темные курчавые волосы и смешно ерзал в кресле, пытаясь занять больше места, чем было необходимо его тщедушному телу. Собеседника, который задавал странные вопросы, звали Виктором.

Пару дней назад они случайно познакомились на центральной площади. Виктор сам подошел к Мише, когда тот пристроился за афишей Дома ученых, чтобы почесать зудевшую ягодицу. Миша так увлекся, что не заметил, как у афиши появился незнакомец.

Уверенный, хорошо воспитанный, безукоризненно одетый и очень представительный молодой человек запросто обратился к Мише, будто они были давно знакомы.

– Вы собираетесь посетить это? – поинтересовался он, указывая на расписание лектория.

Михаил поспешно выдернул руку из штанов и повернул голову. Незнакомец ничуть не смутился и спокойно продолжил:

– Не советую. Я там был. Скукотища и отстой.

На вид парню было не больше тридцати. Правильные черты лица, очаровательная белозубая улыбка, внимательный взгляд темных, почти черных, глаз, аккуратная короткая стрижка… Очевидно, молодой человек выгуливал собаку – он держал на поводке чудовищное пятнистое создание неизвестной породы. Создание яростно обнюхивало афишу и никак не вязалось с образом рафинированного хозяина.

– А вот сюда стоит сходить. – Парень ткнул пальцем в афишу, где крупными буквами значилось «Мотивирующий тренинг. Стань автором своего успеха!». – С удовольствием составлю тебе компанию, если не возражаешь. – Мише понравилось, что он сразу перешел на «ты». – Кстати, меня зовут Виктор.

Он протянул Мише руку. Тот незаметным движением вытер потную ладонь о штанину и ответил рукопожатием.

– Не возражаю.

Как-то само собой получилось, что дальше они пошли вместе. Миша рассказал, что родился и вырос в Венецке, а теперь учится на четвертом курсе университета. На экономическом. Виктор внимательно слушал, но о себе не очень распространялся.

– А ты? Чем занимаешься? – Миша решил взять на себя инициативу.

– Я вроде как главный строитель, – улыбнулся Виктор.

– Архитектор?

– Ну, нет. – Виктор пожал плечами. – Раньше считал себя архитектором. А теперь все упростилось – приходится заниматься обычной стройкой. Как на конвейере.

– Наверное, часто переезжаешь? – поинтересовался Миша.

– Бывало. Теперь проще. Все централизованно и систематизированно. Наблюдаю и подсказываю, чтобы сбоев не было. Как-то само все работает. Главное – запустить программу.

Миша почувствовал, что пора сменить тему, и поинтересовался породой странного пса. Оказалось, что у Рудольфа никакой породы нет. В этом – глубочайший смысл. Каждая породистая собака несет в себе генетические обязательства. Охранник будет охранять, пастух – пасти, водолаз – спасать. А неизвестная помесь вообще не обязана делать что-либо конкретное. Рудольф делает исключительно то, чего хочется хозяину. Можно научить его искать трюфели, душить птиц. Или крыс.

– Да, Рудольф? – Виктор потрепал пса по пятнистому загривку. Рудольф был согласен – обтрепанный хвост чуть не оторвался в порыве благодарности. – Кстати, – добавил Виктор, – именно Рудольф потянул меня к афише, точнее – к тебе. Может, в этом и состояла его миссия. Пусть погуляет. – Виктор отстегнул поводок от ошейника и, наблюдая за убегающим псом, пояснил. – Сам найдет меня, когда понадобится.

С каждым шагом Миша чувствовал все большее расположение к своему новому другу. Да, Виктор так себя и назвал. Мало того, он искренне заметил, что давно не встречал таких одаренных людей, как Миша, а потом несколько раз восхитился Мишиным умом, оригинальностью мышления, а также умением вести дискуссию.

Хотя Миша особо не дискутировал. Он поддакивал, произносил многозначительное «не исключено» или «возможно», опасаясь ляпнуть что-нибудь невпопад. Осознать собственную исключительность у Миши не получалось, но откровения приятного попутчика грели самолюбие. Мише казалось, что Виктор видит его насквозь и, презирая стереотипы, прямо и откровенно высказывает объективную точку зрения. До сих пор у Миши не было настоящих друзей. Приятели, однокурсники, соседи… А Виктор, прощаясь после прогулки, уверенно сказал:

– Ну что же, друг мой, встретимся на тренинге? Ты ведь позволишь мне называть тебя другом?..

После тренинга Виктор заявил:

– Я так и знал. Вся эта болтовня для тебя – чистая условность. Ты – прирожденный лидер, никто из твоих сокурсников тебе и в подметки не годится. Мало того, у тебя есть то, о чем даже я мог бы только мечтать.

– Это что?

– Харизма! – коротко ответил Виктор и добавил: – Тебе нужно избавиться от токсичных факторов, они тебя сильно тормозят.

– А как от них избавиться? – поинтересовался Миша.

– Это легко. У меня есть тест, после которого ты получишь ответы на все вопросы. Освободишься от внутренних проблем – и взлетишь!

Миша загорелся. Он не то чтобы признал факт своей исключительности, ему просто нравилось открывать себя по-новому. И вот теперь, сидя в кафе под зеленым козырьком, ответив на добрую сотню вопросов долгожданной анкеты, он ждал результата. Результат оказался неожиданным.

– Твоя семья тебя душит. – Не моргнув глазом многозначительно заявил Виктор. – Они не признают масштаба твоей личности, считают тебя ничтожным и мешают занять в жизни место, достойное твоего таланта.

Миша не успел отреагировать, потому что Виктор снова начал задавать вопросы:

– Как ты думаешь, почему во всех цивилизованных странах люди питаются в кафе, ресторанах, вообще где угодно, но не дома? Вот ответь мне как умный человек.

Миша подумал и ответил как умный:

– Наверное, им так удобнее.

– А почему? – допытывался Виктор. – Почему они предпочитают готовую еду, а не домашнюю мешанину ручной работы?

– Ну, чтоб не возиться, посуду не мыть…

– И только? – разочарованно протянул Виктор.

Миша покашливал, потел и ерзал. Он понимал, что Виктор рассчитывал совсем на другой ответ. Миша был бы рад его дать, но никак не мог уловить, куда Виктор клонит. Тот, почувствовав Мишино смятение, подчеркнул:

– Михаил, это не я говорю, что во всем виновата твоя семья. Об этом говорят тесты. А тесты – это психологическая ДНК. Там не бывает ошибок.

Миша не сдавался, но и не возражал. Он ограничивался ужимками и неопределенными жестами.

– Вот твоя мама, – не сдавался Виктор. – Она наверняка хорошо готовит?

– Очень, – подтвердил Миша. – Она не признает полуфабрикатов. Называет их «утилизация отходов». – Миша улыбнулся меткости маминых определений.

Виктор гнул свое:

– То есть твоя мама своими руками моет, режет, парит и месит? С какой целью? – Он пронизывал Мишу пытливым взглядом.

– Потому что любит… – Миша не закончил фразу.

Виктор перебил его, замотав головой:

– Вдумайся: своими руками!

Миша пожал плечами. Виктор склонился к Мишиному лицу и отчетливым тревожным шепотом произнес.

– Она тебя приручает…

Тестирование, которое затеял Виктор, вдруг показало, что его любимые и близкие люди на самом деле – «токсичные факторы». Об этом поведали туалетная бумага, столовая ложка, полотенце и прочие предметы домашнего обихода. Виктор так убедительно описал липкую паутину материнской любви, которая не дает Мише расправить крылья и взлететь, что возражать было как-то невежливо. Но и представить, а тем более – поверить, что мама его приучает, да еще и душит, у Миши не получалось. Против бумаги и ложки выступали безмятежная семейная жизнь и здравый смысл.

Миша брел домой по пустым улицам, не замечая, как ноги прилипают к раскаленному асфальту. Он снова переживал и анализировал выводы безошибочного теста Виктора. Мишина мама тоже утверждала, что он «далеко пойдет». Но за маминым любящим взглядом туманное «далеко» вряд ли располагалось дальше соседнего отделения Сбербанка. Виктор имел в виду что-то совсем другое.

2

Дымящаяся тарелка с домашней лапшой, блинчики с мясом и клюквенный морс вместо желания поесть только усилили Мишину задумчивость.

– Ну что ты завис над тарелкой? – возмутилась мама, заметив, как Миша разглядывает суп. – Ешь давай.

Миша не просто тянул время – он мучительно раздумывал, куда ему следует опустить ложку и что это могло бы значить по версии Виктора. Мама поняла Мишино настроение по-своему: она решила, что на очередном семинаре сыну загрузили голову какой-нибудь ерундой. Она спросила:

– Не надоело тебе бегать по этим дурацким тренингам?

Миша промолчал. Мама сменила тон.

– О чем лекция была? Хоть полезная?

– О выстраивании отношений в обществе, о толерантности…

– А твой новый приятель ни на что не намекал? – встревожилась мама. – Домой к себе не заманивал?

– Нет. С чего вдруг?

– А может, он этот… толерантный. Кто его знает.

– Мам, толерантность – это терпимое отношение…

– Вот именно, – перебила его мама. – Он к тебе приставать будет, а ты терпи. Вот и вся эта их толерантность.

– Да он не голубой, – решительно возразил Миша и задумался: а так ли это?

– Не знаю, голубой, зеленый или еще какой, – заявила мама. – Только когда за это в тюрьму сажали, ни о какой толерантности никто и слыхом не слыхивал. Вернее, я-то слышала, когда в больницу попала с отравлением. Стояли вокруг меня человек десять гениев от медицины и раз двадцать произнесли «толерантность – нетолерантность». Я, конечно, поинтересовалась, что это за диагноз. Оказалось – это медицинский термин, который означает привыкание к лекарствам, ядам, в общем к гадостям всяким. Чем выше толерантность – тем ближе смерть. Уж если ты на сто процентов толерантен, то ты – труп! А насчет твоего друга посмотрим, может, он и правда порядочный человек…

– Он считает меня очень умным, – задумчиво произнес Миша.

– Значит, порядочный! – воскликнула мама.

– Мам, ты ведь тоже считаешь меня умным?

– До этого вопроса точно считала, – отрезала мама. – Да и не в кого тебе дураком быть.

Мама завела свою любимую песню о титулах и научных званиях родных и близких. Пока она добиралась до двоюродной прабабушки Цили, к которой сватались одни академики, Миша раздумывал: если мама считает его ум выдающимся, почему она выбрала ему участь жалкого середнячка? Миша решил ничего не выяснять, а про тестирование пока не рассказывать. Ему было как-то не по себе. Мама вела себя обыкновенно, но Миша знал, что она тоже почувствовала: привычная непринужденная обстановка за столом на этот раз не задалась.

Мишину маму звали Софья Леонидовна, но мало у кого язык поворачивался назвать хлопочущий колобочек с ножками по имени-отчеству. Колобочек, как положено, всегда был улыбчив, подвижен и уверен в собственных силах. После того как скоропостижно скончался Мишин отец, Софочка посвятила себя воспитанию сына. Мама и Миша стали единым целым, они жили одной жизнью, дышали одним воздухом и понимали друг друга без слов. Секретов не было и быть не могло. Самые деликатные вопросы становились предметом семейного обсуждения. Когда Миша сетовал, что не пользуется успехом у женщин, потому что тощий и невзрачный, мама находила в этом свои плюсы.

– Полная ерунда! Вот твой папа был в теле, – объясняла она. – Потому и умер так рано. Много ты видел на улице высоких и полных стариков? Нет. Они все до старости умирают. А ты со своей комплекцией проживешь долго и счастливо. Вот так.

Легкий нрав и веселость Софочки опирались на стойкий фундамент жизненного опыта, природного ума и качественной наследственности.

– Сынок, маму не слушать – себя не уважать. – Коронная увертюра Софьи Леонидовны переходила в сочное эссе. – Вон твой одноклассник Васька Могилев послушал друзей вместо матери. И что? КВД – армия – тюрьма! Такой карьерный рост нам не нужен…

Пределом маминых мечтаний было, чтобы после института Миша устроился экономистом в какую-нибудь солидную фирму и стал там руководителем небольшого отдела со средним стабильным доходом и без всякого риска. «Ты посмотри, Миш, как этих министров и прочих генеральных директоров сажают, а сроки-то какие!»

В арсенале у Софочки хранилось множество реальных и мифологических баек, финал которых виртуозно подбирался с учетом желаемого результата. Полноправной участницей семейных разговоров и неотъемлемой частью семейства была Мишина тетушка Лаура.

Младшая сестра Софочки на первый взгляд была ее полной противоположностью. Огненно-рыжая стройная красавица, прямолинейная и независимая, Лаура имела единственную слабость – к своему племяннику. Она очень любила Мишу. И Софочку тоже.

Собственный опыт семейной жизни для Лауры всякий раз оказывался неудачным. Первый любимый мужчина самоустранился, когда у нее случился выкидыш и круглолицый веселый доктор сообщил, что Лаура никогда не сможет иметь детей. Второго она выставила за дверь после того, как обнаружила в своей постели миловидную продавщицу из обувного магазина. Лаура бы ее и не заметила, если бы размазанные губы прямо с Лауриной подушки не выкрикнули:

– Что вы пялитесь, девушка? Выйдите отсюда! Вы ведете себя некорректно!

Третий брак не состоялся, потому что будущий муж фактически желал иметь в лице супруги горничную, повариху и патронажную медсестру для своей обожаемой мамаши.

Лаура расставила приоритеты и отдалась любимым людям и любимому делу. Мишустик, Софочка и ландшафтный дизайн сполна занимали ее душу и время.

Миша с детства знал, что его очень любят и защищают. Если любовь можно было разделить напополам между мамой и Лаурой, то защиту и безопасность он доверил бы только Лауре.

Мама любила Мишу так, как только может лучшая в мире еврейская мать любить своего единственного сына. Она делала все, чтобы сын был сыт, здоров и благополучен. Хрустящие простыни, нежнейшие омлеты и лучшие доктора были неотъемлемыми составляющими Мишиного быта. Тетушка обеспечивала моральное спокойствие и уверенность в завтрашнем дне:

– Мишка, тебе главное магистратуру закончить, а потом – в невестах не запутаться. Умный, здоровый, порядочный финансист – это знак качества. Так что, Мишустик, беречь тебя будем, генофонд распылять не позволим! Для хорошей семьи нужна одна, всего-навсего одна приличная женщина. Уж поверь, что мы ее найдем!

3

Нигде Мише не было так хорошо, как дома. Для полного счастья ему были нужны они обе. Иногда Миша сомневался, кто ему ближе – мама или тетя. Лаура, безусловно, тоньше чувствовала Мишино настроение, угадывала его желания и знала самые сокровенные тайны. Мишу никогда не интересовало, почему у Лауры нет семьи, он искренне считал, что он с мамой и есть тетина семья. Когда Миша был еще маленьким, Софочка заводила с Лаурой разговоры насчет детей и замужества. Миша очень хорошо помнил, как мама однажды сказала: «Мы с тобой, сестрица, исключение. В нашем роду – или один ребенок, или вовсе ни одного. У нас – один на двоих, и то чудом появился, когда мне уже хорошо за тридцать было». Миша запомнил эту фразу из-за слова «чудо». Конец фразы он не дослушал, потому что мама начала сыпать умными словами. Он потом долгое время считал, что мама с Лаурой – это что-то одно, и называется оно «исключение», а сам он – Мишенька Асин – просто чудо. Сейчас подросшее «чудо» искренне радовалось, что у Лауры нет семьи. Иначе у Миши не было бы такого верного и понимающего близкого друга. А вот мама постоянно намекала Лауре, что ей пора обзавестись второй половиной.

– Упертая ты, конечно! Ладно – ребенок! Если бы тебе еще и ребенка Бог послал, пришлось бы греческую мифологию серьезно пересмотреть! Мужика в твоем возрасте не по любви выбирают. Ты уже попробовала три раза «по любви».

У самой Софьи Леонидовны хватало ухажеров. Она умело отбривала особо ретивых, но один соискатель все-таки был выделен ею в порядке исключения. К избранным был причислен давний воздыхатель Софочки по фамилии Бергауз. Аркадий Моисеевич Бергауз – дипломат в отставке, ведущий в Доме журналистов некий закрытый клуб с загадочным названием «Наши не наши» – был давно и безнадежно, как сам говорил, влюблен в прекрасную Софью Леонидовну. Насчет «безнадежно» Лаура и Миша очень сомневались, а Софочка различными способами давала понять, что надежду никогда терять не стоит.

– Даже самое черствое сердце можно размягчить любовью и настойчивостью, – намекала вдова.

Аркадий Моисеевич, базируясь на предыдущем опыте, предполагал, что быстрее всего черствое сердце размягчается материальными взносами, потому с предложением руки и сердца не торопился уже лет шесть. Бергауз был всегда желанным гостем в доме, посещал с Софочкой премьеры, беседовал с Лаурой о литературе и живописи, поддерживал Мишу и отзывался о нем, как о подающем надежды молодом человеке.

Миша обожествлял маму, обожал тетку и благоволил Бергаузу. До встречи с Виктором он и представить себе не мог, что в семье его кто-то душит, приручает или вообще является токсичным фактором.

4

Вообще-то Мише было некогда разбираться в семейных отношениях. Вопрос о «токсичных факторах» и «удушении» он решил отложить на потом. В расплодившихся по всему городу прогрессивных школах жизни настала горячая пора – курсисты сдавали тесты. Почти каждый день Мише приходилось подтверждать свою исключительность в науке личностного роста, прорыва и позитивного мышления. Небожители, командированные на землю, или коучи, как они сами себя называли, широким мазком восполняли пробелы Всевышнего. Они решали проблемы раннего облысения, увеличивали размер причинных органов, избавляли от неуверенности в себе, корректировали либидо сожителя и обогащали материально… У самих коучей, по их собственным признаниям, все эти вопросы давно были отрегулированы.

Миша уверенно ставил галочки в маленькие квадратики и целенаправленно приближался к следующему уровню. Результат у слушателя Асина всегда был одним из лучших. Об этом сообщали веселые картинки с салютами и смайликами, приходящие в Ватсап. Миша не удивлялся. «Для тебя это – детский сад», – коротко констатировал Виктор, когда Миша сообщал ему об очередном триумфе. Благодаря Виктору он научился принимать факт своей исключительности без всякого стеснения.

Да, он особенный. Возможно, семья его недооценивает, но это от слишком большой любви. Ничего, придет время – он всем покажет, что его можно не только любить еще сильнее, но и уважать.

Миша, упиваясь собственным великодушием, готов был простить маме и Лауре все что угодно, лишь бы они не мешали ему познавать себя. А направление развития он выберет без них. В крайнем случае – посоветуется с Виктором.

5

Миша иногда ловил себя на том, что теперь усилия, связанные с совершенствованием и развитием, кажутся ему намного важнее, чем предсказуемые «позитивные» семейные ТРАПЕЗЫ. Он старался не нарушать сложившихся традиций, отсиживал воскресные обеды, участвовал в обсуждениях городских новостей, перешучивался с Лаурой по поводу долгосрочного романа Софочки и Бергауза. Все чаще Миша оценивал высказывания и поведение близких, думая, что сказал бы на это Виктор. Миша как будто стал наблюдать за своей семьей со стороны. Возможно, это и есть рост личности. Хотя иной раз ему казалось диковатым, что он, Миша, не смеется, как раньше, и не увлекается рассуждениями Лауры о том, что Бергаузу пора сделать предложение Софочке.

Теперь Миша ясно понимал, что Бергауз при всей своей щепетильности, хороших манерах и отменном чувстве юмора не собирается жениться и, наверное, правильно делает. Аркадий Моисеевич раньше сам признавался, что женщину следует держать в позиции «почти помолвлена», чтобы она как можно дольше демонстрировала свои лучшие качества. Мама ничего не демонстрировала, она просто приняла Бергауза, и ей было плевать на статус. Выходить замуж в это время, в этом возрасте и при этих обстоятельствах нормальной женщине просто ни к чему.

Сидя за столом, Миша пытался участвовать в беседе, но отчетливо понимал, что ему невыносимо скучно.

Скучными казались высокопарные комплименты Бергауза:

– Вы, Софья Леонидовна, последнее свидетельство того, для чего Бог создал женщину. Выставочный экземпляр, идеал подруги жизни! Счастлив будет тот, кого вы удостоите выбором…

Сдержанное кокетство Софочки в ответ на похвалы раздражало.

Перекидываться с Лаурой ироничными фразами, поддевая маму и Аркадия Моисеевича, было неинтересно. Иногда Миша делал над собой усилие, и в эти моменты все как будто возвращалось в прежнее русло.

– Мам! Аркадий Моисеевич устал намекать на свои сердечные привязанности! – Миша подмигнул Лауре, чтобы она поддержала почин. – Я бы на твоем месте задумался о личном благополучии. Благо оно рядом! – продолжал Миша. – Да, Аркадий Моисеевич? – Мишустик в упор смотрел на Бергауза, извлекая из себя улыбку.

Лаура немедленно отреагировала:

– Мишка, к чему такая спешка и напор? Аркадий уже шесть лет проверяет нашу Софочку на предмет соответствия. Остались считаные годы!

Софочка бросилась защищать свою независимость и разомлевшего от еды кавалера:

– Не изводите гостя! Как можно в наше время говорить о серьезных отношениях? Вы на него оказываете давление! Между прочим, Аркадий неоднократно предлагал провести с ним отпуск. Это я не соглашалась.

– Да, и сейчас предлагаю, – промокая губы салфеткой, подтвердил Бергауз. – Но Софья Леонидовна по непонятным для меня причинам всякий раз отказывается.

Здесь Софочка возмутилась всерьез:

– Конечно, отказываюсь! Потому что не вижу обстоятельств, которые помогут мне объяснить людям, на каком основании солидная возрастная пара проживает в одном номере гостиницы. Как я смогу после этого растолковать сыну, что такое настоящая семья? Или настоящая семья – когда каждый ее член залетает туда, где ему комфортно? – На Софочкином лице не дрогнул ни один мускул.

Бергауз хитро улыбнулся, оценив юмор, Лаура, давясь от смеха, утопила лицо в салфетке. Миша улыбнулся, отдав должное Софочке, которая, как обычно, виртуозно вертела словами, составляя из них бьющие в цель предложения.

– Ты права, Софа, – вступила Лаура, поборов приступ смеха. – Статус тебе необходим.

– За статусом дело не станет, – пробормотал Бергауз. – Вы ведь знаете, что наши сердца уже давно помолвлены.

Он потянулся за газетой и вдруг посерьезнел.

– Интересная история, – сообщил Аркадий Моисеевич, не отрываясь от «Венецкого вестника». – Кто-то въехал в Игнатьевский особняк! Я был уверен, что из него хотят сделать музей. Для проживания у этого места не слишком приятная репутация. Когда-то там даже был архив НКВД. Наверное, наследники нашлись… Хотя я читал, что их всех перестреляли именно для того, чтобы разместить архив.

Лаура добавила:

– Не знаю насчет архива, слышала только, что там потрясающий сад, в котором растет то, что в нашей полосе не может выжить ни при каких обстоятельствах. Я-то знаю, экзотикой в городе занимается только моя компания. Последний заказ был… – Лаура задумалась и хмыкнула: – …Пару лет назад. И то после изучения сметы клиент спешно поменял калифорнийские ирисы на венецкие маргаритки.

– Ты про Баринова? – спросила Софочка.

Лаура с улыбкой кивнула.

– Про него, Софа, про него…

Миша поднялся из-за стола, сославшись на занятость, торопливо чмокнул маму и Лауру, похлопал Бергауза по плечу и ушел к себе. Лаура проводила племянника долгим взглядом. Действительно ли на Мишином лице промелькнуло это странное выражение, или ей показалось… Какая-то противная мелкая заноза засвербила в голове, как бывает, когда вроде все хорошо, а беспричинный вредный осадок где-то в душе заставляет думать и анализировать свое состояние, мысленно проигрывать ситуацию вновь и вновь… Лаура и хотела бы ошибиться, но слишком хорошо она знала Мишу. Не могло же упоминание о Баринове вызвать такую реакцию…

Игорь Баринов был известной персоной в городе. Он познакомился с Лаурой по телефону, когда она, засидевшись в своем бюро ландшафтного дизайна, решила поставить на место настырного абонента, который не реагировал на вежливый голос автоответчика и вновь набирал номер бюро.

Лаура привыкла к новому контингенту заказчиков – современные землевладельцы считали, что звание столбового дворянина автоматически приклеивается после обустройства на участке сада с фонтаном, ажурной беседки и покупки шелкового халата. Лаура терпеливо беседовала с клиентами и в результате обрела собеседников, которые одолевали звонками в неурочные часы. Ее терпение лопнуло, когда рабочий телефон в пятый раз зазвонил почти в полночь.

– Круглосуточное обслуживание растений, – отчеканила она в трубку.

После небольшого замешательства в ответ прозвучал смущенный раскатистый смешок.

Бодрый молодой голос стал приятным дополнением к объемному заказу, который собирался сделать Игорь Баринов. После первой рабочей встречи Лаура почувствовала, что Баринов заинтересовался не только ландшафтом. Воспитанный, обходительный, аккуратный, с открытой улыбкой и, как выяснилось, холостой мужчина лет сорока пяти уже через десять минут общения показался давним знакомым. Под предлогом производственной необходимости заказчик и исполнитель стали встречаться почти каждый день. Игорь неизменно встречал Лауру возгласом:

– Вот кого я рад видеть!

Это восклицание щекотало самолюбие ландшафтного дизайнера. О как! Именно ее он рад видеть, а всех прочих, стало быть, не очень! Непроизвольно Лаура анализировала, как они смотрятся вместе, и приходила к выводу, что они были бы очень красивой парой! Когда Лаура работала на участке, Баринов усаживался на балконе и потягивал травяной чаек из узбекской пиалы. А Лаура чувствовала, как ее спортивный костюм в определенных местах начинает дымиться от взглядов Баринова. Первое приглашение на чай перешло в регулярную чайную церемонию, каждая из которых служила для Лауры поводом лучше узнать заказчика и убедиться в том, что Баринов не помешает ей жить собственной жизнью.

Баринов не мешал. Каждый раз, провожая Лауру до ворот, Баринов срывал веточку сирени или акации и с улыбкой протягивал гостье. Эти простые ритуалы постепенно стали привычной и приятной частью жизни Лауры. Она одобряла его рачительность, с пониманием относилась к нежеланию тратить лишние деньги, сочувствовала по поводу сложного бракоразводного спора и благосклонно принимала ухаживания. Легкий флирт ей бы не помешал…

Немного смущало отсутствие посягательств на физическую близость, но объяснение пришло само собой, когда Игорь пригласил ее поехать с ночевкой в санаторий-профилакторий. «Ну вот, – подумала она. – Все идет по плану…»

Конечно, Лаура предпочла бы бирюзовое волнистое побережье далеких островов, маленькое бунгало под жирными раскидистыми пальмами, купание с дельфинами, лунную дорожку в океане… Но это никуда не денется, надо с чего-то начинать, санаторий – тоже романтика. С милым рай и в шалаше…

Про шалаш она почти угадала. Санаторий был не шикарным и даже не хорошим. Он был похож на обыкновенную больницу советских времен с диетическим питанием по номерам столов. Администратор – утонувшая в собственном жире тетка неопределенного возраста – допрашивала Лауру громко и беспощадно:

– Возраст!

– Сорок два, – прошептала Лаура.

– Чего? – заорала жиробасина.

– Сорок два, – чуть громче повторила клиентка.

– Сорок два!!! – возвестила администраторша во всю мощь, чтобы все узнали, что молодящаяся худосочная фифа на самом деле старше большинства присутствующих дам. Баринов рассматривал дешевые листовки на стойке.

– Вес!!! – гаркнула бабища.

– Что? – почти не открывая рта, переспросила Лаура.

– Вес какой? Вот что! – Толстуха победоносно оглядела фойе.

– Пятьдесят восемь двести, – честно ответила Лаура.

Администраторша скривила рот на одну сторону, и одновременно покачала сальной головой с железобетонной укладкой. Затем она смачно проштамповала направление: 3200 калорий в день, чуть подумав, взяла огрызок карандаша и с сильным нажимом дописала: «Поменьше гулять».

– Хватит модничать! Пора подумать о здоровье! Анорексия на подходе! – Похоже, администраторша сменила гнев на милость, возымев надежду, что Лауру можно спасти от голодной смерти.

– С вас две тыщи, – объявила женщина.

Лаура поискала глазами Игоря, но он куда-то исчез. Чтобы потянуть время, она взяла квитанцию и принялась ее изучать.

– Простите, здесь какая-то ошибка. Номер-то одноместный.

Администраторша снова побагровела и еще больше раздулась:

– Какой заказали, такой получили! Платите или идите своей дорогой.

Лаура покорно рассчиталась.

– Давайте займемся вами, молодой человек. – Толстуха растянула щеки в улыбке, насколько смогла, и переключилась на Игоря, который странным образом объявился. Игорь, не обращая внимания на Лауру, оплатил отдельный номер на другом этаже.

Лаура аккуратно сгребла со стойки документы, подхватила свою спортивную сумку и запрыгнула в машину. Уже через полтора часа она добралась до дома и принялась за работу. На звонки Баринова она больше не отвечала, а работу над озеленением его участка поручила своему помощнику.

Через три недели парковая зона Баринова выглядела как картинка из иностранного журнала. Растения были выбраны таким образом, чтобы красочное цветение не прерывалось ни на день. Маргаритки и анютины глазки, гладиолусы и львиный зев, пионы и георгины… Эстет Баринов принимал работу с удовольствием. Он прохаживался по дорожкам и одобрительно кивал.

– Ну что же, – сказал Игорь помощнику Лауры, остановившись у клумбы с маргаритками. – Передай вашей начальнице мое искреннее восхищение.

На его лице действительно сияло восторженное выражение.

– И еще передай, что вот за этот куст я платить не буду. – Баринов показал рукой на нераспустившийся цветочек. – Прямо сейчас позвони и скажи.

Помощник растерялся и неуверенно посмотрел на телефон.

– Набирай, набирай! Я сам с ней поговорю! – приказал Баринов.

Баринов попросил Лауру выслушать его, не швыряя трубку. Оказалось, что Игорь искренне считает, что скупердяйство – это и есть рачительность, а экономия – путь к богатству и процветанию. Состояние так и делается. Рокфеллер, вон, на такси всегда с попутчиком ездил, чтобы не платить лишних денег. Если бы он, Баринов, оплачивал все увядшие цветочки, которые ему предъявляют к оплате, он никогда бы не вырос до того, кем стал теперь. Что в этом плохого? Зато в семье деньги будут всегда. Умение считать деньги – это большое достоинство, а вовсе не недостаток. «Плохо иметь широкую душу для предпринимателя», – Баринов процитировал Савву Морозова.

– Ну, успокоилась? Пойдем в ресторан поужинаем! – завершил монолог Баринов.

– Передай, пожалуйста, трубку моему помощнику, – сухо сказала Лаура.

– Сережа, пускай господин Баринов заплатит, сколько ему не жалко.

6

Регулярные встречи с Виктором и небывалый рост самооценки после летнего марафона по курсам привели Мишу к неутешительному выводу. Чистота, уют и забота о здоровье – никакая не заслуга. Прекрасная еда и хорошее отношение – это норма. А то, что его родные погрязли в примитивной бытовухе и не разглядели того, что сразу же увидел Виктор, – это не норма. После общения с Виктором Миша врывался домой окрыленным, но как только слышал «Мой руки и – за стол!», ощущение полета менялось на чувство досады и неудовольствия. Снисходительность, высокомерная ирония, уменьшительные клички… Неужели они так и не поняли, кто на самом деле живет у них под боком. Или делают вид, что не замечают, как он покоряет вершины одну за другой… Им, конечно, удобнее с тем послушным и предсказуемым Мишей, которого они лепили для себя столько лет. Миша прислушивался к их разговорам и удивлялся самому себе. Почему раньше он не понимал истинного смысла всех этих бесед… С Бергауза спрос невелик, он не родственник. А маме с Лаурой не мешало бы пересмотреть свое несерьезное отношение к серьезным обстоятельствам.

Миша решительно демонстрировал свое несогласие. Он теперь вскакивал из-за стола в любую секунду, вместо принятых поцелуев и благопристойных пожеланий бросал сквозь зубы «спасиб» и почти сразу выскакивал за дверь. Он направлялся к человеку, который всегда был рад его видеть и всегда выбирал правильную интонацию для общения. Этим бы поучиться…

Лауре и маме учиться у Агаты было нечему. Они сами ее выбрали. Возрастная перестройка у Мишеньки началась неожиданно и стремительно. Буквально за неделю парень покрылся огромными прыщами, и его одолела бессонница. Софочка подозревала, что причиной бессонницы является систематическое рукоблудство юноши. Ничего страшного в самом процессе Софочка не видела – плохо было то, что проблема мешала Мише нормально высыпаться, а значит, нормально учиться. А там – недалеко и до падения иммунитета. Практичная Лаура решила вопрос за одну секунду:

– Нужно найти женщину – преданную, чистенькую, некрасивую, одинокую, покладистую и без претензий. Вернее, она уже есть!

Агата – прибалтийская уроженка по кличке Чухонка – периодически помогала Лауре ухаживать за пересаженными растениями. Агата была из той породы женщин, которых называют «неопределенного возраста». Внешность Агаты была еще более неопределенной. Некрасивая, белесая, с фигурой, будто вырубленной топором, она покорно обладала высоким бюстом четвертого размера, огромными голубыми глазами, светлыми кудрявыми волосами и беспредельным терпением. Агата никогда не была замужем, поэтому сохранила врожденную доброту и уважение к мужскому полу. Замуж не хотела, потому что насмотрелась на свою старшую сестру, которая и часа замужней жизни не провела без синяков. Не успевал пожелтеть предыдущий – уже фиолетовым сиял следующий. «Наливай, я сказал» стало присказкой ежевечернего кошмара Агатиной сестры Регины, которая почему-то верила, что завтра все будет по-другому. Покорный собачий взор когда-то гордой Регины сформировал представление Агаты о семейной жизни. И с чего ее хотеть, если в «пакете» услуг имеются такие неприятные обременения?

Агата была настолько простодушной и открытой, что одна половина знакомых считала ее хитрой и циничной, а другая половина – ненормальной. Лаура с первого взгляда определила в ней труженицу, чистюлю и безусловно порядочную личность.

– С Агатой я как-нибудь договорюсь… – пообещала Лаура Софочке. – А ты подумай, какой тортик испечь на шестнадцатилетие Мишустика. Всего неделя осталась!

Откладывать половое воспитание было некуда, поэтому разговор с Чухонкой состоялся тем же вечером.

– Агата, милая, ты ведь знаешь, что у меня есть замечательный племянник – Миша? Так вот, у него сейчас сложный период – гормональный взрыв. Ему просто необходимо сливать пары. Понимаешь, что я имею в виду?

Чухонка активно кивала белокурой шевелюрой в знак согласия. Лаура продолжала долбить:

– Сверстницы, одноклассницы и одногруппницы нам не нужны. От них только проблемы: или забеременеют, или заразу принесут… Одним словом… Нет ли у тебя, Агатушка, милой покладистой подруги, которая очень аккуратно, тактично и ненавязчиво помогла бы ему стать настоящим мужчиной?

Агата задумалась.

– Вы хотите, чтобы с вашим племянником сделали профессиональный секс?

Лаура немного смутилась:

– Ну, я, конечно, готова платить за эту услугу. Но я бы не стала называть ее профессиональным сексом. Мише нужен не просто секс, но еще – внимание и забота. Профессионалки вряд ли на это способны… К тому же первый секс с проституткой может породить мужские комплексы, а они нам точно ни к чему!

Агата сосредоточилась.

– Сколько вы будете платить за эти уроки? – прямо спросила она.

– Договоримся. Найди женщину – одинокую, порядочную и аккуратную. Миша будет приходить к ней раз-два в неделю и брать уроки полового и сексуального воспитания. Я бы даже приравняла эти занятия к психотерапевтическим. Я считаю, это ни капельки не стыдно! Работа – такая же, как и все прочие работы… И даже приятная… Если, конечно, объективно оценивать нашего Мишустика.

Агата задумалась. Ее круглые глаза сощурились от умственного напряжения и вперились в одну точку. Сообразив, к чему клонит Лаура, Агата подбирала слова, чтобы предложить собственную кандидатуру. Через минуту она приняла решение и заявила низким приятным голосом:

– Если вы хотите, чтобы я делала секс с вашим племянником, это мне не трудно. – Она без малейшего стеснения смотрела на Лауру огромными голубыми глазами.

– Да, – выдохнула Лаура. – Честно говоря, я хочу, чтобы именно ты стала его первой сексуальной партнершей.

– Нет проблем, – спокойно согласилась Чухонка.

– Он принесет тебе тортик, – обрадовалась Лаура. – Это – наш пароль!

– Я должна пить чай с вашим племянником? – простодушно спросила Агата.

– Милая, ты ничего не должна. Но если получится показать парню, что такое женское участие и теплота, я буду признательна.

Интеллект Чухонки был на пределе КПД. Она вообще была не из тех, кто ходит вокруг да около. Собравшись с мыслями, она уточнила:

– Может, ваш племянник захочет пить чай, кушать торт и потрахаться? Мне нужно все это сделать?

Лаура терпеливо разъяснила Агате, что от нее требуется и эмоциональное, и физическое, и гормональное участие в жизни Миши. Конечно, если такая позиция не противоречит Агатиным моральным принципам. Эта часть беседы была лишней. Моральные принципы Чухонки вполне адекватно сосуществовали с прибавкой к заработной плате за услуги по сексуальному ликбезу Миши Асина.

В день своего шестнадцатилетия Миша одним выдохом сбил пламя со свечей, а заодно и сахарную пудру с торта.

После застолья Софочка и Лаура дружно настояли на вечернем променаде: надо бы занести подруге Лауры именинный гостинец. Одинокая женщина будет тронута до глубины души. Переполненный сочувствием к страдающей Агате и еще больше – желанием размяться и подышать свежим воздухом, Мишенька любезно согласился порадовать бедняжку десертом.

Квадратная белокурая женщина в наглаженном розовом халатике очень приятно удивилась и оказалась до неприличия тронута Мишиным визитом. И даже не один раз…

С тех пор Миша взял за правило прогулки после обильной трапезы. Удобная, уютная и ласковая Чухонка стала частью Мишиной жизни. Агата была вполне себе приятной и, главное, нетребовательной бабенкой. Внимательно слушала, заботливо ухаживала, обращалась исключительно на «вы», вовремя молчала, а если говорила – то только про Михаила и только в превосходной степени.

Оказалось, что кроме основных генетических достоинств Михаил имеет «особенное чувство секса, специальный подход к женскому полу и силу внутреннего духа». Агатины похвалы звучали коряво, но искренне. Она по-своему любила Мишу. Хотя бы за то, что он не пил и не бил ее, а мог бы. И за то, что за столько лет не променял ее на молодую красивую сверстницу.

Для Софочки и Лауры Чухонка стала гарантом Мишиного сексуального здоровья и психологической стабильности. Но самое главное – Агата была совершенно безопасна с точки зрения незапланированной беременности или женитьбы, что автоматически сберегало квадратные метры и денежные накопления.

7

Миша второй вечер подряд сбегал с душного ужина к Агате, чем доставлял ей моральное и материальное удовлетворение. Агата неприметно перемещалась по квартире, выполняя любые прихоти повелителя, а Миша, валяясь на мягкой перине, представлял себе, как он твердым шагом пройдет по коридору универа, не обращая внимания на долгие и удивленные взгляды. Он прикрыл глаза и сквозь дрему почувствовал, как Агата мягким осторожным движением подтыкает ему под бок пушистое одеяло.

«Не пойду домой», – решил он засыпая и представлял, как они волнуются, не спят всю ночь… Зато потом наконец поймут, что он самостоятельная и независимая личность. Привыкли, что все по расписанию и по их желанию. Прав Виктор. Душат, приручают, унижают… Завтра посмотрим…

Когда наутро Миша заявился домой, никто не причитал и не плакал. Дома вообще никого не было. Миша несколько раз позвал маму, затем Лауру. А когда не дождался ответа, испытал такой острый приступ неприятия, что сам испугался. Как же они умеют превратить его из триумфатора в ничтожество! Как тонко и вроде бы не нарочно указать ему место! Доктрина Виктора о токсичной любви находила все больше подтверждений. Впрочем, Виктор только дублировал то, что постоянно твердили коучи на семинарах: «Вас убивают ваши самые близкие люди! Вы нужны им управляемыми и покорными. Будьте осторожны, наблюдайте и делайте выводы…» Миша только начал наблюдать, и вот – результат.

Он не пришел ночевать, а эти две клуши безмятежно разбрелись по своим делишкам. Одна небось импортный разрыхлитель для теста ищет, а другая все свои ромашки-лютики продает… Приземленные, пошлые, ограниченные создания. За что их любить?

Миша психовал, но не мог долго злиться на них.

Обезоруженный привычной любовью мозг услужливо подсунул оправдание провинившимся родственницам: во-первых, они догадались, где и с кем Миша, во-вторых, он и сам требовал меньше его контролировать. К Мише вновь вернулось хорошее расположение духа. Он даже подумал, не сходить ли к Агате еще и сегодня… Завтра начнутся занятия в универе. Времени будет в обрез.

Наутро Миша вышел из своей комнаты собранным, гладко причесанным и очень решительным. Он пробормотал сквозь зубы «доброе утро», демонстративно не сел за стол, который буквально ломился от еды, и примостился в коридоре, надевая кроссовки.

Софочка с Лаурой переглянулись, одна в растерянности, другая – в тревоге. На помощь пришел Бергауз.

– Что за нервная пауза, дамы? Нормальному человеку не следует опаздывать в университет в первый день занятий.

Все-таки Бергауз молодец! Он всегда находил нужные слова и интонацию, чтобы разрядить обстановку.

Сентябрь

8

Подчеркнуто проигнорировав растерянных родственниц, Миша деловито вышел из подъезда. Он напряженно следил за походкой. Было важно, чтобы он двигался летящим, свободным и независимым шагом – по крайней мере, на тренинге «Подчини себе мир» учили именно так, и результаты итогового теста показали, что в этом Миша точно преуспел. Походкой триумфатора Михаил дошагал до университета и прямо у входа услышал, что к нему обращается лысый парнишка с мешком на плече:

– У вас, похоже, не все ладится? Посмотрите вот это. – Парнишка протянул Мише зеленоватую брошюрку. – Совершенно бесплатно…

Миша оторопел. Он хорошо знал этих одинаковых, выбритых наголо парней с холщовыми сумками. Изо дня в день они осаждали подступы к присутственным городским местам, включая школы, больницы, нотариальные конторы и даже ритуальные залы. Скромно, но напористо, обезоруживая собеседника открытой сияющей улыбкой, парни из коммуны «Глагол безмятежности» предлагали слушателю счастье. Сначала – бумажное из книжечки, а в дальнейшем – настоящее, реальное, безупречное. Похожие книжки, полученные на курсах, лежали у Миши в комнате.

Миша удивленно и обескураженно смотрел на парнишку, который выбрал объектом своего внимания именно его именно сегодня, когда Миша собрался ошеломить всех своей уверенностью и независимостью! Неожиданно паренек размножился, присоединив к себе еще двух таких же яснооких агитаторов, и группа распространителей самиздата суетливо удалились, подталкивая друг друга.

– Вот твари, – донесся до Миши запыхавшийся голос. – Хоть отстреливай…

По университетскому двору за лысыми распространителями счастья гнался Альберт – преподаватель английского. Среди студентов он также был известен как популярный блогер, создатель движения «Сектанет». Злопыхатели пытались извратить благородный замысел, переиначив грозный ник в «сексанет», «секснетот» и даже в «секс – минет», но язвительные прозвища не прижились, и среди студентов к Альберту относились весьма уважительно и даже дистанционно-почтительно. Он без разбора причислял всех распространителей брошюрок к сектантам и при удачной охоте старался надавать им пинков. Завидев Альберта, сектанты удирали от него со всех ног с завидной скоростью, но молодой, спортивный и яростный доцент не отставал. Обычно Альберт прекращал преследование на подступах к людным перекресткам. Солидный человек, преподаватель кафедры иностранных языков университета не мог беспричинно раздавать тумаки на глазах у горожан. Причина была.

Альберт с детства был воспитан мамой в духе циничного реализма. По-другому и быть не могло. Оксана Яковлевна работала психиатром в городской больнице. Называть вещи своими именами входило в ее должностные обязанности. Папа Альберта сбежал к скудоумной, но миловидной секретарше еще до рождения сына, поэтому не мог влиять на его воспитание. Кроме замены большого мужика на маленького в жизни мамы ничего не изменилось. Представления Альберта о мире сформировались с учетом маминой точки зрения: человечество делилось на три категории: здравомыслящие, идиоты и вислоухие идиоты. В числе маминых пациентов было несколько сектантов. Именно их она называла вислоухими идиотами, ибо только вислоухие идиоты могли поверить байкам улыбчивых парней, обещавших подарить надежных друзей, вечную радость, к тому же вылечить рак и депрессию. Кроме того, Альберт отлично знал, что доброжелательные и милые ребята – профессиональные вербовщики. Они охотятся на адептов в зонах негативных переживаний; что доверчивые старики, протестующие подростки и психически нестабильные субъекты – лучшие клиенты для эффективной обработки. Альберт пробовал разговаривать с мамой на другие темы. Однажды он спросил у нее совета, как вести себя с девушкой, которая стала его первой любовью.

– Запасись презервативами, – отрезала Оксана Яковлевна.

Как только Альберту представилась возможность отправиться в Бостон на стажировку, он не раздумывал ни секунды. Мама на прощание коротко напутствовала сына. Первый совет был чисто профессиональный: «Не будь идиотом». Второй оказался практическим: «Позвони перед возвращением».

В Америку он влюбился с первого взгляда. Белозубая улыбка пограничника в аэропорту стала для Альберта символом страны, которая мгновенно захватила парня в крепкие дружеские объятия.

– Ты слишком серьезный и замкнутый, – сказала ему новая подруга. – Так жить нельзя.

Альберту импонировал позитивный настрой симпатичной девушки с ярко-голубыми глазами, и он сразу же принял приглашение посетить какой-то закрытый клуб с многообещающим названием «Высшая лига». Теплая доброжелательная волна, обрушившаяся на Альберта с порога, затащила его в «Высшую лигу» целиком и полностью, он моментально почувствовал себя нужным, любимым и долгожданным гостем. Он понял, ради чего приехал в Америку. Единственная ниточка, которая связывала Альберта с прошлым, – письма мамы.

Она будто не замечала, что парень уехал строить совершенно новую жизнь в далекую страну. В письмах мать называла его оставшимся с детства именем Алик, присылала бумажные фотографии и всегда подписывалась аккуратным учительским почерком «мама». Он внимательно читал и даже сохранял письма Оксаны Яковлевны, но отвечал очень редко и всякий раз думал, что это она не смогла сделать так, чтобы сын захотел быть рядом. Она никогда не поймет его выбора, а расписывать бытовое «пошел – посмотрел – познакомился» было бы унизительно для обоих. Он по привычке носил на запястье дешевые электронные часы, подаренные Оксаной Яковлевной на его двадцатилетие. Расставаться с часами почему-то не хотелось, хотя каждый раз, взглянув на них, он вспоминал свою неуютную прошлую жизнь. И маму.

Товарищам по «Высшей лиге» Альберт не собирался рассказывать ни о маме, ни о часах, хотя личные секреты были против правил клуба. В остальном Альберт жил по правилам и понятиям, параллельно отрабатывая свои задачи. Он вписывался в среду, совершенствовал язык и дорос до четвертого уровня совершенства. Этого ему хватало, и постоянные вопросы братьев о том, что мешает Альберту продвигаться на более высокие ступени, казались странными… Клубная жизнь с погружением затянулась на несколько лет, пока Альберт не обнаружил себя в палате реанимации благотворительного госпиталя…

Он не любил вспоминать об этом, но всякий раз, встречая на подходе к универу стайки мнущихся доброхотов, испытывал жгучее желание достать раскаленный железный прут и приложить его к просветленным физиономиям этих благообразных юношей прямо здесь и сейчас.

– Доброе утро, Михаил! – отдышавшись, поздоровался Альберт.

Он пропустил Мишу вперед, и они вместе появились перед аудиторией, где уже обменивались летними впечатлениями Мишины сокурсники. При виде Альберта студенты немного подобрались, а Миша отнес это обстоятельство к своему новому имиджу.

Группа четвертого курса финансово-экономического факультета явилась на встречу почти в полном составе, хотя обязательное изучение языка закончилось на втором курсе. Во-первых, владеть иностранным языком стало модно, во-вторых, Альберт был отличным преподавателем, к тому же – куратором группы. У Альберта имелся собственный подход к оценке событий.

Алексею Ковригину, скорее всего, английский очень нужен. Тяга Ковригина ко всему иностранному была очевидна. Он даже представлялся Алексом и демонстративно не отзывался на другое имя. Ковригин прекрасно успевал по всем предметам, но его рвение в изучении английского бросалось в глаза. Алекс настойчиво заполнял все возможные формы, которые касались зарубежной практики, стажировки по обмену студентами, семинаров с приглашенными носителями языка. Как-то раз Алексей признался Альберту, что мечтает изменить фамилию.

– Как можно именовать себя в честь национального хлеба…

Альберт тогда возразил, что большинство фамилий, иностранных в том числе, являются производными самых обыденных вещей.

– А какую фамилию вы бы выбрали, будучи американцем? – спросил Альберт.

– Ну, Смит… или Буш, – задумался Ковригин.

– Вы считаете, что Кузнецов или Кустов звучит лучше Ковригина?

Нет, Алекс так не считал. Он просто считал, что все, сделанное за границей, звучит, пахнет, ощущается и выглядит лучше, чем то же самое, но отечественное. Более того, Ковригин, отвергая оригинальные источники информации, настолько вник в навязчивые альтернативные трактовки, что искренне верил и в победу американцев во Второй мировой, и в покорение ими космического пространства. Одержимость заморским раем, как правило, начинается с первой идеальной глянцевой картинки, которую профанам выдают за бытовой стандарт. Ну откуда Алексу знать, что куклы Барби на самом деле – нереализованная мечта заплывших жиром американских домохозяек и их супругов, а безупречный уютный дом – всего лишь передвижной трейлер с картонными декорациями.

Интересовалась английским и Юля Павлова, хотя ей как раз был не нужен ни английский, ни статистика, ни литература. В ее жизненные планы работа по специальности и вообще «работа» явно не входила. Главной целью текущего периода Юлиной жизни было удачно выдать себя замуж. Экономический ликбез был необходим Юле, чтобы помогать будущему супругу составлять финансовые портфели и контролировать рынок акций. Безупречная внешность и благополучие достались девушке по наследству, для полной гармонии ей нужен был всего лишь муж со статусом и регалиями. Ни мажоры, ни бедные студенты не интересовали Юлю в принципе. Даже конкуренция международного уровня не тешила ее самолюбие. Самонадеянные иностранные специалисты, внедрявшие в Венецком университете прогрессивные западные программы, сворачивали головы, когда на горизонте появлялась Павлова. Один из них, американец, как-то рискнул пригласить Юлю стать победительницей конкурса красоты «Мисс Детройт». «Для меня это не проблема», – раскатисто прошептал он на ухо Павловой. Юленька на вполне сносном английском сообщила, что для нее конкурс красоты мало чем отличается от собачьей выставки. Для подтверждения превосходства ей не нужны медали и короны – вполне хватает зеркала.

Альберт был приятно удивлен, что в сложной грамматической конструкции Павлова допустила всего пару несущественных ошибок.

Другая студентка – Даша Черепанова – тоже свободно общалась с парнем из Детройта. Правда, на языке жестов. Тот же самый американец вместо приглашения на конкурс предложил Даше сто долларов, если она уговорит Юлю Павлову поехать в Детройт. Дашка не раздумывая показала недоумку средний палец. Это не было намеренным хамством, скорее, призывом оценить Дашины усилия превзойти Павлову хотя бы по внешним параметрам. Усилия эти были сопряжены с радикальными мерами. Волосы у Черепановой благодаря наращиванию и окрашиванию теперь были длиннее и светлее, чем у Павловой, под тяжестью наклеенных ресниц веки наполовину прикрывали глаза, придавая им загадочное выражение, корсет утягивал талию и эффектно подчеркивал бюст. Комплексный подход Черепановой к переустройству внешности не столько дал эффект сходства с конкуренткой, сколько раскоординировал естественный образ симпатичной и смешливой Даши.

Староста Наташа Землякова, как обычно, собранная, ответственная и деловая, улыбнулась Альберту, довольная хорошей явкой в первый же день учебы. Она со значением скосила глаза на «вечного» студента Георгия Мдивнишвили по кличке Растаман. Альберт понимающе кивнул, хотя радости от присутствия Растамана не чувствовал. Этот может обойтись не только без знания языка, но и без знания о том, что на планете вообще существуют разные языки…

А вот Владимира Кирпичникова Альберт был видеть очень рад. Хотя долгое время для Альберта оставалось загадкой стремление парня овладеть английским при полном отказе его мозга воспринимать даже алфавит. Первые четыре буквы звучали в устах Кирпичникова как «ЕЙ-БИ-СИ-ДИ»… Про дальнейшие достижения было даже страшно подумать. Это сейчас Альберт знает, что Кирпичников не упертый, не вредный и не наглый, а целеустремленный, добросовестный и прямолинейный.

Альберт с любопытством ожидал, что ответит Кирпичников на вопрос Ковригина, откуда Вовка явился с таким средиземноморским загаром.

– А ты на уборочную со мной поезжай, будет тебе и загар, и бицепс, и сон здоровый и крепкий.

Немногословный, трудолюбивый, упорный парень с внешностью русского богатыря был родом из глухой уральской деревни в нескольких часах езды от Венецка. Вовке Кирпичникову было очень нужно получить хорошее образование, чтобы стать крутым специалистом и развернуть собственное, по-научному спланированное хозяйство. Мать, отец и две младшие сестренки не сомневались, что все будет так, как скажет Вовка. Глава семьи – весельчак, любитель женского пола, при этом добрейшей души человек, Павел Кирпичников восстанавливался после инсульта. У отца семейства была частично парализована левая половина, он плохо говорил, но все еще норовил прихватить за мягкие места любимую жену, за что регулярно получал удар по руке. Удары сработали как физиотерапия, и за полгода Павел разработал руку.

– Не то место у тебя отнялось, Паша, – беззлобно вздыхала жена, помогая мужу подняться. Павел и здесь не упускал возможности пощупать пышную грудь законной супруги и прижаться к упругому бедру причинным местом. – Не угомонишься – Вовка будет тебя мыть и кормить!

Павел сына любил, но такого позора стерпеть не мог:

– Вовка пускай делом займется. Нечего ему сиделкой подрабатывать.

Вовкино дело было давно решено. Его отъезд в Венецк прошел все стадии обсуждения, только одно обстоятельство не давало маме покоя. Александра Сазоновна хорошо знала законы благочестия, пела в церковном хоре и пользовалась заслуженным уважением соседей. Именно поэтому деревенские жители сообщали Александре Сазоновне о своих и чужих тревогах и сомнениях. Мама начинала работу с сыном издалека:

– Вовка, ты деревенских-то не трогай! Вижу, как зыркаешь на девок! Весь в отца пошел! Знаешь, у нас строго: поспал с девкой – женись. А еще лучше – женись, после и наспишься. Иначе судьбу человеку испортишь, грех на себя возьмешь. Мы с отцом только одну твою жену примем и детей ваших, сколько Бог даст. Видно, нагуляться тебе нужно. А в городе бабы нынче несложные. Заодно и перебесишься!

Поначалу Володя отнекивался, но со временем проблему признал. Про себя он называл этот грешок «больно до баб охоч». Вовка решил, что в городе направит все силы на борьбу с пороком и искоренит проблему.

– И то правда, ма! Перебешусь – и женюсь на Аленке Брылевой. Будем вместе ферму строить, детей нарожаем, пять или шесть… Следи только, чтобы она без меня замуж не вышла.

– Не выйдет! Вижу, как на тебя поглядывает. Велю ей, чтобы дожидалась. – Александра Сазоновна вздохнула. – Справимся с твоими страстями. Сильнее материнской молитвы ничего нет на свете.

То ли с Божьей помощью, то ли благодаря собственному упорству, Володя Кирпичников поступил в Венецкий университет и получил место в общежитии вместе с кличкой Кирпич. Городские девушки и правда не сильно берегли свою честь и даже сами проявляли инициативу. Такого Вовка не ожидал. Но и обидеть женщину не мог. Он решил: чтобы не привязываться и не обременять себя отношениями, будет спать с девушкой только один раз. На всякий случай он придумал легенду – мол, болезнь у него такая: во второй раз никогда не получается – «аппарат» не работает. В легенду верили с трудом – «аппарат» у Кирпича работал отменно, и со временем за Кирпичниковым укоренилась слава секс-машины и закоренелого холостяка. Такая репутация делала Кирпича одновременно сверхдоступным и совершенно недоступным, что более-менее позволяло Вовке соблюдать верность Аленке Брылевой. Поначалу Кирпичников собирался решать только две задачи: изучать фермерское дело и бороться с пороком. Он вообще не понимал, зачем ему нужен английский, о чем и заявил Альберту, когда не смог сдать курсовую.

– Вы понимаете, – мялся Кирпичников, теребя в огромных ручищах распечатанные результаты тестов. – Мне ваш английский ни к чему! Я только время зря теряю… Можете как-то меня понять и поставить любую оценку. Я дни недели хорошо знаю, считать могу до ста: ван хангрит… Даже до тысячи, – немного подумав, сообщил Ковригин. – Ко мне в Шухрань точно никто из англичан не приедет. А если приедут, все равно самогона напьемся, тогда и без всякого английского поймем друг друга!

– Хорошо, Владимир, если вы до тысячи считаете без труда, скажите, как будет по-английски девятьсот девяносто девять?

Кирпич задумался, присел на стул и написал на обороте листа три девятки.

– Найн, найн, найн! – воскликнул он через пару секунд.

– Можно и так, – задумался Альберт. – В вашем случае, наверное, так и нужно. Но есть другая сторона вопроса. Я вижу в вас человека основательного и целеустремленного.

– Ну да, – без заминки отреагировал Кирпич. – Я очень основательный! – Володя решительно отодвинул письменные принадлежности в сторону и поудобней уселся на стуле.

– Тогда давайте договоримся с вами так: языковой минимум вы все равно мне сдадите, пускай не сейчас, но к концу четвертого курса. Расскажете мне на английском про Тэмпл Грандин, и я с легким сердцем аттестую вас.

Кирпичников сначала расстроился, но когда посмотрел фильм про уникальную фермершу Тэмпл Грандин, понял, что английский с фермерским хозяйством можно подружить. А на борьбу с пороком он как-нибудь найдет время.

9

Миша равнодушно разглядывал однокурсников и не понимал, то ли они так сильно деградировали за лето, то ли он раньше не мог объективно их оценить. Сборище упрощенных гуманоидов четко вписывалось в стандартные шаблоны. Секс, еда и доминантность. Что с них взять…

Мише было интересно увидеть Викторию Павловну – преподавателя философии, – которую до сих пор он считал идеалом женщины. Во всяком случае, когда мама с Лаурой терзали его рассуждениями о планах на жизнь, он представлял своей женой ее – Вику. Или такую, как Вика.

Наконец-то она появилась. Хрупкая, собранная, решительная… Виктория Павловна шагала по коридору, кивком головы приветствуя студентов. Мише она улыбнулась. Вслед за Викой студенты потянулись в аудиторию, а Миша презрительно отметил, что Альберт, проводив Викторию Павловну влюбленным взглядом, так и не справился со своим выражением лица.

– Асин, вы не забыли, зачем пришли? – спросил он с рассеянной улыбкой.

Через два академических часа, выйдя в коридор после лекции Виктории Павловны, Миша недоумевал. Как он вообще мог так превозносить эту замухрышку? Серая мышка, обыкновенная посредственность.

Пройдя несколько шагов, Миша неожиданно для себя увидел Виктора, который, облокотившись на подоконник, запросто болтал с Земляковой. Вокруг собралась кучка заинтересованных слушателей. До Миши донеслись слова Виктора:

– Наталья, приносить с собой ничего не нужно. Праздник в честь моего друга. Будет полно всего, что только можно пожелать. Приводите как можно больше народу.

Заметив Мишу, Виктор обрадовался:

– А вот и он! Наталья, мне пора! Мой друг освободился!

Землякова оглянулась и не сдержалась:

– Ваш друг – Асин? – Староста как-то по-новому, уважительно посмотрела на Мишу.

Мишу распирало от гордости, и хотя ему ужасно хотелось показать Земляковой язык, он мужественно сохранил величественный вид.

Виктор оттолкнулся от подоконника и, направляясь к Михаилу, уже на ходу крикнул:

– Не забудьте: ИГНАТЬЕВСКИЙ! В субботу вечером! Мы с Михаилом ждем вас! Его друзья – мои друзья!

Вот кто, оказывается, въехал в Игнатьевский! Знали бы Бергауз с Лаурой!

Огромный старинный особняк за высоким забором стоял на холме. После того как архив НКВД закрыли, здание пустовало. Его зловещая обособленность отпугивала не только вездесущих риелторов, но и бомжей с олигархами. Праздный городской народ гонял про дом нелепые слухи: и дым в виде сатанинских рож по ночам из трубы валит, и душераздирающие крики раздаются, и мыло из кошек с лошадиной кровью кипит там в огромном чане, а уж если пропал кто в городе – искать не надо. Сгинул в Игнатьевском. Так что на тусовке кворум будет, всем интересно хоть одним глазком заглянуть за высокий забор таинственного поместья…

Домой Миша заявился в приподнятом настроении, чем очень порадовал Софочку. Бергауз, как обычно, был невозмутим и любезен. Только Лаура просканировала племянника внимательным взглядом с головы до ног и после осмотра оттаяла – прижала Мишину голову к груди и потрепала кудри, прошептав: «Поздравляю, Мишустик! Самый главный год в твоей жизни начался».

Миша поспешно высвободился из объятий. Они его все за мальчика, а, межу прочим, Виктор закатил для него огромную вечеринку! Мише очень захотелось рассказать о приглашении в Игнатьевский, но он решил дождаться подходящего момента. Момент настал за чаепитием, когда Лаура уже в третий раз намекнула, что Миша мог бы поделиться новостями.

– Да какие там новости, все по-старому. Разве что вечеринка в Игнатьевском намечается. Мой друг устраивает.

Лаура округлила глаза, и Миша не смог сдержаться:

– В мою честь.

– Ты шутишь? Правда, в Игнатьевском?

Все понятно. Как обычно, главная новость осталась за кадром. Мише стало противно и неинтересно. Он механически помешивал ложечкой остывший чай. Софочку тоже больше заинтересовал особняк, чем праздник в честь ее сына.

– Не томи, Лаура. Что такого невероятного в этом «ИГНАТЬЕВСКОМ»?! – Софья Леонидовна потребовала ответа.

– Стыдно не знать достопримечательности родного города! – с шутливой укоризной ответила Лаура. – Этот дом был построен почти двести лет назад по заказу купца Кондратия Игнатьева, который славился любовью к театральным представлениям, оккультным наукам и спиритическим сеансам. В завещании было сказано, что любые сделки с этим домом запрещены во избежание пагубных последствий для новых владельцев, но самое странное – не велено копать землю вокруг дома, тем более курганы, которые будут появляться по мере усыпания Игнатьевской фамилии. А фамилии-то никто и не знает…

– Ну и что, Лаура? Что такого сейчас происходит в этом доме? Ты рассказываешь нам легенды двухсотлетней давности…

– Не знаю. – Тетушка изящно пожала плечиками и тряхнула рыжей шевелюрой. – Видимо, этот самый Мишкин друг арендовал особняк или купил… Или унаследовал? – Она засмеялась.

– А я слышал, что родственники были, но скоропостижно почили накануне подписания документов о продаже дома, – заявил Бергауз.

– А я слышала, – передразнила Бергауза Лаура, – что у них там потрясающий сад с редчайшими пальмами, которые живут только в субтропиках. И еще у нас в Венецке, но исключительно в Игнатьевской усадьбе. – Лаура многозначительно развела руками.

– А с курганами-то что? – опасливо спросила Софочка.

– Да ничего, за все это время девять холмиков как были, так и есть. Что с ними станется… Но я бы на месте новых владельцев эти курганы не трогала… На всякий случай.

Миша больше не мог выносить эту бессмысленную болтовню. Без единого слова он вышел из-за стола и удалился в свою комнату. Буквально через пять минут к нему постучалась Лаура. Михаил решил, что тетушка раскаялась за свое невнимание и пришла загладить вину. Лаура начала издалека:

– Мишустик, я про твою вечеринку. Ты ведь не забыл, что нежелательная беременность – проблема не только девушек? Это в наше время вечеринка и непорочное зачатие были почти однозначными понятиями. Потому что ни одна девушка не могла признаться, что лишилась девственности, тем более, – выпивши!!! Судьба такой легкомысленной барышни была предрешена: не возьмут замуж – это самая мелкая неприятность. А даже если и возьмут, то злобные бабки у подъезда испепелят взглядами до смерти… Мы даже не понимали, что хуже – нажраться до беспамятства или забеременеть от малознакомого парня… Поэтому вспоминали о том, что допустили неразборчивость в связях, месяца через три, когда уже юбки не застегивались на талии…

Миша рассмеялся. Все-таки он не мог долго злиться на Лауру. У нее всегда было отменное чувство юмора.

– Мишустик, ты знаешь, что от тебя зависит вся моя жизнь? – ласково глядя на племянника, спросила Лаура. Миша вздохнул с облегчением. Вроде начала что-то понимать. – А сейчас в твоих руках моя карьера! – Лаура театрально сложила руки перед грудью. – Я голову сломала, кто из моих конкурентов мог устроить в нашей полосе такой парк. Поговаривают, в Игнатьевском есть миддлемист и китайский мышецвет. – Лаура показала фото из интернета.

– Название какое-то гадкое – мышецвет! – отреагировал Миша.

– Да уж, и вид у него специфический. – Лаура скорчила брезгливую мину. – На летучую мышь похож. Зато миддлемист – самый редкий цветок в мире. Их осталось только две штуки, и это значит, что у твоего друга – один из двух! Пожалуйста, сфотографируй незаметно на телефон! Я буду тебе всю жизнь благодарна! – Лаура в своем порыве стала похожа на маленькую девочку.

– Хорошо, – пообещал Миша.

10

Миша очень старался сохранить равнодушный вид чуть запоздавшего виновника торжества. Он уверенно вошел в массивные кованые ворота, встроенные в высоченный забор особняка. Удивительно похожие друг на друга бесполые особи в черных фраках и белых перчатках издалека напоминали огромных кузнечиков, обученных правилам приема дорогих гостей. Кузнечики, словно танцуя под нежную музыку, изящно лавировали между людьми, удерживая подносы с угощениями. На фоне идеально подстриженных зеленых лужаек, садовых скульптур и высоченных пальм разноцветные нарядные гости казались пестрой стаей сбившихся с пути диковинных птиц, которые по странной прихоти приземлились в одном и том же месте. Изящный мостик над речкой пустовал, на резные деревянные качели никто не присел, извилистые дорожки великолепно убранного сада отпугивали своей красотой. Миша присмотрел пустующую скамейку под кустом жасмина и занял наблюдательную позицию, чтобы оглядеться, не привлекая к себе внимания. Он достал мобильный, сделал несколько снимков и тут же переслал их Лауре. Пусть обалдеет. Миша был не силен в ботанике, но даже он понимал, что некоторые растения имеют необычный и даже странный вид. В несколько кадров попал Виктор, который вежливо дождался окончания фотосессии и напомнил:

– Михаил, ты хозяин вечера, так что – твой выход!

Миша последовал за Виктором, который по ходу зазывал гостей внутрь. Со ступеней мраморного крыльца Миша заметил Ковригина – тот неспешно и одиноко передвигался по саду, сосредоточенно рассматривая растения, дорожки и скульптуры, будто и не замечая, что вокруг него никого не осталось.

– Алекс! – позвал Миша.

– Заходи внутрь, тебя все ждут! Я сам его приведу, – остановил друга Виктор.

В огромном сияющем огнями приемном зале среди множества знакомых и незнакомых лиц Миша сразу же увидел Вовку Кирпичникова. Судя по всему, величие и роскошь ему были по барабану. Кирпичников с аппетитом поглощал канапе и откровенно разглядывал привлекательных дам.

Староста Землякова, заметив Мишу, озабоченно кивнула ему и быстро что-то черкнула в своем блокнотике. Очевидно, она вела перепись участников общественного мероприятия. Землякова задержала взгляд на входе, и Миша вместе с ней увидел, что в сопровождении Виктора в зале появился Ковригин. Вел он себя странно. Нарядный, прилизанный бриолином, с белым шелковым платком в кармане пиджака с небрежно подвернутыми рукавами, в начищенных до блеска туфлях, Алекс растерянно остановился посреди холла с квадратными от изумления глазами, точно в параличе. Он явно ничего не слышал и смотрел мимо угощений, проплывающих прямо перед его лицом. Обыкновенно энергичный и уверенный, Ковригин растерял свой напор. Робко, словно опасался продавить паркет, он переминался с ноги на ногу, ошарашенно озираясь и не видя, как ему помахала Дашка Черепанова, как кивнула Павлова, как приветственно приподнял руку с дымящейся папироской Георгий Растаман.

Пришибленный Ковригин довольно быстро вписался в интерьер и скоро перестал притягивать к себе взгляды. Мишино любопытство привлек огромный мужик, вокруг которого носилась «совесть потока» староста Наташа Землякова.

Землякова в этот вечер впервые вывела в свет своего мужа Масика – имя супруга старосты знал весь поток, но воочию его мало кто видел. Все знали Масика как начальника ЧОПа ночного клуба. Он же был и фейсконтролем заведения.

Высоченный, накачанный и свирепый на лицо Масик неуклюже пытался воспользоваться изысканным фуршетом. Изящные бокалы с шампанским, малюсенькие канапе и мини-шашлычки казались нелепой насмешкой, когда гигантские пальцы Масика приближались к ним с целью захвата. Наташа изо всех сил старалась удовлетворить желания супруга, но темно-зеленое бархатное платье – слишком узкое, слишком длинное и слишком женственное – стесняло в движениях и очень мешало успевать по хозяйству. В результате Масик иногда оставался без присмотра и вливал в себя все, что предлагали официанты. В очередной раз добравшись до мужа, Землякова застала его сидящим на мраморной скамейке в эркере. Широко расставив ноги и положив на них огромные ручищи со сплетенными пальцами, Масик мотал головой в разные стороны.

– Масик, – шептала Землякова прямо ему в ухо, – соберись и веди себя прилично!

– Куда ты меня притащила? Что это за богадельня? Мы в Египте, в Мексике или на Карибах? Выпить нечего! Протухший виноградный сок, самогонка из кактуса или еще хуже – из тростника… Что здесь происходит? Борьба с рабством или моряков в кругосветку собираем? Водка где? Нет ее! Водяры нету! – Масик развел руками. – Это потому, что ее Менделеев придумал? Микроэлементы в ней нашел и страну прославил! Все самое лучшее скрываем, скромничаем…

Суровый начальник службы фейсконтроля был очень расстроен, но ситуацию спас Виктор.

– «Венецкая росинка», – сообщил он, протягивая Масику бутылку прозрачной жидкости.

– Молодец, братан! Как это я водяру не заметил? – Земляков ухватил бутылку и даже как будто протрезвел. – Может, колбасы докторской принесешь? – Масик поощрительно похлопал Виктора по плечу.

Академические знания Масика о происхождении бодрящих напитков диссонировали с его неуважительным отношением к Виктору. Даже Миша никогда не позволял себе похлопать Виктора по плечу! А уж назвать этот дворец богадельней… Но Виктор очень тонко противопоставил панибратству и невоспитанности великодушие и спокойствие.

Внимание Миши отвлекли легкая суета и шепот пирующих. Взгляды гостей устремились наверх. На верхней ступени лестницы, точно на пьедестале, появился тонкий женский силуэт. Высокая хрупкая девушка с ярко-красными губами, блестящими черными волосами, зализанными в длинный хвост, в облегающем темном платье со шлейфом, не обращая внимания на гостей, как будто спорхнула по лестнице и стремительно приблизилась к огромному концертному роялю. Кончиками длинных пальцев с алым маникюром она подхватила шлейф и села на банкетку. Девушка положила руки на колени и на секунду сосредоточилась. Как в замедленном кино, она подняла правую руку и отпустила подол, который под собственным весом красиво улегся на ковре, приоткрыв до самого бедра стройную ногу в красной туфельке. Миша, словно загипнотизированный, уставился на тоненькую лодыжку пианистки наблюдая, как красный мысик туфельки взбирается на золоченую педаль инструмента.

Девушка начала играть, и уже через секунду музыка овладела миром. Кто-то из гостей замер с мечтательным выражением лица, кто-то блаженно улыбался, некоторые перешептывались. Краем глаза Миша заметил Кирпичникова, который прикорнул на расшитом золотом диване. Уважение к высокому уровню мероприятия проявилось в том, что Кирпич аккуратно свесил ноги в огромных лакированных туфлях, чтобы не испачкать дорогую обивку. Может, в его понимании это и было проявлением самой высокой степени духовности, на которую способен человек. Ковригин, как привидение, слонялся по залу, рассматривая мебель и светильники. Самое удивительное – Масик, огромный, несуразный Масик, который только что требовал колбасы, протиснулся в первый ряд и самозабвенно слушал Рахманинова, не сводя глаз с пианистки.

Наташи рядом не было.

Масик, прижав руки к груди, ловил не только каждую ноту, но и каждое движение девушки. Его глаза блестели восторженной, еще не родившейся слезой. Музыка закончилась неожиданно. Фея подхватила свой шлейф, встала и упорхнула прочь, не оглядываясь на публику. Люди молчали ровно до того момента, пока она не скрылась из виду. Первым расколдовался Масик.

Он вдруг увидел Виктора и поймал его за рукав:

– Слушай, ты здесь распоряжаешься или Мишка Асин главнее? – наклонившись, прошептал Масик. – Где пианистка? Можешь меня… – он искал слово, – представить?

– Мы с Михаилом здесь и везде распоряжаемся вместе, а Нина свою работу выполнила, – спокойно ответил Виктор.

– Нина… Ушла насовсем? Не вернется?

Виктор аккуратно отцепил руку Масика от своего рукава и удалился. Масик не успокоился.

– Наваждение! – твердил он. – Так не бывает! – Он зачем-то осмотрел свои огромные ручищи. – Как же так… Разве так можно? Вот такими вот руками…

К мужу подоспела Наташка. Из монолога она поняла, что Масика поразила скорость пальцев, с которой по клавиатуре гоняла пианистка.

– Годы и годы тренировок, Мась! А мы зато другое умеем, да? На вот, докторскую тебе принесла! Очень качественная! – Она откусила колбасы и, жуя, протянула ко рту Масика оставшийся кусок.

Масик замотал головой. Он не мог даже представить себе, что в такой момент можно есть даже хорошую докторскую колбасу. Его почти тошнило от запаха, исходящего от жующей Наташи.

– Масик, ты что-то побледнел, – забеспокоилась Землякова. – Давай-ка соберись, и пойдем домой.

Наташа пыталась пристроить руку непослушного супруга к себе под мышку, а тот будто не замечал суеты.

В конце концов Земляковой удалось уговорить мужа покинуть праздник. Наташа согласно кивала головой в ответ на каждое слово и даже междометие, которое Масику удавалось выдавить.

– Как же так… ушла… – Масик в отчаянии крутил головой.

– Я здесь, не волнуйся, – твердила Наташа. – Придем домой, ляжем спать и все обсудим…

11

– Ты о чем задумался, герой дня? – Виктор с улыбкой смотрел на Мишу. – Думать поздно – надо действовать. Это только начало. Пойдем, будет еще интересней. – Он протянул руку, приглашая Мишу с собой.

Только сейчас, когда огромный холл опустел, Миша заметил несколько распахнутых дверей и услышал неясные звуки и голоса. Виктор указывал на дверь, около которой стоял Ковригин. Впрочем, его объектом внимания стал белоснежный мраморный лев, сидящий у входа. Ковригин пристально разглядывал изваяние и не обратил ни малейшего внимания на Мишу с Виктором. Никто не обратил на них внимания и в странной комнате, которая была похожа на парк аттракционов.

Присутствующие были заняты и сосредоточены. Взрослые люди, давно попрощавшиеся с аттракционами, азартно избивали гипсовые чучела, давили на педали игрушечных машинок, преодолевали шатающиеся препятствия. Миша со сдержанным любопытством обозревал арену действий, пока не наткнулся взглядом на Дашку Черепанову. Он едва узнал в растрепанной, бледной, с искаженным ненавистью лицом, однокурсницу. Черепанова с интересом и удовлетворением рассматривала продырявленную мишень, в качестве которой служила фотография Юли Павловой. Между идеальными бровями Юли кучно улеглись шесть пуль из игрового пистолета. Черепанова шевелила губами, как будто разговаривала с пораженным противником, и Мише показалось, что она ругается отвратительными бранными словами. Ему захотелось уйти.

Виктор вовремя подхватил Мишу под руку. Они направились к выходу.

– Ты ведь понял, что это было?

– Типа комната гнева? – спросил Миша.

Виктор продолжил, будто не слышал вопроса:

– Когда люди выплескивают негатив, они становятся самими собой. В конце концов, Черепанова никого не убила по-настоящему. Зато после этой вспышки она на долгое время успокоится. Вот увидишь, скоро вы ее не узнаете.

Они приблизились к следующей комнате, из которой доносились умопомрачительные, возбуждающие аппетит запахи.

– Выпей воды. – Виктор протянул Мише высокий хрустальный бокал.

Вода оказалась сладковатой на вкус, но чувство голода сразу отступило.

Овальный стол, накрытый с царственной роскошью, занимал центральное место залы. Гости жадно рыскали глазами по столу, выискивая, что бы еще съесть. Никто даже не пытался вести светскую застольную беседу. Было некогда. Деликатесы, разносолы и запеченные ягнята исчезали с невероятной скоростью и тут же сменялись новыми блюдами. Миша почти не различал гостей, все они были отвратительны в своем животном порыве. Только один толстячок показался ему забавным, потому что ел профессионально, с большой любовью, испытывая блаженство, которое полностью отражалось на лице счастливчика. От удовольствия толстячок даже постанывал, а иногда и повизгивал тоненьким голосом.

Виктор, слегка подтолкнув Мишу, развернул его к выходу.

– Пойдем, здесь особо ничего не изменится. Разве вкусная еда принесла кому-то горе? Может, толстяк и рожден для того, чтобы есть да радоваться. Чревоугодие – безопасное и доступное наслаждение. Если, конечно, не подавиться каким-нибудь кунжутом. – Виктор улыбнулся.

Миша в очередной раз удивился: как у Виктора все легко и понятно!

Дальше было еще несколько помещений, которые промелькнули перед Мишиными глазами, как галерея необычных, очень похожих на красивый фильм картинок.

– Сейчас мы зайдем в комнату любви, которую моралисты называют блудом.

Для Миши ни любовь, ни блуд не были определяющими понятиями. Он попал в полутемный зал, где множество людей в обтягивающих костюмах извивались в странном танце под завораживающую музыку. Странный – душный и сладкий – запах пота, смешанный с ароматом духов и благовоний, дурманил сознание… Какая-то непромытая коротко стриженная блондинка с цепочкой пирсинга на бровях прицельно атаковала чернявого мужчину, демонстрируя ему свои навыки. Тут и там кувыркались в сладострастном порыве отдельные парочки и непарные группы. Миша попытался сохранить достоинство, но на его лице все-таки появилось изумленное выражение, когда он узнал в одном из гостей Вовку Кирпичникова. Заправив рубашку за пояс брюк и затягивая ремень, Кирпич протянул руку лежащей на полу девушке и ловким сильным рывком моментально поднял ее на ноги. Девушкой оказалась Юля Павлова.

Миша не успел ничего подумать, потому что Виктор уже тянул его в следующую комнату, приговаривая:

– Вот это и есть свобода. Запретный плод становится неинтересным, когда перестает быть запретным. Для этого и запрещают, клеймят дурными словами: подлость, предательство, насилие. А кто клеймит? Кто сам попробовал и сделал вывод, что нехорошо это… Ты никогда не думал, что создать идеальную личность можно, только предоставив ей возможность выбора? Только через опыт и сравнение можно выбрать правильную дорогу к цели. Каждому – по потребностям.

После разъяснений Виктора все выглядело просто и ясно, только по-другому. Это удивляло Мишу. Ситуация повторилась, когда они посетили следующую комнату, в которой Миша сразу узнал казино, хотя никогда там не был.

Молодые красотки с совершенными чертами лиц и таким же непревзойденным выражением тупости на них, скорее, служили предметами антуража, чем участниками процесса. Участники выглядели по-другому: дорогие часы и запонки, бабочки, украшенные бриллиантовыми пуговицами, вышитые на манжетах инициалы или недавно изобретенные «фамильные» гербы сроком жизни в одно поколение.

Круглый лысеющий мужчина, похожий на наполненный водой презерватив, статная женщина в изумрудах, буклях и ярко-розовой помаде, субтильный банкир с изящными усиками, прозрачным маникюром и «пластмассовой» спутницей – эти были игроками. Мишино внимание привлек худой, болезненного вида пенсионер с неопрятной бородой, одетый в поношенный полосатый пиджак с затертыми до блеска рукавами. Он выглядел бы аутсайдером, но вел себя слишком уверенно. Еще больше Миша удивился, что за спиной пенсионера стоял Георгий-Растаман. Миша отметил фамильярность и озабоченность, с которой Растаман толкнул в бок худого, когда нужно было сделать ставки, и удивился, когда худой сгреб почти все фишки со стола и потребовал обменять их на банкноты. В эту же секунду Миша заметил, как преобразился Растаман: он как-то по-детски заискивающе, но требовательно смотрел на игрока и однообразно канючил: «Пап, ты обещал, не забудь про мою долю, я же тебя пригласил…» Пенсионер тоже преобразился. Из покладистого худосочного старичка вдруг вылезло раздражение и злость.

Худой с неожиданной силой оттолкнул Георгия.

– Поменяйте! – орал он зычным, совсем не подходящим ему голосом. – Или позовите управляющего!

Миша вопросительно посмотрел на Виктора.

– Не волнуйся, конечно, поменяют. И сделают еще одного человека счастливым. Он за эти бумажки хоть на костер пойдет. Если в этом секрет его счастья, зачем мешать такому простому решению вопроса… Пускай наслаждается. Или ты не согласен?

– Да вроде я согласен, только доход это какой-то, ну, нетрудовой, что ли…

Виктор рассмеялся.

– А у шахматистов и художников, значит, трудовой… И, кстати, если ты не заметил, деньги и азарт дают шанс на счастье даже тем, кто на него не рассчитывал. Вон, толстяка в бабочке две красотки чуть не порвали на воздушные шарики… Думаешь, они за богатство воюют? Как бы не так! За стабильность и уверенность в завтрашнем дне!

Он вышел, жестом пригласив Мишу следовать за собой.

Следующая комната испугала Мишу. Ему стало очень неуютно.

Люди здесь отличались какой-то удивительной подавленностью. Мрачные лица, на которых застыли тоскливые маски, будто впечатанные в кожу, совершенно не сочетались с великолепием нарядов и вечерним макияжем. Миша с содроганием подумал, что именно так должны выглядеть усопшие, которых гримеры изо всех сил старались привести в надлежащий вид, но не смогли полностью закамуфлировать выражения скорбной печали и надменного сочувствия к тем, кто остался доживать на бренной земле. «Глаза, – подумал Миша, – вот чем были похожи эти люди. Старые, уставшие, почти мертвые глаза, не меняющие выражения, не реагирующие на внешние раздражители. Будто кто-то разместил качественно сделанные искусственные хрусталики с роговицей и радужной оболочкой в глазницы и забыл оживить их».

Виктор наклонился и тихо прошептал Мише на ухо:

– Ты думаешь, им плохо? Думаешь, у них не осталось надежды и нет выхода? Как бы не так… Есть простейший способ вернуть этим несчастным улыбку. Нажми на кнопку!

Виктор глазами указал на выключатель ярко-красного цвета, который находился от Миши как раз на расстоянии вытянутой руки. Он с сомнением пожал плечами, собираясь возразить, но просьбу выполнил. Раздался легкий мелодичный сигнал, и в зале началось движение. Гости получили маленькие бумажные пакетики, содержимое которых почти одновременно отправили себе в рот. Уже через пять минут все оживились, кто-то вступил в диалог с соседом, кто-то беспричинно смеялся… Вся компания стала похожа на обычное сборище подвыпивших людей.

– Наркота? – спросил Миша у Виктора.

– Исключительно в лечебных целях. Типа усилителей вкуса… И, заметь, тебе не понадобилось много усилий, чтобы привести унылую толпу в позитивное деятельное состояние. Главное – дать положительный заряд. Дальше мозг разберется. Некоторым вообще достаточно бутылки вина.

Пока они вальяжно плелись к выходу, перед Мишей предстала полная картина его сегодняшнего путешествия. Практически все, от чего с детства его предостерегала мама при поддержке Лауры, оказалось ничтожным, несущественным, лживым и легко преодолимым.

– Что плохого в человеческих желаниях? – спросил Виктор негромко. – Только то, что их нарочно назвали противными словами и запретили под страхом преследования быть самими собой. В итоге вышло, что быть веселым, сытым, думающим и стремящимся к достижениям – непристойно. А вязнуть в болоте придуманных правил, удовлетворяя чужие взгляды на жизнь, – прекрасно. Да нет такого человека на земле, который был бы не подвержен искушениям!

Виктор помолчал и, внимательно посмотрев на Мишу, вдруг остановился и произнес:

– Есть. Ты и есть тот самый. Тебя же ни одна комната не затянула!

– А ты? – растерянно спросил Миша.

– Я и мизинца твоего не стою, – сказал Виктор. – Я просто наблюдаю, созидать – вообще не мое.

12

Миша не спеша шагал домой, привычно обходя дорожные ямы, перепрыгивая через лужицы сероватой грязи и отмечая про себя очевидный прогресс в созидательных усилиях нового мэра Венецка. Еще недавно заброшенный, Дом детского творчества теперь был окружен строительными лесами и даже в ночные часы освещался яркими прожекторами – там и глубокой ночью велись какие-то срочные работы. Эти прожектора мешали спать всему городу. Они продавливали свой холодный голубоватый свет даже сквозь зашторенные окна Мишиной спальни. Но сегодня Миша точно будет спать как младенец. Только бы домашние его не ждали. Хотелось в одиночестве думать, анализировать и переосмысливать слова, сказанные Виктором на прощание. Ты и есть тот самый… И еще Виктор говорил, что ему всегда не хватало того, что у Миши есть от рождения. Эх, ему бы хоть треть Мишиной харизмы…

Эта идея расширяла Мишину грудную клетку, расправляла позвоночник и делала ноги легкими, а тело – невесомым. Он как будто немножко парил.

Лаура с набившим оскомину озабоченным и любящим выражением лица сбрила Мишин полет первым же взглядом. Миша моментально погрузился в бытовую рутину, как будто и не было никакой вечеринки. Жесткое приземление вызвало у Мишустика неприятное раздражение. Усилием воли Мишустик сдержал закипающую злость.

Тетушка была особым человеком в его жизни. Их безусловная кровная любовь базировалась на том, что Мишино появление на свет удивительным образом совпало с самым тяжелым периодом в жизни Лауры. Когда она за несколько дней из уверенной рыжей красотки превратилась в одинокую, никому не нужную, неспособную к деторождению женщину, опасались, что она может и свести счеты с жизнью. Новорожденный сын сестры Софочки сотворил психотерапевтическое чудо. Через пару недель возни с племянником Лаура и думать забыла о своем горе, а еще через несколько лет стала лучшей и самой близкой подругой подрастающему Мишустику. Они понимали друг друга с полуслова, а иной раз им даже было необязательно разговаривать.

Мише хотелось похвастаться и получить от Лауры комплимент.

– Ты фотки получила? – как бы равнодушно спросил он.

– За этим я тебя и жду! – последовал ответ, и Миша удивился. Он прекрасно помнил, как отправил тетушке сделанные в саду Игнатьевского фотографии.

Лаура показала Мише экран, на который только сейчас начали сыпаться картинки из Игнатьевского.

– Блин, Мишустик, прости, наверное, что-то со связью. – Лаура разглядывала фотки и вдруг осеклась. Ее лицо исказила недоверчивая, брезгливая гримаса, смешанная с изумлением.

– Это настоящий, стопроцентный мышецвет! – заявила Лаура после пятикратного увеличения картинки. Она целиком погрузилась в свои цветочные переживания. – А это – красный миддлемист, если я еще в своем уме. Как?! Как такое может быть?

Тетушка приближала и удаляла изображение, подносила телефон то ближе, то дальше, потом надела очки, взяла лупу… Миша ждал, когда она увидит Виктора и спросит о нем или о самой вечеринке. Миша пролистал снимки в своем телефоне. Почему-то Виктора на них не оказалось. Лаура по-прежнему придирчиво изучала растения и цветочки на Мишиных снимках. Ни сам Миша, ни удивительный дворец, ни почтение, проявленное посторонними людьми к Мише, ее не интересовали.

Он хотел съязвить, но передумал. Жалкая она какая-то, скукожилась вся, напряглась, и все из-за зеленых насаждений… Миша ушел, а Лаура, судя по всему, этого даже не заметила.

13

По дороге из Игнатьевского в общагу Растамана два раза чуть не спалили менты и один раз пригласили составить компанию алкаши. От ментов он ушел проверенными тропами, а алкашам с укором сообщил, что не пьет и другим не советует. На отвоеванные у папаши комиссионные Растаман закупил дури. Вообще они с отцом ладили, за исключением вопросов, которые касались денег. Здесь старик не знал компромиссов. Расставание с деньгами он приравнивал к физическому насилию и даже кассирш в продуктовом магазине считал злейшими врагами. Так было не всегда. Когда-то семья Георгия была вполне обыкновенной счастливой ячейкой общества. Мама работала учителем на полставки, папа служил инженером на Венецком молочном заводе. Маленький Георгий видел, как родители любят друг друга и его – своего сыночка. Георгий рос послушным, симпатичным, ухоженным и, что называется, подающим надежды мальчиком. Когда Георгий перешел в восьмой класс, в Венецке открыли казино, и вскоре папа уволился с молочного завода. Нашел более высокооплачиваемую работу, правда, в ночную смену. Надо же чем-то жертвовать ради повышения… Папа пожертвовал молокозаводом и сном. На новую работу нужно было ходить хорошо одетым и надушенным дорогим одеколоном. Видимо, на костюмы и парфюм уходила вся зарплата, потому что жизнь мамы и Георгия становилась только хуже. Мама после повышения отца по службе начала тихо чахнуть. Георгий, видя страдания матери, тоже загрустил. Неизвестно, чем закончилась бы грусть Георгия, если бы однажды вечером, собираясь на работу, папа не предложил сыну покурить: «Вдохни всего один раз и задержи дым как можно дольше…» Георгий задержал. Так надолго, что теперь расставался с лечебной травой только на время сна. Он наблюдал жизнь как бы со стороны: невыносимо грустная и оттого смешная женщина, которую Георгий очень любил, постоянно плакала, худела и старела на глазах. Квартира пустела, потому что мама продавала все, что можно было продать, а папа в приподнятом настроении собирался каждый вечер на работу. Любой намек на нехватку денег приводил отца в состояние ярости. Особенно его расстроил разговор матери про онкологию. Георгий анализировал ситуацию сквозь дым. Родители жили как бы вместе, но и не вместе. Они больше не разговаривали, не садились семьей за стол. Иногда под утро он возвращался в хорошем настроении – в эти моменты мать будто оживала. В тоскливых глазах зажигались крохотные огоньки, она шутила с Георгием. Но чаще отец заявлялся мрачный – тогда мать тихонько прокрадывалась к Георгию в комнату и, закрыв дверь на ключ, сидела раскачиваясь на ветхом, изъеденном молью диванчике. К сорока пяти годам мать стала и сама похожа на моль – бесцветное равнодушное существо с серыми волосами, одетое в аккуратный заштопанный халатик. А потом она просто пропала. Уехала – буркнул отец и протянул Георгию косяк. Георгий к тому времени отлично усвоил, что проблемы в жизни создают сами люди. Хорошая затяжка решает любые вопросы. Заболел – курни, грустно – курни, волнение – курни, расстался, похоронил, перепил – курни… Большинство из этих ситуаций Георгий не мог проверить на собственном опыте, но отцу доверял безоговорочно. Поэтому, когда папаша в порыве отеческого великодушия дал слово, что сделает из Георгия человека, он на сто процентов поверил. Георгий помнил, что детстве проявлял некоторые таланты. Со временем регулярное удобрение мозга волшебным дымом вытеснило классическую литературу и начальное музыкальное образование, но умение правильно складывать слова и слушать старших осталось.

Неожиданно для себя Георгий обнаружил свое тело в Венецком универе на экономическом факультете. Там оно и проболталось до четвертого курса с множественными перерывами на академический отпуск. Георгия без лишних вопросов поселили в общагу и даже предоставили отдельную комнату с удобствами в коридоре. Имя Георгия почти забыли. Иногда его называли вечным студентом, но чаще – просто Растаманом.

Растаману казалось, что его ноги уверенной и веселой поступью шагают по длинному коридору. На самом деле он еле полз, надеясь найти адекватного собеседника, чтобы скоротать бесполезные утренние часы. Растаман тщетно прислушивался к доносившимся из-за закрытых дверей звукам. Тишина. Увидев, что одна из дверей приоткрыта, Георгий без тени сомнения ломанулся в комнату Лехи Ковригина. Тот иногда входил в положение и очень даже был готов поговорить по душам.

Самого Ковригина в комнате Растаман не увидел. Полупрозрачные шторы были старательно задвинуты и не давали рассветным лучам пробудить позитивные энергетические потоки. Георгий напряг слух и зрение. Кровать Ковригина казалась огромной кучей сваленного для стирки барахла. Георгий присел на краешек и рванул на себя верхний слой покрывала. Откуда-то из сердца тряпичной горы раздался страдальческий стон. Растаман вскочил и с неестественной скоростью свалил гору набросанного тряпья на пол. Под покровом он обнаружил тело Ковригина. Тот лежал совершенно спокойно, будто никого не видя и не понимая, зачем только что подвергся принудительному раскрытию. Его глаза равнодушно скользнули по силуэту Георгия и замерли в одной точке на потолке, выпучившись до полного объема и не моргая.

– Слышь, Леха, – немного растерявшись, окликнул Георгий.

Ковригин не отреагировал.

Георгий сделал еще несколько бесплодных попыток оживить товарища. Бормоча «я же говорил, берите дурь только у надежных поставщиков, ну, спросите у меня на крайняк», Растаман лихорадочно закрутил в бумагу номер девять, чтобы хоть как-то расшевелить Леху. Тщетно. Тот по-прежнему лежал ровно на спине и смотрел в потолок.

Георгию вдруг подумалось: а что, если Ковригин двинет кони. Ясно, кто будет виноват.

– Лех, ну ты давай, зови, если че… Я всегда рядом… – Растаман потихоньку пятился к двери. – У тебя похмелье, я тебе завтра такую комбинацию сварганю – как младенец будешь через час. Ну, давай не болей. На хера вы эту водяру жрете. Всосал пару затяжек качественной дури – и никакие почки не болят…

У Ковригина не болели почки. Он даже не подозревал, что уже вторые сутки неподвижно валяется в кровати. Ему было все равно, потому что все это время он путешествовал по Игнатьевскому особняку. Библиотека, заполненная старинными книгами в кожаных переплетах; диваны, прошитые огромными мягкими пуговицами; игровой зал с бильярдом и шахматами; ажурная и одновременно величественная мраморная лестница, похожая на подвесной мост… Не отрывая головы от подушки, Ковригин бродил и бродил по дому. Или дом поселился в его голове. В любом случае он знал, что жить без этого дома он не сможет.

14

В универ Миша явился бодрым и сияющим. Особенно сияла его голова, прилизанная специальным гелем для укладки вьющихся волос, а на переносице сияли новые супермодные очки, подаренные Бергаузом по случаю начала учебного года. Миша не собирался красоваться – после Игнатьевского отпала необходимость доказывать, что он растет и становится значимым. Даже родственные узы, которые раньше накрепко опутывали и сковывали мысли, вроде, ослабели. Хотя мама по-прежнему орала в приказном порядке: «Завтракать!», а Лаура стала еще более напряженной и даже подглядывала в окно, когда он выходил из подъезда, Миша не испытывал ни малейшего желания подчиняться или объясняться. Выходные он провел у Агаты. С ней было проще. Не зыркает подозрительно, не следит за каждым шагом, не повышает голос и не язвит по любому поводу. Просто восхищается и угождает.

На ступеньках перед входом в универ было пусто. Первой Мише на глаза попалась Землякова.

Староста выглядела менее собранной, чем обычно, и даже не всегда пересчитывала деньги, пожертвованные, как выяснилось, на цветы для Дашки Черепановой.

– Распишись, Асин, – глухо сказала староста, протягивая Мише ведомость.

– А что за траур? – поинтересовался Миша, сдавая сто рублей. – Кого поддерживаем?

– Черепанову поддерживаем, – сухо ответила староста.

– С чего вдруг? – спросил Миша, стараясь казаться равнодушным.

Глаза старосты внезапно налились слезами, и она зашептала прерывисто:

– С того! Дашка в психушке!

– Ого. Не думал, что все так плохо…

Землякова «по секрету» сообщила Мише, что до сих пор как наяву слышит приглушенный голос черепановской матери, которая слишком спокойным и ровным голосом сообщила по телефону: «Дашенька в больнице, в психиатрической. Она теперь хочет, чтобы я называла ее Юля, имя просит поменять в паспорте и все время требует пластического хирурга вызвать…» У Миши учащенно забилось сердце. Он вспомнил слова Виктора: «Скоро вы ее не узнаете». Землякова продолжала что-то бубнить про то, как уверяла черепановскую мать, что Даша скоро поправится, и вообще – все будет хорошо.

– Да уж, тебя послушать – для выздоровления Черепановой только и нужно, что собрать денег на букет в психушку, – сказал Миша и удалился.

Землякова горько вздохнула. Может, в любой другой день она придумала бы более действенную поддержку для ополоумевшей сокурсницы, но у нее самой проблем хватало. Ее любимый Масик, кажется, приболел. Он третий день валялся на диване и смотрел на Наташу странным отсутствующим взглядом. Иногда он оживлялся, чтобы справить нужду, и тогда надолго задерживался в туалете и периодически коротко стонал. Наташа не знала что и думать.

Долгие задержки Масика были связаны вовсе не с плохим самочувствием, а с критической оценкой своего отражения. Масик, рассматривая себя в зеркале с дополнительной подсветкой, стонал от безысходности. «Чистая горилла», – скорбно констатировал он. Мутноватые поросячьи глазки неопределенного цвета, широкий мясистый нос, огромная челюсть, бычья шея, переходящая в мощную, украшенную татуировками грудную клетку, и огромные ручищи с толстыми, как сардельки, пальцами.

Раньше Масик был уверен, что нормальному мужику нужна не красота, а сила и здоровье. Дизайнеры со стилистами семью и Родину не защитят. Мужик должен отслужить, отгулять и жениться вовремя, чтобы успеть поставить на ноги детей и смириться с присутствием жены как неизбежного обременения. Без нее детей не выйдет. Пускай она будет сварливой хозяйственной стервой, которая начнет наводить свои порядки в его доме, пилить его за рыбалку, за друзей, за то, что он разбрасывает носки и снимает свитер, стоя под люстрой. Ничего, он привыкнет.

Однако женился Максим с радостью и по любви. Шустрая, крепкая, складная, с ямочками на щеках и задорной улыбкой, Наташка заняла в его жизни положенную половину. Уют, порядок и вкусная еда как будто сами собой воцарились в доме. Даже бабушка, которая давно махнула на внука рукой, удивлялась, как этому непутевому удалось отхватить себе такую правильную девку. Когда его спрашивали про жену, он с гордостью и некоторым смущением сообщал, что она студентка университета, общественница и даже староста какого-то потока… Оставалось совсем немного: дождаться, когда она закончит бакалавриат, и семейство начнет приумножаться.

Мог ли он подумать, что какая-то инопланетянка, залетевшая на вечеринку поиграть на рояле, станет причиной его душевных переживаний. Грубое, примитивное существо, отраженное в белом трюмо, и правда расстраивало его до головной боли. Вообще, он любил женщин поплотнее. Как можно обниматься с дверным косяком – неизменно шутил он, рассматривая фотографии моделей в глянцевых журналах. Но эта была другой. Он не мог ни понять, ни осознать, ни объяснить происходящего с ним. Неземное создание захватило его целиком. Когда инструмент умолк и девушка удалилась, Масику показалось, что она растворяется в воздухе, как мираж, оставляя за собой щемящую тоску и зовущий аромат духов. Сцена опустела, звуки затихли. В голове продолжала звучать музыка, и алое марево стелилось по полу, медленно рассеиваясь… Потрясенный начальник ЧОПа оглох и онемел. У него кружилась голова, и хотелось плакать.

15

Наташе тоже хотелось плакать, но терять самообладание ей было нельзя. Врачей Масик на дух не переносил, родным никогда не жаловался. Единственным доверенным лицом, с которым можно было посоветоваться, был Наташин старший брат Василий. Он и познакомил в свое время Максима Землякова с Наташкой. Васька – мелкий, предприимчивый и шустрый – с детства любил рисовать. В полной мере художественный талант Василия проявился в тюрьме, куда он угодил случайно по пьяной драке. Оберегать себя от неприятностей Вася умел только с помощью острого языка и творческого предназначения. Татуировки талантливого живописца пользовались спросом, и вскоре Васю перестали называть по имени. Вася был не против. Прозвище Художник ему нравилось, к тому же придавало статус неприкасаемого. Васю тюремная жизнь не напрягала, к тому же подарила ему лучшего друга. Тоже неприкасаемого, но по другим причинам. Огромный, спокойный и справедливый богатырь Максим Земляков тоже случайно оказался в тюрьме из любви к дворовой справедливости. Надзиратели приземленно называли этот благородный порыв гнусным словом «мордобой».

Ходку Максима Художник увековечил изображением свирепого быка на правой грудной мышце. На левой благодаря Васиным стараниям притаился не менее опасный тигр. Мини-зоопарк символизировал силу, независимость и готовность бороться до последнего. Так говорил Художник. Максим верил Василию. Тем более что на воле Василий обещал познакомить Макса с сестрой Наташкой и даже показал ее фотографию.

– Отличница! – немногословно отрекомендовал сестру Художник. – Нудная она, конечно, но для жены – в самый раз! Меня тоже невеста ждет, – по секрету сообщил Василий. – Выйду – сразу свадьбу устроим! Верка – огонь! – Художник мечтательно закатил глаза.

Из тюрьмы приятели вышли с разницей в месяц, и сразу же состоялось знакомство Максима с Наташкой. Невеста Художника Верка почему-то на праздник не явилась и на связь не выходила. Наташка долго мялась, но потом по секрету сообщила Василию, что Верка сошлась с Васиным бывшим одноклассником по фамилии Греков и кличке Грек. Кстати, шнобель у Грека был под стать фамилии: огромный, горбатый и властный. Василий – со времен школы маленький, худой и задиристый – подшучивал:

– Слышь, Грек, а правду говорят, что каков нос, такое и достоинство у мужика? Повезет же кому-то – горбатый член!

Грек презрительно отмалчивался, но обиду затаил и подлейшим образом увел Васину невесту. Василий делал вид, что ему все равно, но верный соратник Максим рвался в бой с вероломным похитителем невест.

– Да чего там, Масик, – мялся Художник, – я сам за себя отвечу. Ты вон Наташку теперь защищай!

В ту пору Максим Земляков и стал Масиком. Наташку записали в его невесты, а Вася открыл маленький салон боди-арта, ставший самым популярным в городе. Под скромной вывеской совершались всякие чудеса, потому что Василий, как настоящий художник, считал свое искусство безграничным. В салоне делали любые татуировки и перекрытия, шрамирование, разрезы, тоннели, пирсинг и даже подвесы. Подвесы Вася не любил – много возни, а красоты не видно. Зато подвесы дорого стоили и реально помогали людям. Клиентов на процедуру было немного, правда, платили хорошо. «Пускай висят, если им от этого легче», – изрекал Василий, но в глубине души считал этих любителей повисеть на крюках, продетых в дырки на коже спины, ненормальными. А вот татуировки Василий обожал: он безошибочно выбирал пигмент, делал самые модные рисунки и даже применял обезболивание.

Василий никак не ожидал, что в его салон заявится Грек собственной персоной.

– Ну что, брат, ты же не держишь на меня зла? Баба твоя любого в койке охмурит. Вот и я не сдержался, – нагло поводя хищным носом, сообщил Грек.

Вася еле совладал с собой, но почти придумал план мести.

– Да на здоровье! Кто старое помянет, как говорится… Что, татуху хочешь?

– Ага, – ответил Грек, презрительно улыбаясь. – Хочу, чтобы прямо вокруг бедра с заходом на живот была красивая надпись. На латыни. И со смыслом.

Грек достал из кармана бумажку. На ней латинскими буквами была написана фраза из четырех длинных слов.

Василий прочитал по слогам:

– Fortunam suam quisque parat… Звучит красиво. А что это значит, Грек?

– Свою судьбу каждый находит сам, – перевел Грек, назидательно глядя на Василия.

Вася и бровью не повел, хотя понял, что Грек намекает на Верку.

– Отличная тема! Сделаю, Грек, без проблем. Я сегодня тебе со спины набью, а через пару дней – вокруг живота. Лады? Сначала нарисую буквы, чтобы ты одобрил, а потом за пару часов прострочу сзади. Сдюжишь?

– Строчи как хочешь, я тебе доверяю. – Нос кивнул головой, и туловище, спустив штаны по колени, примостилось на кушетке.

– Постой, надо одноразовую простыню постелить, – заметил Василий. – Мало ли что… – Он скорчил такую гримасу, что Грек вскочил с места как ошпаренный, обнаружив весьма несущественный размер мужского достоинства. Василий довольно улыбнулся, узрев, что размер носа не всегда соответствует размеру детородного органа. Художник тщательно расправил на лежаке одноразовую голубую пеленку, а затем включил музыку, накрыл голову клиента полотенцем и принялся творить. Грек спокойно сопел в полудреме и вздрогнул от неожиданности, когда Василий громко объявил:

– На сегодня все! Пластырем заклеил, чтобы инфекция не попала. Дома увидишь. Ровно через четыре часа можно снять пластырь и водкой продезинфицировать. Иди отдыхай, братан! Доделаю через неделю.

Греков послушно встал и натянул штаны.

Они увиделись в тот же день. Грек накатал заявление, в котором обвинил Васю в нарушении своих потребительских прав и нанесении морального ущерба. Василий послушно явился в отделение по просьбе участкового майора Прилучного.

Прилучный встретил визитера сидя за столом, нахмурив брови и прикрыв ладонью рот.

– Ну что, Художник, по нарам соскучился? – Приветствие могло бы прозвучать устрашающе, если бы майор не давился от смеха.

– А что я такого сделал? – наивно спросил Вася, переминаясь с ноги на ногу.

– К тебе гражданин Греков с какой просьбой обратился?

– Ну, он показал буквы – иностранные! Потом сказал: строчи как хочешь. Я и настрочил.

Прилучный, не отнимая ладони ото рта, глотнул воздуха и крикнул:

– Греков, зайди!

В кабинет вошел злобный, взъерошенный Грек, ноздри его крючковатого носа раздулись до ушей.

– Какую татуху ты заказал Художнику?

– Fortunam suam quisque parat… – отчеканил Грек.

– А он что написал?

Грек замялся.

– Показывай! Не девочка! Обвиняешь творца в преступлении против личности! – Майор чуть не лопался от сдерживаемого смеха.

Грек неуверенно повернулся задом к Прилучному и приспустил штаны. На крепких ягодицах огромными синими буквами было выведено: «ЗДЕСЬ БЫЛ ВАСЯ». Из глаз майора покатились слезы. Он больше не мог сдерживаться. Всхлипывая, но изо всех сил стараясь оставаться строгим и серьезным, Прилучный спросил:

– Что, Художник, это и есть ФОРТУНАТУМ?

Василий глубокомысленно заметил:

– В каком-то смысле – да!

Тут майор вскочил и выбежал вон из кабинета, не в силах сдержать дикое ржание. Грек, с ненавистью сжав зубы, натянул брюки. Минут через пять майор вернулся, собравшись с мыслями.

– А в каком это смысле? – продолжил он допрос с серьезным видом.

– Ну, он сам мне сказал – строчи что хочешь! – развел руками Василий. – И так мне захотелось написать от души… Ну и написал: «Здесь был Вася».

Прилучный начал икать. В промежутках между икотой он умудрился спросить:

– Свидетели есть?

– Конечно, товарищ майор. – Вася достал мобильный и пригласил свидетеля.

В кабинет майора с трудом протиснулся Масик. Открытая майка обнажала глаза тигра и рога быка. Огромные плечи перекрыли дверной проем.

– Вызывали, товарищ участковый?

– Вызывал, Земляков, вызывал. Ты видел, как Греков делал заказ?

– Не то слово, товарищ участковый! И видел, и слышал! Он сказал: «Пиши все что хочешь!» – Масик развернулся к потерпевшему. – Да, Грек? – спросил он и уставился на носатого заявителя. – Или, может, ты Верку в свидетели приведешь? – Масик скрестил руки на груди так, что огромные бицепсы наполовину закрыли две разъяренные головы: быка и тигра.

Греков как-то суетливо захлопотал.

– Я все понял. Я согласен!

– На что согласен? – спросил Прилучный.

– На все! – молниеносно ответил Грек. – Можно забрать заявление?

– Забирай, Фортунатум.

Майор Прилучный вздохнул.

– Жениться бы вам, ребята. Детей родить. Заодно и у меня проблем станет меньше.

Вскоре Максим Земляков сделал предложение Наташе и до сих пор не разочаровался ни разу.

16

По дороге домой Миша сделал вывод, что день выдался какой-то странный, он как будто снова оказался в стороне. Ни новой прически, ни очков, ни походки не хватило, чтобы вызвать восхищенное почтение. Миша не успел расстроиться по-серьезному, на крыльце его перехватил Виктор.

– Ого! – восхитился он. – Вот это уровень! Если бы я тебя не знал, не осмелился бы подойти.

Миша понимал, что Виктор преувеличивает, но было приятно. Они решили прогуляться до Мишиного подъезда.

– Знаешь новость дня? У нашей Черепановой съехала крыша, и ее забрали в психушку.

Виктор ничуть не удивился.

– Жалко, – ответил он. – Жалко, что забрали. Столько талантов погубили этим лечением. Врубель, Спесивцев, Мусоргский… Кто знает, что было бы, если бы их не лечили. Им в своем мире лучше. Они там и творят.

Миша поддержал тему:

– Они просто с самого начала не поняли своей миссии. Жалко, конечно, но сами виноваты. Со многими так происходит. Люди ведь боятся признать свою ничтожность или, наоборот, величие, – задумчиво сказал Миша. – Надо признать и жить с этим.

– Видишь, из огромного числа людей только ты это понимаешь. Остальные борются неизвестно за что. Кому-то уже венки траурные заказаны, а его все капельницами спасают. И, заметь, человека не спрашивают. Возвращают насильно к боли, страданиям и ненужным надеждам. Хотя уже давно известно, в какой момент люди испытывают ни с чем не сравнимое счастье…

Виктор пнул ногой круглый камешек, попавшийся на пути.

– Свобода не такое простое понятие. Любой поступок совершается с оглядкой на чужое мнение. А мнение может быть только одно – твое собственное. Я лично не понимаю, например, зачем тебе ходить на все лекции, если можно взять свободное посещение? СВОБОДНОЕ!!!

Миша вошел домой с желанием перевернуть все с ног на голову. Они жили неправильно. Реальность другая. Нужно переходить на новый уровень. От этой мысли Миша испытывал невероятный эмоциональный подъем. Он охотно отвечал на вопросы Софочки про универ, про слабаков, которые с похмелья не явились на занятия, про Черепанову, угодившую в клинику… Лаура посматривала на Мишу с плохо скрываемым удивлением. Наконец она не выдержала:

– Мишустик, тебе, конечно, очень идет новая прическа и новые очки. Но почему мы не знаем причину преображения? У тебя, может, новый взгляд на мир…

– Может, тетушка! Может, вообще – новая жизнь… – Он криво улыбнулся. – Приятного чаепития! – крикнул Миша уже из комнаты. Ему было не интересно обсуждать с родственницами бытовые вопросы. Больше всего Мишу заботил новый тест, который, по словам Виктора, вознесет Мишу на совершенно новый уровень. «Просто посмотри, не учи и не зубри. Ты сам мог бы проводить такие тесты».

В универ Миша явился только через пару дней и уже на подходе к лестнице понял, что происходит что-то странное. Георгий-Растаман, сидя прямо на ступеньках главного входа, взывал к каждому входящему. Перед Георгием лежала раскрытая черная спортивная сумка, из которой откровенно вываливались деньги.

– Господа! Девчонки! Возьмите билет! – призывал непривычно возбужденный Растаман. – Каждая купюра, подписанная мной, является пропуском на поминки!

Зная Георгия, народ поначалу не обращал внимания на его очередную неадекватную выходку, но баул с деньгами притягивал взгляды и вызывал любопытство. Каждый, кто подошел к Георгию, получил купюру с автографом, правда, вместо радости на лицах одаряемых проявлялись разочарование и досада.

– Деньги без подписи не работают! – вещал Растаман и, зачерпнув пригоршню купюр, развеивал их по ветру.

Миша поймал неподписанный билет на лету и обнаружил, что у купюры достоинством в тысячу рублей не хватает почти четверти поверхности, а недостающий край был окаймлен черной обугленной полосой.

– Асин! – заорал Георгий, выпуская дым. – Подходи, брат! Ты же моего папашу знал! Хороший был мужик, хоть и сволочь…

Миша, немного озадаченный, приблизился к Георгию, окруженному лохматым ковриком опаленных денег.

Прозрачные глаза Растамана слезились. Слезы маленькими капельками вылупились из уголков глаз и прерывистыми ручейками спускались до отросшей щетины на щеках Георгия.

– Я теперь миллионер! – заявил Георгий. – Слышишь, Асин? В сумке – только намек на мое состояние… Правда, эти деньги больше не работают, а нам-то что? Придешь на вечеринку? Памяти отца моего. Пахан мой сгорел вчера, и нычка его тоже сгорела… И все его барахло, которое он заныкал на полках и под кроватью… Вот, смотри!

На фото в телефоне маленький, тщедушный мужчина, неряшливо одетый, с безразличным и усталым выражением лица, полулежал на обгоревшем топчане, сделанном из денежных пачек. Глаза мужчины были похожи на черные впадины, прикрытые веками на обтянутом кожей черепе. Борода, опаленная огнем, вызывала отвращение и даже как будто воняла паленым волосом.

– Видишь, Асин, какой у меня пахан? – с тупой улыбкой спросил Георгий, забирая телефон у Миши. – Он на твоей вечеринке в Игнатьевском весь банк забрал… Вообще казино любил, в смысле – деньги любил… Богатый был такой, что никому и не приснится… Но как обычно: ни себе, ни людям. – Растаман диковато ухмыльнулся. – Помнишь его?

Миша помнил. И еще помнил слова Виктора: «А папа вашего Растамана за эти несчастные бумажки хоть на костер пойдет». Миша спросил:

– Куда же он деньги тратил?

– Да вот туда и тратил – складывал в квартире, которая сгорела вместе с ним! – Георгий разворошил обгоревшие купюры в сумке. – А сыну на косяк ни разу не предложил, хоть и любил меня.

Миша обрадовался, когда услышал, как кто-то сказал:

– Чего тут стоять… Пойдем, Асин. Пара начинается. Виктория уже небось заждалась.

Это был Ковригин. Он стоял на пару ступеней ниже и смотрел на Мишу снизу вверх. Ковригин забрал у Миши папку и шагнул на ступеньку вверх.

– Пойдем, я понесу, – сказал он тихо, но уверенно.

«Прозрел наконец!» – подумал Миша и направился на лекцию, забыв о Растамане. Ковригин следовал чуть позади. В аудитории Алекс уселся рядом с Мишей. Он не обращал ни малейшего внимания на перешептывания и смешки за спиной, на призыв Кирпичникова «хорош прикалываться», на внимательный и удивленный взгляд Виктории Павловны.

Пускай все остальные не понимали, но Миша понял сразу. После Игнатьевского Ковригин осознал, кто на самом деле достоин почета и уважения. Это нормально.

После лекции за Викторией Павловной зашел Альберт и удивленно уставился на Мишу, который складывал в папку зеленые брошюрки, которые получил от Виктора. Ковригин стоял рядом и ждал. Миша слегка кивнул Альберту в знак приветствия и, намеренно сделав неловкое движение, задел свою папочку с тетрадками, уронив ее на пол. Ковригин с удивительной для его размеров прытью бросился на пол и начал лихорадочно запихивать Мишины принадлежности на место. Тихий голос Альберта произнес:

– Асин, а вам-то это зачем? Выкиньте эту гадость.

– Да откуда вы знаете, что это гадость? По-моему, вполне себе познавательная литература… – с вызовом парировал Миша. Лучше бы Альберт заметил, как Ковригин согнулся в три погибели, собирая Мишины вещи.

– К сожалению, знаю, – ответил Альберт. Он в темноте и на ощупь узнал бы эти брошюрки, переводом которых занимался в Америке. – Подобного рода литература может исковеркать вам всю жизнь.

Миша не услышал. Ему срочно нужно было написать ректору заявление о свободном посещении.

17

Альберт помрачнел. Он слишком хорошо помнил, как тянулось время, когда он лежал в американском госпитале. Нелепая случайность произошла на пустой дороге, когда Альберта отправили в рабочую командировку. Он пришел в сознание на больничной койке и сразу же попросил доктора сообщить в «Высшую лигу», что Альберт не пропал, не потерялся и очень просит забрать его из больницы.

Каждый день он с надеждой смотрел на доктора, ожидая, когда тот скажет: «За вами пришли». Тянулись дни. Медленно и однообразно – но ни один из верных улыбчивых друзей из «Высшей лиги», с которыми он одинаково мыслил, одинаково воспринимал действительность и даже одинаково двигался, не появился в палате изувеченного Альберта. К концу первой недели Альберт почти перестал разговаривать. Он целыми днями лежал, упершись взглядом в белый потолок, и желал только, чтобы рано или поздно кто-то из лиги узнал об аварии и навестил его в больнице.

Когда дежурный доктор передал Альберту конверт, он не поверил своему счастью. Они нашли его, беспокоятся о нем и скоро его заберут. Доктор сообщил, что письмо принесла милая девушка с голубыми глазами, она очень спешила и отказалась посетить «своего приятеля». Альберт достал из конверта сложенный листок, на котором было написано всего два предложения. «С нетерпением ждем твоего возвращения. Хотя бы за тем, чтобы передать тебе письма твоей матери и твои часы».

Его квартирная хозяйка не могла так просто отдать его личные вещи незнакомым людям. Значит, ее заставили. И, конечно, прочитали письма. Хотя в маминых посланиях достаточно прочитать и один абзац…

Все встало на свои места. Он понял, что верные друзья сочли его недостаточно лояльным, слишком независимым и потенциально опасным. Они следили за каждым его шагом и словом. Они же и подстроили командировку в пустыню, а следом – аварию. Единственное, что пошло не по плану, – Альберт остался жив. Теперь даже призрачная дорожка к прошлой жизни, которую он не собирался использовать, изничтожена в пыль. Неудачная попытка избавиться от изгоя сделала его опасным спутником любого человека, который окажется рядом с ним. От безысходности и тоски Альберта накрыла дикая головная боль, которую доктор принял за последствия черепно-мозговой травмы.

На следующий день на соседнюю кровать поместили неподвижное тело, которое пока еще могло говорить. У тела работала только голова. Круглая, стриженная почти наголо, голова вертелась туда-сюда и произносила смешные фразы. Голова, например, могла сказать медсестре:

– Я хочу гулять. – И медсестра с готовностью вывозила туловище вместе с головой на балкон.

Или голова просила поесть. И, кося огромными черными глазами на ложку, с удовольствием втягивала пухлым ртом жидкую кашу. Еще голова любила слушать, когда ей читали или пели. Тогда она улыбалась до самых ушей. Кстати, зубы у головы были безупречные – ровные, крупные и белые. К голове приходили две женщины: мама и сестра. Две большие, светловолосые, красивые женщины смеялись, целовали и обнимали голову и говорили, что будут любить Филиппа еще больше, только пусть он живет. Мама Филиппа подолгу смотрела на спящего сына и улыбалась. Однажды, поймав на себе тоскливый взгляд Альберта, она просто сказала:

– Знаешь, чем хороша самая большая беда? Все, что бывает после, – всегда лучше.

Альберт рассказал ей всю свою жизнь. Когда он закончил, сестра Филиппа сказала:

– Тебе надо ехать к маме.

Она пошепталась с матерью, попросила телефон квартирной хозяйки и ушла.

Когда стемнело, девушка появилась в палате, прижала палец к губам и помогла Альберту перелезть через балкон.

– Вон там тебя ждут. – Она показала на темный джип с работающим двигателем. – Там, – она кивнула на главный вход, – тоже тебя ждут. Два таких приятных крупных парня выясняют, где твоя палата. Так что поторопись.

За рулем старенького «Чероке» сидела квартирная хозяйка Альберта. Пока она везла его в аэропорт, он узнал, что, оказывается, можно помочь квартиросъемщику за то, что он хорошо относился к двум бестолковым биглям, которых хозяйка очень любила.

Мама встретила его с улыбкой: «Ну, на этот раз ты не лоханулся». Альберт уже понял, что Оксана Яковлевна умела говорить о любви только такими словами. И еще она сказала: «Не трать нервы. Пусть только сунутся!»

Странно, но маленькая и хрупкая Вика сказала то же самое, когда Альберт попытался объяснить, что жить без нее не может, а с ней – тем более. Она рассмеялась.

Сама Виктория Павловна ненавидела сектантов едва ли не больше, чем Альберт. Она использовала все возможности, чтобы оторвать от «духовного роста» тех, кто еще мог оторваться. «Сект-про-свет» назывался ее сайт, куда она выкладывала откровения бывших сектантов, контакты грамотных психотерапевтов и даже адреса волонтеров, у которых оставленные без средств к существованию братья с сестрами могли перевести дух. Она бы сделала больше, но не знала как.

Альберт и Вика вышли из университета, собираясь посидеть в кафе неподалеку. Возле проходной тревожно мигала маяками полицейская машина. Два дюжих служителя закона проволокли мимо Альберта с Викой расслабленное тело Растамана. Альберт хотел вступиться за вечного студента, но тот, укуренный в хлам после поминальной церемонии, находился в своем мире:

– Я не уйду с этого места, пока не добьюсь законодательного одобрения свободы марихуане! Это просто трава! Лечебная трава! А ее закошмарили, как будто это белладонна! Она же марихуана, – любовно произнес Растаман, роняя голову на плечо полицейского.

18

Ковригин плелся за Мишей, отставая на полшага и приноравливаясь к его походке. Миша быстро привык к сопровождению Алекса и даже иногда вовлекал его в беседу.

– Прямо дворец возводят, – прокомментировал Миша, проходя мимо стройки на месте бывшего Дома детского творчества.

– Разве это дворец… – отстраненно ответил Ковригин. – Вот твоя вечеринка была во дворце! Этот друг твой, Виктор… Где я мог его видеть?

– Да где угодно. Почему-то все говорят, что они встречались с Виктором, но не помнят где. Я вот прекрасно помню.

Преимущества Ковригина как сопровождающего лица были очевидны: Алекс не произносил ни единого слова, если его не спрашивали, всегда оказывался в зоне доступа, когда был нужен, и никогда не мозолил глаза без необходимости. Он будто был и одновременно будто его и не было.

Когда в очередной раз они с Ковригиным дошли до подъезда, Мишу вдруг осенила шальная мысль. Интересно, как запоют эти наседки, когда увидят, что сам Ковригин несет Мишину папку…

Благодаря острому языку Софочки в семье сложилась весьма определенная репутация Алексея Ковригина: русофоб, поклонник иностранщины, пижон с рабоче-крестьянской родословной. Конформист Бергауз согласился со всеми определениями, но от себя добавил: возможно, у парня есть причины такой радикальной политики по отношению к окружающему миру. Лаура считала, что человека надо судить по поступкам.

Леха Ковригин не был никаким русофобом. Его отец всю жизнь работал проходчиком на шахте, спускался в забой и долбил гору изнутри, чтобы заложить взрывчатку. В детстве Алеша хотел быть таким, как папа. Отец называл себя первопроходцем и обладал недюжинной силой, буквально пятерней поднимая Алешу до потолка, как невесомую пушинку. Глаза у отца всегда были подведены черной въевшейся угольной пылью и казались очень-очень голубыми и искристыми. Папа говорил: «В проходчики не каждого возьмут. Слабакам у нас не место. Ни одной проблемы со здоровьем быть не должно – ни с мотором, ни с фарами!» Так он называл сердце и глаза и сам же смеялся над своими нехитрыми шутками. В сорок лет отец вышел на пенсию по инвалидности: ни мотор, ни фары не работали как положено. Угольная подводка стерлась, а ярко-голубые глаза превратились в обыкновенные серые, печальные, плохо видящие органы зрения пожилого усталого человека. Правда, папа по-прежнему шутил и смеялся, но Леше его шутки теперь казались вымученными и ни капли не смешными. Теперь главным добытчиком в семье стала мама. После смены нянечки в детском саду она оставалась убираться за полставки. Она еще просила, чтобы ее взяли сторожем, но директор, посмеиваясь, отказал: «Спать, Ковригина, будешь дома безвозмездно!» Родители Ковригина из счастливой красивой пары превратились в двух унылых замученных стариков. Правда, такими их видел повзрослевший сын. Сами родичи чему-то радовались. Они шутили, смеялись, обнимались и строили планы на завтра. Планы эти казались Леше суетливыми, никчемными и даже постыдными. Сейчас главным стремлением его жизни стало не быть таким, как папа.

Алексею нравилось все красивое и фирменное. Глянцевые журналы, дорогие машины и западное кино завораживали Ковригина. Документальный фильм об американской шахтерской семье красочно и достоверно нарисовал мечту Алексея. Жить нужно там, где даже работяги имеют собственные уютные дома, красивых верных жен-домохозяек и стабильный доход.

Ковригин начал с внешнего перевоплощения: он представлялся исключительно Алексом, сделал модную стрижку, наматывал на шею яркие шарфы, уделял особое внимание английскому и планировал заявиться в программу по обмену студентами. Причину превращения Алекса Ковригина в верного оруженосца Миши Асина знал только Миша. Переоценка ценностей. Рано или поздно это произойдет со всеми нормальными людьми. Сейчас пускай те, кто считает Мишу послушным маленьким мальчиком, увидят, кто у этого мальчика на побегушках…

– Ковригин, заходи ко мне на чай. Мои будут рады. – Мише самому понравилось, как властно и безапелляционно прозвучал его голос.

– Конечно, – ответил Алекс.

– Папку вон туда положи, – сказал Миша Ковригину, как только увидел в коридоре маму.

– Может быть, чайку? – предложила Софочка.

– Мам, не спрашивай. Конечно, чайку! – отрезал Миша.

Ковригин был немногословен и старался не привлекать к себе внимания. Он отлучился «помыть руки». На самом деле ему хотелось посмотреть, как живет Асин. Беглый осмотр Мишиной квартиры порадовал Ковригина. Судя по фотографиям, кружевным салфеточкам и витаминам, разложенным по дням и часам, Асин врос в свой дом и никуда отсюда не денется. Виктор посложнее будет… Загадочный тип. Вроде и приветливый, но холодный, отсутствующий. Какая-то скрытая сила в нем есть. Надо присмотреться, осторожно наблюдать и выжидать. А пока через Асина действовать. Зачем, интересно, Виктор приблизил такое ничтожество? Может, не так и умен…

Вернувшись за стол, Ковригин сделал пару глотков чая, не прикоснулся к угощению и засобирался домой.

– Хорош парень, только слишком скромен, – резюмировала Софочка.

– Когда в глаза посмотрит, тогда и поймем, хорош или не хорош, – отчетливо произнесла Лаура.

– Не бойся, тетушка, тебя точно не испепелит, это непростая задача, – ответил Миша с плохо скрываемым раздражением и ушел к себе.

Пустые бесполезные разговоры! Неужели они и правда ничего не замечают? Мише захотелось слить пары. Виктору он не дозвонился, но Агата точно будет рада его приходу.

Вернувшись домой глубокой ночью, Миша собирался тихонько прокрасться в свою комнату. Но в гостиной сидела Лаура, обложившись альбомами с фотографиями. Она с улыбкой рассматривала семейные фотки.

– Мишустик, иди сюда!

Миша с трудом преодолел желание залезть к Лауре под мышку, как делал раньше. Вернуться в прошлое? Завязнуть в болоте удушающей любви?! Не бывать этому.

– Забудь, тетушка! Этого Миши больше нет – и никогда не будет! Поняла?

Лаура застыла с портретом пятилетнего Миши в руках.

«Надо бы сжечь все эти альбомы, чтобы они даже не напоминали о временах, когда я был маленьким, зависимым и уязвимым», – подумал Миша, но вслух сказал:

– Спокойной ночи, тетушка! У меня дела.

19

Юля Павлова уже несколько дней пыталась привести свои мысли в равновесие. Мимолетная связь с Кирпичниковым, конечно, не делала ей чести, она и представить себе не могла такого падения. В тот вечер вся атмосфера в Игнатьевском доме была странная. Вообще-то, на вечеринке были достойные мужчины. Тот же Виктор – хозяин дома. Приятный, воспитанный, щедрый молодой человек. Но в острый момент какого-то особого, непонятного возбуждения под рукой оказался только Кирпичников, с которым она за четыре года обучения и не поздоровалась ни разу по-человечески.

Юля решила расценить этот казус как забавное приключение. С другой стороны, у Кирпича может возникнуть другое отношение к вопросу, и тогда промашка грозит обернуться неприятностями. Скорее всего, по слабости воспитания и манер Кирпич возомнит, что Павлова теперь – его «заслуженная» девушка. Надо бы пресечь его деревенские попытки продемонстрировать новый статус. Заметив Кирпича в коридоре, Юля намеренно проплыла мимо ледяным айсбергом, а Кирпичников приветливо кивнул и не стал навязываться. «Отлично, что у этого нищеброда хватило ума не вешаться на меня», – подумала Юля.

Через несколько дней на нудной лекции по философии Юленька раскладывала в айфоне пасьянс. Прямо перед ней маячила спина Кирпичникова в ужасной байковой клетчатой рубашке. Расплывчатая дурацкая клетка мешала сосредоточиться, навязчиво лезла в глаза и в какой-то момент вытеснила все происходящее вокруг. Кирпичников сидел, раскинув руки на спинки соседних стульев. Широкая спина и огромные сильные руки напомнили Юле непристойный момент ее биографии, и она поймала себя на мысли, что не против еще разок отступить от своих морально-экономических принципов и осчастливить его, когда он будет сильно на этом настаивать.

Но Вовка не настаивал. Даже не намекал. Он умело держал себя в руках, четко осознавая, какая между ними пропасть. Не помешало бы его подбодрить. Она так и сделала. Лучезарно улыбаясь, спросила, как у него дела. Узнала, что нормально. И все. Он что, издевается? Наверное, совсем отупел от счастья или комплексы не дают ему шанса показать свои чувства. Юля решила не сдаваться, и в следующий раз она оступилась с расчетом упасть прямо в объятия Кирпичникова. Но Вовка ухитрился технично поддержать ее под локоток, и падение не состоялось. Ну, нет, думала Юля, я тебя выведу на чистую воду! Юля крепко задумалась. Как покорить любого олигарха, для Юли не было секретом. А «как покорить деревенского олуха», она не нашла даже в интернете. И все-таки она его получит! Она решила действовать смелее и явилась в университет в таком облегающем наряде телесного цвета, что с расстояния десяти шагов ее можно было принять за обнаженную эскортницу, которая перепутала адрес вызова. Юля уверенно подошла к Кирпичникову, не обращая внимания на любопытные взгляды, и вложила прямо в его огромную ладонь бумажку с адресом и коротким «жду завтра».

Юля светилась от радости и недоумевала, почему раньше не додумалась до такого простого решения. Как иначе ему, крестьянскому сыну, понять тонкие намеки и преодолеть поросшие мхом предрассудки, если не разъяснить прямым словом? Ничего, пары потерянных недель не жалко, зато теперь она точно знала, что он придет, даже прибежит сегодня вечером. Мурлыкая песенку, не в силах сдержать торжествующую улыбку, Павлова окинула сияющим взглядом свое отражение в зеркале. Как бы небрежная прическа, легкий макияж, безупречный маникюр и безукоризненное тело, источающее феромоны. Лучше невозможно.

Юля присела на диван и прикрыла глаза. Сейчас придет…

Услышав звонок, Юля испытала одновременно торжество и разочарование. «Наконец-то» и «как все просто» боролись друг с другом, пока она считала до десяти, чтобы не демонстрировать нетерпения. Звонок залился еще раз. Юля решительно повернула ключ.

– Юлек… Ты… это… дрель у тебя есть?

У порога стоял сосед из квартиры напротив. Майка-алкашка и портки с вытянутыми коленками подчеркивали дружеское расположение незваного гостя.

– Нет у меня никакой дрели, – прошипела «Юлек», пытаясь закрыть дверь.

– Да мне ненадолго, – продолжал бубнить сосед, придерживая ногой дверь. – Одну дырку просверлить. Моя че-то совсем не фурычит…

– Нет у меня никакой гребаной дрели! – взбесилась Юля. – И быть не может! Посмотри на меня, где я – и где дрель?

Сосед сфокусировался.

– Ну ты и вопросы задаешь, Юлек! Ты – здесь, а дрель – откуда я знаю… – Он беспомощно пожал плечами. – Я же верну…

Юля с оглушительным грохотом захлопнула дверь и побрызгалась духами. Через полтора часа она провела полную ревизию внешнего вида. Прическа, макияж, зубы, улыбка… Время шло, менялись цифры на циферблате, менялись и ее рассуждения.

Цену себе набивает… Или ищет цветы… Не может найти подъезд… Забыл в общаге бумажку с адресом… Ладно, еще пятнадцать минут. Он вот-вот явится. Возникнет из темноты, с застенчивой улыбкой в допотопной клетчатой рубашке. Ну, что ж, она встретит его – загадочная, величавая и дерзкая. Даже пускай придет под утро, что тоже неплохо. В это время суток все происходящее вокруг выглядит особенно таинственно и привлекательно…

Юленьку разбудила бодрая жужжащая долбежка в стену. Сосед все-таки где-то раздобыл дрель и с утра пораньше занялся своим жизненно важным делом! Идиот! Все идиоты! И самый поганый из них – Кирпич! Он ее тупо продинамил! Он от нее отказался, не пришел, сволочь. Да кто он такой?!

На смену ярости пришли обида и грусть. Но к вечеру вернулась врожденная склонность к критическому анализу. Юля попыталась разложить все по полочкам.

Заниматься ему надо? Ерунда! Времени до сессии еще дофига. Может, не захотел? Нет, это исключено, точно не в ее случае. Может, испугался, что потеряет голову и превратится в ее раба?

Одна часть мозга пыталась образумить хозяйку: «Юль, выдыхай, это просто не твой пассажир. Не трать на него время и силы. Переходи на свой уровень».

Другая сопротивлялась: «Я ж только так, потихонечку. Не в свет же его выводить!»

Это точно: он был нужен ей только в темноте, и, скорее всего, сам это понимал. «Ничего, – успокаивала себя Юля. – Разберемся. Что-нибудь придумаем».

20

Заполняя анкету, Миша удивлялся. Это был какой-то формуляр о семейном положении, родственниках и текущих занятиях. Во всех этих графах он мог бы поставить прочерк. Анкета не предполагала никаких оценок Мишиных способностей или талантов. А Виктор говорил, что по результатам анкетирования Михаилу предложат должность. Скорее всего, руководящую. Сейчас Миша с сомнением ждал результата, потому что заполненную форму нужно было отправить на обычную электронную почту Toleranium@dream.com. Единственное, что свидетельствовало о серьезности мероприятия, это «com». Оно значило, что решение будут принимать судьи международного уровня.

Результат Миша получил так же. По электронной почте. Сухим протокольным языком ему сообщили, что по итогам тестирования Михаилу Асину предлагают должность главы Толераниума. В конце сообщения было дописано курсивом: «Примите наши искренние поздравления!» Миша перечитал буквы несколько раз и, осознав, что не ошибся, возликовал, потому что «Толераниум» звучало красиво, весомо и международно.

Ликование сменилось страхом, потому что Миша не понимал, что такое Толераниум, как он будет его возглавлять, и вообще – где этот Толераниум находится…

Миша набрал Виктора. Абонент оказался вне зоны действия сети. Эх, как он ему сейчас нужен! Мише хотелось хоть с кем-то поделиться своей радостью, за неимением лучшего он сообщил новость маме. Пускай знает. Теперь-то у нее появится возможность осознать, какие перспективы у ее «домашнего» сыночка…

– Что за глупости? – Софочка озабоченно помешивала что-то на сковороде. – Какой еще глава «Толи раненого»? Тебе об учебе думать надо.

– Ты хоть понимаешь, – вскипел Миша, – что я победил среди множества участников?

– Победил в анкетном бою, – скривилась мама. – Что за бред ты несешь? Видела я эту твою анкету. Дурацкие вопросы, и такие же дурацкие ответы.

– Ты опять обшаривала мою комнату?

– Больно надо, – возразила мама. – Я вещи твои собрала постирать, вот и заглянула в компьютер. «Выберите одну из трех геометрических фигур: точка, луч, прямая…» Они что, серьезно? Постыдился бы! Тоже мне – победитель.

– Это ты так меня поздравила?

– С чем? С тем, что тебе подсунули издевательские вопросы, а какому-то чокнутому психопату понравились твои ответы?

Софочка продолжала кашеварить, а Миша оторопело стоял посреди кухни.

– Кстати, Миш, у Бергауза во вторник день рождения. – Как ни в чем не бывало проворковала мама. – Не забудь, позвони прямо с утра и поздравь его как положено.

– С чего это? – поинтересовался Миша.

– А с того, что он человек уважаемый и влиятельный. И, между прочим, помогал тебе во многом. Стыдно не знать, как выглядит «спасибо»!

– А тебе не стыдно? – рявкнул Миша и, спешно одеваясь, закончил мысль: – Мы еще посмотрим, кому будет стыдно, а кто будет гордиться. – Он выскочил из квартиры, громко хлопнув дверью.

Миша остался один на один со своей радостью, которую не с кем было разделить. Торжество победителя померкло. Ожесточенная радость. Извращенное счастье. Одинокое ликование. Жуткое, отвратительное предательство мамы, которую раньше он считал лучшим и самым близким человеком на земле. Да, она умела «правильно» любить своего ребенка. Как будто соблюдала протокол. И самый близкий друг в нужный момент исчез с горизонта. Правда, он не обязан. Он же не родственник…

Миша прогуливался быстрым шагом под мелким холодным дождем, пытаясь избавиться от раздражения. Он надеялся, что они поймут, и представлял, как вернется домой и увидит накрытый праздничный стол, за которым его будут ждать Софочка, Лаура и Бергауз. Они должны, просто обязаны разделить его праздник. Софочка блефует, она однозначно успеет накрыть праздничный стол и оповестить Лауру с Бергаузом. Миша дошел до центральной площади и обратил внимание на толпу, окружившую здание ДДТ – так в народе называли Дом детского творчества.

Там, судя по всему, завершались строительные работы. Пара зевак с умным видом обменивались мнениями. До Миши донеслось:

– Чего только не придумают. Был ДДТ, теперь будет просто ДТ.

– В смысле? – поинтересовался второй бездельник.

– Дом терпимости, говорят, открывают.

Оба радостно заржали, довольные остроумной шуткой.

«Какая чушь у народа в головах», – подумал Миша и в ожидании чуда поспешил домой.

Софочка встретила его дежурным «мой руки и за стол». Как будто не было никакого разговора про его новое назначение.

21

– Хорошо, что я тебя встретил!

Услышав приятный низкий голос, Ковригин ничуть не смутился. Виктор сам подошел к Алексу, когда тот, будучи уверенным, что его никто не видит, в который раз вел наблюдение за домом через кованую решетку забора. Так как к самому Виктору было не подступиться, Асин стал единственной возможной ниточкой, чтобы связать Ковригина с Виктором и раздобыть хоть какую-то информацию. По крайней мере, именно Асин рассказал, что у Виктора таких особняков не счесть, и тот вообще пока не решил, где будет жить. А вот Ковригину без этого дома жизни нет. Раз уж получилось так, что неуловимый владелец дома случайно оказался в нужном месте в нужное время, может, это и к лучшему.

Ковригин кивнул Виктору, чуть отодвинувшись от забора. Тот будто и не заметил:

– Алексей, у меня к тебе просьба. Мне нужно отлучиться из города на пару дней. Можешь приглядеть за хозяйством? Не можешь – я подыщу кого-нибудь…

Ковригин снова кивнул и, спохватившись, что Виктор неправильно поймет, как можно увереннее сказал:

– Нет проблем. Помогу.

– Отлично. – Виктор широко улыбнулся. – Пойдем, покажу тебе, где что лежит.

Потрясенный Алекс шел за Виктором, не чуя под собой ног.

– Ну вот, располагайся. – Виктор протянул ключи. – Еда в холодильнике, спальню выбирай любую, если чего-то не будет хватать – найдешь. Весь дом в твоем распоряжении.

Ковригин хотел задать пару вопросов, но Виктор уже исчез. Алекс с замиранием сердца пошел осматривать дом.

Он разглядывал и трогал мрамор, дерево, картины. Он словно пропитывался роскошью, красотой и величием этого храма. Завороженный до потери сознания, Ковригин медленно передвигался от комнаты к комнате и понимал, что ему не хватит целой жизни, чтобы насладиться этим бесподобным творением. Унижаться перед Асиным – самая мелкая жертва, на которую он готов. Он пойдет на что угодно, лишь бы остаться здесь навсегда.

Э-э-эх… Как такое возможно?! Одна не поняла, что только что стала матерью великого человека, а вторая, которая практически живет у них дома и «чувствует каждую его грустинку», даже не позвонила поздравить Мишу с назначением. Раньше восторг и благоговение вызывали стихотворения под елочкой, хорошие оценки и даже то, что у Мишеньки случился стул!!! Ведь они твердили ему, что только самые близкие порадуются за него от всего сердца, а сейчас никто из этих близких не улыбнулся, не похлопал по плечу и даже не сказал: «Молодец!» Почему сейчас их не интересуют его успехи и они день за днем втаптывают его в грязь?

Ответ напрашивался сам. Это его личная заслуга, он все сотворил своими собственными руками, без их участия. Они не могут приписать себе его триумф, не могут даже примазаться к нему. Виктор не раз говорил, что все должны знать свое место. Мамино место – на кухне, Лаурино – «во саду ли в огороде», а Мишино – сильно выше, скорее всего, этим даже не дано понять, куда забрался их Мишустик. Теперь ясно, что они не простят ему достижений, осуществленных без их участия. Скорее всего, эти ничтожества намеренно отравляют его радость показным равнодушием. Мерзко. Очень мерзко и погано внутри. Правда, теперь у него есть Виктор. Но он же не родственник. По крайней мере, не обязан принимать участие в семейных торжествах. К тому же он сам говорил, что завидует Мише. Что ж, его можно понять. Лишнее подтверждение тому, что гении всегда одиноки… Миша на мгновение споткнулся о слово «гений», но благополучно преодолел препятствие. Если они не хотят радоваться его достижениям, пускай бесятся от них же, он предоставит им такую возможность.

Внезапный звонок в дверь вызвал недоумение у Софочки, вопросительный взгляд у Лауры, и только Миша оказался готов к приему случайных гостей. Двое грузчиков в испачканной синей униформе внесли в дверь огромное зеркало.

– Не разувайтесь, – разрешил Миша и, провожая их свою комнату, повелительно бросил через плечо:

– Пока ребята будут устанавливать зеркало, организуй чайку.

После проделанной работы грузчики собирались отчалить, но Миша усадил их за стол. Работяги смущенно переглядывались, пряча под столом ноги в грязных сапогах. Софочка с ужасом наблюдала за сапогами, ерзающими по бежевому персидскому ковру. Лаура между тем вперилась своими зелеными глазами в Мишину переносицу и не сводила с него взгляда.

Мише нравилось напряжение, которое он намеренно нагнетал.

– Ребята, пока пироги не съедите, Софья Леонидовна вас не отпустит. – Миша с вызовом посмотрел на маму. Здесь не выдержала Лаура:

– Вам, наверное, пора. Я вижу, вы торопитесь. Большое спасибо!

Грузчики благодарно и суетливо вскочили и удалились.

– Миш, ты хоть сам понимаешь, что происходит? – спросила Лаура.

– А ты понимаешь? – огрызнулся Миша и выскочил из-за стола.

Он вошел к себе в комнату, повесил табличку «не беспокоить», закрыл дверь на ключ и встал перед зеркалом. Миша задрал подбородок, скрестил на груди руки и расставил ноги, как моряк на палубе. Отражение Мише понравилось, оно делало его еще выше.

Настойчивая непрестанная долбежка в дверь вынудила Мишу отвлечься. Он два раза повернул ключ и отошел от двери на безопасное расстояние. Дверь распахнулась, и Миша увидел разгневанную Лауру и удивленную маму.

– Мне речи нужно репетировать, – пояснил он, стараясь загородить проход.

Лаура не сдавалась:

– Да это видно! Но ты ничего не перепутал? С каких пор тебе для репетиции речей нужно зеркало высотой в два метра, итальянский замок с секретом и… – Она сняла с крючка табличку. – Предостережение «не беспокоить»? – Лаура смотрела прямо в глаза племянника.

– Тебя забыл спросить! Отстань от меня! – гаркнул Миша и осекся под ледяным взглядом Лауры.

Удивляясь собственной смелости, он закрыл дверь прямо перед ними, оставив их без объяснений и извинений за порогом своей комнаты.

Виктор позвонил на следующий день.

– Ты ведь подписал свободное посещение? С понедельника заступаешь на должность. Я тебя подброшу и познакомлю с твоими владениями, – сообщил он без лишних реверансов.

– Я… подписал, – ответил Миша.

Виктор нажал отбой.

Ковригин потерял счет времени, хотя слонялся по Игнатьевскому уже вторые сутки. Наткнувшись на холодильник, Алекс не смог вспомнить, ел ли он. Его восторг и желание обладать домом перешли в уверенность. Дом будет его. Какие там заграничные дворцы, в которых канализация не перестраивалась по двести лет, какие там новоделы под старину и родовые замки в умирающей Европе… Его место здесь. Он чувствовал себя так, будто жил в этом особняке целую вечность. Ковригин замирал возле окна, глядя на город сверху. «Суета, – думал он. – Никому не нужная, бесполезная суета…» И вновь отправлялся осматривать дом.

Осеннее ненастье пропитало город вязким промозглым духом, окружившим серые типовые постройки. Освещенные фонарями оазисы привлекали внимание горожан. Дом детского творчества на глазах превращался в современное многофункциональное здание. Рядом с ним круглые сутки кто-то митинговал, протестовал, обвинял, предъявлял и требовал.

– Хорошо, что пока обходится без жертвоприношений, – пошутил Альберт, поддерживая под руку озябшую Викторию Павловну.

– Этого и так хватает, – ответила она, прижимаясь к Альберту. – Каждый день кто-то вязнет в этом болоте. А выбраться из него почти невозможно.

Альберт остановился, развернулся к Вике и схватил ее за плечи.

– Возможно! Я думал, что никогда не смогу веселиться, ходить в кино, ужинать… А теперь благодаря маме каждый день моей жизни я хочу начинать с завтрака с тобой.

22

Мама Альберта Оксана Яковлевна была моложава и миловидна, при этом обладала отменным здоровьем и серьезной физической силой, несмотря на изящное телосложение. Она работала врачом в городской психушке, которую называла «бедламом». Оксана Яковлевна любила свою работу за гармоничное сочетание всех видов нагрузок и ненормированные порции здорового питания в столовой. При случае Оксана ловко скручивала «буйных», объяснялась с коллегами и пациентами короткими циничными фразами, много ела, постоянно читала научные статьи и ни с кем не сближалась до стадии приветственного поцелуя. Оксану Яковлевну на близкой дистанции можно было выдержать только по любви или по острой необходимости. Альберт удивлялся, как ее терпят на работе.

Со временем мама с сыном почти перестали разговаривать. Еще больше отношения охладились на расстоянии между Венецком и Бостоном и совершенно зашли в тупик, когда Альберт написал маме письмо, в котором признался, что стал другим человеком, обрел новых друзей и абсолютно счастлив.

Мама написала ответ, который чудом не разъел бумагу.

«Спасибо, что сообщил, а то я могла бы и не узнать, как ты счастлив в окружении таких же счастливых на всю голову друзей. Как тебе известно, я работаю со многими абсолютно счастливыми людьми. Правда, именно по причине абсолютного счастья они и попали туда, где я работаю.

Ты большой молодец, что строишь новую жизнь и находишь возможность меняться. Ты всегда был умным, волевым и родился без генетических сбоев. Судя по всему, с помощью своих новых товарищей ты станешь тупым покорным идиотом, неспособным за себя постоять. Ну что ж, мне такие диагнозы известны. Если вдруг тебе еще не сделали лоботомию, призови свое идеальное критическое мышление, попробуй посмотреть на себя со стороны. Представь, что на твоем месте – кто-то близкий и дорогой тебе. Тогда после того, как тебя выкинут на счастливую помойку, останется небольшой шанс добраться до дома.

Если стерилизация мозга уже произошла, рано или поздно тебя все равно доставят домой. И, прости, Алик, у меня не будет иного выхода – придется разместить тебя у нас в бедламе.

Условия неплохие, хотя палаты четырехместные. Зато режим дня и регулярная кормежка с постоянным врачебным наблюдением – совершенно бесплатно. Тебе не будет одиноко, и совершенно точно: ты найдешь в клинике не менее преданных и счастливых друзей, чем нынешние.

Пока есть возможность, я как мать могу повлиять на ситуацию и помочь тебе выбрать будущих соседей по палате. Только отнесись к моим предложениям серьезно и вдумчиво. Возможно, в клинике придется прописаться на всю жизнь.

Есть парень примерно твоего возраста – в подъезде ударился головой о батарею и впал в кому. Производственная травма. Слонялся по квартирам с целью вербовки в «Глагол безмятежности» и напоролся на мужика, у которого сын-подросток уже пару месяцев «глаголит». Мужик неудачно отмахнулся от навязчивого предложения и случайно задел вербовщика. Потому твой гипотетический сосед, выйдя из комы, был отправлен к нам на вечное поселение. Он безобидный и очень счастливый. Правда, иногда нападает на батарею, но это личное. Можно не обращать внимания.

Второй парнишка вообще никому не мешает. Немного озабочен, потому что хочет нормальной семейной жизни. Но невесты, которых он выбирает, оказываются кончеными тварями и изменяют при первой возможности. Врачи не могут решить эту проблему, потому что повлиять на выбор не представляется возможным. Интрига в том, что невестами этого парнишки становятся предметы домашнего обихода, правда, женского рода. Тряпки, швабры и корзины для грязного белья, может, и могли бы стать верными спутницами жизни, но пока подобный союз возможен только у нас в больнице.

Еще один возможный сосед – спустившийся с небес проповедник справедливости и терпимости. Он не ходит, видимо, по причине травмы после падения с небес и по той же причине не помнит своего имени, но вещает складно, непрерывно и адресно. Объектом обращения проповедник выбрал люминесцентную лампу над своей кроватью. Хорошая новость: в полнолуние он замолкает и улыбается луне.

Есть и другие ребята, с которыми вполне можно делить палату. Например, отпрыск двух наркоманов по имени Женя Эфф, который так и не смог договориться со своей головой. Вообще он считает себя Наполеоном, но иногда – Жозефиной. И тогда требует срочно позвать к нему гинеколога. В тех, кто с ним не согласен, Женя отчаянно плюется пенистой слюной. Но и его тебе бояться не стоит, слюна не камень – глаз не выбьет.

Словом, выбирай или напиши предпочтения. Попробую подыскать варианты.

Если вдруг остатки мозга всколыхнутся в твоей голове и ты найдешь возможность послать всех твоих дружков и их скотобойню по месту зачатия, знай – у тебя есть родной дом, где тебя ждут. Здоровья тебе и здравомыслия.

Твоя мать».

Октябрь

23

– Отлично выглядишь, – похвалил Виктор Мишу, когда тот уселся в машину. – И молодец, что не волнуешься. Ты – лицо представительское, твое дело – возглавлять, вдохновлять и воодушевлять сотрудников. Сама организация не новая, мелкие подразделения давным-давно работают не только в городе, но и по всему миру. Теперь их просто объединяют для более эффективной работы. Централизация!

Они подъехали к крыльцу бывшего Дома детского творчества, который Миша знал как свои пять пальцев. Миша удивился и немного разочаровался. Когда он был там в последний раз, для самого детского творчества в здании оставили только две комнаты. В одной из них два раза в неделю бородатый старик вместе с детьми выжигал лупой портреты Пятачка с Винни-Пухом, а в другой добрая толстая женщина в огромных очках учила детей игре на рояле, что само по себе было непродуктивно, поскольку все черные клавиши намертво запали много лет назад. Рояль, видимо, еще помнил времена, когда здесь был настоящий Дворец пионеров со спортивным и танцевальным залом, шахматной секцией, музыкальным классом, хоровой студией, кружком «Умелые руки» и даже курсами кройки и шитья. Потом все эти кружки и секции превратились в мелкие офисы турфирм, агентств по недвижимости, склады и юридические адреса. Пару лет назад трехэтажное здание сталинской постройки обрело нового неведомого хозяина и было огорожено строительными лесами. Леса недавно сняли, а на крыше красовалось название «Дворец Толерантности». Среди работников нового дворца укоренилось название «Толераниум», а бездельники-ротозеи приклеили к сооружению кличку «Дом терпимости».

Род деятельности дворца не влиял только на одного человека. С давних пор на входе дежурил коренастый лысеющий блюститель внутреннего порядка по прозвищу Полковник. То ли вахтер, то ли комендант.

Он-то и выбежал навстречу, когда Миша с Виктором вышли из машины. Обращаясь к Мише, Полковник затараторил:

– Я здесь знаю каждый уголок, каждый закуток мною осматривается ежедневно со всей ответственностью. – Он угодливо распахнул перед ними дверь. Мише польстило такое подобострастие: вахтер обратился именно к нему, точно определив, кто здесь самая значимая фигура.

– Осмо́трите все или только ваш кабинет?

– Пожалуй, все, – ответил Миша после некоторого раздумья.

Для солидности Миша решил не торопиться с осмотром собственного кабинета, хотя только кабинет его и интересовал. Хотелось бы, чтобы он был просторный, чтобы стол от входной двери стоял как можно дальше, чтобы посетители понимали, что до вершителя судеб нельзя добраться так сразу. Миша с трудом переключался на комментарии вахтера по ходу экскурсии:

– Ремонт здания практически завершен: все помещения отабличены, обставлены и освещены.

Миша пробегал глазами названия: «Социальный отдел», «Отдел культуры», «Финансовый отдел», «Отдел ювенальной юстиции», «Политотдел», «Отдел имиджмейкеров»…

– А вот здесь у нас туалеты. – Полковник показал на двери с буквами «М», «Ж» и «Н». – Все как положено: мужской, женский и… – Он задумался. – Для всех остальных. Дальше – зона для иностранных специалистов.

Действительно, неподалеку гражданин иностранного вида сурово отчитывал работяг за то, что они не научились называть иностранных сантехников инженерами. Господин с лицом инквизитора угрожал мужикам Европейским судом с санкциями и совершенно разъярился, когда один из провинившихся отреагировал:

– Да подавайте в свой суд. Кто ж вам помешает? А вы вот нам своими разговорами работать мешаете.

При виде Миши и Виктора иностранец мгновенно сменил лицо и, радушно улыбаясь, на прекрасном русском языке заверил, что объект будет сдан в эксплуатацию согласно контракту.

Мише надоело слушать про протокольные структуры, и он рассеянно озирался по сторонам.

– Пройдемте на второй этаж, – пригласил Полковник.

Вахтер вел себя безупречно. Вдобавок в нем чувствовалась особая выучка. Он ловко передвигался, семенил сбоку, чуть позади, на почтительном расстоянии, при этом успевал вовремя распахивать двери. Говорил вкрадчиво и вел себя с уважительным подобострастием.

На втором этаже суеты было меньше. Поднявшись наверх, Полковник немного посерьезнел, стал как будто даже выше ростом, чуть убавил суетливости и усилил низкий бархат в голосе.

– Вот. Кабинет ваш, уважаемый… – Полковник растерялся и озадаченно взглянул на табличку, прибитую на двери кабинета. На ней золотыми вензелями было написано «Толеранин Первый». – …Анатолий! – определился Полковник.

Миша вопросительно посмотрел на Виктора.

– Это должность. Не обращай внимания. Проходи и устраивайся.

Кабинет оказался выше всяких похвал. Огромный, с дорогой современной мебелью, с просторной секретарской приемной и даже личной комнатой отдыха с мягким диваном и гардеробной.

– Михаил, все ли подходит? – произнес Виктор. – Мебель и технику подобрали с учетом твоих предпочтений. Посмотри, все ли подходит? А мы пока займемся спецотделом. Он на третьем. Тебе вообще не обязательно туда подниматься.

Оставшись в одиночестве, Миша возликовал. Таких кабинетов он в жизни не видел. Огромная ректорская Венецкого университета, уставленная побитыми временем диванами и столами, просторная приемная со столом, под которым секретарша оставляла рабочие туфли на стоптанных каблуках, сейчас казались жалким подобием рабочего места руководителя. Как выяснилось, то, чего обычные люди добиваются десятилетиями тяжкого труда, Мише принадлежит по праву рождения.

Зеркальная гладь огромного стола цвета шоколада притягивала взгляд и была приятной на ощупь. Огромное кожаное кресло, похожее на трон, ласково и почтительно обнимало тело. Михаил легонько прикоснулся к ящику стола. Он неслышно выполз, гостеприимно предлагая осмотреть содержимое. В ящике лежали деньги. Не просто деньги – много. Разных. Их было столько, что было даже не интересно считать. Кроме денег он обнаружил в столе банковские карты, поздравительные телеграммы от неизвестных ему иностранных докторов различных наук, диплом о присвоении ему, Михаилу Асину, ученой степени доктора Толерантности… Ну что же, так и должно быть. Миша легким касанием закрыл ящик.

Осторожный стук в дверь прервал Мишины размышления.

– Разрешите войти? Я к вам с нижайшей просьбой. – Голос просительно дрожал, а к столу торопливым мелким шагом приближался лысеющий вахтер. Именно так, как грезилось Мише.

– Мечтаю работать под вашим началом, – почтительно произнес посетитель. – Лифтером, вахтером, порученцем, кем угодно. Хоть на балалайке играть выучусь, коль прикажете. Преданней меня вы никого не найдете. Я дисциплинированный. Я полезный. Я вам подхожу. Не извольте отказать.

В ожидании ответа вахтер замер в просительной позе со слегка склоненной набок головой. Откинувшись в кресле, Миша любовался на милую сердцу картину и чувствовал себя как рыба в воде.

– Как звать? – спросил Миша.

– По имени вроде не принято сейчас. А вообще – Полковником. Много лет уже так зовут.

– Чем заниматься думаешь?

– Как велено – тоталитарностью! – отчеканил вахтер.

Миша чуть призадумался и решил уточнить:

– Уверен?

Полковник чуть надулся и сдвинул брови в усилии вспомнить забытое слово.

– Толерантностью! Путаюсь пока. – Он хлопнул себя по лбу и повторил: – Только толерантностью! Дисциплиной и порядком!

– Что ж, Полковник, будет тебе должность! Останешься в своих полномочиях. Дальше – посмотрим.

– Есть остаться в полномочиях! – гаркнул Полковник и тут же смиренно добавил: – Премного благодарен! – Он даже немного зарделся от радости и, непрестанно кланяясь, попятился на выход.

Вот так должны входить и выходить из его кабинета все. Секретаршей он посадит Ковригина. Тот хотя бы одет всегда с иголочки и ведет себя в последнее время как положено. Будет носить Мише кофе и сдерживать толпу возле двери.

Полковник радовался как ребенок. Он правильно все рассчитал и не промахнулся. Не зря он по крупицам собирал информацию, мотал на ус, выжидал, ловил момент и подкарауливал приезд высокого начальства, чтобы не упустить свой шанс. Ему очень хотелось остаться здесь работать при новых владельцах. Чем именно они будут заниматься, его не особо волновало. Все, что он уяснил – здесь будет что-то вроде Министерства обороны нового миропорядка, и пришли они сюда надолго и всерьез. Здание еще не ввели в эксплуатацию, а работа уже отлажена, один за другим открываются отделы, специалисты бесшумно снуют по мраморным лестницам, камеры и прослушки фиксируют любое движение и звук. А то, что возглавляет структуру двадцатилетний мальчишка, очень даже кстати. Парень не избалован почтением, это тебе не пресыщенный генерал, который в упор никого не видит. Сколько сил и стараний Полковник отдал службе, будучи прапорщиком? И навытяжку стоял, и угождал, и расшаркивался, а толку что? Ни благодарности, ни денег. Часть расформировали, всех уволили – и будь здоров, ищи работу. А главное – Полковник нутром чуял, что это не наскоро слепленная однодневка, здесь проводится масштабная операция, основательно продуманная и четко спланированная. Надо бы только поинтересоваться, как обращаться к этому парнишке, а то чуть не попал впросак: на двери написано «Толераний», но на Анатолия паренек не отозвался. Товарищ его вообще Михаилом назвал. Вдруг у них Анатолий и Михаил – одно и то же…

24

Староста Наташа Землякова выглядела измученной и обессиленной. Она часто задумывалась, глядя в одну точку, и не сразу откликалась, когда ее звали. С механическим упорством староста собирала деньги на букеты в больницу для Дашки Черепановой. Черепановская мамаша сообщила, что Дашеньку переместили в центральную клинику для уточнения диагноза после того, как пациентка умудрилась сделать себе блефаропластику, отлучившись на физиотерапию в соседнее здание. Отек на лице очень сильный, глаза заплыли, ест девочка через трубочку, поэтому ничего, кроме денег, присылать не надо – она все равно не увидит.

Сбор денег хоть как-то помогал Наташе сфокусироваться. Она безразлично отмечала, что Ковригин в последнее время приходит в универ когда хочет, Асин вообще перешел на свободный график, Георгий и раньше-то не отличался высокой дисциплиной, а после того, как сгорел его папаша, вообще возникал лишь иногда как привидение.

Наташа переживала за мужа. Максим просыпался мрачным и молчаливым. Машинально завтракал, подолгу отмокал в ванной, после чего молча одевался и куда-то уходил. Возвращался поздно и, нырнув под одеяло, притворялся спящим. На вопросы жены отвечал невпопад или вообще не отвечал. Любая попытка обнять его ночью или прижаться к нему заканчивалась одним и тем же: он вскакивал с кровати и шел на кухню попить водички, закрывался в туалете или отправлялся в ванную, где среди ночи подолгу принимал душ. Его странное поведение принимало устойчивую форму, и, похоже, менять его он не собирался. Брат Василий, которому Наташа позвонила в порыве отчаяния, безапелляционно заявил:

– Ты бы к врачу его отправила. Похоже, у твоего Масика по мужской части проблемы.

Наташа густо покраснела и смешалась. Даже самой себе она стеснялась признаться в том, что Масик под любым предлогом избегает супружеской близости. Как она сразу не догадалась! Конечно, как он мог рассказать ей о проблемах со здоровьем! Он вообще никогда ни на что не жаловался. Большой, мужественный и надежный Масик в одиночестве переживал трагедию и от этого не находил себе места. Ей до слез стало жалко Масика. Но и немного обидно. Неужели он решил, что Наташка отвернется от своего любимого мужчины из-за такой ерунды? Она уговорит его пойти к врачу – и вопрос будет решен. Наташа готова ждать сколько нужно. У них прекрасная и дружная семья. Они справятся.

Огромный сверкающий лимузин, подъехавший прямо к крыльцу, отвлек Мишу от игры в страйк. Из машины выбежал водитель и помог выбраться из салона важному господину. По манерам, лицу и одежде было похоже, что пассажир – чиновник высокого ранга, возможно, иностранец. Господин, не глядя по сторонам, уверенно и твердо вышагивая, поднялся по лестнице.

Миша уселся в кресло, понимая, что высокопоставленный гость наверняка явился к нему с просьбой. Вот ему Миша и откажет! Такому тузу он еще не отказывал. Миша вальяжно расположился в кресле.

Гость, однако, не зашел к Толеранину Первому, он решительно открыл дверь, на которой висела золоченая табличка «Начальник отдела инноваций Лысоватых О. М.».

Лысоватых О. М. страдал язвой желудка и от этого – дурным характером. Запросто войти в его кабинет не позволялось никому. Просьбы, заявления и вопросы оформлялись письменно и передавались секретарю, который заносил бумаги заместителю Лысоватых. Заместитель сокращал послание до пары предложений и устно докладывал суть начальнику отдела. После вынесенного решения, как правило, отрицательного, бумага с резолюцией в обратном порядке возвращалась к просителю. Чести быть принятым лично начальником отдела инноваций мало кто удостоился.

Этого гостя Лысоватых принял без протокола. Он даже немного привстал в знак уважения.

– Мне поручено передать вам лично директиву Бибикера, – заявил гость.

– Мы могли бы прислать курьера, – засуетился Лысоватых.

– Лично, – напомнил гость.

– Понимаю, особая важность.

Посетитель выложил на стол четыре объемные папки.

– Здесь во всех подробностях изложена директива о плановой гендерной политике в отношении новорожденных. Кем станет новый член общества – мальчиком или девочкой, – решать будет компетентный орган, исходя из нужд государства и целесообразности, прежде всего экономической. Нельзя пускать эту ситуацию на самотек, иначе не избежать больших финансовых потерь. Очень перспективное направление.

– Несомненно, – поддакнул Лысоватых. Господин явился очень кстати. На третьем этаже в эти минуты начиналась закрытая конференция ювеналов по детскому вопросу, куда Лысоватых не удосужились позвать. Он как каторжный ежедневно рассматривает кучу предложений, вникает в них, анализирует, сортирует, дорабатывает и передает всем готовенькое… А его даже не пригласили, не говоря уж о том, что не дали выступить перед иностранными спонсорами.

– На первой странице кратко изложена сама идея, – объяснил высокопоставленный гость. – А далее – механизмы ее внедрения. Я тщательно проработал материал…

Лысоватых равнодушно отодвинул папки в сторону, чтобы посетитель не обольщался, но и не смог бы при желании до них дотянуться. Мысленно начальник отдела инноваций уже получил и потратил средства на созидание, разработку и внедрение…

– Мы вам обязательно сообщим, когда вашу концепцию выдвинут на соискание, – сообщил Лысоватых гостю.

Между тем высокий чиновник и сам счел свой визит оконченным. Он положил на стол голографическую визитку и направился к двери. На визитке значилось:

«Гомер Наливайко. Уфолог. Единоличный полномочный представитель Бибикера».

– Простите, – с нарастающей тревогой спросил Лысоватых. – А где находится штаб-квартира этого самого Бибикера? В какой стране?

– Скажете тоже – стране! – усмехнулся Наливайко. – Берите выше. Бибикер – это планета в созвездии Струйная Лепорна. Оттуда они присылают сигналы лично мне. Не ищите ее, она расположена не в нашей галактике. И, кстати, не исключаю, что в вашей структуре работают тайные агенты. Слишком много перспективных разработок Бибикера у вас уже введены в эксплуатацию. – Уфолог поднял вверх указательный палец и подмигнул.

Дверь за высоким гостем закрылась.

Лысоватых с досадой рявкнул улыбающемуся помощнику:

– Да плевать, что он чокнутый! С них все великие идеи начинаются. И плевать, что они их с другой планеты получают…

Помощник утешил Лысоватых:

– Важно, что идея пойдет в дело, а откуда она – никто никогда не узнает.

Лаура не понимала, что происходит с ее любимым племянником. Почему Мишустик – воспитанный в неге и ласке, в меру эгоистичный, иногда без меры великодушный, умный, обожающий свою семью, – перестал быть самим собой. Куда делся прежний и откуда взялся новый, чужой, холодный и самодовольный Миша? Все попытки Лауры обсудить ситуацию с Софочкой сводились к ее короткому «перебесится» и заканчивались разговорами про Баринова.

– Подумаешь, жадный! Но сколько уже за тобой бегает? Новые дети ему не нужны, деньги у него есть. Значит, ему нужна ты!

Лаура знала, что Софа считает ее мнение о Мише придирками одинокой стареющей красотки. Но Лаура не придиралась, она боялась за Мишу. Ее страх становился тем больше, чем больше она пыталась установить причину странных изменений. Причины не было. Она вновь и вновь изучала старые фото и просматривала видео, отыскивая ответ на вопрос, что же они проглядели в Мише. Лаура зависла у экрана компьютера, на котором пятилетний Миша пел, захлебываясь от эмоций, «Шаланды, полные кефали…».

– Любуешься моей детской беспомощностью? – Миша появился неожиданно. Его лицо на мгновение показалось таким, как раньше. В глазах вспыхнули озорные искры, на губах заиграла улыбка, и даже очки он поправил так, как раньше всегда их поправлял, когда смущался, – всей ладонью проехав по переносице. Миша засмотрелся на свое изображение, а Лаура, вжавшись в диван, замерла в надежде.

Она даже не пошевелилась, когда Миша резко захлопнул крышку компьютера и, подняв его над головой, изо всех сил бросил на пол. Он посмотрел на Лауру. Такого презрительного и уничтожающего взгляда Лаура не встречала никогда в жизни.

– Я ведь тебе уже говорил: забудь! Запомни – этой мерзости никто больше не должен видеть. Никто! И никогда. Поняла?

– Теперь, кажется, поняла… – ответила Лаура, поднимаясь с дивана. Она переступила через компьютер и, не глядя на Мишу, решительно вышла за порог.

Обилие впечатлений и неровная осенняя погода с противным нескончаемым дождем сказались на Мишином самочувствии. Миша уже несколько дней не выходил из дома, чтобы легкий насморк не перерос в затяжную простуду. Софочка колдовала у плиты и ворчала:

– Ты бы поменьше по харчевням шастал, и вообще – шляешься в последнее время непонятно где. Как бездомный…

Невзирая на недомогание, Миша торчал перед зеркалом, оттачивая ритуальные жесты. Последние тенденции предписывали публичным личностям освоить величественную позу диктатора, для чего рекомендовалось широко расставить ноги, как бы врасти в землю. Зеркало не помогло – Мишина фигура никак не выглядела внушительной.

– Ты что, прямо здесь писать собрался? – проигнорировав табличку «не беспокоить», заглянула Софочка и застукала раскоряченного Мишу в сомнительной позе.

– Разве не понятно, что на двери написано? – заорал он.

– А, так ты уже у двери напи́сал?

Только она могла так непринужденно переворачивать слова в дурацкие шутки… Миша пошел в наступление:

– Ты когда-нибудь начнешь уважать мое личное пространство?

– А я что делаю? – Мама удивленно вскинула брови.

– Мне нужно особое уважение.

– Для «особого» уважения нужны «особые» причины. Где они?

Мама развернулась и спокойно направилась на кухню, бросив через плечо:

– Мой руки – и за стол! А то от казенной пищи и не так озвереть можно.

Непробиваемость унизительного положения в собственном доме бесила Мишу, и дистанция между ним и семьей становилась все ощутимее. Он предпочитал проводить время в своем кабинете в Толераниуме, но и там иногда лезли в голову мысли о семье.

– Михаил, ты зачем каждый день на работу ходишь? – спросил Виктор, заглянув поздороваться.

– Дома невыносимо, – честно ответил Миша. – Думаю квартиру себе купить. Съеду от них.

– Но сначала ты же поставишь их на место? Иначе ничего не изменится. Какая им разница, где тебя доставать: в старой квартире или в новой…

Миша согласился. Покоя они ему не дадут. Особенно его изводила тетка.

Лаура в последнее время сверлила его глазами так, будто хотела докопаться до самых внутренностей. Он с трудом выдерживал ее молчаливые психологические атаки и почти всегда отводил взгляд, после чего ему становилось противно. Правда, она уже несколько дней не появлялась, может, боялась от него заразиться…

25

Миша был доволен Ковригиным. Он прекрасно проявлял себя в качестве секретаря. Мероприятий, где надо было успеть засветиться, становилось все больше. Речи и приветствия, полученные от спичрайтеров, были тщательно уложены в папочки, машина заранее заказана, и даже зонтик Ковригин открывал незаметно и вовремя. Раньше Миша ошибался в Алексе. Он не просто хорошо служит, он еще и интересуется всем, что связано с Мишей, при этом не нарушает границ. Миша это проверил, когда пригласил Алекса на обед в самый роскошный ресторан Венецка. Ковригин держался скромно и уважительно, блюда выбрал сытные и недорогие, поддерживал приятную беседу.

Правда, сам больше слушал, чем говорил, но это тем более симпатично. Говорили про Игнатьевский. Почему-то Ковригин решил, что Миша собирается там жить. Миша даже засмеялся. Если уж он когда-то переедет, точно – не в старый особняк, в котором померло несколько поколений. Конечно, у Миши будет дом – огромный, новый, умный. Или квартира, но обязательно пентхаус – с садом, с джакузи под звездным небом, с вертолетной площадкой и собственным паркингом. Может быть, он заведет себе жену. Но вызывать ее будет из женской секции по рации… Незачем объяснять Ковригину, что для начала Мише нужно разобраться со своими родственницами. И про Виктора Миша не собирается с ним откровенничать. Ковригину совсем не нужно знать, что Виктор немного помог Мише на начальном этапе, но он когда-нибудь отблагодарит своего друга. Пока не очень понятно, что ему нужно. Вряд ли должность, да и деньги точно не нужны.

– Я тебе еще нужен? – нарушил Мишины раздумья Ковригин.

– Нет, можешь идти.

Миша не спеша отправился домой, продолжая раздумывать о том, как образумит Лауру с Софочкой. Хотелось совершить что-то из ряда вон выходящее. Веселая мстительная злость разыгралась внутри, когда он представил, как придет домой после ресторана. Наверняка мама сейчас готовится к его приходу. Думает, что по ее команде он помоет руки и прыгнет за стол, но не тут-то было! Он ей с порога заявит, что сыт, и она хотя бы расстроится!

Миша проследил глазами за машиной скорой помощи, которая на полном ходу свернула к «Макдоналдсу». В голове как-то все моментально сложилось. Это знак. Еще недавно Михаил искренне сочувствовал людям, у которых нет возможности есть «нормальную домашнюю еду». Так мама называла свои кулинарные шедевры. Посещение ресторанов, кафе и прочих пунктов общепита считалось не только позором, но признаком духовной и физической нищеты, а также неблагополучия в семье. Слово «Макдоналдс» приравнивалось к нецензурной брани и не могло употребляться в приличном обществе. «Весь мир – дураки, а домашняя стряпуха – умная», – крутились у Миши в голове слова Виктора.

В «Макдоналдсе» царила тревожная суета. Почти все столики были заняты, но внимание посетителей было приковано к одному столу, за которым с трудом разместилась семья из трех человек. Очень толстая мама, очень толстый ребенок и невероятно толстый, плавающий в собственном жиру папа. Как у всех слишком толстых людей, у этой троицы были добродушные и туповатые выражения лиц. Даже тревога не могла пробиться сквозь слой жира на лице матери семейства, несмотря на то, что для папы пришлось вызвать «Скорую».

Пока медики орудовали шприцами и нашатырем, Миша сделал заказ навынос, сел за стол и стал наблюдать. Толстяка вскоре откачали. Доктора облегченно вздохнули и попросили больного подписать отказ от госпитализации. Тот пропищал: «С удовольствием!» – и расписался на бланке.

Миша вспомнил, где он слышал этот голос. В Игнатьевском во время пира этот толстяк был самым веселым и активным.

Публика в «Макдоналдсе» быстро успокоилась после отъезда «Скорой». Семья толстяков веселилась как ни в чем не бывало. Глава семьи шутил пронзительным голосом:

– Не дождетесь! – и сам весело заливался хохотом.

Он вновь принялся уничтожать заказанную еду.

Миша забрал пакеты и напоследок оглядел заведение. Посетители показались ему довольными, раскрепощенными и вовсе не «убогими», как следовало из маминых выводов об общепите. Они ставили на столики одинаковые коричневые подносы, усаживались на одинаковые пластмассовые стульчики, раскрывали одинаковые пакетики и с одинаковым удовольствием поедали свои бургеры. Похоже, все были счастливы в этой своей одинаковости.

Семья радостных толстяков продолжала пировать, но глава семьи вновь закашлялся, как-то весь обвис и начал стекать со стула на пол. Вокруг его глаз расплылись огромные черные синяки, он хватал ртом воздух и не мог вдохнуть.

– «Скорую»! Вызывайте «Скорую»! Он подавился кунжутом! – кричала жена.

Какой-то мужчина подошел к толстяку и пощупал пульс на руке, потом на шее. Затем снял со лба очки и поднес их к приоткрытому рту огромного туловища.

– Вряд ли «Скорую». Вызывайте катафалк. Вот визитка моего коллеги. – Мужчина протянул карточку.

– Вы – похоронный агент? – Свежеиспеченная вдова не смогла сдержать любопытства.

– Всего лишь кардиолог, – горько улыбнулся мужчина.

Миша быстро схватил пакеты и выбежал из заведения. Он помнил, что в Игнатьевском Виктор что-то говорил про этого полного мужика.

Настроение наладилось, когда Миша представил себе, как на пакеты из «Макдоналдса» отреагирует мама, а особенно – Лаура.

После Мишиного приступа ярости с уничтожением семейных реликвий Лаура напряглась еще больше. Она тщетно искала оправдания для племянника, копалась в себе, пытаясь понять, почему Миша выстраивает стену отчуждения. Взгляд его стал быстрым и колким, он почти не смотрел в глаза. А когда смотрел, лучше бы Лаура не могла прочитать того, что в них было написано. К сожалению, она успевала – даже за доли секунды, пока Миша еще не отвел взгляда…

В сознании все перепуталось – агрессивный мужик, которого корчил из себя Миша, никак не клеился с образом любимого племянника. Но она не могла приказать себе перестать любить его…

Лаура решительно направилась к Софочке и на подходе к подъезду чуть не получила удар по голове пакетом, выброшенным из окна каким-то придурком. Большой бумажный пакет с эмблемой «Макдоналдса» приземлился в полуметре от Лауры, отрыгнув немного майонеза, кетчупа и соленых огурцов.

– Зажравшиеся моральные уроды выбрасывают из окон модную еду! – не здороваясь, сообщила Лаура сестре и осеклась, увидев ее растерянное лицо.

– Я не понимаю, чем не угодила. – Софья Леонидовна развела руками. – Представляешь, пришел с этими пакетами и с порога заявил, что поест у себя в комнате. Не знаю, с чего он бесится.

Лаура прямиком ломанулась к Мише и распахнула дверь.

Миша репетировал позы перед зеркалом.

– Ну что, вкусно тебе было? – спросила Лаура.

– Не заметил особой разницы… – нарочито равнодушно ответил Миша.

– И заметить не мог, потому что жрать этого ты не стал, в окно вышвырнул! А притащил-то зачем? Чтобы у матери давление поднялось? Что ты творишь, Мишка, зачем?

Мишу, похоже, забавлял гнев Лауры.

– С чего ты так расстроилась, тетушка? – Он мерзко улыбался. – Это – признанная во всем мире качественная еда. Виктор тоже так думает. Он вообще на многое мне открыл глаза.

Лаура очень тихо и отчетливо произнесла:

– Знаешь, Миш, этот твой Виктор у нас ни разу не был. Но как будто живет здесь повсюду, вместо тебя. Он вообще существует? Или просто тебе дает указания?

Как загорелись Мишины глаза, отраженные в огромном зеркале! Она снова опустила его. Если для них Виктора не существует, то и все Мишины достижения – плод его собственной фантазии.

– Ты, тетушка, не туда свернула! – прозвучало как гром среди ясного неба. Миша никогда раньше так не разговаривал. Глаза Миши горели, он возбудился не на шутку и был совсем не похож на привычного, иногда вредного, но в целом очень покладистого и рассудительного парня. Чужой, холодный и враждебный молодой человек, внешне напоминающий ее племянника, чеканил:

– Виктор – единственный, кто ценит во мне не родственные связи и не «умную голову с хорошей родословной». – Он передразнил Софочку. – Только Виктор разглядел меня настоящего. И хотя бы за это я ему благодарен. Может, Виктор сам по себе и не идеальный, но он точно знает, кто есть кто и чего достоин. Если бы не Виктор, я бы до сих пор слушал ваши пошлые беседы, вместо того чтобы заниматься настоящими делами… – Миша чуть не задохнулся.

Лаура спокойно резюмировала:

– Ты просто мелкий взбесившийся щенок. Не трепи матери нервы. Возьми себя в руки.

– Тупая сука, – прошипел Миша вслед Лауре.

26

Миша ночевал у Агаты, а наутро он прямо от нее отправился в Толераниум и на первом этаже столкнулся нос к носу с Георгием-Растаманом. Тот с довольным видом вывалился из отдела контроля здравоохранения.

– О! Асин! Ничего себе! – Миша пока простил фамильярность, больно уважительно прозвучало приветствие, правда, картина чуть смазалась, когда Растаман, рыгнув, спросил:

– А ты че тут делаешь?

Бесцветные глаза Георгия пытались сфокусироваться на объекте.

– Я просто руковожу этим учреждением, – нарочито скромно ответил Миша.

Растаман загоготал, а потом бойко проговорил:

– Молодец, Асин! Я тебя всегда уважал! Но, честно, даже от тебя не ожидал такого! Ты как ледокол, как ракетоноситель, как предводитель наномысли, взял – и открыл лавочку по легализации натуральных средств лечения и преодоления депрессии. Молодец, молодец! – Растаман попытался панибратски похлопать Мишу по плечу, но тот сделал шаг в сторону. – Да чего ты, не бзди! – Георгий приглушил тон. – Я никому не расскажу. Понимаю, до поры надо сохранять в секрете. Я уже и бумагу подписал. О неразглашении. И договор об испытательном сроке.

Миша сухо сообщил:

– Мне все доложат. Если ты и правда нам нужен, получишь постоянное место.

Он обогнул благодушного Растамана и отправился на второй этаж, думая, что Георгия было бы неплохо причесать и приодеть. Надо Ковригину сказать, чтобы занялся. Заодно научит протоколу – чтобы служил, как эти все.

Спичрайтеры писали Мише зажигательные речи. Политтехнологи помечали в текстах, какими жестами и позами отправлять должный посыл во время выступления. Ораторское мастерство он успешно усвоил на курсах. Единственным минусом была его телесная выразительность. Коуч говорил, что маме следовало бы отдать Мишу хотя бы ненадолго в спортивную секцию, тогда сегодня у него не было бы этих проблем. Миша не мог сказать коучу, что мама руководствовалась совсем другими соображениями. Он хорошо помнил, как в детстве спросил у Софочки:

– А я смог бы стать олимпийским чемпионом?

– Конечно, – ответила мама. – Но зачем?

Если бы тогда он знал, к чему его готовят эти две милые, хорошо продумавшие свою стратегию, умные и коварные тетки. Если бы тогда нашелся друг, который открыл бы ему глаза…

Горящий холодной яростью Мишин взгляд вспоминался Лауре как навязчивый кошмар. Взгляд как будто жил сам по себе, отдельно от Миши. Лаура поежилась, сбрасывая с себя противное ощущение. Виктор, кто такой этот Виктор? Куда он втягивает Мишку?

Прокручивая в телефоне переписку, она наткнулась на фотографии из Игнатьевского. Единственное, что она точно знала – Виктор живет там.

Главные ворота в особняк находились от нее на расстоянии не более пятидесяти метров. Если весь предыдущий путь Лаура проделала не чуя под собой ног, сейчас к ее лодыжкам будто кто-то привязал пудовые гири. Лаура остановилась, сняла темные очки и капюшон, сообразив, что они только привлекут к ней внимание. Она не могла сдвинуться с места, чтобы преодолеть эти несчастные пятьдесят шагов. В небе заверещали птицы. Лаура загадала, что пойдет дальше, как только стая скроется из поля зрения. Стая перелетных птиц как по команде облетела стороной небо над Игнатьевским домом. Лауре стало неприятно. Она посмотрела на особняк, который вовсе не производил впечатления обжитого уютного поместья, как рассказывал Миша. Наглухо закрытые ворота, темные окна, завешенные шторами, ни единого звука изнутри – все это, скорее, свидетельствовало о том, что в доме нет ни души. И давно не было. Чем дольше Лаура смотрела на особняк, тем более нелепые образы приходили ей в голову. Лаура тряхнула головой, сбросив с себя наваждение, и направилась к воротам. Она подергала калитку, но та оказалась закрытой на засов. Тогда Лаура увидела щелочку между створками ворот, будто проделанную специально для осмотра территории.

– Я ждал вас. Может, зайдете?

– Да Миша уже к вам зашел. Выйти никак не может.

– Значит, не так здесь и плохо. Посмотрите, как все цветет.

Он улыбнулся. Лаура шагнула в ворота. В красных закатных лучах территория Игнатьевского дома выглядела фантастически: пальмы, кусты, деревья и цветы, обагренные красным закатом, казались живыми существами. Вопреки законам природы пышно цветущие кусты благоухали ароматами. Но еще более фантастически выглядела жирная молодая сирень, хотя заморозки могли нагрянуть в любой момент…

Лаура отыскала глазами холмик, покрытый густой серой шапкой.

– Похоже, мышецвет любите больше всего? Вон как распоганился…

Виктор согласился:

– Да. У меня всем хорошо. Вот и миддлемист растет, а говорят – два экземпляра на планете сталось. Хотите, поделюсь?

– Я не за этим сюда пришла, – твердо сказала Лаура. – Я тебе Мишу не отдам.

Казалось, время замерло и каждая секунда громко отсчитывается ударами невидимых часов, которые живут прямо у Лауры в висках. Виктор ледяными глазами смотрел сквозь нее и по-прежнему улыбался.

– Я его у вас и не просил. – Виктор пожал плечами. – Боюсь, уже поздно.

У Лауры в груди образовалась пустота, она едва смогла вдохнуть.

– В каком смысле?

– В самом широком. Поздно! Вам пора.

27

Город постепенно привыкал к новому облику и суетливому пикетному антуражу бывшего Дома детского творчества. В народе за объектом укоренилось прозвище «Дом терпимости», потому что Дворец Толерантности звучало не по-русски и даже не по-английски. Слово «Толераниум» вообще казалось названием какого-то аквариума, океанариума или даже серпентария. Обитатели «Дома терпимости» получили прозвище по статусу: «терпилы». Старожилы Венецка презрительно ухмылялись – и это пройдет. Андеграундеры, дауншифтеры и городские службы ремонта дорог вообще не заметили обновлений. Зато сектанты и коучи радостно поддерживали появление в городе передовой заморской структуры.

Альберт и Виктория Павловна, проходя мимо сияющего огнями здания, иногда останавливались.

Оба считали, что по сравнению с предыдущей деятельностью в текущую вовлечено куда больше народа.

– Они и сайт свой завели. Видел бы ты, что они там пишут! И самое главное, никто им не возражает. Видно, позиция выстроена с такой иезуитской логикой, что с ними в спор никто не вступает… Не решается.

– А может, нормальные люди просто понимают, насколько это ничтожно, и не считают нужным оспаривать очевидную чушь? – Альберт вглядывался в митингующую толпу.

– Смотри, Вика, наш студент Кирпичников только что вышел из толпы сторонников прогресса.

Кирпичникова было трудно не заметить. Богатырское сложение и своеобразная внешность привлекали внимание. Он был непривычно задумчив. Ему не понравилась ни одна девушка из толпы. Плохо, но с другой стороны – может, он вылечился…

Пребывая в искреннем уважении к женскому полу, Кирпичников все-таки в душе хранил верность своей избраннице. Он точно знал, что в Шухрани его ждет невеста Аленка Брылева. Женская политика Кирпичникова не позволяла ему каких бы то ни было отношений, кроме однократного традиционного секса. Внимание Кирпичникова привлекла стайка смеющихся девушек. «Может, еще и не вылечился», – подумал он и направился к цели.

Дорогу к девчонкам преградил Альберт. Вовка остановился. Альберт молчал, пытливо заглядывая в глаза Кирпичу.

– Вы тоже с ними?

– С кем с ними? – удивился Вовка.

– С толеранами?

Кирпичников настолько искренне рассмеялся, что напряжение Альберта улетучилось. Его глаза прояснились, и он с облегчением улыбнулся.

– Май френд, – пошутил Володя. – У меня нет таких офигенных целей, как у всех. Я не понимаю половины того, что эти ребята между собой обсуждают! И эту толесраность я в гробу видел! Да, у меня есть свои вопросы: я, типа, феминист. А у них девушки и правда очень свободные, отзывчивые и толерантные. Это меня сильно выручает, хоть и стыдно. – Кирпичников пригорюнился.

Альберт, наоборот, обрадовался.

– Даже и не знаю, чего вам пожелать. Удачи или неудачи.

Виктория Павловна аккуратно взяла Альберта под руку и потянула его за собой.

– Абсурд какой-то, – сказала она. – На наших глазах переворачивается мир, а мы просто гуляем…

Робкий и почтительный стук в дверь Мишиного кабинета мог означать только одно: случилось нечто чрезвычайно важное. В проеме двери одновременно стояли Ковригин и Полковник. Полковник издалека, но громко и четко доложил:

– У меня донос, то есть доклад от отдела по связям с общественностью… на финансистов. – Полковник прочистил горло. – И еще один, только наоборот.

Полковник положил перед Мишиным носом бумагу, на которой крупным жирным шрифтом было написано: «Жалоба финотдела по нецелевому использованию спонсорских средств отделом по связям с общественностью».

– А у нас – запись на телевидении через полчаса! – вмешался Ковригин.

Мише было недосуг возиться с междоусобными распрями. Выступления, речи и присутствие на событиях городского значения были расписаны мелким почерком на месяц вперед.

– Реши вопрос, – указал он, протягивая обе бумаги Ковригину.

Вопрос был нерешаем, поэтому Ковригин сразу же за порогом Мишиного кабинета переадресовал поручение Полковнику с теми же словами:

– Реши вопрос!

– Будет сделано! – отрапортовал тот.

«Только идиот может взять на себя ответственность за решение спора между другими идиотами», – подумал Алекс.

Суть конфликта была проста. В Толераниум доставили огромный транш наличных от зарубежных учредителей. Новость о полученных дотациях разнеслась по Толераниуму со скоростью звука. Как положено, неучтенку начали делить заблаговременно. Каждый отдел Толераниума считал свое направление наиболее нуждающимся, потому суммы «к оплате» достигали величин, на которые можно было лет десять кормить все население города. Финансисты Толераниума затормозили выплаты под предлогом изучения отчетности. Раньше такого не случалось, поэтому главы подразделений изнывали от нетерпения и сильно нервничали от ожидания итогов анализа отчетов.

Больше всех негодовал пиар-отдел, сотрудники которого причисляли себя к униженным и оскорбленным с момента основания Толераниума. Как можно было разместить глашатаев идеологии на первом, самом дешевом этаже! Тут тебе и прием жалоб от населения, и ювенальная приемная, и курсы со всевозможными тренингами «пять шагов…», «десять шагов…», «сто шагов…» – просто проходной двор…

Пиарщики очень надеялись возвыситься до второго этажа и старались на всю катушку. Судя по отчетам, программу отолеранивания населения они регулярно перевыполняли. Пикеты, протесты и митинги носили не только информационную нагрузку, но и создавали рабочие места.

Согласно прейскуранту самым выгодным было задержание на 15 суток. За три-четыре отсидки можно было купить приличную квартиру. Синяки и ссадины оплачивались по отдельной шкале: на теле – дешевле, на лице – дороже. Огромный минус заключался в том, что полицейские избегали наносить увечья, чем причиняли материальный ущерб протестующим. Приходилось биться в обезьяннике о решетку, но синяки от нее получались небольшими и, соответственно, платили за них немного.

Поводом обострившейся ненависти между пиарщиками и финансистами стал суммарный отчет. Согласно ему количество участников акции по защите прав перуанских сумчатых лягушек равнялось количеству населения города, а синяков в сумме намерили шестьсот квадратных метров. Счетоводы оспорили групповой подход к оплате увечий и подали жалобу в юридический отдел. Большего вероломства и предательства невозможно было представить: ни себе, ни людям. У юристов Толераниума денежные споры обычно разрешались в собственную пользу.

Зато идеологам, которые расположились на втором этаже, финансисты отваливали денег столько, что в нулях запутаешься. Пропагандисты, политологи, политтехнологи, экологи и лоббисты с экспертами ковали кадры. Здесь готовили агитаторов, возмущенных лидеров из простого народа, формировали общественное мнение и формулировали тезисы народного гнева. Традиционный и привычный образ жизни, включая мысли и даже пристрастия в еде, объявлялся вредным и безнадежно устаревшим. Полезным и единственно правильным объявляли любое дуновение заграничного информационного ветра. С помощью обученных ветрогонов «правильное» общественное мнение разносилось во всех направлениях.

Пробиться в руководство Толераниума можно было только при наличии специфических особенностей характера.

Самый наглый и беспринципный толеран Воля Нетребо заведовал гендерным отделом. В его полномочиях значились щекотливые вопросы, связанные с поддержкой лиц, сомневающихся в своей или чужой половой принадлежности. Воля выбивал субсидии на операции, содействовал в решении споров, отстаивал неочевидную принадлежность заявленных гендеров… Нетребо настаивал, чтобы для совершения нотариальных и медицинских операций для ущемленных в гендерных правах меньшинств узаконили справки за подписью главы гендерного отдела. Воля очень не любил расставаться с деньгами, даже с чужими, и нажил кучу врагов, потому что придирчиво изучал и измерял синяки, после чего жестко отсеивал бытовые от производственных. Бытовые не подлежали оплате ни при каких обстоятельствах.

Судя по Волиным рассказам, жизнь порядком его потрепала. Тем не менее Воля имел хитрый раскосый глаз и живой ум, звериную интуицию и оформленную мускулатуру. Но самым главным его достоинством было безупречное умение взаимодействовать с людьми. Казалось, Нетребо мог одновременно находиться в нескольких лицах и нескольких местах, к тому же он имел допуск на третий этаж. В многочисленных интервью он отстаивал свою независимую гендерную принадлежность, хотя недоброжелатели распространяли грязные слухи о том, что предводитель отдела – многодетный моногамный отец традиционного семейства.

Как ни странно, главным конкурентом Воли по уровню влияния среди толеранов стал Георгий-Растаман, хотя в штат Толераниума пока не был принят. И протестующие, и отдел по связям с общественностью, и ювеналы, и даже финансисты недоумевали – как можно быть таким, с кем всегда и обо всем можно договориться! Как внештатный сотрудник Георгий щедро выписывал счета и ставил плюсики даже на заявленных в качестве полицейского беспредела кошачьих царапинах, бытовых ожогах и похмельном синдроме. Известный всему городу одноглазый ветеран уличной оппозиции Нельсон после атак своего бешеного кота регулярно получал содержание, которого вполне хватало и на прокорм животного. Помог ему в этом Георгий.

Еще одной заметной фигурой Толераниума стал бывший концертный директор Еремей Васильков, который в свое время прославился тем, что на подставные выступления двойников модных артистов набивал полные залы зрителей. За мошенничество Еремея наказали, но, освободившись после наказания, он стал еще изворотливее. Теперь его способности массовика-затейника пригодились для того, чтобы возглавить пиар-отдел Толераниума. Еремей мог в кратчайшие сроки нагнать толпу куда угодно. Агитацией Васильков не занимался, он пробуждал коммерческий интерес и изобретательно вылавливал народ с вокзала, из закусочных, подбирал возле винно-водочных отделов, дешевых гостиниц, дискотек и других одному ему знакомых мест. Еремей слыл невероятно успешным агентом по сбору народных масс и работал со всеми подразделениями по любым протестным направлениям. Васильков дорого стоил и нежно любил деньги.

Третий этаж Толераниума был засекреченным, таинственным и вообще закрытым для входа. По собственному желанию туда никто не ходил. Некоторых вызывали персонально, причем вызванные не всегда возвращались, а куда они девались после, никого не интересовало. Дальняя половина этажа и вовсе была перекрыта бронированными раздвижными дверями. Никто и никогда не видел, чтобы двери открывались или закрывались, и не слышал ни единого звука. Ночью сквозь плотно зашторенные окна третьего этажа пробивался мутный голубоватый свет.

Толераны не смели даже вполшепота строить догадки о назначении третьего этажа, тем более – забронированной части коридора. Большинство притворялись, что третьего этажа просто не существует, и при необходимости его называли неопределенно: «там», «оттуда», «туда».

28

Жители Венецка посмеивались, принимая за городских сумасшедших странно разодетых людей, бродивших по городу в обеденное время. К вечеру количество ряженых сильно возросло. Все подразделения Толераниума и особенно Еремей Васильков расстарались, чтобы Хеллоуин получился веселым и стал традиционным всенародным праздником.

Наташе было не до праздников. Она совсем потеряла голову от необъяснимой холодности Масика. Посоветоваться было не с кем, обращаться к доктору она не стала бы ни за что на свете. Наташа часто видела по телевизору одного беззубого лысеющего профессионала, который, брызгая слюной сквозь гнилые зубы, рассказывал, как решать семейные проблемы. Для начала он советовал купить гадкие игрушки в секс-шопе и пригласить в семейную постель третьего участника. А уж если это не помогло, следовало записаться к беззубому на прием. От всех трех предложений у Наташи выворачивало нутро. Она надеялась, что Масик и сам понимает, что между ними что-то сломалось, и молча, по-мужски, пытается решить проблему. Домашние хлопоты ее больше не радовали, но хотя бы отвлекали от навязчивых мыслей. Наташа решительно открыла шкаф, чтобы привести в порядок верхнюю одежду.

Да, она не сдержалась и обшарила карманы пальто Масика. Попавшаяся под руку бумажка оказалась не рецептом на медикаменты. Наташа достала из кармана билет в филармонию на сегодняшний вечерний фортепианный концерт.

Землякову на минуту парализовало, она не могла собрать в кучу ни мозги, ни мускулатуру. Мысли как шальные стреляли в голове. Наташа трясущейся рукой набрала номер брата.

– Вась, что это?

Рассказ про филармонию вызвал вполне закономерную реакцию Художника.

– Какая еще филармония, Наташ? У тебя крыша поехала? Твой мужик – единственный нормальный пацан из всех моих знакомых. Ему в филармонию ходить – все равно что мне вместо татуировок платья для новорожденных вышивать. Успокойся!

Наташа не могла успокоиться. Она должна знать, кого Масик пригласил на концерт в этот проклятый вечер.

В «Детском мире» костюмов для Хеллоуина не оказалось, ей посоветовали поискать в секс-шопе. Сгорая от стыда, натянув капюшон на голову, Землякова отправилась в секс-шоп.

Скучающий продавец радостно завалил прилавок новинками индустрии и не переставая твердил, что все эти штуки очень повышают качество семейных отношений. «Ему-то откуда знать, что у нас с Масиком проблемы…» Нет, сор из избы она выносить не станет.

– У меня отличное качество отношений, – строго сообщила Наташа. – Дайте вон тот костюм.

– Круэлла! Отличный выбор! – одобрил продавец.

У входа в филармонию народу было немного. Одинокая ведьма спряталась за колонной и пристально наблюдала за входом. Круэлла проводила тревожным взглядом огромного одинокого мужика, который, не глядя по сторонам и никого не дожидаясь, протянул контролерше билет на фортепианный концерт.

После концерта насквозь промокшая и замерзшая ведьма удивленно смотрела вслед тому же мужчине. Масик вышел один.

От назойливых мыслей о «втором фронте» Мишу не спасала даже работа. Еженедельный информационный журнал с собственным портретом на обложке Мише постоянно приходилось доставать из стопки периодической прессы и класть на видное место. Софья Леонидовна ворчала: что за дурацкая контора с недоучкой-начальником, что за бред работать и учиться одновременно, что за ценность – появиться на обложке журнала, издаваемого для единственного заведения… Новаторские идеи о свободе личности сталкивались с непримиримым мнением Софочки:

– Свобода – у сироты, а у тебя – семья!

С Лаурой дела обстояли еще хуже. Хотя она появлялась реже, все равно доводила Мишу до бешенства. Иногда ему казалось, что Лаура изучает племянника, как музейный экспонат, а пару раз – что по лицу тетушки пробежала тень сочувствия или жалости. Только этого еще не хватало! Нашла кого жалеть. А может, она специально таким способом демонстрировала свое превосходство…

Ноябрь

29

Толеранин Первый, в быту Миша Асин, отдыхал только в кабинете, на стенах которого Полковник разместил благодарности, дипломы и фото Миши на трибунах. Сегодня он обнаружил на столе довольно длинную телеграмму от главы международного толерантного союза с положительным акцентом на успешное проведение международного дня Хеллоуина. Отдельное поощрение предназначалось Толеранину Первому за флешмоб с участием плачущей ведьмы на ступенях городской филармонии. «Так держать» – и три восклицательных знака.

Миша еле успел дочитать благодарность. В кабинет вошел Ковригин, держа в руках Мишино пальто.

– У вас митинг экологов. Машина у подъезда.

До появления Толераниума у местных экологов хватало ума только на борьбу с мусорными свалками, пластиковыми бутылками и полиэтиленовыми пакетами. С приходом прогрессивной мысли и ее представителя Еремея Василькова сформировалось общественное движение под названием «Светлый ручей». Собираясь немногочисленными толпами, состоящими в основном из агрессивных сухоньких старушек, светлоручейцы выкрикивали лозунги: «Дайте народу чистую воду!», «К родникам пробиться – жизни напиться!», «Мусор, пластик и пакеты приближают конец света!»… Одна из бабушек была назначена Васильковым лидером тусовки экологов и всякий раз задавала звонким голосом смену речевки. Когда после «конец света» бабуля трижды перекрестилась, ритуальный демарш поставил точку на ее карьере. Васильков отыскал в парикмахерской нового лидера народных протестов. Капризный и ленивый, заросший как леший, старикан зашел в салон привести себя в порядок. Волосатое чудовище согласилось отменить стрижку и возглавить прогрессивное движение при одном условии: старик потребовал возить его на коляске. Васильков оценил предприимчивость афериста: действительно, протестант в инвалидном кресле соберет больше внимания.

Кроме центральной площади Венецка, где теперь расположился Толераниум, самым посещаемым местом была аллея Славы в городском парке. Возле мемориала Защитникам Отечества приносили клятвы порядочности, верности и честности мэры, молодожены и прочие граждане, вступающие в новые жизненные обстоятельства. По аллее Славы прогуливались пенсионеры, возили коляски молодые мамаши, катались скейтбордисты и маршировали солдаты в День Победы.

Проект Василькова по привлечению «ветерана» к акции протеста с лихвой оправдал себя после того, как престарелый аферист по кличке Леший на голубом глазу заявил журналистам, что ему на самом деле двадцать пять лет.

– А выгляжу я так так из-за отвратительной экологической ситуации в мире. И особенно – в Венецке!

Секрет преждевременного старения Лешего вызвал шквал положительных эмоций среди журналистов, но жертва экологии продолжила раскачивать публику:

– Зарубежные ученые с мировыми именами точно знают, что целебный источник, из которого берет начало полноводная река, находится именно здесь, под этим памятником! Задумайтесь, что важнее? Память о тех, кого больше нет, или тысячи жизней наших современников и будущих поколений? – Леший вошел в раж.

Люди забыли, что жиденькая речушка Вена, протекающая по городу, никогда не была полноводной и быстрой. Но после речи главного эколога многие вспомнили ее именно такой.

Ковригин поставил галочку в списке мероприятий и помог Мише спуститься с трибуны. Миша был удовлетворен. Как обычно, своим присутствием и заключительным словом он сделал мероприятие. «Свобода, либерализм, толерантность – вот то, что нам нужно для полного счастья!»

30

Масик тосковал, нервничал и худел. Он никак не мог собрать в памяти ускользающий образ пианистки Нины. Тонкие руки с длинными пальцами, точеный профиль и подрагивающие ресницы, изящная нога на педали инструмента – все возникало по отдельности. Масик часами собирал картинку из отдельных фрагментов, но увы… Музыку вспомнить он тоже не мог: с детства у него не было ни слуха, ни голоса. Если бы еще хоть один раз он увидел Нину, запомнил бы ее навсегда и уже никогда не отвлекался на посторонние мысли. Раньше с ним не случалось, чтобы худая баба маячила перед глазами днем и ночью, а сейчас Масик знал, что жизнь за нее отдаст без сомнения… Все, что его окружало, теперь только отвлекало и мешало.

Больше всего мешала жена. Она топала по квартире тяжелой походкой, некстати подметала и мыла пол, что-то чистила, с грохотом мыла посуду, очень громко гладила. Утюг с отпаривателем издавал раздражающее мозг шипение и превратился в объект лютой, непреодолимой ненависти Масика. При взгляде на жену Масик не понимал, как ему могла понравиться Наташина коренастая фигура, ее толстые румяные щеки и мускулистые руки и ноги. Деревенская приземленная простушка. Она будто специально разрушала своим шумным домоводством картину его призрачного счастья. Как только Масику удавалось нащупать образ пианистки, Наташка влезала со своим утюгом или шваброй – и все снова рассыпалось. Зачем он вообще обременил себя семейной жизнью? И как некстати эти свечи, которые она зажигала каждый вечер, заглядывая ему в глаза…

Наташа прекрасно осознавала, что посещение секс-шопа и дежурство у филармонии в наряде Круэллы равноценно сжиганию мостов благочестия. После такой серьезной заявки было бы нелогично остановиться просто из чувства сохранения собственного достоинства. Какое там достоинство! Земля уходила у нее из-под ног. Подло воспользовавшись абсолютным доверием Масика, Землякова вероломно залезла в его компьютер.

«Я за тебя, родная, пойду хоть на третью ходку! Тебя я не променяю НИНА вино, НИНА водку!» Так и написано: НИНА – заглавными и слитно.

Наташа почувствовала себя раздавленным дождевым червем, ничтожным и не нужным никому на свете. Убийственные откровения любимого мужа, посвященные какой-то бабе, скрутили нутро Наташи в морской узел. «Хочу тебя увидеть снова! Поверь, мне без тебя – хреново!»

Да уж, хреновей не бывает! Тяжко вздохнув, Наташа сделала большой глоток прямо из горлышка бутылки, припасенной для романтического вечера с выздоравливающим мужем.

«Я сама виновата, – рассуждала Наташа. – Упустила. Недооценила. Не смогла. А кто-то смог! У Масика есть баба. Интересно, какая она… А мне что делать… Как же я… Семья… Дети…»

Под воздействием алкоголя мозг выдал беспощадный вердикт: Масик влюбился. И если еще не изменил, то вот-вот изменит собственной жене с неизвестной творческой личностью. Ясное дело, от Масика просто так никто не откажется. Но и она, законная супруга, будет бороться за свою любовь! К глазам подступили слезы.

Телевизор в Мишином кабинете работал непрерывно, круглосуточно. У толеранов появился свой либеральный канал, который круглосуточно транслировал собрания, выступления и ток-шоу Толеранина Первого. Поначалу Мише было просто приятно видеть себя в телике, а потом стало необходимо. Он отмечал, как уверены и точны стали его жесты и взгляды.

Ковригин постучался в кабинет Толеранина Первого и уважительно проструился внутрь.

– Ты чего, Ковригин? Что принес?

Ковригин опустил глаза и едва слышно прошептал:

– Сообщение. Оно устное. Просветительская работа, говорят, хромает.

Ковригин протянул Мише:

– Так выберите идеолога на тендерной основе! – возмутился Миша. – Зачем я такую ораву кормлю?!

Инертные горожане жили и мыслили по старинке, большинство не отличали справедливый мордобой от шокирующей мир агрессии. Но менять мировоззрение были готовы далеко не все.

В Толераниуме был объявлен секретный конкурс на должность главного просветителя. Основное качество, которое требовалось от претендента, – смелость и одновременно готовность к побоям. Редким сочетанием противоположных наклонностей мог обладать только революционер, одержимый устройством нового порядка, к тому же блестящий оратор, хороший спринтер, желательно – с высоким болевым порогом. Ювеналы, геронтологи и демографы считали, что только их представитель может занять ответственный пост. К тому же вопрос попахивал серьезными денежными вливаниями, которые можно было освоить под покровом идеологической работы.

Ювеналы переодели и загримировали своих лекторов, чтобы те походили на популярных в подростковой среде киногероев. Самым красноречивым среди выдвиженцев был аниматор в костюме человека-мочалки, известного детям как Спанч Боб.

– Родители не могут принуждать вас что-то делать, повышать голос и уж тем более – применять насилие, – заботился о слушателях лектор.

Насилие, как оказалось, начинается с поднятого вверх указательного пальца, не говоря уже о постановке в угол или шлепке по попе. Подзатыльник родителя Мочалка приравнял к преступлению. Но сейчас дети самостоятельно могут защитить себя. Стоит только пожаловаться по телефону или оставить заявление на сайте «Япротивточкаком», родители больше не посмеют нарушить права и свободу ребенка. Ребятам предоставят возможность проживания в уютном интернате с полным обеспечением, и они сами будут решать, хотят они видеться с такими родителями или нет. Подобные меры давно применяются во всех цивилизованных странах.

Эта фраза по протоколу должна была завершать лекцию, но продвинутая детвора желала задавать вопросы. Свободная часть общения со слушателями была самой неприятной. Многие путали интернат с интернетом, но это полбеды. В глухой тупик лектора загоняли вопросы, которые даже в инструктаже рекомендовали «обходить стороной». Кто платит за интернат, какая субординация в этой общаге, можно ли вернуться домой, если не понравится…

Дети сейчас слишком умные, им мозг не запудришь. Как бы деликатно объяснить, что оплата за ювенальное заключение будет удерживаться со счета родителей? Что проживание в интернате предполагает многочасовую работу вместо учебы? Что решение о возвращении домой остается на усмотрение опекунского совета при интернате? Как объяснить этим дуракам, что право голоса ребенка переходит от злых родителей к добрым опекунам?.. К тому же интернатов пока в городе нет, приходится опираться только на позитивную статистику от зарубежных попечителей. Знали бы эти попечители, с кем приходится иметь дело! Случалось, после лекции слушатели суетливо вскакивали и, на ходу бросив «Мне домой пора, а то бабуля по шее надает», радостно выбегали из аудитории на встречу с классическим домостроем.

Геронтологам тоже было нелегко. Они тщательно придерживались инструкций, терпеливо беседовали, выслушивали, сочувствовали. После лекции пожелания и жалобы пенсионеров фиксировали в отдельной книге и угощали старичков и старушек чаем с импортными конфетами.

Угощение слушатели принимали, но, поедая заморские сладости, с мечтательной улыбкой нахваливали отечественные конфеты фабрики «Красный Октябрь» и с тоской вспоминали «былые времена», когда были работа, почет, уважение и даже похвальные грамоты. Пенсионеры дружно приходили к выводу, что любое социальное изменение – это негативный стресс. А стрессов надо избегать, потому как это – проверенная дорога к плохим болезням. Неблагодарная аудитория…

Самым перспективным, с точки зрения просветителей, был демографический отдел. Задача на первый взгляд была несложной: дискредитация института семьи как устаревшего и вредного в современных условиях элемента.

В Толераниуме сваяли доклад и вручили его опытному лектору Виталику Петухову, который отправился устаканивать семейные отношения в различные организации Венецка. Лекцию на тему «Семья и государство» в Центральном доме работников искусств труженики культурной нивы приняли на ура.

– Почему Спарта была сильна? – глаголил Виталик со сцены. – Потому что там не было семейственности. В процветающей Римской империи семью тоже не очень-то чтили. А почему они утратили былое величие? Потому что там не было толерантности.

Виталик объяснил, что толерантность – важная составляющая современного общества, без которой мир погрязнет в патриархальной пучине. Семья не укрепляет дух, она рождает страх и зависимость. Общество не может состоять из ячеек, каждая из которых живет по своим правилам. Такого рода ячейка – это мини-государство в государстве, что является фактом, скорее, раздробленности, нежели солидарности. Каждая ячейка со своими неконтролируемыми, извращенными представлениями о добре и зле несет обществу неизбежную конфликтность. Отсюда вывод: крепкая, так называемая дружная семья – угроза государству и гарантия материального неблагополучия для отдельно взятого гражданина. Взять, к примеру, страны, которые исторически гордятся большими крепкими семьями. С удивлением обнаружим, что это – самые бедные страны. Греция, Индия, Монголия. А Северная Европа, где семейственность не культивируется, богата, благополучна и процветает финансово, потому что вовремя осознала, что семья наносит государству экономический вред.

Лекция пришлась как нельзя кстати. Только что закончилось биеннале современного искусства, и художники слонялись по павильонам в творческом поиске. Прибивать мошонку к брусчатке или наваливать кучу фекалий будет плагиатом. Традиционная тема высокой любви требовала небывалой гениальности и поэтому себя исчерпала. Передовой взгляд лектора Петухова на семейные ценности открыл новые горизонты для творческого развития каждого художника. Свежее дыхание Толераниума принесло надежду, что количество гениев сильно возрастет.

В Академии наук к докладу Петухова отнеслись вдумчиво и серьезно. Ученые умы от экономики, политологии и социологии получили богатую пищу для научных трудов, монографий и многолетних исследований. Деятели, которым не удалось получить гранты на собственные великие научные разработки, проголосовали за евроинтеграцию и против плесени патриархального строя.

Большой актовый зал горно-обогатительного комбината был забит до отказа. С удобной трибуны опытный лектор Петухов вещал с повышенным энтузиазмом и даже допускал лихие экспромты.

– Китай вырвался в лидеры экономического роста. Почему – спросите вы? – Виталик сделал эффектную паузу и сам себе ответил. – Да потому, что руководство страны запретило иметь в семье больше одного ребенка. Как только сократилось поголовье детей, в стране началось процветание!..

На одиннадцатой минуте после начала лекции рабочие комбината выбросили оратора из окна.

– Третьего этажа!!!! – утверждал лектор Виталик, обращаясь к врачам «Скорой помощи» и прибывшим на место происшествия полицейским.

– Это со стороны оврага третий, а вы упали с фасада. Это цоколь, – констатировал полицейский.

– Я не упал! Меня выкинули! Это уголовный беспредел! Я их посажу! – верещал опытный лектор.

– Высота падения – ноль целых три десятых метра. Уголовного состава не имеется, – бубнил страж порядка.

– Они меня раскачивали, держа за руки и за ноги! – голосил Петухов.

– Может, вы их попросили… К тому же это не является отягчающим обстоятельством.

С доводами полицейских лектор Виталик был категорически не согласен, с заключением медиков – тоже. Эти утверждали, что пострадавший вполне здоров и на нем нет даже царапин. Лектор решительно отказывался встать с земли и требовал доставить его в реанимацию городской больницы прямо на носилках. Он поставленным голосом настаивал, чтобы у него обнаружили как минимум инфаркт миокарда.

Администрация Толераниума постановила, что пострадавший не пострадал, и компенсацию за увечья выплачивать отказалась. Такого свинства Виталик не ожидал.

31

Лаура наблюдала, как Софочка с Бергаузом спокойно разговаривают, смеются, ходят на спектакли, и каждый раз откладывала разговор с сестрой. Как она со своим слабым сердцем и астмой воспримет новость о том, что у Миши никакой не кризис, что по неизвестной причине нормальный парень просто превращается в чудовище. Лаура испытывала жуткий, непреодолимый, особый страх. До встречи с Виктором она никогда ничего подобного не чувствовала. Она даже боялась подумать, кто он такой и откуда взялся. Предположения пугали еще больше. Перед глазами возникал равнодушный прозрачный взгляд, от которого тело цепенело и пропадал голос. Иногда ей казалось, что у Миши такой же бесчеловечный пустой взгляд, и вообще, и от этого Миша с Виктором казались похожими. Лаура призывала все известные ей силы помочь ей сделать, чтобы все было как раньше. Когда ей показалось, что решение найдено, она выбрала подходящий момент и отправилась к сестре. Софья Леонидовна и Аркадий Моисеевич собирались на очередную премьеру.

Лаура расположилась в Мишиной комнате. В коробке, которую она протащила в комнату, кто-то возился и попискивал. В детстве Мишка мечтал о собаке, он был готов расстаться с чем угодно, только бы ему купили маленького щеночка. Может, не все потеряно и сейчас забота о собственном питомце выдернет его из зловещего болота, в котором он увяз. Беззащитный, милый, дружелюбный песик не мог не вызвать умиления.

Миша вернулся домой с единственным желанием: закрыться в комнате и лечь в постель. Желательно – ни с кем не разговаривая. Как назло, в его комнате, несмотря на все запреты, расселась Лаура. Какого черта ее принесло именно сегодня! Конкретно Лауру Миша хотел видеть меньше всего. Он хотел было съязвить, но его язык споткнулся о пристальный взгляд тетушки. Она что, решила поиграть с ним в гляделки? Миша буркнул дежурное приветствие и начал демонстративно готовиться ко сну. Ему было любопытно – уйдет Лаура сама или придется ее выгнать.

Похоже, она не собиралась отчаливать – уставилась на него, как одурманенная. И пищит, или что-то вокруг нее пищит… Странно все это. Миша приблизился, прислушиваясь к звукам. Лаура просияла и осторожно сняла полотенце с картонной коробки. В коробке барахтался малюсенький щенок. У Миши на пару секунд сперло дыхание, он так обрадовался, что у него теперь есть собака. Ему захотелось прижать щенка к груди и прыгать с ним от радости.

– Найди ему место, – очень тихо, почти шепотом, сказала Лаура.

«Они придумают, как вернуть тебя на место», – тут же вспомнил Миша слова Виктора. Как она мастерски чуть не опустила его!!! Вот это Лаура!!! Умиляется, тварь! В сопли окунуть его решила!

Им овладела не просто злость и даже не ненависть. У Миши возникла непреодолимая потребность уничтожить Лауру прямо сейчас. Он ощутил такую мощь, что мог бы перевернуть мир. Он развернул тетушку в нужную позицию без малейших усилий. Пускай знает свое место, пускай знает свое место, пускай знает…

Миша пошел в душ, оставив Лауру лежащей на столе лицом вниз. Собака мерзко скулила в коробке.

Бывший прапорщик по кличке Полковник понимал, что занимаемая должность доверенного лица гораздо круче, чем вахтер или швейцар. К тому же работа в Толераниуме открыла ему глаза на новые тенденции. Стоило присоединиться к зарубежному прогрессу, как ситуация в семье наладилась, теща стала покладистой, и собственные принципы, в общем, не поменялись и даже стали более гибкими. Теперь он – уважаемый и обеспеченный человек с полномочиями, от него многое зависит на работе и дома. Словом, живи да радуйся!

Но изредка Полковник страдал муками совести. Мешали пережитки прошлого. Простые жизненные ценности серьезно буксовали, когда Полковник находился на рабочем месте. Например, никто не дал Полковнику инструкций, как вести себя с пожилыми людьми, которые приходят в Толераниум отстаивать свои права.

Седовласый благообразный старичок с палочкой тревожно околачивался возле окошка бухгалтерии. Периодически он робко постукивал в закрытую створку и, нетерпеливо притаптывая, ждал реакции. Наконец окошко отворилось, и в него высунулась крысиная мордочка паренька-кассира.

– Дедуль, чего хотел? – пропищал кассир, сохраняя высокомерное выражение лица.

– Дык деньги за камингаут.

Крысеныш повертел головой.

– За что?

– За камингаут, – настойчиво повторил дед. – Ты не думай, я по иностранным языкам отлично говорю. Учил ваш английский в школе. А немецкий мне папаша объяснил. В газете вашей обещали, что если признаешься публично, что ты гей, то дадут выплату. Вот! – Дед протянул смятый листок бумаги. – Добровольное признание.

Крысеныш захохотал. Сквозь его смех до обескураженного старичка донеслись обидные фразы о том, что камингаут в таком возрасте может быть оплачен, только если дед уже подобрал себе молодого медийного мужа, которому оставит выплату в наследство. Или если дед известный на весь мир актер, режиссер, на худой конец – футболист.

– А так, на общих основаниях могу предложить только скидку на похороны в размере пяти процентов. Выписывать? – Крысеныш, высунув голову из окна, глумливо смотрел на деда.

Старик не на шутку расстроился, скорее, по причине обмана, чем по причине своей медийной безвестности. У него покраснели глаза и раздулись ноздри. Потоптавшись еще немного возле ржущего кассира, он вдруг ловко схватил того за вихрастый чуб, не давая залезть назад в окно, и, придерживая голову одной рукой, другой поудобней пристроил посох, резиновым набалдашником которого и стал колошматить по башке крысеныша. Каждый удар сопровождался мстительным причитанием обиженного пенсионера. Кассир получил за камингаут, за молодого мужа, за всех пи…расов и даже за то, что под дедом уже тридцать лет ни одна баба не валялась.

– Тем более – мужик! Понял? – Старик отпустил голову воющего кассира и легкой походкой, почти не опираясь на посох, отправился вон. По пути он обозвал непристойными словами Волю Нетребо, Еремея Василькова, а Полковнику, кроме того, еще и угрожал своим боевым посохом.

В этот момент Полковник серьезно задумался о расширении своих полномочий: за дисциплиной в учреждении никто не следил. Коллектив подобрался разношерстный. На втором этаже соблюдался хоть какой-то порядок, на первом – полный бардак. Сам Полковник разместился на первом, чтобы не привлекать лишнего внимания и владеть информацией. Он прекрасно видел, что далеко не все работники, особенно внештатные, испытывают удовольствие от работы. Но денег хотят все. И это объединяет. Работу любить не обязательно. Любить можно только зарплату. Разве сантехник, даже хороший, любит унитаз? На взгляд Полковника, в мощной, но молодой организации не хватало твердой руки. Бардак и крики постоянно сопровождали повседневную жизнь толеранов. Субординацию никто не соблюдал, каждый боролся только за свои интересы, и даже его, приближенного к Толеранину Первому, старожила, подвергали насмешкам и критике.

– А чем это занимается наш Полковник? – медоточивым голосом начинал Растаман, обращаясь к Воле Нетребо.

– Аналитикой, – не отрываясь от монитора, бурчал Полковник.

– И чьи же там анализы?

– Знамо дело, писунчиков. Пишут черт-те что про нас. Ну, ничего, они ко мне еще за аккредитацией придут.

Георгий с Волей обменялись многозначительным глумливым взглядом.

– Видать, туда метит наш аналитик, – тыкая пальцем вверх, заявил Воля. – Говорят, из Толераниума непрофильных выгонять будут. Как устаревший элемент.

– Выгонять и еще – бить, – поддакнул Георгий.

– Полковник, а ты ведь у нас и есть устаревший?

– Никак нет, – равнодушно отозвался полковник. – Ориентация моя устаревшая, без всяких цветов. Но тогда это нормальным было.

– И что ж ты до сих пор не перекрасился?

– По причине полной невозможности. Потому как половой пенсионер.

– И кто ж тебе такой диагноз поставил?

– Жена. А я с радостью согласился.

– Ладно, не расстраивайся, я тебя утешу, – закатив глаза, паясничал Нетребо.

– Я и не расстраиваюсь, просто умеренно вам сочувствую.

– Это как? За что?

– Тяжело вам, голубым и наркоманам. А скоро и того хуже будет.

– Ты что это, старик, нас пугать вздумал?

– Может, я и старик, но пока что всех здесь пересидел. – Полковник чуть подумал. – И вас пересижу.

– «Пересижу», – передразнил Нетребо. – Куда мы денемся-то? Ты к чему клонишь, Полковник?

– Вы, товарищи, в группе риска. Естественная убыль. И это помимо войны, вирусов, алкоголя и интернет-зависимости.

– Уж в современной войне наше поколение точно победит! – взвился Воля.

– Война ваша никогда не закончится. Сейчас демобилизация – это смерть. От компьютера отошел – почти умер. Виртуально выражаясь… – не отрываясь от монитора, спокойно произнес полковник. – Вам на пятки наступают педофилы, зоофилы и прочие некрофилы с вегетарианцами. И каждый на первое место метит. На всех первых мест не хватит. Вы еще к натуралам за защитой придете.

– Слушай, не такой ты простой, каким кажешься. Ты не засланный казачок, часом? – Воля с недоверием оглядел Полковника.

– Да какой же я засланный? – искренне пожал плечами бывший вахтер. – Это уж, скорее, вы ко мне пожаловали без спроса… Мой опыт показал, что медленная осада с хорошим питанием и покоем работает куда лучше, чем молниеносный штурм.

32

Лаура не могла понять, сколько времени провела не выходя из дома. Она все время лежала на диване, уставившись в одну точку, поднимаясь лишь затем, чтобы сварить крепкий кофе. Голова казалась огромной и пустой, сердце выросло до такого размера, будто собиралось вырваться из грудной клетки, информация извне не воспринималась. Что будет дальше и как ей жить, она даже представить себе не могла. Ей хотелось надолго зажмуриться, впасть в кому, отключить мозг, чтобы все это оказалось далеко позади. Миша пропал без вести, а то животное, которое пришло ему на смену, – это зверь из преисподней. Софочке она никогда не расскажет о том, что произошло, это убьет ее на месте. Вообще никто и никогда не должен узнать о случившемся. А сейчас ей надо любой ценой пытаться сохранить рассудок, терпеть и ждать.

Лаура открыла глаза. Над ней с сосредоточенным видом стоял Баринов и щупал ее лоб. Встретившись с ней глазами, осклабился.

– Температуры нет. Давай поднимайся, – требовательно произнес Баринов.

– Отстань, – отмахнулась Лаура и, накрывшись пледом с головой, повернулась к стенке. Меньше всего она хотела видеть кого-либо, тем более – Баринова. Ухватив ее за плечи, он встряхнул ее и усадил на диван.

– Как ты сюда попал? – испугалась Лаура.

– Легко.

– Я забыла закрыть дверь? – Лаура даже не удивилась своей беспамятности.

– Нет, это я не забыл, как открывать двери подручными средствами. Опыт девяностых. – Он бесцеремонно открыл шкаф и, порывшись, извлек оттуда старую теплую куртку, брюки и свитер с высоким воротом. – Вот. Не замерзнешь. Погода хорошая. Дождя сегодня нет. Вылезай из берлоги, пойдем с тобой прогуляемся.

– Я не хочу.

– Я лучше знаю, что ты хочешь, – грозно произнес он. – Одевайся. Я бы тебе помог, но ты же откажешься.

Он прошел на кухню, бесцеремонно влез в холодильник и начал там шарить. Лаура слышала, как то и дело щелкала дверца холодильника. Зачем он туда полез? Что ему там надо? Что он вообще делает в ее доме? Они не друзья и не любовники, никогда ими не были и не будут. Вдобавок он прекрасно знает, что она его едва переносит.

Не понимая почему, но она подчинилась ему и начала одеваться. У нее не было сил прикрикнуть на него или попросту выставить за дверь. Время, проведенное в полной изоляции, вытянуло из нее все силы и все соки. На смену отчаянию пришли бессилие и отупение.

Погода вовсе не была хорошей. Моросил мелкий дождь, было зябко, серо и противно.

Они прошли мимо торгового центра, свернули на аллею Славы, и только там он слегка сбавил темп. На ходу он притормаживал, поправлял ей шарф и по-хозяйски снова тащил вперед. Всю дорогу Баринов непрестанно говорил о себе. Рассказывал что-то о своем детстве, про уличные драки и какую-то собаку по кличке Гадина и еще много чего.

– Я тебя не слушаю, – призналась Лаура.

– Я знаю, – сказал он и продолжил свой рассказ. Как в середине девяностых он скупил и раскрутил химчистки, как все переоборудовал и половину помещений сдал в аренду и, наконец, что именно он придумал название сети: химчистка «Белый лебедь». Понятно и мило. Тогда он не знал, что под этим названием давно существует учреждение с другими функциями. Хотя как посмотреть…

– Я устала, – перебила Лаура занимательного рассказчика.

– Да ничего ты не устала, – небрежно отозвался Баринов. – Тебе так кажется потому, что у тебя ноги кривые.

– Что? – опешила Лаура. – У меня? – Ей захотелось съездить ему по физиономии, развернуться и уйти. Но сейчас без поддержки она не дойдет и до угла, а он этим пользуется. Ей и без того тошно, а с ним еще тошнее. Вломиться в ее дом с воровской отмычкой, вытащить в собачий холод на улицу, изложить свою биографию с самого момента зачатия, а после этого обозвать кривоногой? Это просто издевательство. Мстит за то, что она его отвергла. Наслаждается ее жалким видом. Лаура знала, что выглядит не лучшим образом. Лицо отекшее, глаза заплывшие, волосы торчком. Зачем вдруг он заявился к ней домой? Вдруг он что-то пронюхал? Нет, этого не может быть. Но с чего это вдруг он так осмелел?

– Только косоглазый злобный хам может назвать мои ноги кривыми.

Баринов стиснул ее руку еще сильнее.

– Ну, может, не кривые, но слегка кривоватые, – самодовольно ухмыльнулся Баринов. – Не злись, тебе это не идет. У тебя и без того видок еще тот. – Он искоса смерил ее взглядом и снова хмыкнул.

– И вид у меня не тот, и ноги кривые, – перечислила Лаура. – Так чего ж ты выгуливаешь меня? Что ты от меня хочешь?

– Жениться.

– Что?

– Жениться, говорю, на тебе, – произнес он буднично, без малейшего смущения. – Без меня ты пропадешь.

– Как же я до сих пор без тебя не пропала? – съехидничала Лаура.

– Вот именно, до СИХ пор! Так что соглашайся.

– Ни за что!

– Да я ничего и не требую у тебя! Наоборот – предлагаю! – Он не собирался сдаваться. – О таком, как я, только мечтать можно. Я умный, надежный, богатый и никогда не разорюсь. Разоряются дурни азартные да идиоты добренькие. Сначала шикуют, деньги прогуливают, а потом в психушке лежат или в автосервисе машины моют. И вдобавок спиваются. Я вот не сопьюсь.

– Жадность не позволит, – поддела Лаура.

– Жадность еще никого не разоряла, – заметил Баринов и продолжил: – Ты что, думаешь, невеста завидная? Не уверен. Детородный возраст от тебя ушел, с характером тебе, прямо скажем, не повезло. Если честно, дети мне и не нужны – здесь у тебя минус, переходящий в плюс. У меня уже есть парочка, больше такого пожизненного обременения мне не надо. Любить их приходится, хотя толку от этой любви никакой – сплошной убыток…

Они остановились у светофора, когда к Баринову обратился тощий, интеллигентного вида бомж:

– Брат, дай хоть немного денег, очень нужно на билет в…

Баринов не дослушал.

– Я тебе денег, а ты мне что?

Бомж явно растерялся.

– Да я бы все тебе отдал, но у меня ж ничего нет…

Игорь красиво хохотнул:

– О том и речь, брат! Если бы у меня ничего не было, я б тебе тоже все отдал… – отчеканил Баринов и, подхватив Лауру под руку, двинулся дальше по переходу, оставляя бомжа в глубоких раздумьях.

Дорога до дома показалась Лауре бесконечной, она плелась, еле передвигая ноги, и только оказавшись дома на диване, с облегчением выдохнула.

Баринов быстро сориентировался, сварил куриный бульон и умудрился соорудить какие-то бутерброды из консервов, о которых Лаура давно забыла.

– Ты зачем ко мне вломился? Только давай без дурацких шуток, – осторожно спросила Лаура.

– Соскучился.

– Без шуток! – повторила Лаура.

– Ты не оставила мне выбора, – мрачно заметил он с набитым ртом, шумно прихлебывая бульон из большой кружки. – Телефон вырубила, дверь не открываешь, а из-за зашторенных окон чахоточная лампочка еле светит и днем и ночью. Да мало ли что с тобой могло случиться. Не девочка ведь.

– Может, найдешь себе девочку? – устало произнесла Лаура. – Все лучше, чем под моими окнами без толку околачиваться.

– Нашел уже – рыжую, нахальную.

– Проехали, – устало выдохнула она, поджала ноги и прилегла на диван. – Иди домой, я спать хочу.

Дома как будто стало легче дышать, отмечал Миша, наблюдая за хлопочущей Софьей Леонидовной. «От одного токсичного фактора избавились», – удовлетворенно думал он, вспоминая вечер, когда Лаура попыталась усыпить его бдительность дешевым трюком со щенком. Теперь она сюда не скоро появится и вряд ли кому-то расскажет, особенно маме. Она же ее бережет. От него мама тоже ничего не узнает, ее визги выслушивать он не намерен. Так что отныне в доме воцарится новый порядок, его порядок. Правда, мама тоже ведет себя по-хамски. Врывается без спроса в комнату, копается в его шкафах, делает замечания… Ее фразочки, набившие оскомину, постоянные громыхания кастрюлями, громкие разговоры с Бергаузом или с приятельницами – все это делается нарочно, чтобы продемонстрировать Мише, что Софочка не верит в его новый статус. Ничего, одну поставил на место – и вторую заставит считаться с его интересами.

«Мой руки и за стол» Миша теперь рубил коротким «сыт по горло». «Маму любить – себя не уважать» уничтожал презрительным «это не доказано». «Кем ты себя возомнил» – на это Миша пока не придумал такого ответа, чтобы сразу стало понятно, что он не возомнил и не кем-то, а реально стал Верховным толераном страны. Миша умышленно ослабил контроль за посещением его комнаты и не выключал телевизор. Он рассчитывал, что Софочка рано или поздно увидит Мишино лицо на заставке либерального канала Толераниума. Но мама умудрялась ворваться именно тогда, когда Миши на экране не было. Тогда она принималась злобно острить по поводу тупости спикеров или обсуждаемых в телевизоре вопросов. Похоже, она вообще не понимает, что изменился не только Миша. Скоро изменится вся жизнь, в том числе и Софочкина.

Вот, пожалуйста. Только исчезла заставка с крупным планом Миши, Софа тут как тут. Как назло, мама появилась во время прямой трансляции важнейшего заседания Толераниума. Дебаты по легализации услуг лиц любого пола с низкой социальной ответственностью грозили перерасти в серьезный скандал. На развитие проституции после ее легализации выделяли серьезные деньги.

– Секс – это медицинский аспект, – вещал представитель контроля здравоохранения. – Чрезмерное воздержание губительно сказывается на здоровье человека, а забота о здоровье нации – задача исключительно медиков, не говоря уж о врачебном контроле тружеников и тружениц данного контингента.

Услышав слово «секс», Софья Леонидовна сосредоточилась и сообщила докладчику, глядя в глаза:

– Что за уродов по телику стали показывать. Судя по тебе, дружок, чрезмерное воздержание – это твой конек.

Отдел здравоохранения претендовал на первенство под предлогом необходимости тщательного медицинского контроля не только поголовья жриц любви, но и потребителей их услуг.

Руководители отдела культуры были категорически не согласны:

– Данный вид деятельности относится к индустрии развлечений, а стало быть, и контроль над развитием такого рода деятельности должен быть оставлен за культурным сектором!

Представитель ведомства по труду заявил:

– Любая трудовая деятельность должна находиться в нашем исключительном ведении. Кто выдаст работникам половой индустрии трудовые книжки и присвоит код профессии? Кто правильно организует рабочие места для эффективной отдачи сотрудников? Кто проследит за отсутствием переработок и повышением тарифа в праздничные и выходные дни? А техника безопасности? А пенсионные накопления? О чем тут вообще говорить?

Правоохранители не остались в стороне:

– В ваших интересах доверить контроль органам охраны порядка. Легализация проституции и открытие публичных домов помогут свести на нет такую уголовную статью, как «изнасилование», при условии проведения профилактических бесед и видеонаблюдении. Правопорядок и безопасность в стране – в нашей зоне. В смысле – в зоне ответственности!

Банкиры не соглашались ни с кем и приводили свои доводы:

– Через публичные дома пойдут финансовые потоки. Вдобавок мы организуем оформление кредитных линий и выдачу экспресс-кредитов в каждом борделе.

Молчал только отдел контроля добровольных финансовых удержаний. Кто бы ни победил в споре, вычеты с денежных поступлений будут сделаны в срок в должном объеме.

Спорили жестко и горячо, с удовольствием используя неформальную лексику и охотно переходя на личности. Софья Леонидовна шустрила с тряпкой, делая вид, что протирает пыль. Ясное дело – внимательно прислушивается к дебатам, чтобы произнести очередной желчный комментарий. Миша с вожделением ожидал появления межпрограммной заставки со своим лицом. Но Софья Леонидовна, закончив работу, смачно плюнула в телевизор и сообщила участникам дебатов:

– Идиоты! Чтоб вам этот вопрос всю жизнь на личном опыте решать! – Она вышла, хлопнув дверью.

На экране сразу же появилось Мишино лицо с задумчивой улыбкой.

Анонс следующей программы не возбудил Мишиного любопытства. Ток-шоу на остросоциальные темы называлось «Долой харрасмент!». В ролике две нарядные старушки со знанием дела материли оппонентку, которая растерянно приговаривала: «А как же без херасмента дети будут родиться…»

Наташа не узнавала мужа. Попытки поговорить с ним заканчивались, не начавшись. Масик держался отчужденно и старался не смотреть в ее сторону. Случайно встречаясь с ним взглядом, Наташа всякий раз холодела от ужаса. Он не смотрел, он натыкался на ее глаза, и лицо его приобретало выражение сострадательной брезгливости, как смотрят на калек-побирушек. Понять, что происходит с Масиком, было невозможно, и тем более не ясно, как на это реагировать.

С ним всегда было надежно, просто и понятно. Да, Максим Земляков отсидел два срока, но получил их за честный уличный мордобой и простодушно не скрывал своих «грехов». Его честность и простоту случайные знакомые принимали за вызов и агрессию, а те, кто знал Масика ближе, доверяли ему безоговорочно. Пока Масик томился в застенках, пивная, куда он захаживал раньше, превратилась в ночной клуб. В первый же вечер после выхода из тюрьмы Масик получил работу. «Какая фактура!» – отметил владелец заведения и сразу же назначил Масика начальником ЧОПа. По факту Масик работал вышибалой, но выгонять разбушевавшихся посетителей ему особо не приходилось. Стоило приблизиться – хулиганы сами утихали, благодушно улыбались и быстро трезвели.

Любящий муж, ответственный человек, верный товарищ, Масик теперь редко бывал дома. Друзья звонили с претензией:

– Наташка, че за дела? Раньше менты закрывали, а теперь ты его к нам не пускаешь!..

Призрачная надежда Наташи вернуть прежнего Масика стала еще более прозрачной, когда он притащил домой внушительных размеров картину, на которой была намазюкана женская фигура рахитичного вида в клубах багряного тумана. Непонятный, размытый, изогнутый силуэт без лица с обезьяньими руками и длиннющими пальцами, похожими на щупальца.

– Что это? – осторожно спросила Землякова, увидев, с каким трепетом он пристраивает над телевизором странный шедевр.

– Картина, – ответил он, и в голосе прозвучали презрительные нотки.

– Где ты ее взял?

– Купил.

– Зачем?

Он не удостоил ее ответом.

– Масик, – взмолилась Наташа. – Откуда ты ее притащил?

– Купил в галерее современного искусства, – ответил он, всем своим видом показывая, что разговор на этом исчерпан.

Представить Масика в галерее, тем более – современного искусства, было невозможно. Он сам рассказывал, как в детстве во время школьных экскурсий в музеи смотрители не спускали с него глаз.

Но факт посещения культурного пространства разбивал гипотезу невозможности посещения.

Масик водрузил живописное полотно на почетное место в доме и стал часами просиживать перед включенным телевизором, вперившись взглядом в картину. Он не обращал ни малейшего внимания даже на прямые трансляции чемпионатов России, Европы и мира по боксу, борьбе или хоккею. Масик витал в пурпурной дымке аморфного существа с невозможно тонкими пальцами. Наташа чувствовала себя так, будто в их доме появился третий член семьи, причем – инопланетянин.

Филармония, стихи, картина… Ничего подобного Наташа и представить себе не могла. Что все это значит и почему ей так плохо?

33

Лаура проспала двенадцать часов без сновидений. Открыв глаза, она увидела Баринова, дремавшего в кресле.

– Ну что, позавтракаем? – потирая руки, предложил Баринов.

– Завтрак отменяется, тебе домой пора. Причем со вчерашнего дня.

– На работу, – уточнил Баринов.

– Тем более, – добавила Лаура и помахала ручкой.

– Ну, хоть чашку чаю дашь?

Лаура отрицательно покачала головой.

Он накинул куртку и направился к выходу, в дверях задержался.

– Ну теперь-то ты поняла, что такое без меня жить? Вот смотри: что бы ни случилось до текущего момента, уже все равно прошло. Нечего страдать! За страдания не платят.

Он перешагнул порог и, обернувшись, с каверзной улыбочкой воскликнул: – Надо же, даже чаю не дали! И кто же здесь жадный?

После того как дверь за Бариновым закрылась, Лаура быстро переоделась и приступила к выполнению привычного комплекса упражнений. Каждое следующее движение давалось чуть легче, но все равно казалось, что тренировка не закончится никогда. После душа ощутила приятную усталость в мышцах и более-менее ясную голову. Софочке она позвонила с городского телефона, чтобы не светиться в сети.

– У меня срочный заказ на выезде! – кричала она, прикрывая трубку рукой, чтоб было плохо слышно. – Здесь сотовая связь практически не работает, сигнала нет.

Софочка обрадовалась, что Лаура нашлась, но отругала ее.

– Какой заказ в ноябре? – вопрошала Софочка. – Почему не предупредила? Как ты могла?

– Так получилось, – оправдывалась Лаура. – Срочно… большой заказ, планировка парка…

– Больше так никогда не делай, – попросила Софочка. – Мы очень переживали. Когда ты вернешься?

– Пока не знаю, недели через три, не раньше. Позвоню, как приеду.

Лаура облегченно выдохнула. Проблему с Софочкой она уладила, во всяком случае, получила отсрочку. Надо было позвонить раньше, но все эти дни она была невменяемой. Лаура вдруг осознала, что именно Баринов вольно или невольно вернул ее на землю. Своим навязчивым присутствием, колкостями и предложением руки и сердца, высказанным самым оригинальным из всех известных ей способов. Всю ночь он провалялся на креслах, и вряд ли это было продиктовано одной только наглостью. Ей стало не по себе, ведь она его, по сути, выставила за дверь. И это вместо простого «спасибо». Надо бы ему хотя бы позвонить, просто обменяться парой ничего не значащих фраз из вежливости. На сайте сети химчисток «Белый лебедь» она нашла городской телефон генерального директора Баринова Игоря Ивановича.

Так даже лучше. Она набрала указанный на сайте номер и напоролась на автоответчик.

«Денег мы вам не дадим, – голосом Баринова вместо “здравствуйте” поприветствовал ее автоответчик. – Ни на лечение, ни на похороны, ни на выгодный проект с невиданной прибылью. Если вы звоните по другим вопросам, оставьте голосовое сообщение, мы вам перезвоним в случае нашей заинтересованности». Лаура повесила трубку. Заинтересовывать Баринова она не имела намерений. Но трюк в духе Баринова ее позабавил. Впервые за эти дни она улыбнулась.

Звук маминого голоса вызвал у Миши желание накрыться с головой одеялом и снова провалиться в спокойный сон, но услышав, что мама с Бергаузом говорят о Лауре, Миша прислушался. Но речь шла не о нем. Стало неинтересно.

– Аркадий, ну ты же понимаешь, что она лукавит? – допытывалась Софочка, пока Бергауз терпеливо и благосклонно внимал, поедая воздушную запеканку. Дипломатическое нутро не позволяло ему комментировать внутрисемейные отношения, тем более – отношения двух родных сестер.

– Возможно, обстоятельства, – вставлял Бергауз, будучи уверенным, что к столь многозначительной фразе придраться невозможно.

– Ну да, знаю я эти «обстоятельства»! – передразнила Софочка. – Она мне звонила перед тем, как провалиться в небытие. Я ее даже не узнала сначала, какой-то голос был странный. Она предупредила, что в ближайшее время не появится, так как у нее возник срочный и очень большой заказ на озеленение целого поселка. Понятное дело – промозглый серый ноябрь – лучшее время для ландшафтных работ, – не удержавшись, съехидничала Софья Леонидовна.

Это еще куда ни шло. Оскорбило Софочку то, что Лауру в последнее время то и дело видят общие знакомые в сопровождении человека, похожего на Баринова, а Софочка об этом – ни сном, ни духом! И даже Бергауз – почти муж – не говоря уже о вечно занятом Мише, не хочет с ней, Софочкой, поговорить об этом… Аркадий Моисеевич до такой степени пронизан дипломатическим невмешательством во внутренние дела, что позволяет себе делать пространные замечания типа: «Софья Леонидовна, ваш интерес к матримониальным аспектам зрелых и одиноких людей может им не понравиться».

Бергауз, безусловно, прав, но раньше… Было просто немыслимо представить, что Лаура может что-то скрывать от Софочки, тем более – отношения с каким-то разведенным олигархом. «Плохой год, – думала Софочка. – Очень неудачный год. Миша слишком быстро повзрослел и закрылся, и Лаура ни с того ни с сего решила отдалиться…»

Софья Леонидовна была неисправимой оптимисткой, но очень не любила ждать. Она точно знала, что все встанет на свои места, но период между «плохо» и «хорошо» ее немного пугал. Спасибо, что есть нерушимый, как скала, и верный, как Санчо Панса, Бергауз. Этот точно ее не покинет в любой, даже самый страшный момент жизни.

Миша был вполне удовлетворен результатами осеннего сезона. Наконец-то началась его настоящая жизнь. На работе все складывалось безукоризненно: его награждают, почитают, возносят и воспевают. За ним присылают представительские автомобили, каждый из которых можно обменять на приличную квартиру, фанаты на сборищах визжат при одном его появлении, о нем пишет вся либеральная пресса мира, женщины обожают, подчиненные – трепещут. В Толераниуме Миша безусловный лидер, звезда… да что там – он властелин! Миша и хотел бы сравнить себя с кем-то, но из первопроходцев на ум пришел только Гагарин. Миша решил, что его миссия, пожалуй, поважнее, чем просто сесть в летательный аппарат и нажать пару кнопок. По крайней мере, в наше время этим никого не удивишь. Тем более что Гагариным занимались партия и правительство, а Мише приходится все делать самому.

Лаура проснулась поздно, потому что ворочалась всю ночь и в конце концов приняла снотворное. Теперь Лаура ненавидела свою жизнь. Ужасающие видения осатаневшего Миши внезапно возникали перед глазами в самые неожиданные моменты и в самых неожиданных местах. В продуктовом магазине память воскрешала посиделки у Софочки, в карандашных набросках ландшафтных проектов Лаура отыскивала Мишин профиль, на улице ей постоянно мерещилось, что за ней следят… Образ племянника менял измерения, перемещался в пространстве и, достигнув спальни, заново возвращал Лауру к повторному переживанию ни с чем не сравнимой, отвратительной, беспомощной и унизительной гадости. Куда делись ее уверенность и жизнелюбие! Только один способ помогал хоть ненадолго отвлечься от самоуничтожения. Она бегала. До страшной усталости, до изнеможения, до появления самого простого желания: принять душ и залезть под одеяло. Лаура вывела для себя простую формулу – депрессия смывается соленым потом. Элегантные рабочие костюмы и платья уступили место теплому спортивному костюму и беговым кроссовкам.

Мысль о Гагарине прочно засела в Мишиной голове. По дороге на работу он вспомнил документальный фильм, в котором огромные толпы людей с восторгом встречали своего любимца. Какая глупость! Когда-то Миша и сам хотел нравиться людям. Его родные помогли понять, что любовь – скользкая, сопливая, непостоянная. А ненависть – железобетонная, неискоренимая, вечная. Какая разница, по какому поводу тебя узнают… Только не надо так, как Гагарина. Без буйства. Пускай оглядываются, пихают друг друга в бок и перешептываются. Чтобы не приставали с просьбами об автографе, и вообще – почитали на расстоянии и тихо. Он решил прямо сегодня сделать тестовый выход в народ. Пожалуй, обойдется без Ковригина. Миша вышел из кабинета, одобрительно кивнул секретарю и показал рукой, мол, оставайся на месте, работай.

Ковригин дочитывал статью, которая заканчивалась словами: «Отсталое мышление порождает агрессию. Если и дальше так будет продолжаться, мы никогда не превратим свой народ в цивилизованное европейское общество». Бедственное положение мигрантов привлекло внимание прогрессивной общественности после вопиющего случая, описанного в мурманском «Буревестнике».

Героиня статьи проживала в Мурманске. Популярность города в последнее время очень возросла, поскольку нелегальная тропа в счастливую Норвегию для мигрантов, которым надоели финики, бананы и жара, проходила именно через Мурманск. Добрая старушка, сверстницы которой уже давно разбежались по кладбищам, как-то встретила несчастного беженца с горящими черными глазами. Она позволила бедолаге отогреться в своей избушке и даже испекла для него пирогов с морошкой. Беженец по-своему расценил неограниченное гостеприимство бабули и ближе к ночи попытался овладеть ее внучкой. По незнанию русского языка мигрант совершенно не понял, что его желание и желание строптивой девицы не совпадают. Милая восьмидесятилетняя старушка так отходила гостя садовой лопатой, что тот неожиданно для себя стал понимать русский язык, который в дальнейшем усовершенствовал, находясь в больнице. Более того, он моментально пересмотрел свое ошибочное решение об иммиграции и мучительно захотел домой. Оказалось, на родине было не так уж и опасно. Старушка, несмотря на подмоченную репутацию, проявила остатки великодушия и под давлением общественности принесла в палату больного оставшиеся, правда, чуть зачерствевшие пироги с морошкой. Прогрессивной общественности этого показалось недостаточно. Она требовала призвать к ответу старушку, которая портит имидж страны, проявляет агрессию и нарушает международную конвенцию по приему беженцев, а также по созданию для них комфортных условий интеграции в общество. Сторонники либеральных взглядов не настаивали на тюремном заключении по причине преклонного возраста преступницы, но требовали публичного покаяния от бабули и субсидий от правительства в пользу фонда поддержки мигрантов. Гудели и социальные сети. За обилие нецензурных и унижающих достоинство беженцев выражений мнение несознательной части населения было удалено. Сознательные высказались за судилище. К бабуле был отправлен корреспондент либерального канала. Он долго убеждал ее принести извинения и согласиться со справедливым штрафом. В ответ трогательная старушка показала большой коричневый кукиш из крючковатых пальцев и предложила корреспонденту отправиться к его предкам по материнской линии. Впрочем, по мужской линии бабуля тоже его послала. Корреспондент вынужден был срочно ретироваться, поскольку к концу беседы у упрямой пенсионерки появился нехороший блеск в глазах. Новость о «беженой старухе» разлетелась со скоростью звука. В Толераниуме банальное восстановление справедливости с помощью садовой лопаты переквалифицировали в «самосуд международного масштаба».

Миша спустился на лифте, вышел во внутренний двор и, никем не замеченный, покинул территорию Толераниума.

На улице было малолюдно. Горожане почему-то обходили Толераниум стороной и с подачи злопыхателей распространяли о нем грязные слухи. Миша давно распорядился, чтобы отыскали шутника, который переименовал Дворец Толерантности в Дом терпимости, но пока что расследование не дало результатов. Гнусная инсинуация провокатора превратила оазис городской культуры и просвещения в мрачный пустынный квартал.

Стояла чудесная погода, какая редко бывает на стыковке зимы и осени, когда первый холодок ощущается, как утренняя свежесть, и при этом ярко светит солнце. Прохожие начали появляться в поле зрения по мере удаления Миши от Толераниума. Они зябко кутались в пальто и куртки, торопясь по своим делишкам, и не обращали внимания ни друг на друга, ни на Мишу. «Это не показатель, надо идти в места отдыха, где нет суеты и спешки», – решил Толеранин Первый. Дорога к торгово-развлекательному центру проходила через парк.

«Это неплохо, – отметил Миша. – Лишние поклонники не помешают. Если осмелятся обратиться за автографом, сделаю вид, что не расслышал…»

Переодевшись в спортивный костюм, Лаура застыла перед зеркалом, изучая свое отражение. На нее смотрела осунувшаяся, стареющая, никому не нужная баба со следами «былой красоты» и с зубной щеткой в руке. Лауру подташнивало, и она не смогла проглотить ни одной ложки овсяной каши. Тем не менее она заставила себя сделать зарядку. Зарядка взбодрила тело, но настроение оставалось на нуле, раздражало все, что она видела вокруг. Ясная погода, уличный шум и собственное отражение в зеркале… В такие минуты ей хотелось лечь в кровать и накрыться с головой одеялом. Она собрала волю в кулак и отправилась на пробежку. Изнеможение от усталости и боль в мышцах спасали от круговорота страшных мыслей. Свежий, почти звенящий воздух немного помог, дышать стало легче, но настроение по-прежнему оставалось гадким и злобным.

Миша был удивлен и раздосадован. Торжествующе прошагать по парку среди простых смертных не получалось. На него никто не показывал пальцем и исподтишка не подталкивал локтем соседа. За спиной не перешептывались, не пялились во все глаза и не оглядывались. Похоже, орущие дети в колясках, селфи на фоне облетевшей листвы и сплетни на скамейках занимали людей гораздо больше, чем выход в свет Толеранина Первого. На мелких сопляков с велосипедами и их приторных бабушек было противно смотреть. Ленивая человеческая масса ничем и никем не интересовалась, продолжая культивировать свою тупость. Плебеи. Никакого полета, никакого прорыва. У Миши возникло чувство недовольства, будто его обделили или коварно обманули. Разочарованный и оскорбленный, он уже собрался звонить водителю, чтобы тот приехал за ним, когда вдруг на центральной аллее издалека увидел Лауру. Глядя прямо перед собой, она легкой трусцой бежала ему навстречу. Миша возрадовался, уж она-то при виде его не останется равнодушной. Не в силах сдержать глумливое удовольствие, Миша замедлил шаг.

Увидев Мишу, Лаура заметно вздрогнула и остановилась посреди аллеи как вкопанная. Враскачку, не сбавляя темпа, он шел прямо на нее с блудливой ухмылкой на лице. Она зажмурилась и встряхнула головой, но племянник не исчезал. Он подходил все ближе и ближе, глядя ей прямо в глаза, и наконец оказался прямо перед ней.

Рука Лауры сама собой сжалась в кулак, ноги согнулись в коленях, и превосходный апперкот с правой стер ухмылку с лица. Миша упал на газон, но быстро поднялся и кинулся бежать к боковому выходу из парка. В два прыжка Лаура догнала его и, прижав спиной к толстому стволу дерева, стала наносить удары по всем уязвимым местам. Кулаком в глаз, в челюсть, коленом – в пах. Била жестко, яростно, не по-женски. За надругательство, за растоптанное человеческое достоинство, за то, что ненавидела его теперь в сто раз больше, чем когда-то любила. Лаура не могла остановиться, потому что она казнила. Кровь на Мишином лице больше не была родной кровью – из него вытекала жижа нечисти, пакости и самодовольства. Глаза, полные страха и ненависти, не могли быть глазами Миши, которого она когда-то кормила с ложечки, купала, которому читала на ночь сказки.

Лаура остановилась только тогда, когда неизвестно откуда появился здоровый мужик, который ловко вытащил полуживого Мишу из-под ее кулаков, сгреб в охапку и уволок из парка. Лаура опомниться не успела, как их след простыл. Она растерянно огляделась вокруг. Миша исчез, будто его и не было.

Вокруг кипела жизнь, светило солнце, гуляли дети. На нижней ветке высокой толстоствольной березы неподвижно сидела огненно-рыжая белка и смотрела прямо на нее. Видно, поняв, что представление окончено, белка сорвалась с места и, перепрыгивая с ветки на ветку, добралась до самой верхушки дерева. «Надо будет ее подкормить, впереди морозы», – подумала Лаура и легкой трусцой направилась домой.

34

К концу дня Толераниум почти опустел. Полковник по старой привычке обходил здание и осматривал помещения, чтобы особо умные не предъявляли претензий по оплате за переработку. Он знал, что эта структура здесь надолго, и со всей ответственностью выполнял функции, которые сам себе определил. С военной скрупулезностью он следил, чтобы была выключена оргтехника, да и лишний свет иногда приходилось гасить самому. На третий этаж он поначалу ходить не решался, но со временем любовь к порядку взяла свое. Полковник напоследок поднимался наверх и проверял, закрыты ли двери на ключ. Сегодня очередность изменилась. Ему показалось, что с третьего этажа доносятся какие-то звуки.

Прямо на полу лестничной клетки сидела симпатичная, но запущенного вида блондинка лет двадцати пяти и рыдала в голос. Вместо бровей у девушки болтались металлические колечки разного калибра.

– Эй, дамочка, вам тут находиться не положено. – Полковник добавил в голос металла, потому что всегда пасовал перед женскими слезами.

Дамочка разрыдалась пуще прежнего. Сквозь рыдания и отрывочные причитания Полковник смог понять, что девчонку зовут Оля, что ее жених, который отвернулся от любимой после первой же близости, находится где-то здесь, в Толераниуме.

Полковник собрался с силами и всеми известными ему способами уговорил девушку перестать плакать хотя бы на время, пойти с ним, попить чайку и обсудить ситуацию. Присутствие посторонних в Толераниуме, тем более на подходе к третьему этажу, могло закончиться катастрофой. Полковник, по-отечески приобняв Олю, сопроводил ее до своего кабинета.

Оля Пенкина рассказала, что уже несколько месяцев ведет расследование, от которого зависит вся ее жизнь.

Она разыскивала высокого черноволосого господина крепкого телосложения. Вроде с темными глазами и вроде без усов и без бороды. Но точно – загадочного и привлекательного. Оля была уверена, что вышеописанный господин работает на руководящем посту именно здесь, в Толераниуме. А где же еще… Познакомились они на вечеринке в Игнатьевском, и сразу очень близко – обстановка располагала. А после вечеринки Оля обнаружила, что беременна. Полковник ничего не знал ни про какую вечеринку, и хотя мысленно не одобрил интимные отношения с первым встречным, девчонку было жалко. К тому же негодяев, которые обрюхатят девок и скрываются от ответственности, он всегда ненавидел. Потому сочувственно выслушал Олю с тайной надеждой проводить ее восвояси, как только она закончит слезоточить. После чаепития, поддерживая барышню под локоток, Полковник целеустремленно подталкивал ее к выходу, успокаивая и обещая, что обязательно сообщит, как только похожий кандидат в отцы случайного плода любви возникнет в его поле зрения. Оля доверчиво всхлипывала и кивала.

Пускай ей не запомнилось имя любимого человека, но перстень с огромным бриллиантом и цепь со сверкающим массивным кулоном в виде креста Оля помнила очень хорошо. Может быть, она слишком поспешно решила, что обладатель такого количества золота и бриллиантов и есть ее судьба. Она тем более любила мужчину своей мечты, чем более вспоминала родной поселок, родной дом и родную маму.

Поселок был невелик и назывался так же – Невеликий. Народу там проживало ровно столько, что из правой крайней избы можно было услышать, о чем говорят соседи с любого другого края. Олина мама, всякий раз возвращаясь зимой из деревянного сортира, заводила с дочкой разговор о том, что со своей красотой и предприимчивостью Оля может найти им богатого мужа в самой Москве, на худой конец – в Венецке. Предприимчивость Оли была широко известна. Все шестеро поселковых мужиков детородного возраста раньше или позже вступили с Олей в интимный контакт, на этом перспектива обрести счастье в локальных условиях закрылась. Чтобы не ходить по кругу, Оля под давлением матери отправилась покорять город. Основные законы покорения мама вкратце объяснила:

– Дочь, че за наука! Ты ж не тупая! Запомнишь. Выпить, завалить в койку, забеременеть, вымутить квартиру и содержание. При благоприятном стечении обстоятельств – выйти замуж и вести себя по-умному: быть покладистой, поменьше языком трепать, улыбаться, восторгаться, вымогать подарки и радоваться. Мужики это любят. Тогда до развода получится скопить больше.

– Не, мам, не тупая, – согласилась Оля. – Запомню.

Городская жизнь не сразу оправдала Олины надежды, несмотря на то что девушка с готовностью пыталась выйти замуж за каждого встречного. Грязные сплетники и здесь окрестили ее нехорошей кличкой, хотя сама Оля была с этим категорически не согласна. Не надо путать активный поиск спутника жизни с распущенностью.

Судьба сама расставила все по местам, и простая девушка Оля на случайной вечеринке в Игнатьевском особняке встретила ЕГО! Оля почти уже представляла себя в приятной отремонтированной студии со всеми удобствами, но ослепленная сиянием перстня, она не спросила ни имени, ни должности, ни номера телефона своего избранника. Опрос гостей вечеринки привел к неутешительному выводу: чернявого Олиного жениха никто не знал и не помнил. Мама, услышав описание избранника, уверенно сообщила:

– Оля, ты же забеременела! Безотцовщины в нашем роду хватит! Ищи! В конце концов, составь фоторобот и показывай всем.

Беременная Оля, одолеваемая ранним токсикозом, прошерстила все злачные места Венецка, но ни единого следа ухажера не обнаружила. Тошнило все сильнее. Она обратилась к Василию – известному художнику, хозяину тату-салона с просьбой составить фоторобот Чернявого.

– Ты вспомни то, что тебе больше всего в нем понравилось, – посоветовал Вася.

Оля последовала его совету, и в результате появился эскиз перстня и огромного бриллиантового креста. С этими эскизом она отправилась по ювелирным мастерским.

В первой же мастерской пожилой мастер ехидно заметил, что таких камней он в глаза не видел даже в Алмазном фонде Московского Кремля.

– Вам бы выспаться как следует, а потом поговорить с психиатром, – посоветовал ювелир. – Да и с гинекологом можно. Но сначала лучше с психиатром. С ним бы лучше поговорить об отце ребенка, который разгуливает в таких украшениях.

Оля разозлилась. У психиатра ей делать нечего, а к гинекологу она больше не пойдет. Эта противная тетка заявила, что у Оли – ложная беременность, и предложила прийти к ней в следующий раз. Тупая необразованная тварь. Оля не просто испытывала муки первого триместра, она чувствовала, что внутри нее кто-то живет. Оля поминала недобрым словом врачиху: «Ложная! Скажет тоже! Это для идиотов ложная, а для меня – самая настоящая…»

День за днем Оля прочесывала антикварные салоны, ювелирные лавки и сканировала посетителей серьезных учреждений возле входа. Толераниум был последней надеждой на получение квартиры и ежемесячных дотаций от отца ребенка.

Стоя с Полковником на выходе из Дома терпимости, Оля раздумывала, тому ли она поверила. Этот дядька вроде добрый и точно – не бедный, раз ошивается в Толераниуме. Она собралась с мыслями и вцепилась в рукав Полковника. С видимым усилием Полковник отцепил от себя беременную.

– Иди, дочка, иди. Найдешь жениха – зови. Я ему по морде надаю.

К Лауре постепенно возвращался аппетит и вкус к жизни. Она даже заскочила в продуктовый, чтобы приготовить свои любимые фаршированные перцы. Она собиралась ужинать, когда у нее на пороге с идиотской улыбочкой и чахлым букетиком появился Баринов. Лаура великодушно позволила Игорю войти, не сказав ни единого язвительного слова по поводу букетика.

– По делу или так? – спросила Лаура, стараясь скрыть неловкость от неожиданного вторжения Баринова.

Тот непринужденно, как будто его визиты были сами собой разумеющимися, уселся в кресло и развалился, наблюдая за строптивой хозяйкой.

– Вообще-то я рассчитывал на ужин. Но если тебя жаба душит, можешь отделаться чаем. Без сахара.

– Ну отчего же, могу и накормить, – произнесла Лаура, ставя букетик в вазу. – У меня только фаршированный перец…

– Только? Один, что ли? – На лице Баринова проявилось огорчение.

– Да нет, много. Ну тебе точно хватит, еще и останется.

– На завтрак? – довольно улыбаясь, поддел он, но тут же осекся под свирепым взглядом Лауры.

– Еще слово – и ты прямо сейчас отправишься на завтрак, обед и ужин к себе домой.

– Пошутил, – примирительно произнес Баринов.

– Губы раскатал, – уточнила Лаура.

– Может, и так.

Баринов вел себя так, будто ужинать у Лауры для него – привычное дело. Они мирно пикировались, шутили, поддевали друг друга. Лауре было как-то спокойно. Интересно, зачем он старается навязать ей такую манеру общения? Довести ее до белого каления и посмотреть, какова она в гневе? Ах да, он же собирается взять ее в жены. Изучает… Дрессирует… Наивный.

После еды, пока Лаура убирала со стола и мыла посуду, Игорь прошелся по квартире, разглядывая обстановку.

– Ты с хозяйством неплохо справляешься, – заметил Баринов, когда она вернулась в комнату.

– Только ты свое хозяйство ко мне не пристраивай, – огрызнулась Лаура. – В широком смысле…

– Как знать, как знать… Ты присмотрись ко мне повнимательнее.

– И что же я увижу?

– Свое счастливое будущее.

Лаура обогнула кресло, не сводя с Баринова глаз, и после некоторого раздумья поделилась впечатлением:

– Лишний вес, редеющую макушку вижу, а будущего – нет, не вижу.

– Поверхностно смотришь, – угрюмо настаивал Баринов. Он почувствовал, что Лаура перехватила инициативу.

– Ах да, – добавила она. – Самое главное забыла – жлобство твое вижу.

– Не жлобство, а залог финансовой стабильности, – возразил он.

– Баринов, – вкрадчиво произнесла Лаура. – У тебя роскошный дом, участок, даже зимний сад есть. А зачем тебе жена, только честно?

– Ну, для интерьера как минимум, – произнес он, включаясь в ее игру. – Давно искал рыжую.

– Нельзя тебе жениться, – доверительно поведала она. – Затратно слишком. Жену кормить нужно.

– Переживу.

– Переживешь, конечно, но от нервов можешь совсем облысеть.

– А ты злопамятная, – произнес он, уверенный в том, что она злится за замечание про ее ноги.

– Нисколько, – небрежно заявила она. – Просто ты уже в который раз заявляешься ко мне без приглашения…

– Так давай заявимся ко мне. – Он поерзал на кресле и, сделав глубокий вдох, продолжил: – Правда, переезжай ко мне. Тебе будет хорошо и безопасно – и мне спокойно. Выбери себе комнату и сиди, рисуй свои газончики.

Баринов даже забавлял Лауру своим наивным цинизмом. Но главное, он ее отвлекал от дурных мыслей. С недавних пор ей было тяжело оставаться наедине со своими мыслями. Откуда он знает, что нужен ей?

Баринов не успокаивался:

– Я же тебя оберегаю, чтобы ты невзначай не вышла замуж за какого-нибудь идиота. А я тебе хорошего человека предлагаю – себя. Похудеть я могу в любой момент, например, после свадьбы.

– Похудеть? – переспросила Лаура, не понимая, о чем речь. – Зачем?

– Вот и я говорю – зачем? – оживился Баринов. – Ты все-таки молодец! Умеешь признавать ошибки. Так что? Собирай манатки, поехали? Бери все что нужно. Машина большая.

Лауре стало смешно от его наивной самоуверенности, и она расхохоталась, да так, что не могла остановиться.

Баринов вдруг подскочил к ней, крепко ее обхватил и, прижав ее голову к своей груди, стал гладить по голове, как испуганного ребенка, приговаривая:

– Успокойся, все хорошо.

Лаура упрямо освободилась от его хватки и произнесла с расстановкой:

– Баринов, это не истерика. Просто мне стало смешно. А ты решил, что я рехнулась?

– Это очевидно, – не сразу ответил он, усаживаясь в кресло. – Я тебя замуж зову, а ты кочевряжишься. По-моему, отклонение налицо.

– Отклонением было бы, если бы я согласилась за тебя замуж, – парировала Лаура. Игорь так искренне огорчился, что она смягчила тон. – Я ведь ничего о тебе толком и не знаю…

– Не знаешь, чего ж тогда не спрашиваешь?

– Сам расскажи.

И Баринов, присев рядом, принялся рассказывать про свою беспокойную юность и буйную молодость, про родителей, которых почитал и любил, про бывшую жену и детей… Когда у Лауры начали слипаться глаза, Баринов сам засобирался домой.

– Может, со мной поедешь? – еще раз предложил он.

– И не подумаю, – отрезала Лаура.

– Ну, как знаешь, – равнодушно произнес Баринов. – На днях зайду.

– Зачем?

– Ты мне чашку чаю должна.

35

У Софочки сердце едва не остановилось, когда она увидела Мишу. Она его не сразу узнала. Почти полностью заплывшие глаза, распухший нос, разбитые губы, и все лицо в крови. В полусогнутом состоянии, он еле переставлял ноги. От ужаса Софочка закричала и кинулась к сыну, но он ее остановил, выставив вперед руку.

– Не подходи! – громко рявкнул он.

– «Скорую»! Я вызываю «Скорую»!

– Не смей! – заорал Миша.

– И полицию! Кто тебя избил? Какие сволочи! Живого места не оставили! – заходилась в крике Софочка.

– Только попробуй! – яростно прохрипел Миша. – И ты у меня получишь. – Он проковылял в ванную. – Пошла вон, я сказал! – и заперся изнутри.

Софочка не отреагировала на Мишину брань, даже обрадовалась: не все потеряно, раз огрызается. Только бы это был не болевой шок. Она отогнала из воображения страшные картины. Софочка постояла у двери, прислушиваясь. Сын умирать явно не собирался. И потеря сознания ему, похоже, тоже не грозила. Сквозь шум воды из-за двери раздавался отборный мат. Сынуля яростно с невиданной силой крыл какую-то особь дамского пола, которую, по его мнению, убить мало. По всему выходило, что неизвестная мразь должна сдохнуть в диких корчах и сгнить под забором, куда он ее собственноручно с удовольствием загонит. Человек, пребывающий в немощи, так сквернословить не может. Софочку это обстоятельство немного успокоило, и она принялась рассуждать. Наверняка он связался с какой-нибудь поганой девкой, из-за нее его и избили. Агата говорила, что Миша давно у нее не появлялся. Он, конечно, не герой-любовник, но сексуальную нужду все же где-то справляет, вот и досправлялся. Впредь будет ему наука, как связываться с кем попало. Вот тебе и причина перемен в Мише. И как назло, Лауры рядом нет. Она бы быстро разобралась в этой ситуации. Приспичило же ей проектировать озеленение парка в ноябре за тридевять земель, где даже по сотовому телефону связи нет. Правда, по-прежнему кто-то утверждал, что видел Лауру в компании Баринова. Он, конечно, неприлично жадный, но это еще не говорит о том, что он непорядочный человек. Кто знает, может, у них что и склеится.

Миша проскользнул в свою комнату, закрылся и весь день не выходил. В раздумьях Софочка долго ворочалась в постели с боку на бок и заснула только под утро. Утром из соседней комнаты Миша прислал ей СМС. «Не смей попадаться мне на глаза и маячить по квартире. Приготовленную еду ставь на поднос и оставляй возле моей двери. Ко мне не обращайся. Сиди в своей комнате и не вздумай подглядывать и подслушивать. Иначе я за себя не ручаюсь».

«Стыдно перед матерью за свои выходки», – подумала Софочка и решила пока не нервировать сына. Пусть залижет раны, а потом они с Лаурой разберутся и спросят с него за все, что он натворил. Ему придется ответить и за позорную связь с блудной девкой, и за грубость и неуважение к матери, и за слова, которых он неизвестно где нахватался.

Утром Софочка развела бодягу и поставила поднос с примочками под дверь Мишиной комнаты. Туда же она положила записку: «Можешь продолжать в том же духе. Бодяги у меня много».

Миша под страхом смерти не рассказал бы маме, кто нанес ему увечья. Во-первых, она не поверила бы. А во-вторых, Мише было намного лучше без Лауры, и он совершенно не хотел, чтобы эти две клуши вновь объединились в заговоре против него. Одно воспоминание о тетке вызывало у него жгучую ненависть. Она была готова забить до смерти своего родного племянника! Как она посмела поднять на него руку! Эта тварь должна сдохнуть! Он не может оставить ее просто так, забыть о том, как она унизила его физически после того, как всю жизнь унижала морально. Тупая стареющая сука. Как бы он хотел увидеть ее страдания… Он мог бы обратиться в карательный отдел, с ней быстро разберутся. Но его величие в глазах толеранов померкнет. Он бы нанял убийц, но прямых контактов с ними не имеет. Обратиться к Виктору – что он скажет, когда узнает, что тетка отмолотила его как безвольную куклу. Ничего, он придумает, как сделать ее жизнь невыносимой от боли и страданий. Залить раскаленное масло прямо в ее глотку – мало. Окунуть ее живьем в кислоту – слишком быстро. Замуровать в бетон – он не увидит ее мучений.

Миша не мог появиться в Толераниуме с зеленеющим вокруг глаза фингалом и, валяясь в постели, без устали рисовал себе картинки расправы с теткой. Он подмешивал в еду ртуть, пытал ее саму на дыбе, прижигал части тела раскаленными клещами… Эта гадина все равно после каждой пытки возрождалась и собиралась нанести очередной удар ногой по ребрам. Миша понял, что ненавидит Лауру до такой степени, что даже не желает ей смерти. Он желает, чтобы она в жутких мучениях и страшных, невообразимых переживаниях жила долго-долго, чтобы у нее на глазах пропадали собственная красота, физическая сила, умение владеть своими мышцами, контролировать свои инстинкты, чтобы один за другим умирали близкие и родные (кроме него, конечно), и она ничего не могла бы с этим сделать. Он желает только смотреть и осознавать, какое она ничтожество и мразь. Пусть ее жалкий мозг будет до глубокой старости работать на всю катушку, но ни одна его команда не будет выполнена. Вот тогда она поймет, что на самом деле произошло, на кого она посмела поднять руку!

Опытный лектор Виталик Петухов, испытавший все возможные унижения после того, как пролетарии посмели выбросить его из окна, затаил смертельную обиду, но не оставил попыток продвинуться по служебной лестнице на ниве пропагандистской работы. А еще лучше – на любой другой, менее рискованной ниве. Злыдни-коллеги до сих пор насмехались над Виталиком и приклеили ему кличку – Птица невысокого полета. Хорошо еще, что мало кто из этих подонков знал его фамилию – Петухов, а то совсем заклевали бы…

За перенесенные душевные страдания Виталику заплатили сущие копейки. Это не компенсация – это чаевые, да и те пришлось выколачивать, обивая пороги Толераниума. Тыловые крысы. Этим не приходится рисковать здоровьем и жизнью перед лицом озверевшей толпы… Никто не встал на его защиту… Как можно так безучастно, так наплевательски относиться к товарищу, когда он попал в беду? Где дружный коллектив, где солидарность, где реальная помощь? У них лекторы по улицам из окон летают, а им и дела нет.

Петухов прекрасно знал свой внутренний ресурс. Он мог не то что взлететь, а прямо воспарить. Но в соответствующих условиях. Эх, дали бы ему только возможность для разбега, он бы всем показал! Как бы он проявил себя в отделе культуры, куда мечтал попасть каждый рядовой толеран.

Безопасная, уважаемая, хорошо оплачиваемая культурная работа не требовала особых усилий. В основном культурный отдел занимался рецензиями и продвижением новейшего мировоззрения. Это было несложно, так как любое мнение, промелькнувшее в социальных сетях или желтой прессе, было признано официальной позицией. Бездарные извращенцы, живущие чужими жизнями, с удовольствием смаковали громкие казусы и голосили от имени населения. В отделе культуры требовалось всего-навсего прославлять эти творения и их авторов.

Еще по протоколу следовало пару раз в год выйти на митинг против гонений на выдающихся деятелей мировых театральных подмостков. Никого в Толераниуме не смущало, что по задумке деятеля Евгений Онегин бегал по сцене без трусов, а та, которая звалась Татьяна, самозабвенно и прилюдно творила акт орального секса со всеми участниками постановки, по очереди переползая от одного к другому. Потомки оценят! Режиссер-постановщик не может быть осмеян динозаврами от искусства, тем более – ущемлен в праве на творческую интерпретацию.

Еще следовало мелькать на телевидении в программах прогрессивного содержания, повышать и понижать реальные рейтинги фильмов и сериалов, разъяснять населению, что теперь «глоток свежего воздуха» превратился в полномасштабный воздушный поток.

Вот и вся работенка. Но кто ж туда пустит? Всех сотрудников строго предупредили, чтобы с просьбами о переводе в отдел культуры никто даже близко не подходил. Вакансий нет и не будет.

Еще более безопасным вариантом Петухов считал выдвижение своей кандидатуры в депутаты какой-нибудь новой активной партии. Ему нравилось движение «Даемвместе». Партия вышла в фавориты соцопросов, потому что никто так и не зафиксировал, в каких местах названия ставить пробел. В сетях развернулась серьезная полемика, сторонники и противники спорили о количестве вариантов. Несмотря на разногласия, все оппоненты были причислены к сторонникам, и проникнуть в эту среду с оригинальным мнением было невозможно. Тем более что одним из условий для обретения статуса кандидата было отсутствие порочащих депутатский статус поступков и даже слухов о подобных поступках. Этим Петухов похвастаться не мог. Полет из окна враги ему не простят.

Прочие опции трудоустройства были менее выгодными, но имели право на жизнь. Идеологический сектор, состоящий из политологов, аналитиков и прочих инженеров-строителей общественного мнения, постоянно испытывал кадровый дефицит из-за большой текучки. В идеологи набирали актеров-неудачников и провалившихся абитуриентов театральных вузов. Главное требование к конкурсантам – полное отсутствие стыда и совести, умение привлекать к себе внимание, уверенно нести любую околесицу, врать не краснея, выколачивать гонорары и торговаться до победного конца. Петухов был недостаточно артистичен для работы в этом конструкторском бюро.

В пресс-секретари он тем более не годился. Их готовят особым образом, развивая тупость и изворотливость, а потом выдают боссам как уставную амуницию. В кулуарах ехидные толераны называли стажеров «псакины дети». Опытный лектор Виталик не был уверен, что лучше: птица невысокого полета или «псакин сын».

Оставался тролльчатник. В стационарный тролльчатник на втором этаже Толераниума Виталику попасть не светило. Там творческая мастерская. Большие проекты: «Разгневанные матери», «Обманутые дольщики», «Жертвы реновации», «Молодость на века»… Все перспективные идеи давным-давно придуманы не им, и хорошие места давно заняты.

Толстый троллинг отпадал сразу. Во-первых, небезопасно. Во-вторых, трудоемко: надо придумывать наглое вранье и выдавать его за чистую правду. Подтверждения и основания тоже надо придумывать. А как нормальному человеку внедрить мысль о том, что с 32 октября отменят пенсии, бесплатную медицину, запретят рожать тем, у кого нет большой квартиры… Это не для Виталика. Любой айтишник его превзойдет с первого нажатия на клавишу. К тому же айтишники и блогеры сидят дома и работают сдельно. Ему, Виталику, дома работать невозможно. Дети все время орут, а скандальная жена во все сует свой нос.

Единственное место, куда охотно брали толеранов на престижную работу, – секта «Вечный зов», но там в ходу были побои и телесные наказания. Этого Петухову больше не хотелось. Придется остаться в должности опытного лектора, но теперь он будет умнее: застрахует все части тела на всякий случай и станет дожидаться своего часа. Какие тяжелые времена настали!

Декабрь

36

– Придешь на вечеринку с ночевкой? – решительно спросила Юля Вовку Кирпичникова, столкнувшись с ним в раздевалке. Она решила дать ему самый последний шанс, объяснив свои намерения доступным для него языком.

– А куда? – оживился Кирпичников.

– Ко мне домой, – промурлыкала она и накинула на плечи легкую белоснежную шубку.

– А кто там будет?

– Ты и я, – многозначительно произнесла Юленька и одарила его обворожительной улыбкой.

– Не… так не пойдет. Меня не будет… – Он замотал головой и отвел в сторону взгляд.

– Кирпичников, – зазывно прошептала она, удерживая его за пуговицу рубашки. – Ты не понял, я тебя в постель свою зову.

– Что ж тут не понять, понял. Но не-е-е… не дело это.

– Какое еще дело? – опешила Юля. – Я тебя не на «дело» приглашаю! Я тебе что, не нравлюсь?

– Скажешь тоже, ты всем нравишься… – Он теребил в руках видавшую виды куртку, которую носил с первого курса. – Только… Не знаю, как тебе объяснить… – Он мялся и никак не мог выдавить из себя нужные слова. – Только неправильно это.

Он никак не мог попасть рукой в рукав облезлой куртки.

– Кирпичников, опомнись! ЭТО уже было. Согласна, что неправильно. Так давай сделаем правильно! Или ты в монастырь собрался?

– Не, кто ж меня возьмет, – с тоской протянул он. – Несдержанный я. Я ж на баб смотреть спокойно не могу… Слаб я… на баб.

У Юли мурашки по коже пробежали при упоминании о «слабости». Кирпичников продолжал подбирать слова:

– Вот и с тобой не сдержался. Так один раз – вроде как ошибся. Продолжать дальше этот срам никуда не годится! Там страсть порочная была и похоть.

– Знаешь, Кирпичников, страсть – это и есть преддверие любви.

Юля начинала злиться. Принципиальный в своей деревенской сексуальной политике Кирпичников был непробиваем.

– Ты про Игнатьевский лучше не вспоминай. – Кирпичников вдруг посерьезнел и понизил голос почти до шепота. – Там все поганое. Видела, как там людей корежило, а кого-то и до сих пор не отпускает. Там место гиблое, это я тебе точно говорю. Все как в последний раз: жрали, подыхали от тоски, продавали самое дорогое за деньги… Леха Ковригин – видела, каким стал? А Черепанова вообще решила, что тебя убила и в тебя же и превратилась… Вот и нас затянуло в этот беспредел…

– Ты о чем, Кирпичников? Я же тебя не в Игнатьевский приглашаю, а в свою квартиру. Под одеялом тебе точно нечего бояться. Я не страшная.

– Да при чем тут ты? На кой мы с тобой друг другу сдались? Что нас связывает, кроме безобразия? Переспать разок – это плохо, но все ж лучше, чем длительное распутство. Так что не в тебе дело. Нельзя мне в отношения вступать. Я жениться должен.

– Что? – не поняла Юленька.

– Невеста, говорю, у меня есть.

– А, это ты так верность хранишь? – поддела собеседника Юля.

– Да куда там… Изменяю, но разово. А в отношения ни-ни, хоть я и мужик… А тебе поберечь себя надо.

Юленька растерялась. Это точно с ней происходит? Она стоит перед жалкой деревенщиной, выпрашивает секса и выслушивает средневековые морали? «Распутство», «срам», «гиблое место» – что это?

– То есть ты не придешь? – растерянно переспросила Юля.

– Не-а. Сказал же – нет.

Юленька отказывалась верить своим ушам. С ней только что отказался лечь в постель какой-то Кирпичников.

– Не обижайся, – ободрил ее Кирпичников. – Ты себе найдешь кого-нибудь и замуж выйдешь. Ты – симпатичная.

– Что? – задохнулась Павлова. – Что ты сказал? Сим-па-тич-ная?

– Конечно, – живо подхватил Кирпичников. – Мордашка хорошенькая, волосы красивые, зубы белые… Очень даже ничего…

Так Юлю еще никто не оскорблял. Симпатичная?! Белые зубы?! Мордашка?! Это было гораздо хуже, чем отказ заняться с ней сексом. Он вызывал в ней жгучий, неведомый ранее, умопомрачительный похотливый голод.

– Извини, если что не так! Молодец, что не злишься. Ну, бывай, – произнес он и, застегнув куртку, выскользнул из вестибюля на улицу.

Юля осталась стоять в своей белой шубке с полным ощущением, что на нее только что вылили ведро с помоями.

Перед Новым годом междоусобная война в информационном отделе Толераниума обострилась. В праздничный эфир хотели залезть все и готовы были платить за него по немилосердному праздничному тарифу.

Борьба за место в телевизоре была перманентной, она открыто и тайно велась между всеми отделами, подотделами и даже подразделениями подотделов. Чтобы на сладкие места не претендовали все подряд, была выделена привилегированная каста ведущих – тревожных аналитиков и специально для них «Тревожный отдел». Главным был назначен Вениамин Доре – бывший солист Венецкого театра оперетты. Лучшей кандидатуры на эту должность и быть не могло. Веня обладал зычным драматическим баритоном и великолепно владел тревожной мимикой. К тому же соответствовал должности с точки зрения истероидного характера и депрессивного настроя в целом.

После закрытия театра оперетты Вениамин Доре устроился на телевидение. Он редактировал тексты прогнозов погоды, а потом озвучивал их. Именно он ввел в обиход новые погодные характеристики. Кратковременный дождь в его трактовке превращался в «небывалый тропический ливень», затруднения на дорогах – в «транспортный коллапс», холод и жара – в «аномальные отклонения температуры». Вениамин не сходил с экранов телевизора, кочуя из передачи в передачу и пугая зрителей. Веню заметили и пригласили на высокую ставку в НКО после репортажа про озеленение детской площадки. От Вениного неблагоприятного прогноза на глазах у публики завяли саженцы радужной сосны, над выведением которой селекционеры трудились одиннадцать лет.

На телевидении Доре остался советником. С его легкой руки на каждом канале начали объявлять свой собственный прогноз погоды. С появлением Толераниума Вениамин занял достойное место главного тревожного аналитика. Пугать народ ему надоело, он решил сеять ужас и наводить панику. «Мы на краю пропасти», – вещал Веня о состоянии отечественной экономики – и ведущие банкиры срочно пересчитывали ставку рефинансирования. «Общество на грани гибели», – весомо произносил он при обсуждении демографических проблем. И коммерческие клиники срочно заказывали новейшие криокамеры для заморозки яйцеклеток, сперматозоидов да и целых эмбрионов.

«Мы – у последней черты», – заверял Веня экологов, и бумажные носители в срочном порядке переводились в цифровой формат.

По большому счету Вениамин использовал только эти речевые конструкции, но благодаря виртуозному владению голосом он творил настоящие чудеса.

На фоне предпраздничного разброда у Вени случилась страшная беда. Он охрип.

Еще утром его характерный звучный голос громыхал в коридорах Толераниума, а ближе к вечеру утратил глубину и краску, а потом и вовсе превратился в шепот. Правда, привычная театральная мимика у Вени сохранилась, но сочетание интимного шепота с гипертрофированными кривляниями лица вызывало смех или жалость. Потеря голоса наносила Вене огромный ущерб, поскольку именно голос являлся его рабочим инструментом.

Только один толеран мог составить Вене конкуренцию. Мерзкий вертлявый Костя Беликов с отвратительным визгливым альтино, содравший у Вени прием убеждения, но чуть изменивший стратегию. Веня предупреждал, а Костя спасал.

«Только безотлагательные реформы спасут нашу страну», – заверял Костя, откликаясь на любое событие в стране и за рубежом. Любое событие от засухи в Урюпинске до землетрясения в Индонезии являлось лишним свидетельством того, что для спасения России необходимы срочные реформы по западному образцу.

Костя очень надеялся, что в связи с болезнью конкурента ему выделят дополнительное время в эфире и он потеснит Вениамина Доре.

По поручению Толеранина Первого Ковригин срочно отправил Веню к фониатру, в надежде, что к вечернему эфиру лучший в городе тревожный специалист восстановит свой утраченный голос.

Вскоре разнеслась новость, что фониатор Вене не помог. Сколько еще продлится злосчастная хрипота, никому не было известно. Гонорары тревожного аналитика таяли буквально на глазах. Шуршащие купюры грустно пролетали мимо Вениного кармана. Костя Беликов радостно замер в предвкушении денежных осадков. Радость длилась недолго. Изобретательный режиссер – большой любитель оперы и поклонник Вениного голоса – потребовал Веню в студию.

– Голос потерял? – заявил он. – Не вижу никакой проблемы. Пустим звуковую дорожку с любого предыдущего эфира. Ты только губами подстройся. Ты же всегда одно и то же говоришь. Никто даже не заметит.

Режиссер оказался прав. Веня безошибочно попадал в мимику предыдущих записей.

Эфир прошел на должной высоте: детектор накала напряжения показал рекордную цифру устрашения.

– Стабильность – залог успеха, – объяснил режиссер. – Веня самый стабильный. Что там голос и манера подачи… Посмотрите, как он играет бровями, – точно так же он исполнял царя Бориса. Режиссер напел вполголоса: «Достиг я высшей власти…»

И добавил:

– Уму непостижимо, до чего мог дойти народ, оставшись непуганым на неопределенное время. Население следует держать в тонусе!

37

Наташа Землякова все время мерзла. Ей казалось, что холод, исходящий от Масика, пронизывает ее, даже когда мужа нет дома. С тех пор как в квартире появилась эта мерзкая картина, отношения стали еще хуже. Что он видел в этом несуразном изображении, часами всматриваясь в него…

Когда Масика не было дома, Наташа разглядывала полотно, с трудом подавляя жгучее желание искромсать его ножом, порвать на мелкие кусочки, сжечь их, пепел смешать с грязью и все это закопать в вонючей яме. Она воспринимала картину как личного врага и ненавидела ее больше всего на свете. Землякова трогала изображение ладонью, проводила по краске пальцем, стараясь нащупать, что именно так привлекает Масика. Наташа заглянула за раму. Длинная размашистая подпись красовалась в нижнем левом углу. Перед фамилией стояла заглавная «Х». Фамилия художника была странной и неприятной. Получилось «Х. Кучемасова». Так вот, оказывается, кто ее соперница! Х. Кучемасова! Как же так? Откуда она свалилась?

Мозг услужливо подсказал ответ. Конечно же, у Масика на работе – в баре. Теперь все понятно: горе-художница ведет богемный образ жизни и по ночам шатается по барам, выискивая жертву. Пользуясь наивностью и порядочностью человека, хитроумная рисовальщица просочилась в его душу и разъела ее. Окутала наивного Масика паутиной творческого порыва и охмурила бедняжку. Сам бы Масик на нее не запал, он терпеть не может женщин, которые слоняются по кабакам. Теперь эта гадина торжествует, празднуя победу. Как бы не так. Таких тварей надо наказывать. Разыскать и поговорить по душам, а если не поймет – найдутся способы воздействия.

– Кучемасова? Конечно, знаю! – сообщил брат Вася к огромной радости Наташи. – Только их там целая куча, типа «династия». Все художники. Хэ Кучемасова? Есть и такая. Вернее, была. В Доме детского творчества изостудию вела, пока их оттуда не погнали. Потом вроде на набережную в какой-то подвал переехали…

– Вась, а почему она Хэ? Что за имя такое? – перебила брата Наташа.

– Да х… ее знает, – выругался Василий. – Может, она типа «икс», а не Хэ. Никто не спрашивал.

Наташа немного замялась, прежде чем задать еще один вопрос.

– Вась, – начала она, но брат уже прочитал ее мысли.

– Ты лучше. Там смотреть не на что.

Наташа отправилась к сопернице при полном параде. Поначалу хотела надеть красивое зеленое платье, но потом передумала и надела свободные брюки, мягкий свитер и удобную спортивную куртку. Облегающее платье сковывает движения, а если эта шалава начнет упрямиться, не исключено, что разговаривать придется интенсивно.

Дверь открыла красивая холеная женщина лет шестидесяти.

– Здравствуйте, – королевским тоном со сдержанной приветливостью произнесла женщина. – Чем могу быть вам полезной?

«Это ее мать», – пронеслось в голове у Земляковой, на какое-то мгновение она смутилась, но тут же взяла себя в руки. Как-то неудобно скандалить в присутствии такой воспитанной дамы. Конечно, удобнее было бы вызвать ее дочь на лестницу, но Земляковой до смерти захотелось хоть одним глазком взглянуть, как живет ее соперница, да и мамаша пусть знает, что вытворяет ее Х-доченька.

– Мне нужно поговорить с вами, – решительно сказала Наташа.

Женщина широким жестом пригласила ее войти и проводила в большую комнату, увешанную картинами. Казалось, на стенах не осталось места, чтобы пристроить даже фантик от конфеты.

«А Кучемасова не ахти какая хозяйка», – отметила про себя Землякова, заметив в уголках книжной полки серый налет пыли.

– Чай, кофе? – предложила мадам Кучемасова, изящным движением руки указав ей на большое синее кресло.

– Нет, спасибо, – замотала головой Землякова и присела. Первая неловкость непрошеного гостя постепенно таяла, но решимости отстоять свое законное право на мужа меньше не становилось. Непутевая дочь на горизонте не появлялась, Землякову это пока что устраивало. Сначала она объяснит все матери, привлечет ее на свою сторону, а уже потом попросит пригласить «Хэ». Похоже, мама хоть и аристократка, но женщина хорошая и понимающая.

– Я слушаю вас, – поставленным голосом произнесла мама.

– Я учусь в университете, – зачем-то сказала Наташа.

Последовал одобрительный кивок мадам Кучемасовой.

– И еще – я замужем, – добавила Землякова.

– Это замечательно, – как-то особенно мягко сказала мама. – Редкий случай в наше время. Это так трудно – совмещать учебу с семейными заботами.

– Что вы! – оживилась Землякова. – Вовсе нет.

Она рассказала все. И о том, как познакомилась с Масиком, и о том, как они поженились, и какая замечательная свадьба у них была. Рассказала о том, что муж сидел в тюрьме и за что сидел. О своей и о его жизни, о том, как они были счастливы и как мечтали завести детей. И, наконец, о том, как в их дружную семью пришла беда. Женщина очень внимательно слушала и одобрительно кивала. Она все больше нравилась Наташе. Землякова приступила к основной цели визита.

Виноватыми объявила двоих: картину и художницу.

– Вы правы, эту картину написала моя дочь. – Женщина немного помолчала, поправила складки на платье, потеребила кольца на пальцах и добавила: – Но я не думаю, что проблемы вашей семьи связаны с ней.

– А с кем же? – воскликнула Землякова и собралась перечислить причины своей уверенности, но Кучемасова-старшая ее перебила:

– Моя дочь уехала жить в Голландию и там женилась.

– Так Кучемасова замужем? – обрадовалась Землякова. Это упрощало дело. Надо сообщить ее мужу, что она тут хвостом крутит, и пусть он вправит ей мозг. Даже если он продвинутый и придерживается свободных голландских взглядов, вряд ли ему понравится быть рогоносцем.

– Нет-нет, – отрезвила ее мадам Кучемасова. – Моя дочь сменила пол и женилась на французской балерине. Теперь они живут в Голландии.

Землякова недооценила противника. Она покинула дом Кучемасовых на негнущихся ногах. Предполагаемая соперница, как выяснилось, любила свое мужену и уехала на ПМЖ пять лет назад, когда Масик еще сидел на нарах. Картины династии Кучемасовых, развешенные на стенах душной комнаты, мудреные речи изысканной дамы и женитьба любимой женщины Масика на балерине создали в голове Наташи полный хаос. Землякова начала всерьез опасаться, что сходит с ума и все недавние события – плод воспаленного воображения. Как иначе объяснить, что любовницей Масика стал переделанный из женщины, женатый на французской балерине художница Х. Кучемасова. При том, что сам Максим – нормальный мужик, с очень традиционной ориентацией. Землякова осеклась. А может, уже и нет?

Советы мадам Кучемасовой только усложняли ситуацию. «Вы хотите невозможного: чтобы не было того, что уже случилось. Если вы его любите, любите его вместе со всем, что у него было, есть и будет». Еще она советовала смириться с тем, что в жизни Максима может что-то происходить без Наташи. «Это называется реальностью, и с ней лучше поладить, чтобы разум уцелел». Говорила про толерантность… То ли призывала Землякову быть терпилой, то ли себя ругала, что от этой толерантности сама перестала писать картины. «Потому что все время ищу ответ на вопрос, как просмотрела пол дочери!» Наташа не могла вникнуть в сказанное. Непонимание того, что раньше было совершенно ясным, пугало Наташу. Она неуверенно вошла в дом и огляделась.

Картина висела на прежнем месте. Теперь она выглядела еще более зловещей. Ужасная беспомощность и бессилие пугали и предрекали самое страшное, что только можно было себе представить. Состояние, близкое к отчаянию, накрывало Землякову все чаще. Единственный способ, который помогал хоть немного забыться, дежурил за шторой на кухне. Недорогое красное вино на некоторое время помогало решить проблему. «Ничего, – думала Землякова. – Это ненадолго. Как только все устаканится, сразу же брошу…»

О романе Альберта и Виктории Павловны в университете знали, но парочка не давала ни малейшего повода для злословия или ехидного обсуждения. Счастье обсуждать неинтересно, к профессиональным качествам придраться не за что, а на чувство собственного достоинства, присущее и Альберту, и Вике, обижаться глупо. Альберт всегда вел себя подчеркнуто вежливо и учтиво, но ни друзей, ни приятелей он так и не завел. Душевных и светских разговоров ни с кем не вел, на университетских праздниках он появлялся, только чтобы отметиться, был немногословен и говорил исключительно по делу. Охоту Альберта за сектантами коллеги поначалу относили к персональным «странностям», кто-то посмеивался, а кто-то поддерживал. Альберт привык жить с оглядкой и очень боялся близких отношений. Этим объяснялись его отстраненность и отсутствие друзей. Бегство из «Высшей лиги» сделало его изгоем, но он давно смирился с тем, что живет в зоне риска.

Альберт с восторгом обнаружил, что у него есть единомышленник, который ведет сайт, где грамотно, терпеливо и зачастую успешно разъясняет попавшим в беду людям, что и как следует делать, чтобы выбраться из болота, в котором они увязли. Обнаружив, что модератор сайта – преподаватель философии из Венецкого университета, он сдержанно высказал свое восхищение.

Виктория Павловна поначалу просто нравилась Альберту. Он приглядывался, пытаясь разобраться, как в человеке могут сочетаться скромность и решительность, сила и хрупкость, беззащитность и смелость. Он так и не понял, когда желание видеть Вику превратилось в потребность. Но как он мог взять на себя ответственность за нее, если сам находился под прицелом.

Для того чтобы не подвергать опасности маму, он жил на съемной квартире. Хотя в том, что мама сумеет за себя постоять, не было ни малейших сомнений.

Ее жизненный опыт и место работы напрочь отшибли инстинкт самосохранения.

– Я всю жизнь с безумцами работаю. Это я с нормальными не очень умею разговаривать, а уж с этими – в два счета!

Оксана Яковлевна презрительно игнорировала опасения Альберта, давила на его мужское самолюбие и поддевала:

– Знаешь, когда закончатся твои проблемы, ты уже детей не сможешь делать. А, может, тебе сексопатолог нужен? Где мои внуки?

Как бы Альберт хотел исполнить мамино желание! Он был не просто влюблен. Он не мог себе представить жизни без этой женщины. Но и с ней не мог.

– По глазам вижу, что хочешь поговорить, а не с кем, – констатировала Оксана Яковлевна, ставя на стол коричневый чайник, который Альберт помнил еще с детства.

Он промолчал.

– К нам сегодня снова вашу студентку определили. Мать привезла. Девка, видимо, была нормальная, по-английски хорошо говорит, да так бегло, будто там родилась. Рассказывает про делегацию, которая отбирала участниц для конкурса красоты.

Альберт напрягся.

– Как фамилия?

– Черепанова вроде. Пока. Она хочет, чтобы ее по-другому называли.

– Наверное, Павловой, – машинально ответил Альберт. Он очень хотел поговорить с мамой про Вику.

На сей раз не удалось. Он не осмелился даже приблизиться к запретной теме. В сумрачном настроении Альберт забирал у мамы пирожки и холодец.

– Ты не бойся, – вдруг сказала Оксана Яковлевна. – Все самое страшное у тебя позади. Приводи свою невесту. Буду вести себя прилично. Не переживай! – Оксана Яковлевна заторопилась. – Иди-иди, холодец растает, да и у меня дел по горло. Завтра какая-то проверка с журналистами и правдописателями. Надо выспаться.

Альберт, не помня себя от счастья, буквально долетел до дома. Холодец не успел растаять.

38

В городской психиатрической больнице царила дикая суета. Обычно на территорию больницы, тем более к беседе с пациентами, посторонние не допускались. В данном случае отговорки о врачебной тайне звучали неубедительно и даже подло. Вопрос о защите прав человека стоял ребром.

Правозащитники вознамерились во что бы то ни стало посетить узника совести, жертву режима и зеркало отечественного подхода к нетрадиционным меньшинствам Женю Эфф. Главврач, имея за плечами сорокалетний стаж работы, был уверен в иной причине некомфортного размещения Жени. Господин Эфф каждые шесть месяцев принимал решение о смене пола, о чем спешил уведомить все средства массовой информации. Так как возможных пола в городе пока было всего два, Эфф так и кочевал из женщины в мужчину и наоборот. Скользящее трансгендерство сына родителей не волновало, они и сами не очень помнили, кто есть кто из-за давнего пристрастия к наркоте. По той же причине родители не обратили внимания, что Женя плевался. Первый раз на прием к психиатру Женя попал, когда в его плевке захлебнулась карликовая шиншилла, купленная за огромные деньги к очередному дню рождения ребенка.

Психиатр – тогда еще в самом расцвете сил – счел необходимым проконтролировать причину и дальность плевка в стационарных условиях, заодно разобраться с полом ребенка. Айболит выяснил, что Женя плевался, только находясь в женском гендере. И то если кто-то в этот момент называл его не Василисой, а Евгением.

В сегодняшних условиях демократической свободы последствия беседы журналюг с психбольными могли оказаться непоправимыми. Защиту интересов врачей доверили Оксане Яковлевне. Благодаря Оксане полную делегацию в палату не пустили, но в виде исключения она разрешила пообщаться с пациентом одному представителю прессы.

Отдел правовой защиты Толераниума совещался за закрытыми дверями целые сутки. В психушку решили отправить блогописца Нетленного. Он полностью соответствовал поставленной задаче. Отлично изъедал пером любую заданную тему, давно отрекся от устаревших постулатов честности и чести, одевался вызывающе, носил длинный высокий конский хвост из оставшихся на черепе волос и следовал самой последней моде вплоть до наращивания ресниц и прочих недоросших частей тела. Уже пару недель Нетленный приходил на работу в юбках различной длины и высокомерно не отвечал на язвительный вопрос, есть ли под юбкой трусы. Одним словом, лучше Нетленного вряд ли кто напишет о зверствах тоталитарного режима и ужасах карательной медицины.

Оксана Яковлевна проводила Нетленного в палату, предупредив, чтобы он не приближался к пациенту ближе чем на метр.

Гений пера пренебрег советом и покровительственно возложил руку на плечо худенькой жертве тоталитаризма. Глядя в глаза Жене Эфф, Нетленный торжественно произнес: «Евгений, мы защитим тебя от…» Договорить он не успел. Жертва режима харкнул ему в лицо таким количеством слюны, что на левом глазу журналиста расплылась тушь, и накладные ресницы неэстетично сползли на нижнее веко. Ресницы Нетленного плавали в пенистой слюне, а узник совести, извиваясь в стальных объятиях Оксаны Яковлевны, орал благим матом. Оскорбленный и потрясенный классик современности в смешанных чувствах покинул палату, четко осознавая, что писать про эту плюющуюся мразь у него рука не поднимется. Он быстро и гневно шагал по больничному коридору. Уборщица, увидев Нетленного в юбке с перекошенным от злости и с отклеенными ресницами лицом, перекрестилась и решительно выплеснула ему вслед грязную воду из помывочного ведра. Нетленный, скользя по воде, пустился в бега.

Юля Павлова решила произвести полную ревизию системного сбоя, который ей устроил Владимир, будь он неладен, Кирпичников. Пускай он мерзавец и нищеброд, но в чем-то он прав. Только какое-то наваждение могло лишить ее покоя из-за этой деревенщины.

Юля подошла к зеркалу. Ей досталось от природы все, о чем другие договариваются с пластическими хирургами и визажистами за огромные деньги. В придачу она умна и материально независима. Квартира перешла в наследство от бабушки, а развитие мозга с детства контролировали папа-физик и мама-филолог. Благодаря такому фундаменту Юля обрела полнейшую свободу выбора и могла сама строить свою жизнь.

Раньше она думала, что у нее в обязательном порядке будет молодой, красивый, достойный и богатый муж. Ей была нужна реальная семья – настоящая! С красавицей женой в роскошном интерьере и мужем, а не Стариком-Хоттабычем.

Возрастные толстосумы, потерявшие остроту зрения и естественный адреналин, хотят прожить еще хотя бы одну жизнь, с удовольствием берут на содержание голодных малолеток и даже ставят штамп в паспорте. Старые козлы с новыми зубами и модной бородкой вместо утраченной на голове растительности под руку с молодой матерью новорожденного ребенка – привычная в городе картинка. Дорогостоящие фотосессии семьи в одинаковых футболках с изображением самой семьи – самое популярное в соцсетях подтверждение счастливой семейной жизни незадолго до потери кормильца. Возрастная деменция уравнивает главу семьи с уровнем развития приблудной королевы, а близкие друзья на торжественных мероприятиях неискренне желают молодым долгих лет жизни и побольше детей. То ли под гипнозом, то ли в надежде на чудо пожилые осеменители мобилизуют последний ресурс, гоняют с младенцами футбольный мяч и катаются на чоппере под песни Юрия Антонова. Убежать от сердечного приступа не удается ни на спортивных мотиках, ни даже на «Бентли». На прощальных церемониях молодые вдовы кукольной наружности неубедительно скорбят и так же неубедительно убеждают окружающих, что в их браке совершенно не чувствовалось разницы в возрасте, даже наоборот…

В Юлиной жизни настал такой момент, что она вынуждена принять то, что раньше казалось мерзким и совершенно недопустимым. И вынудил ее к этому простой деревенский лох по кличке Кирпич.

Это из-за него Юля выйдет замуж за чахлого Кощея, который своим образом жизни заработал серьезные проблемы со здоровьем. То есть за того, кто по-быстрому отчалит в мир иной. Виагра, богатая холестерином пища, крепкий кофе перед сном – она сама будет ухаживать за супругом. В ванной комнате повесит огромное зеркало, чтобы вид дряхлого тела всякий раз неприятно удивлял владельца, вызывая повышение артериального давления. Пусть маленький, но все же шажок в сторону кладбища. Кровать в спальне она поставит ногами на восток, пусть лежит и привыкает. Она будет самой обворожительной вдовой, и траур будет ей к лицу. Толпа утешителей выстроится в очередь, а она в облегающем черном платье и шляпке с кокетливой траурной вуалью, утирая кружевным платочком слезу, будет тихо ликовать, глядя на окаменевшее лицо покойника.

Ее семейная жизнь будет короткой, но счастливой. Потому что через полгода она вступит в права наследства и купит с потрохами родную деревню Кирпича. Она сделает преуспевающего фермера Владимира Кирпичникова своим карманным жиголо, который будет появляться у нее в особняке тогда, когда она захочет, и уходить по первому требованию. Иначе всей его деревне хана! А толстомордой жене с крепышами-детишками – в особенности!

39

Указание учредителей изучать и корректировать настроение толпы – так в Толераниуме называли население города – было нарушено на корню. Ворох писем, скопившийся с момента открытия ведомства, не разбирал никто и никогда. Да и про отчетный период в последнюю неделю перед Новым годом понятия не имели. Сказывалось отсутствие грамотного руководства идеологическим сектором. В срочном порядке и.о. был назначен Еремей Васильков – глава пиар-отдела. Васильков томился в приемной, развлекая Ковригина байками. Ковригин поинтересовался, зачем Еремей приперся, и, выслушав коллегу, мимоходом дал совет:

– У вас в пиар-отделе толпа дармоедов, пусть напишут нужные письма.

Еремей просиял.

Васильков, изрыгая проклятия, ворвался в отдел, но его голос утонул в баритоне Вениамина Доре, который отчитывал оппозиционера Величко, завалившего накануне ответственный митинг:

– Как ты мог отправить альфонсов поддерживать феминисток? Это же шито белыми нитками! Во что превратился митинг? Клуб знакомств по интересам со стопроцентным результатом? Завтра загсы побьют рекорд подачи заявлений на традиционный брачный союз. А экспериментальный отдел «ущемленных самцов» закроют к чертям собачьим! Над нами смеются патриархалы! Посмотри заголовки прессы! – Доре яростно тыкал в экран компьютера. Заголовки были и правда не ахти: «Пчелы не против меда», «Союз меча и орала», «Свой среди своих»… Репортажи украшали фото и видео. Рекордное число просмотров набрал междусобойчик, на котором спортивная деловая баба уговорила смазливых альфонсов требовать создания фонда «отцовского капитала».

Доре не мог успокоиться:

– Где логика? Ты бы еще педофилов отправил защищать сирот, которых выселяют из детского дома! Куда делись твои мозги? У нас все против! Понимаешь ты это? ПРОТИВ!!! Оппозиция – это и есть против! Против всего!

Яростный оппозиционер Величко, на которого Толераниум возлагал большие надежды, сидел, впаявшись в кожаное кресло, и суетливо грыз ногти. Вид у парня был затравленным, но сочувствия не вызывал. Чуть поодаль, издевательски скрестив руки на груди, беседу комментировал старший товарищ по оппозиции – круглый и на вид добродушный Сочнин. Сочнин дружелюбно, но с легкой укоризной вставлял:

– Ну ты даешь, Величко! Вот как тебя угораздило? Для кого я делаю разнарядки? У тебя же было четко написано: педофилы устраивают потасовку с некрофилами на парковке городского колумбария, после чего и те, и другие объединяются в общественное движение «Любви все возрасты покорны».

Ответчик чуть не плакал:

– У меня в разнарядке было написано в восемь у детского дома… Ювенал принес. Сказал – вводные изменились…

– Ну вот, опять ювенал. Пора бы уже привыкнуть, что из соседнего отдела добра ждать не приходится…

Самой подлой структурой Толераниума по праву считался отдел ювенальной юстиции. Некоторые из них определили в приюты собственных детей, чтобы получить премию от Толераниума. Теперь они яростно рыскали по округе, подслушивая и подсматривая, кого бы еще отвоевать у родителей.

Васильков одним коротким и громким предложением погасил междоусобный конфликт:

– Заткнитесь и слушайте! – Еремей изложил план действий по учету волеизъявления «толпы».

Спичрайтеры сваяли достоверные и учтивые обращения к Толераниуму от рядовых сочувствующих граждан. Оба обращения в прямом эфире с бумажного листа зачитал Доре:

«Я простой таксист, – пишет нам Урбан Алибеков из Москвы. – У меня жена и трое детей. Сейчас она беременна четвертым. Прокормить эту орду я не могу, всех детей эта подлая женщина родила без спроса. Теперь я понял, что совершил ошибку, когда не примкнул к движению чайлд-фри. Но это произошло не по моей вине – мне никто не предложил. Теперь я точно знаю, что если бы мне посчастливилось определиться в свое время, я бы сделал правильный выбор. Обращаюсь к вам с просьбой выделить моей семье невозвратный кредит с целью прокорма семьи и воспитания детей в системе передовых взглядов. Я читал, что пособия по поддержке жизненного уровня притесняемых меньшинств составляют три среднемесячных оклада. По этому поводу могу сказать только одно: считайте меня педерастом. Суммы в три оклада нам вполне хватит на первое время. Как раз – до родов».

Второе письмо, скорее, походило на воззвание, чем на одинокий крик о помощи. Автор беспокоился не за себя – за поруганные права всех представителей своего гендерного воплощения.

Некто Сергей настоятельно требовал от руководства Толераниума рассмотреть вопрос об «удочерении» и всесторонней поддержке организации «Альфонарий», которая не сможет выжить самостоятельно. Считая эту проблему злободневной и актуальной на фоне усиления воинствующего феминизма, Сергей очень убедительно отстаивал права мужчин, которые не могут позволить себе оплачивать женские счета, в том числе кафе и рестораны, не говоря уже об одежде. Сергей из Альфонария достоверно сообщал, как неоднократно убедился на собственном опыте, что нормальная баба может и должна обеспечить семью, родить ребенка, воспитать его, приготовить мужу обед, убраться в квартире и выглядеть при этом не замотанной лошадью. Ни одному мужику такое не под силу. «Уверен, – писал Сергей почерком спичрайтера, – что наши женщины в состоянии обеспечить комфортными условиями не только детей, но и мужчин, которые не могут более реализовать устаревшее природное предназначение. Раз прогрессивные женщины добились такого равноправия, мы вправе претендовать на освободившуюся нишу».

По обоим вопросам проголосовали «за» абсолютным большинством голосов.

Какое счастье, что Асин не потащил его на обед в ресторан!

Ковригину сейчас было не до обедов. Виктор вновь предложил ему подежурить в Игнатьевском, причем в новогоднюю ночь. Лучшего подарка Ковригин и представить не мог. Возвышенное настроение чуть подпортил Кирпич, который по старой дружбе звонил когда хотел и по-хамски задавал тупые вопросы:

– Леха, че там у вас, новогодняя собируха намечается?

– У меня лично намечается. Но очень приватная. Тебя не могу позвать.

– Не-е, приватная мне не интересна. А ты у Мишки спроси, какие там у вас мероприятия на праздник будут? Чтобы девушек сговорчивых побольше… Хотя со строптивыми тоже договариваюсь. – Кирпич хохотнул.

– Не буду ничего спрашивать. Это меня не касается. И ты не вздумай беспокоить Михаила такой ерундой. К тому же у него телефон поменялся, и нового никто не знает.

– Да что там у вас происходит? – удивился Кирпич. – Вопрос ломаного гроша не стоит, а столько заморочек…

Ковригин отключил телефон. Ему было неприятно выслушивать мнение этого приземленного идиота. Куда ему до понимания того, что тут у них происходит. Мечты сбываются! А если у кого-то мечты ограничиваются только доступными бабами, то вопрос точно не по адресу.

Володя Кирпичников имел свою точку зрения и на сам Толераниум, и на мероприятия Толераниума. Он любил посещать митинги, пикеты и прочие сборища толерантного народа. Пока что не случилось ни одного холостого пробега. В толпе толеранов обязательно находилась приятная девушка прогрессивных взглядов, которая полностью разделяла новое, продвинутое и современное отношение к бывшему щекотливому вопросу. Иначе – какая ты толеранша?..

После бесполезного разговора с Ковригиным Кирпич решил, что разберется с вопросом самостоятельно. По крайней мере, вход в Толераниум для него был открыт, потому что сам Полковник любил с ним побеседовать о жизни.

Мише теперь доставляло странное удовольствие находиться в обществе мамы, а еще лучше – в обществе Бергауза и Софочки. Он испытывал непонятную, высокомерную и брезгливую радость от того, что Софья Леонидовна, оказывается, вовсе не притворялась! Она на самом деле не умная и хитрая – она приземленная и туповатая, если в своем преклонном возрасте так радуется предложению выйти замуж и не радуется, что ее единственный сын собирается стать идейным лидером мирового порядка. Со спокойным презрением Миша констатировал: он вышел из-под контроля, не подчинился семейной политике планомерного уничтожения. Больше нет ярости, злости, даже раздражения. Ему все равно.

Он не хочет есть ее блюда, он не хочет слушать ее нотаций, он вообще не хочет ее видеть. Тем более строящей глазки Бергаузу, который наконец-то вошел в статус официального супруга. Какое гадкое зрелище: два пожилых человека растворились друг в друге и ведут себя как наивные первоклассники. Мама – располневшая женщина почтенного возраста – и потомственный дипломатический работник Аркадий Моисеевич Бергауз не насмотрятся друг на друга. Они, видишь ли, зарегистрировали брак в последний день уходящего года, видимо, чтобы начать настоящую семейную жизнь завтра, прямо с первого января. Фу!

Миша стремительно прошел в свою комнату и, выхватив из стола пачку денег, вернулся в столовую. Он швырнул деньги прямо на тарелку Софочки и прошипел:

– Купи хоть раз нормальной еды! Икры, устриц, птичьего молока, в конце концов!

Он сам не знал, почему вдруг захотел птичьего молока. Он никогда в жизни не любил его. Но почему-то сейчас вспомнил, как Виктор рассказал байку, что птичье молоко – это наши несбыточные желания, способ избавиться от ненужных людей. Если кто-то хотел отправить неугодного человека на верную смерть, следовало послать его на поиски птичьего молока…

Софочка звонко рассмеялась.

– Вот это по-мужски! Наконец-то мы доросли до момента, когда сынок может прокормить семью. Но этого, – Софа брезгливо взяла пачку купюр за уголок, – многовато будет. Я куплю тебе еще пару книг о том, как правильно вести себя со взрослыми. И кстати, откуда у тебя такие «лишние» деньги?

Деликатный Бергауз напомнил Софочке, что у них через полчаса театр.

– Сейчас нам надо поспешить, а после театра мы успеем накрыть праздничный стол и заодно решим все неотложные вопросы.

«Никогда, – подумал Миша. – Никогда мы не решим никаких вопросов. Я вас ненавижу». Миша закрылся в комнате и, услышав звук захлопнувшейся за театралами двери, рванул к Агате.

Поздним вечером, уверенный, что парочка еще не вернулась после культурно-просветительского похода, Миша вернулся домой.

Вспышка ненависти и раздражения осталась под одеялом у Агаты. Миша понял, что его единственной эмоцией по отношению к близким стало безграничное, исключительное презрение. Они заслужили.

Легкий веселый храп одурманенной высоким искусством матери вызвал у Миши отвращение. Никогда в жизни ничего подобного по отношению к Софочке он не испытывал. Напряженная, исходящая откуда-то изнутри злоба, неприятие и даже какая-то брезгливость охватили его на миг, когда он вглядывался в это привычное и такое знакомое лицо. Миша наклонялся все ниже, он уже видел каждый волосок, каждое пигментное пятнышко, испарину, расширенные поры, морщинки, кровеносные сосуды, почувствовал чесночную отдушку изо рта, легкий аромат жасминового парфюма, смешанный с потом… В одно мгновение его неприязнь переросла в удушающую и неуправляемую ненависть. «Как ты могла не разглядеть во мне того, что увидел случайный встречный? Как ты могла вести меня столько лет по ложному пути?» Миша сжал кулаки до боли в суставах, и только эта внезапная боль отрезвила его сознание. Он испугался.

Отпрянув от спящей Софочки, Миша потряс головой и воровато огляделся, будто опасался наличия свидетелей. Ему показалось, что кто-то наблюдает за ним, а может, сама Софья Леонидовна только притворяется спящей.

Новый год – январь

40

С трудом открыв глаза, Георгий уставился на картонного клоуна, который раскачивался, как маятник, на новогодней елке. Клоун улыбался так приветливо, что с ним захотелось поговорить по душам. Так как клоун не ответил ни на один вопрос, Георгий решил, что слова для общения не нужны – иногда близкие понимают друг друга телепатически. Задушевному общению сильно мешали громкий стук в дверь и злые голоса. Пришлось подняться и пойти открывать, хотя кроме клоуна Георгию ни с кем не хотелось общаться. Достали! Покоя нет – и не будет!

Когда Растаман справился с замком и распахнул дверь, у него замельтешило в глазах. На пороге стояла агрессивная толпа, которая ворвалась в комнату и окружила Георгия.

– А я тебя знаю, – захихикал Растаман, тыча пальцем в грудь коменданта общежития. – А вот его – нет, не знаю. – Георгий туманно уставился на полицейского.

– Зато я тебя неоднократно знаю, – сурово пробубнил полицейский. Минимум пять раз страж закона лично задерживал Растамана в ночных заведениях по подозрению в распространении, но всякий раз отпускал. При себе у Георгия наркоты не было никогда. Весь запас уходил на собственное и ближайшее внутреннее употребление.

– Документы, пожалуйста, предъявите, – последовала просьба от полицейского.

– Этот – вечный студент. До четвертого курса добрался, – отрапортовал комендант. – Он в Доме терпимости ошивается, но и сюда часто шастает. Наркоту, наверное, таскает. И вот таких! – Комендант указал подбородком куда-то в сторону кровати.

Растаман обернулся. На кровати сидела полуголая девица, обмотанная полотенцем. Георгию самому не понравилось зрелище. Он почувствовал грядущие проблемы.

– Ну, кто тут у нас валяется без прописки? – возмутился комендант общежития.

– Щас узнаю, – засуетился Растаман. – Ты кто?

– Девушка.

– Говорит, девушка.

– Твоя! – уточнила незнакомка.

– Говорит, моя, – сообщил он гостям и озадаченно обернулся. – Ты что, серьезно?

– Восемь косяков! Если это несерьезно, я обижусь. – Девушка попыталась скорчить обиженную гримасу, но лицо расползлось в дурацкой улыбке.

– Че-то событий слишком много. Давайте постепенно. Я не успеваю. – Растаман хотел было закурить, но сдержался.

Первокурсницы жались поближе к полицейскому и пока не оправились от шока. Они весело отпраздновали Новый год, но под утро не смогли попасть домой. Их комната была закрыта на ключ изнутри, кроме того, из комнаты доносились странные звуки.

– Проверьте, не пропало ли что, – обратился полицейский к перепуганным первокурсницам. Те послушно кинулись шарить по шкафам. – Вы нарушили закон, – устало проговорил служитель порядка, обращаясь к Георгию. – Вы незаконно проникли в чужую комнату.

– Я всегда проникаю без проблем, – удивился Растаман. – Это же общежитие…

– Нет, в общежитие я не согласна, – вмешалась девица.

– А тебе дворец подавай? – съязвил комендант.

– Ты дворец хочешь? – спросила девица, обращаясь к Георгию.

– Дворец не пробовал. Хорошо вштыривает?

Пока полицейский в присутствии понятых опрашивал Растамана и его девушку, а первокурсницы проверяли, целы ли их пожитки, до Георгия стало доходить, что он попал в нехорошую историю. Как он здесь очутился, Георгий не помнил. Не помнил и того, где и когда именно начал праздновать Новый год, тем более – откуда взялась его «девушка».

– Запрещенных веществ у задержанных не обнаружено, – сообщил помощник полицейского после осмотра разбросанной возле кровати одежды.

– Оденьтесь, скелеты. На вас смотреть тошно, – настойчиво порекомендовал мрачный человек в погонах.

Парочка спешно кинулась одеваться, путаясь в предметах туалета, но через пару минут оба предстали полностью одетые и источали обаяние и покорность.

– У нас ничего не пропало, – сообщили первокурсницы.

Полицейский с помощником устало переглянулись.

– Проваливайте отсюда оба, – сказал старший по званию. – И чтобы духа вашего здесь не было.

Полицейский не успел закончить фразу, как Растаман со своей спутницей были уже по ту сторону двери.

– И чтоб духа не было! – прокричал им вдогонку комендант.

– Да я еще вчера отсюда ушел, – отозвался Растаман, мчась по коридору во весь опор.

– А жалобу по месту учебы и работы я накатаю, так и знай! – пригрозил комендант.

На улице было темно и безлюдно. Растаману захотелось домой – поесть и немного передохнуть. До дома было минут десять ходу.

– А теперь куда мы двинем? – спросила девица.

– Я – в общагу Политеха, – заявил он не моргнув глазом. – Здесь пешком минут сорок. Ты как?

– Не, больше в общагу не пойду, – ответила она, надеясь на альтернативное предложение.

– Ну, тогда всего доброго. – Он перемахнул через засыпанный снегом газон, протиснулся между прутьями забора и направился в сторону дома, где надеялся заполнить яму желудка, а потом – в Толераниум, чтобы достать из тайника в сортире специальную праздничную нычку.

Оксана Яковлевна не любила и не понимала праздников. Обыкновенно на Новый год она брала дежурство в клинике, потому что больше пользы она могла принести там, чем сидя в одиночестве перед телевизором в собственной квартире. В больнице у нее были свои фавориты, она любила с ними поговорить и, если честно, считала многих пациентов более вменяемыми, чем большинство своих знакомых – хитрых, жадных, вероломных и непорядочных. С сыном, которого Оксана любила больше жизни, но не смогла управиться, близости не получалось. Она хотела бы ему помочь, но свои мозги ведь не поставишь… Благо он наконец нашел женщину, поверил в нее, и, похоже, она в него – тоже.

За час до боя курантов Оксана Яковлевна переоделась и собралась пойти на работу. Кутаясь в видавшую виды шубу, она почти выбежала из подъезда, надеясь не промерзнуть до костей.

– Мам, мама, – услышала Оксана за спиной и обернулась.

– Мам, с наступающим! Познакомься. Вика.

Оксана Яковлевна остановилась.

– Наконец-то, – спокойно сказала она. – Не мерзните. Вам еще детей рожать. Быстро в квартиру! «Оливье» в холодильнике.

Ковригин был не просто счастлив. Он находился в состоянии безграничной эйфории. Он, пускай на одну ночь, – хозяин Игнатьевского. Зато это новогодняя ночь. Какие там родители, семья или друзья… Когда он станет хозяином этого дома, ничьей ноги здесь не будет! Алексей с бокалом в руке очень медленно расхаживал по комнатам особняка. Он разговаривал сам с собой, с картинами, со статуями. Ему казалось, что они ему по-своему отвечают, он как будто соединялся с домом, врастал в него. Ковригину хотелось, чтобы эта ночь длилась вечно. Он подошел к окну и замер от восторга: витражные стекла, разрисованные белым морозом, отражение белой луны в замерзшем пруду, огромные красные розы в антикварных вазах… «Как Новый год встретишь, так его и проведешь».

Как бы он хотел прожить так целый год. Хотя бы год. Все зависит от Виктора. Дельный мужик. Вот кто правит балом… Зачем ему понадобился Асин… Ничего, разберемся. Если дорога в этот дом лежит через Толеранина Первого, он, Ковригин, с этим как-нибудь справится…

Юля Павлова встречала Новый год с родителями. Их очень кстати пригласили в мэрию. Там как раз собирается вся старческая тусовка с приличным капиталом. Каждый умный, обеспеченный и статусный долгожитель Венецка точно хотя бы на пять минут забежит, чтобы собственноручно приложиться к руке или щеке городского главы. Юля составила список предпочтений. Первые три позиции занимали самые влиятельные, самые возрастные и самые перспективные, с ее точки зрения, кандидаты. Пусть хоть один из них просто ее увидит, а там уж она посмотрит, кто из претендентов наиболее подходящий.

Землякова сидела в тупости перед картиной и выпивала со своей новой подругой, нарисованной на холсте. Рядом с Наташей валялись две пустые и стояла одна початая бутылка.

– Ну что, Кучемасова, с наступающим? Давай, скажи мне, где мой муж отмечает Новый год? Или ты думаешь, что он действительно работает в своем клубе? Мы его вернем, правда? Видишь, как бывает? Меня не позвал – и тебя не взял с собой.

Наташа подошла к картине и чокнулась с предполагаемым бокалом в руке извивающегося чудовища.

Несмотря на то что Лаура впервые в жизни встречала Новый год без сестры, она осторожно отмечала, что ее внутреннее состояние налаживается. Спортивные костюмы заняли привычное место в шкафу, тренировки приносили удовольствие и бодрость, и даже начал просыпаться вкус к еде. Лаура коротким сообщением поздравила Софочку и Аркадия Моисеевича, пообещала появиться на свадьбе, если таковая планируется, и с удовольствием развалилась на диване, включив «Иронию судьбы». Она дождется в одиночестве, когда этот чудовищный год закончится. Следующий будет лучше.

Полковник тщательно обошел Толераниум. С удивлением заметив тонкую полоску света, проникавшую из-под двери Толеранина Первого, Полковник не стал тревожить мальчишку. Этот год оказался для Полковника удачным. Жена и теща стали сговорчивыми и даже привезли ему из Турции добротные кожаные тапки, а себе – ворох блестящей одежды. Полковник не спешил, ему хотелось, чтобы жена успела нарядиться и праздничный стол был накрыт как положено. Он точно знал, что его ждут и без главы семейства за стол не сядут. Теперь его появление домой превратилось в праздник.

41

Ноги сами несли Мишу в Толераниум. Перед глазами у него стояла картинка с Софочкой, лежащей на диване. Ему даже казалось, что вокруг до сих пор витает ее запах. Миша разлегся в кабинете, стараясь избавиться от отвращения и испуга. Он включил телевизор. В новостях подводили триумфальные итоги работы Толераниума и ожидали в новом году еще более эффективной статистики повышения уровня сознательности населения. В пример приводили масштабную акцию по поддержке голодающей лесбиянки по имени Мила Потапова. Миша заснул.

Мила Потапова стала героиней новогоднего сюжета заслуженно. Она пришла работать в Толераниум в день открытия. Девушка была мужиковата, полновата и негигиенична. В то же время – правдива, открыта и решительна. После нескольких лет тесного союза Милу бросила подруга. Находиться в статусе сожительницы подруга Милы считала унизительным и поставила вопрос ребром: или они вступают в законный брак, или она выходит замуж за массажиста Степана. По закону не было ни единой возможности стать легальной супружеской парой, в которой муж – женщина и жена – она же.

Мила расстроилась и разгневалась. В принципе, они могли уехать за рубеж в качестве сексуальных беженцев, получить там половое убежище и узаконить свои отношения, но Мила работала борцом с режимом, а за рубежом ей пришлось бы распрощаться с любимой профессией. Пара-тройка злобных интервью в год не смогут прокормить семью. Искать работу не по специальности в чужой стране – об этом страшно было даже подумать. Мила решилась на крайние меры. Выступая глашатаем обиженных законом недетопроизводных пар, Мила Потапова объявила голодовку.

Она голодала, требуя легализовать однополые браки, и грозилась продолжать голодовку до победного конца. Самоотверженная Мила страдала за себя, за подругу, а также за всех граждан, ущемленных в правах на свободу полоизъявления. Изможденная голодом, Мила теряла силы и уже не могла выходить из дома. К ее подъезду на Петровской площади стекалась прогрессивная общественность и устраивала акции под окнами квартиры, расположенной на первом этаже. Мила приветствовала своих сторонников и благодарила за поддержку, стоя у окна и опираясь на подоконник. Время шло, власти безмолвствовали, а равнодушные обыватели не проявляли никакого интереса к страданиям голодающей. Видные общественные деятели с экранов телевизоров ежедневно клеймили режим и обращались к Миле с пламенными призывами прекратить голодовку. «Ради жизни на Земле». Мила не сдавалась. Врачи били тревогу, предупреждая о тяжких последствиях и голодных обмороках политической мученицы. СМИ ежедневно сообщали об ухудшении здоровья Милы Потаповой. С каждого забора, из каждой подворотни неотступный образ заплывшей жиром самоотверженной героини с печальным и требовательным взором призывал к гражданской солидарности. Жители города ехидно шутили, что голодающая затворница пухнет с голоду. Коллеги тайком передали голодающей большую черную шаль, в которую она теперь куталась, подходя к окну. Шаль скрывала лишний вес и придавала облику скорбный вид.

Благотворительный аукцион в поддержку голодающей принес сущие гроши. Оппозиционеры пустили в ход тяжелую артиллерию.

Из престижной частной школы на место страдания Милы Потаповой пригнали группу первоклашек. Они выстроились шеренгой под окнами голодающей и ждали сигнала от классной руководительницы, чтобы вовремя развернуть транспарант с воззванием «Мила, кушай». Неожиданно от первоклассников отделился румяный мальчик, у которого в руках оказалась небольшая корзина с торчащими из нее колбасными палками. Мальчик подбежал к окну и, дотянувшись до подоконника, пристроил на него корзину так, чтобы была видна надпись: «Шустрофф».

– Это вам мой папа просил передать, – скороговоркой проговорил посыльный и вернулся в строй. По отмашке первоклассники развернули транспарант, на котором крупным шрифтом поместился слоган: «Сардельки “Мила”» – для сердца мило! Шустрофф». Первоклассники стройно заголосили: «Мила, кушай! Мила, кушай! Мила, кушай…» Акция транслировалась по центральным каналам и на рекламных экранах города в прямом эфире.

Мила посылала воздушные поцелуи и пыталась прикрыть шалью объеденную глазами колбасную посылку. Захлебываясь слюной, Мила кричала, что выстоит и добьется цели. Иначе грош цена нашей демократии и свободе!

Либералы объявили предприимчивого фабриканта Шустрова врагом демократических преобразований, а его рекламную акцию – вероломной диверсией с использованием детского труда.

Шел 177-й день Милиной голодовки.

Софочка не сомневалась, что Миша явится к новогоднему столу. В приподнятом настроении после театра она с помощью Аркадия Моисеевича накрыла стол. К бою курантов Миша не явился. Не пришел и в половину первого. Софочка возмущенно недоумевала. Всему есть предел. Дети могут демонстрировать свое взросление, но есть святые вещи, которые самые отъявленные подонки себе не позволяют. Бергауз успокаивал: «Миша не такой. Он просто доказывает свою независимость и самостоятельность». Софочка отправила Бергауза спать. Ей стало тревожно. Да, она слишком переключилась на свои личные заботы, не баловала сына вниманием в последнее время, не очень старалась преодолеть этот непробиваемый барьер, который Миша выстраивал с непреодолимым упорством. Она вспомнила, как без спроса отдала соседке щенка, которого Миша зачем-то притащил домой в коробке. Софочка поняла, что упустила что-то важное, когда не расспросила сына о причинах его избиения. Время шло – Миша не приходил и не отвечал на мобильный. Воображение беспощадно предлагало картинки с изувеченным сыном, валяющимся без помощи на окровавленном снегу. Софочка с нарастающим волнением слушала невнятные ответы диспетчеров «Скорой» и дежурных по отделениям полиции и после каждого «не поступал» облегченно вздыхала. Около четырех утра Софочке самой позвонили из районного отделения. За несколько секунд Софья Леонидовна заново прожила жизнь, извинилась перед всеми, кого мало-мальски обидела, помолилась множеству богов, которых знала, пообещала раздать бедным драгоценности и выбросить старье на помойку, если Миша жив. Найденный окоченевший труп темноволосого худого молодого мужчины требовал опознания, но уже в процессе звонка при мужчине обнаружили паспорт и суетливо извинились перед Софочкой за доставленное беспокойство. После «беспокойства» Софочка поняла, что ей нужно прилечь.

Проснувшись, Миша понял, что проспал наступление Нового года. Ничего страшного, пускай знают: теперь ему плевать на семейные праздники. Вряд ли новоиспеченная супружеская парочка дожидается его прихода. И уж точно их не интересует, чем вызвано его отсутствие.

Миша был прав наполовину. Войдя домой, Бергауза он не увидел, а мама снова встретила Мишу лежа на диване. Миша хотел пройти к себе не останавливаясь, как мимо пустого места – он всегда так делал в последнее время, но она вела себя как-то странно. Увидев Мишу, она слабо улыбнулась, ее лицо просветлело и озарилось каким-то теплым, сияющим, счастливым взглядом. Она пыталась что-то сказать, но не могла, ее губы шевелились, не издавая ни звука. Она кашлянула, потом еще раз – и зашлась в приступе на несколько секунд. С видимым усилием Софочка протянула руку к соломенной корзинке с лекарствами, которая стояла чуть дальше, чем остановилась кисть руки. Миша не двинулся с места. Софья Леонидовна, не избавившись от удушья, приставила руки к груди и сжала пальцы до синевы. Она прикрыла глаза. Миша сделал шаг к корзинке и наклонился. Он внимательно смотрел на маму. Как тогда, когда пришел и застал ее спящей. Ее лицо было очень близко. Так близко, что он мог зубами положить ей в рот таблетку. Вдруг Софочка открыла глаза, и Миша отпрянул. Она смотрела на него, а он, зная, чего она ожидает, медленно отодвинул корзинку с лекарствами. Два впрыска противоастматического, таблетка нитроглицерина – и все будет как раньше… Он не хочет, чтобы было как раньше. Мама, кажется, заметила движение Миши. Ее взгляд затуманился, она с трудом сдерживала кашель и все сильнее сжимала пальцы. В одно мгновение, поняв, что означает Мишина манипуляция с корзиной, Софочка как-то успокоилась. Ее лицо превратилось в страшную уничтожающую презрительную маску, а глаза излучали такую ненависть и омерзение, что Миша не выдержал взгляда и отошел на два шага назад. Он вспомнил, что точно так же на него смотрела Лаура, когда избивала его до полусмерти. Мама прикрыла свои страшные глаза, несколько раз вздрогнула, вдруг расслабила руки и расслабилась сама, будто освободившись от невыносимой боли. Ее лицо стало спокойным и умиротворенным. Миша сделал шаг в ее сторону. В этот момент Софочкины глаза открылись, и Миша замер. Он стоял так близко, что смог расслышать, как мама еле слышно прошептала:

– Где Миша?..

Миша даже не понял, показалось ему или она действительно произнесла эти слова. Он все смотрел и смотрел на нее холодными пустыми глазами. Изо рта Софьи Леонидовны тонкой струйкой потекла белая пенистая жидкость.

Миша опустился на стул. Он не верил, что все происходит наяву. Он вспомнил, как в детстве ему снился один и тот же сон, который был самым страшным кошмаром его жизни. В его сне мама умирала. Миша испытывал такой испуг, которого в реальности испытать невозможно. Страх, доходящий до физической боли. Мишенька задыхался от горя, отчаянно страдал, с этим страданием просыпался и, осознав, что мама жива, ликовал. Как же он ее раньше любил! И вот теперь, когда его мама без признаков жизни лежит на диване, он не испытывает ни отчаяния, ни страха – просто смотрит на ее неподвижное тело, застывшее в какой-то странной позе, и понимает, что в смерти матери нет ничего значимого, тем более величественного.

Все выглядело буднично, незначительно, как и вся мамина жизнь, потраченная на приготовление супчиков и омлетиков, на бытовые мелочи и ничтожные разговоры. Смерть ее оказалась такой же нелепой, какой была вся жизнь. Никаких масштабных целей – лишь мелочные пустые хлопоты и суета. Софочка, конечно, заботилась о нем, растила, воспитывала, но ведь и он – прекрасный сын, который доставлял много радости и давал повод гордиться. Она сама определила ему жизненное пространство, пригодное разве что для постельного клопа. Это раньше он не представлял себе жизни без мамы. Теперь все стало по-другому. Он справится. Питается он в основном в ресторане, в общении отпала всякая необходимость… Немного беспокоили предстоящие хлопоты, связанные с похоронами и поминками. Но со вчерашнего дня у нее есть муж…

Миша встал, подошел к Софочке, пригладил ее растрепавшиеся волосы и, в последний раз посмотрев на ее лицо, позвонил в «Скорую». Затем он отправился будить Бергауза. Этот точно справится с формальностями в лучшем виде. И, кстати, сообщит Лауре. Вместе они прекрасно все организуют и без него.

42

Аркадий Моисеевич одним прыжком преодолел расстояние до двери и исчез в полумраке холодного зимнего рассвета. Миша с удивлением отметил быстроту передвижения такого тучного тела. Буквально через несколько минут Миша услышал, как в дверь позвонили, и вновь удивился: «Скорая» приехала слишком быстро.

Ему совершенно расхотелось спать. Он постоял в маминой спальне, присел в ее кресло. Пустая, пахнущая любимым Софочкиным жасмином кровать навеяла на Мишу отнюдь не грустное, а философское настроение. Он на секундочку представил, как произносит прощальную речь безутешного сына перед толпой народа, но тут же скривился и подумал, что толпе взяться неоткуда. Вела бы себя нормально – пришли бы все Мишины почитатели… «Как коротка и несправедлива жизнь», – тихо произнес он, пробуя слова на вкус. И тут же рассмеялся в голос от собственного лицемерия. В поиске своих детских эмоций Миша пересел на низенькую танкетку перед трюмо и посмотрел в зеркало.

– Ну что, – обратился он к собственному отражению, – сирота ты теперь? Как без мамы-то жить станешь? – Мише показалось, что губы у его отражения не артикулируют, он усомнился, что на самом деле произнес эти слова. На всякий случай он повторил, пристально вглядываясь в самого себя:

– Ну что, сирота ты теперь? – Ни малейшей реакции, парень из зеркала смотрел на своего визави чуть ли не с издевкой. Мише сделалось не по себе.

Игорь Баринов всегда отличался определенностью намерений. Своим главным достоинством он считал способность сделать правильный выбор и претворить в жизнь принятое решение. Он ухаживал за Лаурой так, как считал нужным, причем для нее. Упрямство и самостоятельность женщины – всего лишь маска беззащитности и желание обрести точку опоры. Он и есть эта самая опора. Кроме того, он просто тупо влюбился на старости и хотел провести остаток жизни с ней: язвительной, умной и независимой. Он будет добиваться ее, пока она не устанет притворяться, что он ей не нужен. Он зайдет ее поздравить после посиделок с родителями. Пусть только попробует не открыть ему дверь. Он сам откроет, даже если дверь будет заварена наглухо.

Лаура открыла сразу.

– Ждала меня возле двери? – пошутил Баринов.

– Ты ни при чем, – бросила она на ходу. – Телефон городской обрывается. Уже третий раз звонят.

Баринов расслышал из прихожей, как Лаура ответила кому-то странным металлическим голосом:

– Аркадий Моисеевич, корзинка с лекарствами всегда стоит прямо рядом с диваном. Невозможно не дотянуться, даже если ты потерял способность ползти.

Она вернулась.

– Что случилось? – поинтересовался Баринов.

– Уходи, – сказала она голосом робота. – Просто сейчас уйди.

Игорь молча накинул пальто и вышел за дверь. Странная, очень странная эта женщина. Но, кажется, он ее любит.

43

Бездыханное тело Растамана было обнаружено на полу в туалете. «Сгорел на рабочем месте», – сокрушался Полковник, невзирая на то, что причиной смерти определили «передозировку».

Блогописец Петр Нетленный метался по коридорам в поисках Эдуарда Воскресенского, который по всеобщему признанию являлся непревзойденным специалистом по написанию некрологов. Нетленному не терпелось первому разнести по толерантному миру печальную весть на страницах своего издания. Эдуард нашелся в буфете, где по обыкновению сидел с чашкой кофе, вылавливая неохваченных клиентов.

Он увлеченно прессовал солидного чиновника со второго этажа. Похоже, сделка была близка к завершению. Спорили о цене.

– Дороговато берете, – бодался чиновник. – Подарочный двухтомник «Войны и мира» в кожаном переплете стоит на порядок дешевле, а текста там намного больше…

– Это так, – честно признал Эдуард. – Но у автора задействовано 550 персонажей, и заметьте, про вас – ни слова! – не сдавался Воскресенский. – А у меня – только про вас. И дороже не в 550 раз, а только в десять.

– Ну, это, безусловно, милосердно, но…

– Я не настаиваю, – манипулировал Воскресенский. – Просто каждый раз дико обидно, когда о достойных людях читаешь, мол, жил-был Вася, а теперь умер. И все. Ни уважения, ни заслуг, ни любви. Полное обесценивание личности.

Он подвесил выразительную паузу, чтобы визави оценил весь ужас своего посмертного положения.

– Я предлагаю вам заранее купить хороший некролог, где все по вашему вкусу и с вашего одобрения. Для вашего же спокойствия. Родственникам не очень-то доверяйте, они могут вообще ничего не написать. А уж если с наследством кому не угодили – такое напишут… Ко мне же и придут, вашими же деньгами и заплатят. Тут уж с их слов придется излагать, – продолжал стращать Петя. – Я же предлагаю качественный продукт. Мои некрологи хоть на музыку клади. Вот упомянутый вами Толстой Лев Николаевич ни одного приличного некролога не написал, а в моей библиографии их сотни. Я вам больше скажу, хороший некролог и самому иметь приятно, и другу на день рождения подарить не стыдно.

Нетленный прислушивался и ерзал как на иголках, опасаясь, что с некрологом Растаману его кто-то опередит. Наконец чиновник заплатил аванс и ушел.

– Мне нужен некролог, – бросился к Эдуарду Нетленный.

– О себе? – обрадовался некрологер. – Наконец-то одумался!

– Типун тебе на язык, – одернул его блогописец. – Мне про Растамана.

– А он помер или смирился с мыслью о смерти?

– Помер. От передоза. Заказ срочный.

– Тройная цена – и через полчаса получишь не некролог, а шедевр. Посмертную здравицу!

– Ты, трупописарь, рехнулся? – взревел Нетленный. – С какой стати три цены?

– Закажи сразу несколько. Оптом дешевле, – опустив глаза, уточнил Воскресенский.

Деваться было некуда. Нетленный согласился. Потирая руки от удовольствия, некрологер по-деловому приступил к опросу.

– Тебе какой некролог нужен?

– Обыкновенный.

– Таких не бывает. У меня ассортимент из двухсот наименований. – Закатив глаза, Эдуард привычной скороговоркой стал перечислять позиции прейскуранта, загибая пальцы:

– Некролог «Солидный». – Нетленный кивнул. – Это на смерть чиновника или государственного деятеля… – Блогописец отрицательно замотал головой. – «Пафосный». – Петр хотел было кивнуть, но воздержался. – Этот для видных общественных деятелей, они в реальности никто, но имя известное. Можно заказать «Сдержанный» – на смерть оппонента, который достал всех при жизни, но промолчать нельзя. Далее – «Сухой» некролог. Это для ничтожного человечка, «Издевательский» – на смерть бывшего, не очень влиятельного, врага. «Нейтральный» – это для кого попало. Самый популярный некролог «Обличительный». Здесь не важно, кто и отчего умер, но виноваты во всем власти. «Пронзительный», «Проникновенный» и «Комбинированный» – эти с дополнениями. Так какой тебе?

– Вроде «Проникновенный».

Воскресенский уточнил:

– С пафосом, с соплей?

– С тем и другим, – после некоторого раздумья ответил Нетленный.

– Обличительства добавить?

– Самую малость.

Эдуард Воскресенский клятвенно пообещал, что хвалебное жизнеописание Георгия-Растамана в красочном и позитивном изложении будет готово через двадцать минут. Главное – придумать заголовок, остальное – дело техники.

Техника составления некрологов была неуязвима в своей простоте. Предприимчивый Эдуард давно составил таблицу шаблонов с полным комплектом неизбывной печали. Алгоритм посмертного восхваления Воскресенский зарегистрировал в РАО и получал дивиденды за каждое слово из таблицы, используемое на любых похоронах. «Невосполнимая утрата постигла нас», «безвременно скончался непримиримый боец за…» (нужное вписать), «он-(она) навсегда останется в наших сердцах», «дело его живет и будет жить, ибо его продолжатели для этого и остались на бренной земле»… Этот набор фраз можно было варьировать. Но особенно дорогостоящей фишкой для специальных некрологов Эдуарда Воскресенского стала шедевральная находка для работников Толераниума: «Последними словами, слетевшими с немеющих губ умирающего, были: “Толерантность превыше всего”».

Некрологер не обманул. Ровно через двадцать минут он гордо протянул Нетленному проникновенный некролог под пышным заголовком «Не вынесла душа поэта»… Нетленный нехотя расплатился, но некролог ему понравился, особенно концовка про толерантность была кстати.

Нетленный буквально влетел в отдел СМИ, чтобы оперативно разместить горящую новость в источниках.

Пока мальчик-корректор вычитывал знаки препинания, Нетленный раздумывал о том, как после размещения безупречного прощального слова в международном сетевом пространстве он получит новый статус руководителя пресс-службы Толеранина Первого, как перед ним станут лебезить бывшие начальники, как наконец-то он купит себе новую квартиру с видом на центральную площадь…

– Но покойник сказал совсем другое, – неожиданно пропищал корректор.

Нетленный вопросительно посмотрел на ничтожество. Оно не замолкало и доставляло множество неприятных ощущений.

Оказалось, что мальчик на побегушках, сидящий на почасовой оплате, стал случайным свидетелем кончины наркомана в общественном туалете. Пацан прибежал к Полковнику с этой новостью, вместе они вызвали «Скорую». А теперь, когда ему выпал шанс стать свидетелем значительного события, этот шанс у него крадут прямо из-под носа.

– Пускай вам не нравится, что именно мне посчастливилось услышать последние слова умирающего, – пищал корректор, – я буду бороться за свои права!

– А что же, по твоему мнению, сказал мой давний товарищ Георгий на смертном одре? – Блогописец прожигал взглядом корректора.

– Он сказал… Его губы произнесли… – растерянно бормотал мальчишка.

– Немеющие губы, – высокомерно уточнил Нетленный.

– Да, – согласился пацан. – Его немеющие губы произнесли: «Качественный приход… Дурь чистая, не разбодяжили…» Вот что он сказал. Я там был, я точно знаю! – гордо заявил сортирный очевидец.

– Нет, ну вы видели? – взвился блогописец. – Он все знает! Он в туалете был! Что ты там делал в рабочее время? – Нетленный был готов уничтожить выскочку.

– Как что? Что и все.

– Значит, нужду справлял? Или подслушивать в сортир заявился? Я-то знаю, какие в общественном туалете можно услышать трели. Заметь, вовсе не изо рта! Но расшифровывать их пока ни один мудрец не научился. Кроме тебя, конечно!

Очевидец чуть растерялся, но не двигался с места и настойчиво сверлил глазами Нетленного.

– Что уставился? – рявкнул тот. – Сгоняй за чаем, мне статью размещать надо.

Пацана сдуло.

44

Вездесущий заведующий пиар-отделом Еремей Васильков ликовал и немного грустил. С одной стороны, было неплохо проводить прямого конкурента в последний путь, с другой – Растамана было жалко. Был еще третий аспект. Еремей по старой концертной привычке намеревался закатить огромное траурное представление в честь усопшего, но тонкая грань морального характера не позволяла Василькову принять окончательное решение. Чтобы развернуть тривиальный передоз в пользу легализации наркоты, нужно придумать изящную гроссмейстерскую комбинацию. Пока что Васильков распорядился, чтобы труп из Толераниума вынесли без шума и пыли. Санитары с особой осторожностью погрузили тело на носилки и отнесли в машину через черный ход. Васильков созвал глав отделов на срочное совещание. Мнения разошлись. Большинство толеранов положительно оценивали деятельность Георгия и прочили ему должность начальника отдела контроля здравоохранения, поэтому настаивали на пышной прощальной церемонии. Завистников и врагов было немного, но их аргументы в пользу незаметных похорон звучали веско.

Воля Нетребо орал с пеной у рта, что на фоне позитивной динамики принятия программы по легализации наркотиков ни в коем случае нельзя публично освещать кончину Растамана.

– Как вы собираетесь вербовать сторонников легализации, если их идейный лидер почил от передоза в сортире, да еще и в самом сердце очага свободы и демократии?! Жертву режима из него сделать не получится! Если он был хотя бы бисексуалом или зоофилом, я бы взял решение на себя. Но ваш любимый Растаман, к сожалению, не имел никакой ориентации. Потому что с детства был ориентирован только на синтетический либо агрокультурный кайф, который не имеет отношения к вопросам пола! Надо хоронить тихо, без речей и журналистов!

Блогописец Нетленный, вложивший собственные средства в поминальную статью, парировал:

– Я понимаю вашу реакцию, господин Нетребо! Любой глобальный информационный повод хотите использовать для прославления обиженных меньшинств. А чем вам наркоманы – не меньшинства? Возьмите их под свое крыло!

Нетребо страшно возмутился:

– Вы к чему клоните? Забыли, где мы находимся? Под какое такое крыло? Я типа птица? На голубей намекаете? Я на вас в суд подам! Вы еще пожалеете, что вас мама родила!

Нетленный не смог сдержать журналистской язвительности:

– В смысле – пожалею, что не суррогатная?

Главы отделов приготовились к оральному бою, но восходящую волну зычным окликом осадил Еремей Васильков:

– Господа толераны! Не вижу повода для ожесточенных дебатов. Нас не снимают! – Васильков только что переговорил с кем-то по мобильному и от этого совершенно изменился в лице и в настрое. – Принятие окончательного решения по факту траурной церемонии состоится в ближайшее время, а пока…

У Еремея вновь запел мобильный. Васильков ответил на звонок, по неосторожности включив громкую связь.

– Ваш покойник заблевал всю машину. – Возмущенный голос санитара прозвучал в полной тишине, как пулеметная очередь на рассвете.

Васильков воровато огляделся и, переключив телефон в обычный режим, втиснул его в ушную раковину.

По закону подлости кнопка отключения громкой связи не сработала, и члены похоронной комиссии с недоумением и трепетом слушали характерные звуки выворачивания чьей-то утробы с матерными приговорками между приступами.

Ожившее в позыве рвоты тело Растамана опаскудило всю труповозку, и вместо морга его пришлось доставить в больницу, откуда санитар и позвонил Еремею Василькову как главе отдела Толераниума по связям с общественностью.

Новость о воскресшем покойнике разлетелась по Толераниуму со скоростью звука и внесла полный сумбур в ряды соратников и противников Растамана. Объединенные скорбью коллеги, которые только что не могли смириться со смертью борца с кровавым режимом, теперь уже не могли смириться с тем, что он все-таки жив. При этом ни та, ни другая версия не была признана окончательной.

Больше всех озаботился опытный лектор Виталик Петухов, он внутренним чутьем уловил, что настало время использовать свой шанс и занять наконец достойную позицию во Дворце. Петухов жил ближе всех к месту работы и больше всех хотел занять высокий пост в Толераниуме. Текущая ситуация попахивала должностью. Виталик успел сбегать домой и наспех облачиться в скорбный наряд. С обвисшим от грусти и напряжения лицом опытный лектор расхаживал по коридору. Черный сюртук с бархатными отворотами и наглухо застегнутая рубашка с воротничком-стойкой демонстрировали готовность к раздаче траурных комментариев телевизионщикам. Сейчас Виталик в полной растерянности присел на подоконник и ожесточенно кусал губу – он ждал возвращения официальной комиссии, которую отрядили для выяснения, жив больной или умер. Комиссии поручили найти тело Растамана и безоговорочно подтвердить наличие или отсутствие пульса у покойника. Делегация обнаружила усопшего в одноместной палате повышенной комфортности.

Растаман сидел на кровати по-турецки и с удовольствием хлебал щи со сметаной. Он кивком головы поприветствовал посетителей и, продемонстрировав недоверие, предусмотрительно придвинул поближе пожарскую котлету и компот. Удостовериться в наличии пульса без насильственных действий не было никакой возможности, о чем и было доложено Еремею Василькову в телефонной беседе. Тот, естественно, наорал и потребовал к телефону лечащего врача.

– Душа поэта прибита к телу очень крепкими гвоздями, – заметил доктор и пообещал выписать воскресшего в ближайшее время.

Блогописец Нетленный едва не лишился рассудка. Заплатить бешеные деньги – и лишиться покойника было невыносимо. Карьера – псу под хвост, но это полбеды. Этические потери казались ничем по сравнению с материальными. Нетленный решительно потребовал от мерзавца Воскресенского вернуть выплаченный за некролог гонорар.

– Покойника нет? Нет, – с багровой физиономией взывал Нетленный. – Кому нужна твоя «душа поэта?» За такие деньжищи? Никому. Деньги верни. Гони, говорю, деньги назад.

Воплотить замысел оказалось непросто. Эдуард Воскресенский ловко складывал фиги обеими руками и вертел ими перед носом Нетленного, то есть не соглашался.

– Некролог написан? Написан! Опубликован? Опубликован! – ехидничал некрологер, пританцовывая. – Деньги отработаны! В гробу я видел твои претензии вместе с воскресшим покойником!

– Это непорядочно! – аргументировал Нетленный.

– У порядочных покойники не блюют! – парировал Эдуард.

Нетленный чувствовал на физическом уровне, как деньги и слава покидают его, струясь сквозь пальцы и сердечную чакру. Предъявить чек на оплату виновнику событий можно было даже не мечтать. Георгий, конечно, мужик не злой, но пошлет в такое место, куда Нетленный дорогу пока не изучил. Блогописца душило отчаяние, он едва не плакал. Утешало, что в горе Нетленный был не одинок. Красиво начавшаяся великая скорбь была безнадежно испорчена и опошлена к всеобщему огорчению толеранов.

На чужих ногах Лаура поднималась по знакомой лестнице, понимая, что теперь все в ее жизни переменилось. У нее не осталось ни одного родного человека на свете. Лаура с каменным лицом вошла в Софочкину квартиру. Она бы не появилась там ни за что на свете, но Бергауз умолял ее помочь выбрать одежду для Софочки. Он блеял в трубку, что мог бы и несколько лет назад сделать предложение, тогда не потерял бы эти годы так бездарно и бесполезно. Если бы он только знал, чем закончится его самая большая и последняя любовь… Теперь он совершенно уничтожен и растоптан. Он настолько не верит в произошедшее, что выбор погребального наряда для него кажется нелепым ритуальным действом, которое несовместимо с его собственной жизнью. Если Лаура Леонидовна не возьмет на себя эту функцию, возможно, хоронить придется сразу двоих. Аркадий Моисеевич был жалок и велик в своем неизмеримом горе.

Бергауз распахнул дверь, и из квартиры пахнуло Софочкой. Лицо Лауры дрогнуло, но она сдержала слезы и решительно пересекла порог.

В гостиной все было как обычно, каждая безделушка осталась на своем месте, даже кружевные белоснежные салфеточки нетронутыми лежали на столе, будто в ожидании гостей. Только серый налет пыли тонким слоем улегся на полки и черный лакированный журнальный столик возле дивана. Лаура подошла к дивану и уставилась на корзинку с Софочкиными таблетками. Аркадий Моисеевич молча стоял в ожидании.

– Он отодвинул корзину, – тихо сказала Лаура.

– Что? – переспросил Бергауз.

– Пойдем, Аркашенька, я выберу платье, – ответила она.

Миша легко освоился в новом статусе. Теперь он, кажется, назывался круглым сиротой. Он с удивлением и осторожностью анализировал свои ощущения и не находил внутри ни одного опустевшего места. Его точило злобное любопытство – хотелось посмотреть на Лауру. Было бы приятно увидеть ее раздавленной горем, опухшей от слез и глубоко несчастной после того, как она поняла, что лишилась последней родственной связи с миром. Пускай вспомнит, как собственноручно каждым ударом ноги или кулака уничтожала и без того призрачные кровные узы. Она, тетка, и стала причиной разрушения семьи. Так пусть получит то, к чему стремилась.

Еще ему было любопытно предстать перед подчиненными. Как это, интересно, когда ты, являясь объектом всеобщего поклонения, еще и становишься объектом всеобщего сочувствия… Наверное, такое положение делает тебя еще более значимым. Хотя разве можно еще больше?

Толераниум встретил босса скорбным молчанием. Служащие первого этажа уважительно и грустно склоняли головы, отводили глаза и произносили:

– Соболезную. Сочувствую. Искренне сопереживаю…

Миша, кивая, медленно пролетал мимо на волнах духовной поддержки. Уважают! Любят! Боятся!

Из обитателей второго этажа Миша выделил блогописца Нетленного. Он выглядел особенно расстроенным. Проходя мимо него, Миша даже сказал:

– Держитесь!

Нетленный и впрямь держался из последних сил. Двойственная кончина Растамана грозила нанести непоправимый урон основным жизненным ценностям Эдуарда. Он просто не имел понятия, как совместить «смерть поэта» с воскресением наркомана, соединить этих двух людей в одно целое и вывернуться из ситуации с минимальными потерями. Можно, конечно, дать опровержение. Но это так стыдно. Как сохранить лицо, когда перед сотнями тысяч подписчиков великолепный поминальный панегирик уже воспел усопшего и его заслуги? На выручку пришел Полковник. Опираясь на богатый опыт армейской изворотливости и исходя из тенденций международных политических реалий, он дал дельный совет.

– Так ты будь посовременней, – успокоил Полковник. – Слово-то сейчас ничего не стоит. Каждому некрологу можно противопоставить антинекролог! В наши времена хоть на инопланетян ссылайся. Главное – найти виноватого.

Нетленный сторговался с Эдуардом Воскресенским. Перемирие сторон ознаменовалось выходом аналитической статьи под громким заголовком «Смерти вопреки». В антинекрологе преступные власти обвинялись в предумышленном злодейском отравлении непримиримого борца с кровавым режимом. Растаман был представлен лидером оппозиции, первоприцельной жертвой, которую подвергали гонениям и преследованиям. Когда властям стало понятно, что наследственный наркоман метит на престол, спецслужбы избавились от претендента с помощью новейшей разработки засекреченной лаборатории. И тогда Георгий воспользовался хорошо известным приемом воскресения из мертвых. Таким образом, сила духа и жажда борьбы, а также горячая поддержка прогрессивного оппозиционного сообщества помогли справиться со смертельным недугом и восстать из пепла либеральному Фениксу. Душители свобод повержены и посрамлены. Герой вернулся в ряды бесстрашных бойцов и с новыми силами продолжит ожесточенную борьбу с беззаконием, коррупцией и кумовством в правящей верхушке.

Антинекролог перепечатали многие, в том числе иностранные издания. Поднялась масштабная протестная волна. Под окнами токсикологического отделения городской больницы возникли многочисленные шумные акции в поддержку неубиваемого героя. Возмущенная толпа голосила так, что больные выходили из комы. Акции продолжались даже после того, как героя передоза выписали из клиники. Пикетчики клеймили власти, политический строй и развал экономики. Политические предсказатели рисовали апокалиптические картины ближайшего и отдаленного будущего и требовали незамедлительных реформ, жестких санкций и обязательной смены власти.

45

Мороз пробирал до самых костей. На кладбище, искрящемся от белоснежного покрова, казалось намного холоднее, чем в городе. Хоронить Софью Леонидовну собралось всего несколько человек. До сих пор Миша на похоронах почти не бывал. Софочка берегла сына от негативных переживаний и старательно избегала разговоров о всевозможных траурных церемониях и психологах. Лишь однажды, когда Мишеньке исполнилось шесть, Софа взяла сына на прощание с дальним родственником – академиком. Миша до сих пор вспоминал это мероприятие как скучный принудительный концерт. Сначала все молчали, потом с нескончаемой речью выступил лохматый профессор, следом выстроились в очередь желающие рассказать свою персональную историю дружбы с академиком, а после сытного обеда с серьезными возлияниями Миша вообще не понимал, почему люди веселятся и хохочут, если мама все время говорила, что похороны – это грустно… К концу поминального ужина лохматый профессор, роняя слезу, откровенно лапал миловидную похоронную агентшу, а мама всеми силами пыталась переключить Мишино внимание на ванильное мороженое с шоколадной крошкой. Единственный вопрос, который остался у Миши в голове, звучал так: куда уехал дедушка Сема. Именно так Миша воспринял медленное погружение постамента с гробом в подвал крематория для последующего испепеления.

Несмотря на мизерный опыт, Миша по собственной оценке держался на прощании с Софочкой очень достойно. Он обнялся с несчастным Бергаузом, поздоровался кивком головы с Агатой и с парой соседок, которые были связаны с Софьей Леонидовной тайными кулинарными рецептами, пожал руку похоронному агенту и замер у гроба в ожидании начала церемонии. Миша смотрел на маму и думал, что в гробу она выглядит гораздо лучше, чем в жизни. Почему она никогда не пользовалась косметикой? Ей очень идет. Интересно, как бы сложилась ее судьба, если бы она преждевременно не похоронила себя в бытовухе… Боковым зрением Миша увидел, как к их компании присоединились еще три человека. Лаура в черном платке, очках и темном кашемировом пальто явилась с двумя священниками. Миша вопросительно посмотрел на Бергауза. Тот не отреагировал, растворившись в персональном горе. Один из спутников Лауры – лет сорока, высокий, голубоглазый и очень красивый – вдруг запел низким голосом и начал обходить гроб, окуривая его ладаном. Его младший товарищ зажег свечу и молча стоял возле Лауры.

Миша страшно побледнел. Ему стало невыносимо плохо. Не в силах сдержать тошноту, он согнулся, и коричневая жижа полилась из его внутренностей прямо на белый снег. Потом он осел и потерял сознание. Молодой священник растер Мишины виски снегом и попытался поставить скорбящего на ноги. Очнувшись, Миша нетвердой походкой направился к выходу. Ему было все равно, что о нем подумают. В особенности, что подумает Лаура.

Но она даже не посмотрела вслед племяннику. Лаура стояла на коленях возле усопшей, положив руку ей на плечо и склонив голову. Она не плакала. Красивый густой баритон священника накрыл почти пустое кладбище, проплывая над снежным одеялом и окутывая самые высокие монуметы.

Выйдя за ворота, Миша почувствовал себя намного лучше. Он подумал, что Лаура совсем одичала, если додумалась на похороны Софочки привести православных батюшек…

– Прости, что меня не было рядом. Моя вера не позволяет присутствовать на таких мероприятиях, – прервал Мишины раздумья знакомый голос. Миша обрадовался. Конечно, Виктор должен был его поддержать в этой ситуации.

– А какая у тебя вера? – еле слышно спросил он Виктора.

Тот слегка улыбнулся:

– Во-первых, не следует так уж высоко ценить жизнь каждого живого существа. Во-вторых, беспомощность перед законами природы – удел слабых. А про свою веру я тебе как-нибудь расскажу. Придет время – узнаешь.

Миша привык не задавать Виктору лишних вопросов и замолчал. Ему стало лучше – как будто и не было этого жуткого приступа.

Виктор медленно двинулся по дороге, кивком головы пригласив Мишу присоединиться. Выдержав протокольную скорбную паузу, Виктор заговорил:

– Прими мои соболезнования. Хорошая была женщина твоя Софья Леонидовна.

– Вечная память, – по инерции сказал Миша и заметил, что Виктора передернуло.

– По-разному люди уходят, – ответил Виктор. – Некоторым «вечная», а большинство забывают, как будто их не было вовсе.

– Но бывает и по-другому, – возразил Миша. – Иногда память о человеке переживает его на века, если не на вечность!

– Ты прав. Ради такого стоит умирать. Заметь, те, кого ты имеешь в виду, покинули мир в очень молодом возрасте.

– А как же старость и естественная смерть? Так ведь положено?

– И снова – ты прав! Так положено, но назови хоть одного деятеля, который в глубокой старости сделал больше, чем на пике молодости… К сожалению, жизнь устроена несправедливо. Чем больше опыт – тем меньше возможностей применить его. Когда ты достиг высшей точки, от жизни осталась половина, потом четверть, потом тоненькая неопределенная ниточка, и в конце концов одинокий и никому не нужный, ты откатываешься в забвение вместе со всеми своими достижениями, преступлениями и осознанием хорошего или плохого. Высшее блаженство – уйти на пике. Этого никто не понимает. Но те, кто однажды там, – Виктор поднял глаза к небу, – побывал, очень жалеют, что вернулись.

Чуть помолчав, он добавил:

– И ни один из них не сказал, что смерть – это больно. Скорее наоборот.

Миша был потрясен. Так откровенно, понятно и цинично никто не разговаривал с ним о смерти.

– Я не хотел бы оказаться на месте матери. – Миша впервые назвал Софочку этим грубым словом и даже не заметил.

Он, правда, не хотел. Не хотел, чтобы однажды в морозное серое утро в присутствии пяти свидетелей его опустили в промерзшую землю, забросали окаменевшей от холода грязью и забыли о нем.

Виктор успокоил:

– Ты – на другом месте. Ты – один из немногих, кто достигнет такого уровня, который захочется сохранить навсегда. Поймешь это, когда взлетишь на высоту, с которой не захочешь возвращаться…

– Ты говоришь, как будто тебе это знакомо, – удивился Миша.

Виктор не ответил.

– Я подвезу тебя в Толераниум. Все позади. Земля ей пухом, – сказал он.

Ковригин переживал в связи со смертью матери Асина. Выражая Толеранину Первому соболезнования, он опасался, что Мишке станет неуютно в квартире и он задумается о переезде. Только не в Игнатьевский, только не туда… Виктор сообщил, что скоро уедет, может, насовсем, и почти пообещал Ковригину дом. Эту возможность нельзя упустить. Алексей с трудом удержался от вопросов, вовремя сообразив, что сам же может навести Асина на эту мысль.

– По расписанию у вас через полчаса эфир. Отменить?

– С какой стати? – удивился Миша.

Ковригин отправился к Полковнику. Тот крутил в руках бумагу.

– Вот, письмо прислали. Благодарность за неоценимый вклад в расширение основ демократии и либерализма.

Он зачитал: «Особого упоминания достойна акция воскресения начальника отдела контроля здравоохранения!» – и спросил:

– А кто это у нас начальник отдела контроля здравоохранения? Который воскрес?

Ковригин чуть не поперхнулся.

– Воскрес Растаман.

– Но начальник отдела пока не назначен? – протянул Полковник.

– Он, Растаман, и назначен! Причем давно! – Ковригин поражался тупости Полковника.

Полковник задумался.

– Гм… Давно назначен, но недавно умер, потом воскрес и снова давно назначен… Притом полная конфиденциальность…

Полковник посоветовался с Еремеем Васильковым, взяв с него клятву о неразглашении. Еремей обиделся:

– Прямая задача нашего пиар-отдела – хранить тайны. Если бы мы все про всех рассказали, вся конструкция ваша… – он поправился, – наша полетела бы к чертям собачьим.

Но по делу помог. Был у Еремея на примете один хлопец, который за рекордно короткие сроки мог раскрутить любого желающего до любого уровня. Только плати вовремя.

С непримиримым борцом с коррупцией, косоглазым политологом по кличке Снайпер разговаривать было жутковато. Глаза, разбросанные в разные стороны, не давали шанса понять, на кого он смотрит и к кому обращается. Снайпер всегда выглядел загадочным, хмурым и злым. Зато в эфире популярной аналитической программы «Опомнись» он выражал волю народа и клеймил коррупционеров и лоббистов с неистовой силой, которая зажигала в массах непримиримый огонь и множила число сторонников Толераниума. Снайпер призывал объявить стройку века, понастроить тюрем и пересажать всех. «На нары мерзавцев! – призывал он. – За решетку подлецов!» Клеймил обобщенно, не называя имен. Это устраивало и обвиняемых, и обвинителей. Первые безнаказанно продолжали заниматься любимым делом, а вторые выбирали гипотетических кандидатов на нары по собственному усмотрению.

Снайпер обладал серьезными связями, огромным влиянием и безупречной репутацией. Перед трудовым кодексом он был чист, как младенец, так как не имел ни одного дня трудового стажа. С появлением Толераниума политолог с уехавшими в разные стороны глазами раскрылся во всей красе. С большим размахом и не меньшим удовольствием Снайпер реанимировал забытые и открывал новые имена. К его услугам прибегали невостребованные политики, медийные фигуры и всякого рода артисты. Сбитые летчики по сходной цене получали шанс напомнить о своем существовании неблагодарным гражданам. Снайпер собирал уходящую натуру группами и запускал проект. С его помощью на желтые просторы СМИ вбрасывалась самая мерзкая и грязная «секретная» информация. Особой популярностью пользовались жестокие драки между бывшими звездами, открытое присвоение детских, стариковских и больничных денег, а также откровенные признания о воровстве и взятках друзей и соратников. Бракоразводные истории проходили только в случаях гендерных перевоплощений или возрастной разницы в пользу женщин не менее 30 лет. Полоскание грязного белья завершалось финальным ток-шоу с мордобоем, матерной перепалкой, детектором лжи и тестом ДНК. Изобретательность Снайпера прогрессировала с каждым выпуском. Он поставил в студии тотализатор и принимал ставки на исход любого мероприятия: установление отцовства и материнства, итог чемпионата по футболу, предсказание участника Евровидения… Для верности прогнозов Снайпер привлекал опытных экстрасенсов, которые прославились тем, что на глаз определяли пол пятидневного эмбриона в чашке Петри. Снайпер пошел дальше. Он затеял народное голосование по кандидатурам звезд, которым будет подсажен эмбрион, проверенный экстрасенсами. Да, Снайпер стоил дорого. Но давал гарантии.

– Не сомневайся, Полковник, одной передачи хватит. Через неделю о прошлых и настоящих успехах министра здравоохранения Толераниума будут знать больше, чем о собственных детях, – пообещал Еремей Васильков и, запихнув в карман пачку денег, отправился договариваться со Снайпером.

Полковник радостно сообщил Ковригину:

– Вопрос с Растаманом, ну, с министром здравоохранения, решен.

46

Лаура плелась домой с кладбища. Она только почувствовала себя лучше, и вот… Раздавленная, одинокая, опустошенная, она думала, что было бы лучше, если бы на месте Софочки оказалась она. Или рядом с ней. Чтобы больше не травить себя, не осмысливать, не задавать проклятого вопроса за что. Лаура воображала, что какой-то неведомый аптекарь странным образом пытается уравновесить ее жизнь. Поначалу он полной пригоршней вывалил на одну чашу весов красоту, ум, физическую силу, здоровье… А потом, будто осознав, что переборщил, стал постепенно сравнивать чаши тяжелыми гирями. В результате этих непостижимых экспериментов у нее к сорока трем годам нет ни семьи, ни детей, ни близких людей. Даже собаку она не смогла оставить себе. Что толку от ее искренности, верности и благородства, когда самый близкий и родной человек в одну секунду ушел в мир иной, а второй – еще более родной и близкий – за ничтожное время превратился в чудовище… Ради чего нужен ее успешный бизнес, занятия фитнесом, ежегодные поездки на аюрведу, дурацкие диеты, режимы, дыхательные гимнастики… Она и сама никому, вообще никому, не нужна. И ей больше не нужен никто.

С такими мыслями Лаура приблизилась к своему подъезду и остановилась как вкопанная, увидев Игоря Баринова. Прыгающий с ноги на ногу озябший Баринов обрадовался как ребенок:

– Не сопротивляйся, я все знаю. – Он накинул меховое покрывало ей на плечи. – Хочешь, постоим на улице? А хочешь, пойдем к тебе? Как раз чашку чая нальешь…

Лаура взвилась за секунду:

– Ты совсем рехнулся?! Я пришла с похорон!

– Я знаю. Я в курсе каждого твоего шага, – улыбнулся Баринов. – Мне даже следить не нужно, я тебя на уровне вибраций ощущаю.

– Да что ты ощущаешь?

– Что тебе очень хочется послать меня подальше, но так как я тебе небезразличен, ты не можешь исполнить своего желания.

Лаура, к своему удивлению, расхохоталась. Она бы без малейшего сомнения врезала по морде тому, кто сказал бы, что она будет смеяться через два часа после того, как гроб с телом сестры опустят в могилу. Но она смеялась, и ей стало немного легче. Ей даже захотелось, чтобы Баринов ненадолго остался, но она упрямо сообщила:

– Долг отработаю, но не сейчас. Не хочу никого видеть.

– Правильно, покапризничай. Иди к себе в цветочную квартирку, ложись на диван. А я, так и быть, исполню твое обещание – напою нас чаем. Еще я ощущаю, что ты мне нужна, поэтому расслабься и пойми, что без меня твоя дальнейшая жизнь неосуществима.

Лаура устало кивнула:

– Ладно. Я замерзла. Если у меня нет выбора, пойдем пить чай.

Баринов просиял и достал из-под мышки термос.

– Я пустырник заварил на случай, если ты не захочешь домой.

– Пойдем уже, – устало приказала Лаура.

С Бариновым ей сейчас будет точно лучше, чем без него.

Растаман сомневался, что его могут отчислить. Он считал себя фартовым, так как всегда выходил сухим из воды – и даже с некоторыми бонусами. Его выгоняли из университета каждый год, а на четвертый курс пришлось восстанавливаться пять раз! Всем было по барабану, а некоторые даже считали, что он всю жизнь может оставаться студентом. Типа, без него универ потеряет свое лицо. Мысленно Георгий давно разместил свое фото на университетском иконостасе рядом с героями Великой Отечественной, почившими ректорами и лауреатами Государственных премий.

На сей раз все оказалось серьезно. Комендант таки настучал, и Георгия отчислили без права помилования. Хорошо, хоть в Толераниум пристроился – как знал! Правда, пока на волонтерских началах, но с серьезной перспективой. Здесь он чувствовал себя как рыба в воде. Регулярные протестные акции под идейным руководством Растамана давали участникам небольшой, но стабильный доход при минимальных рисках. Зато авторитет самого руководителя укреплялся и возрастал с каждой акцией. Первый же месяц волонтерской работы увенчался испытательным сроком с приличным окладом, мало того, Растаман естественным путем преобразовался в негласного лидера толеранов. Его реально считали конкурентом такие мастодонты, как Нетребо и Васильков. Даже лоббисты, которые давно и безуспешно продвигали закон о легализации наркотиков, признали методы и успехи конкурента. Они уверяли, что секрет успеха в том, что Георгий действует жестко и потому – убедительно. Идиоты! Не надо корчить заносчивые и идейные хари! Надо быть ближе к народу, устанавливать прямые и тесные контакты с электоратом. Общаясь со своими, Растаман чувствовал полную свободу, не выбирал выражений и не стеснялся в определениях. Просто говорил на понятном всем языке. Наверное, здесь и есть его место. Как иначе объяснить внезапное предложение возглавить отдел контроля здравоохранения, то есть фактически стать министром?

Да, он неоднократно называл себя в интервью либеральным гладиатором, да, он подвел под наркотическую зависимость идеологическую платформу. Да, он встал на защиту прав наркоманов и четко определил их позицию. Это благодаря Георгию наркоманов приравняли к художникам. И те, и другие создают свои миры, совершая тем самым спасительный побег от жестокой реальности. Им невмоготу жить в тоталитарном государстве в условиях отсутствия свобод. Употребление наркотиков – вынужденная мера защиты личности от мерзости и беззакония в условиях социальной несправедливости. Государство, которое не может обеспечить достойное существование своим гражданам, не должно препятствовать личности самостоятельно строить свою жизнь. Георгий готов был ответить за каждое слово, вышедшее в эфир.

Фанатичная преданность делу и необычайная безбашенная харизма сделали Растамана фаворитом соратников по делу и залетных любителей покурить или понюхать. Когда Георгий любезно согласился занять пост главы здравоохранения, он так же быстро и любезно согласился, что фактически занимал эту должность с момента первого посещения Толераниума:

– Раз уж я на вас батрачил столько времени, оплатите мне задним числом все трудодни, и я с вами навеки!

Пачку денег, перетянутую прозрачным скотчем, принесли незамедлительно и даже попросили расписаться в ведомости в графе «зарплата министра здравоохранения».

– Тут все? – поинтересовался Георгий. – Надеюсь, мне не нужно пересчитывать?

Он не знал, сколько должен получать в Толераниуме несуществующий министр, но размер свертка ему понравился.

Осознав магию собственных полномочий, Растаман сделал ошеломляющее заявление в популярной программе «Опомнись». Отвечая на вопрос, какие дальнейшие шаги на поприще легализации запрещенных, но целебных препаратов он планирует предпринять, Георгий произнес речь:

– Наркомания – это не только недуг, но еще и форма протеста против произвола властей. Возглавив непримиримую борьбу за легализацию наркотиков, я требую от государства субсидий для наркоманов, дабы не толкать их на преступный путь. Я требую бесплатно выдавать порошок, траву и таблетки томящимся в застенках безвинным наркозависимым собратьям, сурово осужденным за ничтожные проступки, на которые их толкнуло несовершенство бесчеловечного законодательства!

Ведущий программы – сильно косой орущий мужик по кличке Снайпер – авторитетно поднял вверх большой палец, а Еремей Васильков, сидящий в экспертах, захлопал в ладоши. Для пущей убедительности в эксперты пригласили хабалистую бабищу с коричневыми зубами и успешного гомеопата. Бабища рассказала, как с помощью курения травок вывела огромную грыжу на позвоночнике у кота, а гомеопат с научной точки зрения подтвердил, что растения могут творить чудеса – лично он за год работы приобрел три квартиры в престижном микрорайоне и сейчас приступил к постройке собственного загородного особняка.

После эфира Растамана рвали на части журналисты, блогеры, продюсеры телевизионных шоу и научные сотрудники из института мозга. Всех интересовал один и тот же вопрос:

– Какие дальнейшие шаги после столь радикального заявления вы собираетесь предпринять?

Георгий ответил не задумываясь, потому что дурь, которую он покурил пять минут назад, была превосходная:

– Принудительная эвтаназия для всех желающих. Признание наркотического или алкогольного опьянения смягчающим обстоятельством. И, конечно, немедленная амнистия всем невинно пострадавшим…

Альберт монотонно расхаживал взад-вперед по парковке торгового центра. Он приехал за полчаса до встречи. Альберт держал в руках дурацкий горшочек с розовой орхидеей.

– Купи цветы и создай семью, – посоветовала Оксана Яковлевна. – В жизни все гораздо проще, чем кажется. Если она готова, ты поймешь с первого взгляда.

Альберт и без мамы знал, что только Вику хочет называть своей женой. Но мысль о том, что он подвергает ее риску, была невыносима.

– Ты знаешь, в чем твое счастье? Тебе во второй раз привалил фарт. Первый невероятный случай – тебя выпустили из секты, а второй – тебя полюбила нормальная женщина. Сможешь ее удержать – поймаешь удачу за хвост, и никакие сектанты тебе не страшны. Потеряешь – больше такую никогда не встретишь. Коляска и памперсы – с меня.

Альберт поражался цинизму матери, но она почему-то всегда оказывалась права. Сейчас, когда он, волнуясь, будто школьник, нервно исследовал парковочную разметку, каждая секунда ожидания казалась вечностью. За пять минут Викиного опоздания Альберт посмотрел на часы раз двадцать. Шестую и седьмую он держался и не контролировал время. На восьмой подумал, что это совсем не похоже на щепетильную Викторию Павловну, а затем обнаружил, по крайней мере, трех человек, которые явно следили за ним, чтобы в удобный момент предъявить условия выкупа пропавшей невесты. «Они все-таки нашли меня», – подумал Альберт и испытал приступ паники, потом гнева и вместе с этим – невероятной решимости вступить в неравный, пускай обреченный на провал, поединок. Увидев Викторию Павловну, бегущую к нему со всех ног, он сделал навстречу два шага, неуверенно протянул горшок с орхидеей, и Вика засмеялась, как девчонка.

– Зачем это? Я согласна! Бояться вместе гораздо продуктивней!

После похорон мамы Миша заходил домой только для того, чтобы переночевать и переодеться. Теперь у него не было никаких ограничений. Но и смысла приходить домой тоже не было. Слова «вовремя» и «невовремя» потеряли всякий смысл, доказывать свою значимость стало некому, тренировки перед зеркалом больше были не нужны. Поэтому Миша практически жил в Толераниуме, где кабинет с сидящим на подступах к Толеранину Первому Ковригиным превратился в родной дом.

К Алексу Миша чувствовал все большее расположение. Было в нем что-то настоящее, непритворное, какая-то одержимая верность. Ковригин был всегда в форме, не обременял шефа напрасными хлопотами и четко следил за графиком главы Толераниума, Сегодня Толеранин Первый должен был озарить своим присутствием вручение премии «Прорыв года».

Церемонию награждения вел сам Воля Нетребо. Премия была придумана им в ответ на возрастающие обвинения в непродуктивной работе гендерного отдела. У Воли Нетребо всегда находилась козырная карта, которую просто было нужно достать в соответствующий момент.

Из доклада Воли следовало, что именно венецкие продвинутые граждане опрокидывают общественное мнение отсталого населения, гниющего в застойном болоте. Причем опрокидывают не на местном, и даже не на федеральном, а на самом настоящем международном уровне! Президент, автор и ведущий церемонии воздал должное тем, кто шагает в ногу со временем.

Потомственный трансгендер в третьем поколении Саша Дыщенко выиграл тяжбу в Европейском суде по правам человека. На финальное слушание он не поехал по причине отсутствия возможностей, но, оставаясь в Венецке, Дыщенко воззвал к европейским судьям и мировой либеральной общественности с видеообращением, которое непрестанно транслировали по либеральному телеканалу. Правдивая аргументация, безупречная логика, а в итоге заключительная речь растрогали судей до слез. Дыщенко выступал от лица трех поколений многострадальных трансгендеров, нещадно притесняемых тоталитарным режимом. Силясь выдавить из глаз влагу, Саша рассказал, как в условиях жестокой несвободы у его деда не было выбора, поэтому тот был вынужден заниматься традиционным сексом с ненавистной бабкой. Об альтернативных способах соития дед понятия не имел – вероломные власти тщательно замалчивали многообразие половых контактов. Именно по этой причине дедушка Сани Дыщенко многое в жизни упустил и умер в большой печали. А отец, тот и вовсе произнес на смертном одре: «Не так я прожил свою жизнь». Бесспорные трансгендеры, они злонамеренно были обречены на жизнь, полную лишений, против своей природы. Свободное половое самовыражение осталось для Сашиных предков несбыточной мечтой, о которой они даже не догадывались. Им и таким, как они, не суждено было сделать правильный выбор и прожить счастливую жизнь, полную наслаждений.

– Какие еще доказательства требуются для осознания половых страданий при жизни и мучительной преждевременной кончины? – вопрошал Саша высоких международных судей. Вытирая незаметную слезу, Дыщенко бил себя в грудь кулаком, и весомость его доводов увеличивалась с каждым ударом. Прогрессивный мир содрогнулся от злодеяния властей.

– Пару слов о себе, – вещал Дыщенко, преисполненный праведным гневом. – Я тоже жертва сексуальной безграмотности, в пучину которой меня безжалостно ввергло мракобесие властей. Полжизни я провел в потемках преступного замалчивания. Я – потомственный трансгендер с упущенным удовольствием. Не прошу, а требую адекватной компенсации за моральный ущерб!

Высокий Европейский суд постановил взыскать с нерадивых властей сто пятьдесят тысяч евро. Власти почему-то не спешили исполнять решение суда, но и не протестовали. Чтобы поддержать Сашу, местные представители либеральной общественности выбили у мебельной фабрики купон на льготное приобретение двуспальной кровати «Мечта», а у транспортной копании – месячный проездной на любой троллейбусный маршрут. Купон и билет в актовом зале Толераниума в торжественной обстановке Саше вручил лично Воля Нетребо.

– И еще, – добавил Нетребо. – Мы сейчас тестируем новый гендер. «Самозанятый». В последнее время благодаря развитию онлайн-общения он становится все более популярным, особенно среди звезд спорта.

Толеранин Первый вошел в зал и под шквал аплодисментов завершил церемонию, сообщив, что все идет в нужном направлении и уровень толерантности неуклонно растет. «Свобода, либерализм, толерантность – вот то, что нам нужно для полного счастья!»

47

Кирпичников никогда ни на кого не обижался. У него этой эмоции не существовало. Он как ни в чем не бывало заявился к Ковригину в Толераниум, будто и не помнил отказа в новогоднем развлечении. Ковригин встретил Кирпича более чем прохладно. Почти сразу появился Полковник и ласково заманил Кирпича на чашку чая. Кирпичников, глазея по сторонам на обитателей огромного учреждения, улыбался представительницам женского пола и уверенно вышагивал за низкорослым Полковником. Тот сурово сопел и прочищал горло.

В небольшом спартанском кабинете Полковник не спеша накрыл чайный стол. Закрыв дверь на ключ, он достал из угла шкафа сверток и несколько минут разворачивал тщательно упакованные аппетитные домашние пироги.

– Хороший ты парень, Владимир, – начал Полковник, подливая кипяток из дымящегося зеленого чайника. – Почему работать не хочешь?

Кирпич не понял.

– В смысле? Я ж учусь, чтобы работать нормально. Я ферму хочу сделать – свою!

Полковник чуть подумал и зашел с другой стороны.

– Тут тобой непростые личности интересуются. Вот, запрос пришел, что да как, кто родители, где проживаешь, какие интересы…

– Так я и не скрывал никогда. – Кирпичников с аппетитом поглощал пирожок со смородиной. – Моя мамка такие же вкусные пекёт. Каждый день… Молится за меня, чтобы я от срама поскорее избавился… – Вовка мечтательно закрыл глаза.

– Мать, значит, в церковном хоре поет? – не сдавался Полковник. – А папаша – инвалид. Так?

– Ну да. А чего вдруг такой допрос? – поинтересовался Кирпичников.

– Так вот я и спрашиваю – почему на должность не просишься? Родителям помог бы. Денег присылал бы на хозяйство.

Кирпич чуть не поперхнулся.

– На какую должность? Где?

– Как где? Здесь, в Толераниуме! Сюда просто так не ходят, а ты постоянно ошиваешься, на каждом мероприятии, даже на пикетах тебя видели. Вон Растаман ходил-ходил да и стал министром здравоохранения!

Кирпичников смущенно улыбнулся.

– Да я не за должностью. Я за бабами хожу. А то, что вы тут говорите, мне вообще не понятно! Зачем мне тут работать, если половину я не понимаю, а со второй – не согласен! Так, терплю ради дела. О чем мне разговаривать с бабой, которая орет тут у вас на каждом углу, что она не баба, но и не мужик?

Кирпич имел в виду универсала Чупыро, о котором уже давно ходили слухи по Толераниуму. Личность сама именовала себя то ли по имени, то ли по фамилии и рассказывала о себе исключительно в третьем лице. Лысая, как коленка, и наглая, как коллектор, она возглавляла общество гендерных универсалов, которые отрицали существующую систему определения пола по врожденным признакам. По их мнению, этот древний способ не просто устарел, он является открытой дискриминацией, внедрением в личное пространство и грубо нарушает права человека. Чупыро с высокомерным раздражением объясняла, что универсал – это неограниченные возможности свободным личностям выбирать себе пол по собственному усмотрению на любой срок. Универсалам не нужны семьи, партнеры и друзья, каждый универсал – это целый мир.

Для внесения в реестр нового гендера запланировали специальное заседание гендерной комиссии. Нелепый казус в одно мгновение обрушил созидательный порыв. Чупыро загремела в гинекологическую больницу с позорным диагнозом – внематочная беременность.

Представители универсалов комментариев не давали и молча злились. Они и без того находились на испытательном сроке у Воли Нетребо. А вот активные секс-меньшинства глумились как могли.

– Интересно, от кого это осеменилась Чупыра? – вопрошали геи.

– Мы тут ни при чем, – ехидно уверяли лесбиянки и с притворным испугом перешептывались.

– Она же универсал, – обстоятельно рассуждали трансгендеры с трансвеститами. – До полуночи была мужиком, а после полуночи бабой, разойтись не успели, вот она сама себя и оплодотворила. А беременность внематочная, потому как универсал.

– То есть универсальная беременность, она вроде есть, а приплода не будет, – констатировали педофилы.

– По Сеньке, то есть по Чупыре, и шапка, – глубокомысленно, но язвительно прервал дискуссию Нетребо.

Чупыро было не до смеха. Неожиданная болезнь не только ослабила организм, она серьезно подпортила имидж и репутацию идейного вождя универсалов. Единственным вариантом спасения было исчезнуть на пару месяцев, чтобы восстановить здоровье и вернуть былую наглость, а уже потом опровергать грязные слухи, угрожая клеветникам судебными исками. Прямо с больничной койки со всеми манатками Чупыро явилась в Толераниум за наличкой. Полковник строго-настрого приказал толеранам не ржать громко над бедолагой. Но увидев на ее голове вместо привычной сверкающей лысины отросшие мелкие кудряшки, сам не выдержал и, еле сдерживая смех, спросил:

– А ты че такая небритая?

Полковник и сам не всегда понимал, что происходит на его объекте. Хотя в душе разделял недоумение Кирпичникова по вопросу женского пола.

– Так с Чупыро тебе и не надо договариваться, я бы и сам оробел, тем более она в отпуск по состоянию здоровья отпросилась.

Полковник благожелательно относился к Кирпичникову. Было бы жалко, если бы этого простого парня определили на паскудную должность в какой-нибудь отдел Толераниума. Полковник даже обрадовался, когда Ковригин туманно попросил уточнить, что там себе Кирпич думает, и добавил многозначительно:

– Как бы раскола не было, лучше ему дорогу сюда вообще закрыть.

Правда, Толеранин Первый сам ничего не сказал, кто знает, какие там еще есть начальники. Может, залетный этот, Виктор, намекнул… Полковник почему-то опасался Виктора.

Полковник, искренне не понимая, в чем провинился Кирпичников, пытался нащупать правильный тон, чтобы указать ему на дверь:

– Володя, я тебе как старший товарищ советую: если работать не собираешься, не ходи сюда. Тебе здесь не рады.

Кирпич простодушно удивился:

– Как же не рады? Я же тут у вас как санитар леса. Девок уберегаю, которые еще нормальные остались. Поддерживаю, так сказать, интерес к естественной жизни. На всех ваших мероприятиях я – как штык!

Полковник немного смутился:

– Ты со своим штыком на других мероприятиях работай. В Толераниум больше не приходи. Приказ. Не велено пускать.

Кирпич встал.

– Знаешь, Полковник, выгонять меня не надо. Я сам уйду. Только вот один вопрос у меня: вы тут такое плодите… Уже педофилов от некрофилов не отличаете! Детей кто вам рожать будет? Сами загнетесь.

Кирпич направился к выходу и напоследок бросил:

– Лесбиянки ваши только так себя называют. Почти все – нормальные девки. Ни одна мне не отказала.

Полковник после ухода Кирпича остался в легком недоумении. Кирпич-то, простой-простой, а ведь и правда чуть раскол не внес. Пожалуй, не стоит сообщать Нетребо, что лесбиянки симулируют свое предназначение.

Февраль

48

Казус Чупыро в скором времени повлек за собой неотвратимые последствия. Сейчас, когда вся ответственность за беременность Чупыро легла на него тяжким грузом, Воле самому было в пору обращаться к врачу. «Самозанятые» оказались, по-видимому, последней гениальной находкой Воли Нетребо. Его мозг перестал вырабатывать идеи на тему гендерных нововведений. Все, что можно было изобрести и внедрить, уже было изобретено и внедрено.

Большинство последователей новейшей межполовой политики усвоили, что пол – это биологическая и устаревшая категория, не учитывающая ни социальный, ни культурный, ни правовой аспект. Гендер – культурологическая и всеобъемлющая характеристика, которая с рождения предоставляет гражданину полную свободу выбора и права голоса. Любой нормальный толеран, разбуди его ночью, назубок перечислит 56 вариантов половой принадлежности, от банальных М-Ж до новейших «отрицающих пол».

Сам Нетребо не смог бы. Скрипя зубами, он обратился к начальнику отдела контроля здравоохранения. Неконтролируемый мозг Растамана частенько предлагал свежие идеи.

Благодушный и веселый, взбодренный новой смесью Растаман радостно воскликнул:

– Геронтогендер! Вот кто тебе нужен. Смотри, что вокруг творится! Как ты еще назовешь молодых отцов, которым по семьдесят и восемьдесят? Новая прекрасная общность уходящей натуры, которая перед прощанием с земным существованием преднамеренно отставляет свой импрессионистский мазок на полотне жизни…

Похоже, Георгий покурил чего-то сильно романтического. Но идея была неплоха. Рожающих дедушек и впрямь становилось все больше. Мало того, они прекрасно влияли на общественное мнение, вызывая жалость по недоумию и недальновидности. Многие из них имели доступ к телевизионным эфирам и трепетно собирали лайки от фан-клубов и новоявленных последователей.

Эфир программы «Опомнись» с участием бодрого молодого отца семидесяти трех лет прошел триумфально. Папаша, радуясь, сверкал белоснежной вставной челюстью и благосклонно принимал поздравления не менее бодрых ровесников.

– Молодец, мужик! Настоящий пацан! Не дождутся!.. – выкрикивали престарелые гиганты осеменения дребезжащими голосами.

Апогеем программы стало появление малолетки – жены с младенцем на руках. Ей пришлось наклониться, чтобы отец семейства, не вставая, облобызал ребенка, а заодно и роженицу. Выражение непреодолимой брезгливости на дорогостоящем лице мамаша поспешила прикрыть свертком с малышом, им же промокнула слюни любимого мужчины. Аудитория роняла слезы умиления и восторга. Во всяком случае, Снайпер эти слезы трактовал именно так.

– Ставьте лайки и подписывайтесь на канал! – призвал Снайпер зрителей. – Сегодня мы с вами очистили от грязи славную когорту геронтогендеров. Не скорую смерть, а новую жизнь дарит нам новый прогрессивный подход к решению демографических проблем.

Нетребо сдержанно поблагодарил Растамана за идею. Тот был рад стараться.

– С тебя комиссионные, наверняка премию дадут, – резюмировал Георгий.

– Не сомневайся! – заверил Воля.

Он ошибся. Блестящую инициативу развили и подло присвоили подлые ювеналы.

На заседании коллегии старший ювенал Холмогоров одобрительно отозвался о введении нового пола.

– Единственный вопрос, который остался нерешенным, что делать с детьми, которые останутся сиротами, – грустно сообщил Холмогоров. – Коллеги, не сочтите за превышение полномочий, но мы все понимаем, что отцы новорожденных скоро покинут своих близких.

– Ага, пойдут дальше оплодотворять молодежь, уже с учетом новейших тенденций, – съехидничал кто-то.

Легкомысленное хихиканье и пошлый шепоток мгновенно рассеялись после гневного взгляда Холмогорова. Он продолжил:

– Практика показывает, что максимум через полгода молодые вдовы начнут тяготиться потомством… За этим мы и нужны. Вырастить полноценных членов общества, распределить отказников в интернаты и приемные семьи, а также обеспечить адекватное воспитание будущим толеранам – наша важнейшая задача!

Специалисты из ювенального отдела горячо поддержали идею узаконить геронтогендеров и великодушно взяли на себя ответственность по присмотру за геронтосиротами.

За кулисами произошел отдельный разговор.

– Видите ли, господин Нетребо, – убеждал Волю главный ювенал. – Геронтогендерные дети нуждаются в отдельном подходе. Если их папаши доживают до школы, у ребятишек развивается комплекс неполноценности, они либо избегают семейного появления перед товарищами, либо выдают престарелого родителя за дальнего родственника, в лучшем случае – прадедушку. Легитимация геронтогендеров позволит человечеству узаконить статус геронтосирот и обеспечить им соответствующие привилегии. – Холмогоров с удовольствием смаковал новые слова. – Наши спонсоры не откажут в средствах на создание специально ориентированных интернатов. Проект самого интерната нам уже разработали.

Воля потерял дар речи от того, как ювелирно и быстро на его фундаменте только что вырос чужой замок.

– Не беспокойтесь, господин Нетребо, ваш вклад будет учтен. Мы напишем вам благодарность.

Наташа Землякова больше не могла так мучиться. Она подвергла поведение Масика беспристрастному анализу и сделала печальный вывод: Масик ее больше не любит. Его тайный и затяжной роман перекроил их идеальный союз, превратив его в сущий ад. Наташа так и не выяснила имени соперницы и не посмотрела ей в глаза. Зато за двенадцать тысяч рублей она внимательно посмотрела в глаза психологу, который, увидев фотографию Масика, хотел было отказаться бороться за семейное счастье Земляковых, но жадность взяла верх.

Заливаясь слезами, Наташа легла на кушетку и рассказала психологу всю свою жизнь. Тот слушал не перебивая и даже немного посапывал, как будто во сне. Наташа не решилась оглянуться, так как лежать было велено строго на спине с закрытыми глазами. Когда исповедь закончилась, психолог осторожно намекнул, что время закончилось, пора и честь знать.

– Очень хорошо, что вы выговорились. Теперь вам будет намного легче пережить потерю. Настройте себя на радость, ведь ваш любимый счастлив, если он действительно любит. Пускай не вас, кого-то еще… Это и есть настоящая любовь – желать, чтобы любимый человек жил в радости.

Наташа осознала, что ее банально кинули на деньги. Она пришла за помощью, а получила вердикт, несовместимый с нормальной жизнью. Она вскочила с кушетки, вытерла слезы и подошла вплотную к психологу.

Вероятно, ее решимость произвела впечатление. Психолог вжался в кресло и зажмурил глаза.

– Слышь ты, недоумок! – металлическим голосом припечатала Землякова. – Теперь я тебя послушаю. Ложись-ка на свою кушетку и расскажи мне, как дошел до такой жизни. Как тебя воспитывали родители, кто научил тебя развлекаться, выслушивая истории несчастных пациентов, да еще и брать с них за это огромные деньги! Как зовут твоего наставника?

– Зигмунд… – тихонько прошептал психолог и очень осторожно переполз на кушетку.

Он закрыл глаза.

– Теперь рассказывай, – приказала Землякова. – А я тебя послушаю за двенадцать тысяч. Если не согласен, попрошу пока еще мужа помочь разобраться, в чем я не права. Или ты согласен?

Психолог промямлил, что Наташа ничего ему не должна, и, сославшись на плохое самочувствие, попросил досрочно завершить сеанс. Наташа любезно разрешила.

Придя домой и оглядевшись, она четко и ясно поняла, что жизнь с Масиком закончена. Бесповоротно.

Бутылка красного вина работала куда лучше психолога. Наташа, прикладываясь к бокалу, собрала вещи в коробки, вызвала такси и уехала из жизни Масика навсегда.

Опытный лектор Виталик Петухов больше не собирался влачить жалкое существование, здесь он был солидарен со своей скандальной супругой. От душных семейных склок Виталика могли спасти только деньги и положение. Виталик всегда знал, что рано или поздно будет руководителем, в чем с помощью настойчивых повторений убедил жену. Теперь эта тварь пользовалась своим гипотетическим знанием и при любой возможности указывала Виталику на недостаточный уровень их обители, дохода и даже взаимопонимания. А ведь Виталик делал все что мог. Ради лидерства Виталик был способен на многое. Он был готов унизиться до любого предела, льстить сколько угодно и немного врать. Просто ему пока не везло.

Виталику часто снилось, как ему вручают премии и награды, как он валяется на полосатом шезлонге возле лазурного океана, а бесстыжие девки в красных купальниках, а иногда даже в стрингах, угождают ему коктейлями и массажами. Одна из них – самая наглая – была любимицей Виталика.

Это время обязательно придет. Во всяком случае, опытный лектор Петухов больше не станет жертвой необразованной, умственно отсталой толпы, которая в порыве негодования способна выбросить человека из окна. Тем более он больше не поведется на мнимого покойника, который облапошил весь Толераниум и теперь считает деньги пачками.

Виталик тайно посетил курс ораторского искусства, где освоил несколько приемов убеждения публики. В первую очередь учитывать статус аудитории, для которой делаешь доклад. Важно было не слишком выделяться: ни одеждой, ни слогом, ни даже машиной, на которой ты приехал. Это было несложно. Соответствие рабочему классу и интеллигенции в данных обстоятельствах сужалось до одного требования: с галстуком – без галстука. Машины у Виталика не было, он и водить-то не умел.

Второй принцип взаимодействия с толпой – обращение к адресату. Следует по глазам выбрать наиболее внимательного и вдумчивого слушателя и мысленно слиться с ним в едином порыве. Рассказывать и докладывать нужно ему и только ему. Тогда доброжелательный контакт распространится на настроение всей аудитории.

Наконец, третий фактор слияния со слушателями – нокаут и постепенная реабилитация. Сначала следует оглоушить публику самой невероятной и парадоксальной идеей, не имеющей отношения к теме доклада. А затем на фоне ступора будет легко внедрить основные мысли, которые по сравнению с первоначальным заявлением покажутся смехотворным злом. Главный посыл должен лечь на подготовленную почву и как бы невзначай. Можно также использовать прием, который называется «когнитивная легкость», по-простому – привычка, но это требует времени.

Опытный лектор Виталик Петухов создал безошибочный алгоритм воздействия. Галстук, глаза, главная мысль. Напевая под нос «Смелость города берет», Петухов закрыл конспекты лекций по ораторскому искусству. Дорога к статусу главного оратора была проложена. Оставалось только по ней пройти.

49

С удовольствием вдыхая бодрящий воздух, Миша возвращался от Агаты домой. Он думал, что теперь только Агата у него и осталась. Потому что ведет себя правильно. Ну, еще Виктор. Но что-то он редко появляется. Может, тоже не в силах признать Мишины заслуги? Не один раз говорил, что завидует Мише. Еще бы! Его положение сильно выдвигается за пределы, обозначенные Виктором, хотя именно он с первого взгляда рассмотрел в Мише неординарную личность. Но что с того? Все, чего Миша достиг за это время, результат его собственных усилий. Да Миша и готов отплатить Виктору: отвалить бабла, одарить любым предметом желания, назначить хоть директором планеты, лишь бы не чувствовать, что чем-то ему обязан. А Миша чувствовал, и его это раздражало. Виктор вел себя настолько независимо и непредсказуемо, как будто и правда ему ничего не было нужно. Просто ничего. Виктор не пресмыкался, но и не обижал, общался все больше по телефону, всякий раз не забывал напомнить, что они с Мишей понимают друг друга с полуслова, чем напрочь лишал Михаила возможности задавать вопросы. А Мише очень хотелось спросить, о каком полете он тогда говорил. После похорон Софочки.

Виктор что-то знает, но, как обычно, не считает нужным вдаваться в подробности. У него всегда «потом», «сам увидишь» и «тебе ни к чему»… Мише стало тесно в Толераниуме. Смотреть на себя по телевизору надоело, подобострастные рожи толеранов наскучили, опущенные в пол глаза Ковригина вызывали подозрение. Восторг, преклонение и материальные блага превратились в бытовые детали жизни Толеранина Первого. Куда двигаться дальше, Миша не понимал.

– Михаил, привет! – Виктор был одет совсем не по погоде – легкое пальтишко раздувал обжигающе-холодный ветер, шарф развевался на шее, а на голове не было даже вязаной шапчонки. Но Виктор как будто не замечал мороза. Он пристроился к Мишиным шагам и, как бывало раньше, пошел его провожать.

Миша обрадовался:

– Только что подумал о тебе!

Виктор хохотнул:

– Видно, крепко подумал, раз я услышал. Знаешь, Михаил, ты уже сам себя перерос. Наслышан о твоих успехах. Да и не я один. Там, – Виктор поднял глаза кверху, – о тебе тоже вспоминают.

Миша не понял последней фразы, но тоже посмотрел на небо. Там тускло мерцала луна. Было так холодно, что одеревенели щеки и губы.

– Угу, – буркнул Миша и закрыл рот теплым шарфом. А про себя подумал: «Еще бы не вспоминали, такую махину на себе тащу…»

– Пора тебе на другой уровень подниматься, – сказал Виктор. – Я слышал, тебя на всемирную премию выдвинули.

– Какую премию?

– Толерантности, конечно, какую еще?

Миша возликовал. Само собой разумеется, что Мишу оценили на самом верху. Ну, дадут премию, назначат руководить международным союзом. Что дальше? Мише стало немного страшно, но вместе с тем – радостно. Он боялся даже подумать, какие свершения у него впереди. Надо будет сказать Ковригину, чтобы отменил мероприятия на время Мишиного отсутствия.

Сигнал телефона отвлек Мишу. Виктора рядом уже не было. Миша прослушал голосовое послание от Бергауза. Ровным и спокойным, чуть грустным голосом Аркадий Моисеевич выразил надежду, что у Миши все в порядке, и сообщил, что сегодня прошло тридцать дней со дня смерти Софьи Леонидовны. «Мне кажется, она нас оттуда видит». Миша почему-то вспомнил разговор с Виктором.

Критика зарубежных учредителей прозвучала жестко, но справедливо.

Деятельность прогрессивного учреждения не вносит никаких явных перемен в обществе. На митингах собирается сонное царство ленивых протестующих, напоминающее бесполезное сборище случайных проходимцев. Лидеры оппозиции выглядят ухоженными дармоедами, не имеющими никаких убеждений, кроме метросексуальных. Крики пропагандистов о падении тоталитарного режима и грядущем политическом цунами граничат с жалким идиотизмом.

Угроза лишения финансирования вызвала всплеск мозговой активности у толерантной элиты. Аналитический отдел Толераниума негодовал:

– Мы свою работу выполняем. Анализ – не прогноз. Он делается после, а не до. Как мы можем вам рекомендовать, что делать, если наша прямая обязанность говорить, чего больше не надо делать!!! Ну, типа: не ешьте огурцы с молоком – и диарея по этой причине вас больше не накроет! Для предсказаний у вас уфолог есть, так подключите к нему экономистов, психологов и социологов!

Вывод, сделанный в результате взаимодействия специалистов, указанных аналитиками, звучал зловеще:

«Главной чертой российского народа является догматический патриотизм, то есть неоправданная любовь к своей стране и необоснованное почитание памяти героических предков. Несмотря на обнародованные западными историками позорные факты, население огромной территории одержимо верит в мифологические военные победы и остервенело закрывает глаза на реальную историю. Способа разубедить этих варваров не существует. Вторую мировую они упорно называют Великой Отечественной войной, вдобавок – освободительной. В условиях жестких санкций они по-прежнему живут и радуются, справляют праздники, женятся и рожают детей. По итогам социальных опросов выяснилось, что ужасающему большинству плевать на показатели экономики, на рост или спад инвестиций иностранного капитала и даже на эпидемии. Эти дикари презирают капитализм, толерантность и евроатлантические достижения, но преклоняются перед слоганом “Спасибо деду за Победу”. Пропагандистская машина со школьной скамьи внушает детям “единственно правильную”, выгодную властям расстановку приоритетов. Школьники обязаны писать Великая Отечественная с заглавных букв и гордиться тем, что каждая семья в огромной стране до сих пор бережет свою военную легенду».

Препятствия на пути к прогрессу следовало устранить. Было решено изъять из обращения словосочетания «Великая Отечественная» и внедрить написания слов Капитал, Деньги и Толерантность исключительно с заглавной буквы. Кроме того, для работы с молодежью желательно воспитать и продвинуть неформального лидера музыкально-физиологически-лексического направления, который станет для незрелых умов символом свободы с помощью нецензурной лексики и внедрения органики (рыгание, испускание газов, клокочущее кашлянье) в музыкальный трек.

Уничтожать историческую память о военных подвигах оральным способом назначили Виталика Петухова. Его вызвал к себе сам помощник Толеранина Первого и под роспись передал приказ о назначении Петухова главой отдела по пересмотру базовых ценностей.

– Поздравляю, толеран Петухов! – серьезно сказал Ковригин. – На вас возложена ответственная и непростая миссия.

Тот был рад стараться. Наконец-то удача повернулась к нему лицом! Опытный лектор Виталик получил в распоряжение собственную команду. В команде оказалось четверо бойцов. Самый представительный чертами лица и осанкой напоминал спившегося аристократа и одновременно Чикатило. Он угрюмо выслушивал наставления, потрясывая худой ляжкой правой ноги, будто демонстрируя готовность рвануться в бой с неучами. Второй лектор был, очевидно, из когорты старичков – белая аккуратная бородка, засаленный сюртук, круглые замусоленные очки и дребезжащий голос. Научный работник в четвертом поколении – так он представился, глядя сквозь покрытые жирной пленкой стекла в глаза Петухову. Еще два оратора пришли по рекомендации главы отдела здравоохранения. Они были молоды, веселы и воняли травяным дымом.

Петухов прочистил горло и сказал речь.

– Позвольте представиться. Я – глава нового отдела.

Это было самое приятное место в речи. Далее Виталик высказал настоятельные пожелания о методах общения с публикой из управления холодильных установок, мясоперерабатывающего завода, Венецкого автодорожного концерна, ТЭС, а металлургический комбинат Виталик взял на себя.

Юля Павлова готовилась к свадьбе. Она планировала успеть выйти замуж до конца учебного года, чтобы Кирпичников на сто процентов знал, что потерял ее навсегда. Юля знала про свою свадьбу все подробности до мельчайших деталей. Она присмотрела платье, выбрала зал, меню, цвет тарелок и досконально выверила текст приглашения и оттенок бежевой бумаги, составила список гостей, сделала эскиз торта… Одним словом, осталось только сочетаться законным браком. Одна проблема была не решена, что немного омрачало Юлину радость. Невеста не могла выбрать жениха. В поисках подходящего кандидата Юля не пропустила ни одной пенсионной тусовки. Консерватория, литературные чтения, награждения почетными орденами, юбилеи и даже один раз похороны супруги – таков был спектр Юлиных интересов. Она было остановила свой выбор на трижды вдовом академике Пырееве. Тот весьма благосклонно отнесся к зародившейся любви молодой красавицы, но внезапно попал в больницу с инсультом. К несчастью, подтвердить свое согласие о вступлении в брак, тем более об изменении завещания Пыреев не мог даже закрытием век – по причине искусственной комы они и так были закрыты. Второй кандидат был не менее именит, богат и перспективен, но с юности был ветрен и потому до своих семидесяти лет не женился ни разу. Убежденный холостяк, Юрий Яковлевич Остроумов был польщен вниманием дочери подчиненного, но расставаться с пожизненным статусом ловеласа не хотел. Обижать девочку отказом Юрию Яковлевичу тоже было неудобно, поэтому он откровенно предложил ей выбрать между однократным и многократным соитием без регистрации брака. Юля брезгливо поморщилась и отклонила предложение. Оставался третий, тоже по всем параметрам подходящий старикашка, но и здесь имелись серьезные обременения. Этот был из породы долгожителей, но с этим Юля как-нибудь справилась бы. Реальной угрозой счастливому браку была мама избранника, которая в свои девяносто три отличалась не только подвижностью и любопытством, но и бойким умом. Затягиваясь ментоловой сигаретой через золоченый мундштук, мамаша обрезала Юлины крылья одной фазой:

– Все в семье принадлежит мне, а моя мама дожила без единого выпавшего зуба до ста четырнадцати. Так что, милая, лучше тебе поискать сироту.

К двойному убийству Юля была не готова.

Март

50

Пост на сайте «Сект-про-свет» взорвал Толераниум.

В статейке автор самым подлым образом сравнивал Толераниум с «Глаголом безмятежности» и виртуозно сталкивал лбами мощную структурированную организацию с огромной сектой.

«Освободись от оков, навязанных идиотами. Делай все, что тебе вздумается, ибо это и есть настоящая свобода. Выбери профессию по зову сердца. Кто ты? Блогер, дизайнер, стилист, концептуалист, зеленый или все еще хочешь стать летчиком? Выбери пол. Кто ты? Отказник, гей, андроген, транссексуал или по старой памяти мужчина или женщина? Наконец, выбери способ размножения: суррогатный, клонирование, чайлдфри или устаревший затертый секс? Если выбирать с помощью новейшего мировоззрения не хочется, есть другая, хорошо проверенная дорога. Отдай все материальное и получи духовное. Тебя ждут братья и сестры, которые готовы разделить с тобой все невзгоды, если больше делить нечего. Вот вам перечень возможностей, которые вы сегодня можете свободно использовать».

Распечатанный пост Ковригин яростно швырнул на стол главе аналитического отдела. Тот неистово возмущался, хватаясь за грудину:

– Не надо на меня смотреть с немым укором! При чем здесь мы?! Как аналитик со стажем могу сказать, что статейка хорошо написана. С умыслом. И эффектной подачей. Типа – вот вам ситуация, а дальше – решайте сами, что выбрать. Я подчеркиваю, что миссия аналитического отдела на этом заканчивается. Я проанализировал. Все плохо. Вопрос поставлен коварно и очень провокационно.

Аналитик распереживался до такой степени, что Ковригину пришлось вызвать министра здравоохранения.

Растаман не мог сосредоточиться на буквах, но, услышав сбивчивый пересказ аналитика, моментально принял креативное решение.

– На вот, покури, успокойся. А с этим, – Георгий постучал указательным пальцем по злополучному пасквилю, – мы разберемся.

Растаман отправился к Снайперу. Тот за одну секунду оценил, чем пахнет новый проект Растамана. Нет, не пахнет, а прямо-таки воняет деньжищами, да еще какими!!!

– Слушай, Снайпер, – наседал министр здравоохранения. – Я этих сектантов как свои пять пальцев знаю. Ручные. Они со мной с первых ступеней универа начинали. А я в универе учился лет… – Георгий задумался. – Короче, много. Эти суслики всю жизнь траву брали – как мантры читали. Они – наши первые союзники. Им что нужно? Деньги! А нам? Последователи и потребители. Присадим сектантов на дурь, будут вместо своих речевок наши рассказывать…

Снайпер оценил перспективу. Его воображение разыгралось не на шутку. Каких там двух, он убьет трех зайцев одним эфиром. Рост лояльной аудитории, расширение клиентской базы Растамана с учетом комиссионных, да еще и премия за отличную работу.

В программе «Опомнись» от количества приглашенных было не продохнуть. В первой части потные спикеры уничтожали друг друга духоподъемным слогом против толерантного. Сектанты и толераны рвали глотки как в последний раз. В перерыве министр здравоохранения угостил ораторов жюльеном из волшебных грибов, но не успел предупредить Снайпера, и тот заглотил второпях аж три порции. Вторая часть шоу прошла в более позитивном ключе. Бывшие враги братались и обнимались с таким же рвением, как до того лаяли друг на друга. Только ведущий вел себя странно. Был спокоен, сосредоточен и на удивление дружелюбен. Он с нежностью смотрел на духовного лидера сектантов в бирюзовой плащ-палатке и за весь эфир не произнес ни одного грубого слова.

На следующий день Снайпер не явился на работу. В сети появилось видео, в котором то и дело попадался разодетый в клубный бирюзовый сектантский халат сильно косоглазый новобранец с хорошо поставленным голосом. Грозный облик новобранца противоречил его мягким задумчивым манерам. Косой очень старался сделать свой взгляд скользящим и обволакивающим, но по понятным причинам это не удавалось. Он старательно напевал странные заклинания и семенил в нужном направлении, иногда отрываясь от основной группы. Новенький выборочно подкрадывался к одиноко стоящим гражданам и иногда находил с ними общий язык. В этих случаях парочка уединялась и через некоторое время, озаренная каким-то особым лучезарным настроением, расставалась после обещаний повторного свидания. Впрочем, периодически косого матерно прогоняли или отвешивали тумаков. Но тот не терял радостной благости и устремлялся к новым свершениям. Косой за короткое время стал легендарной фигурой на городских улицах, затмив славу эколога Лешего, и даже собрал свой фан-клуб среди сектантов. Эти уважительно называли косого учитель Санапа и гуськом семенили за ним, как будто ожидая внезапного чуда.

Став руководителем отдела пересмотра базовых ценностей, опытный лектор Виталик Петухов почувствовал себя глашатаем свободы и независимости.

Виталик вымуштровал четверку своих бойцов и заставил их выучить тексты наизусть. Петухов собирался просветлить своими докладами весь город, а может, даже устроить выездную сессию по области. На следующих выборах его лицом будет оклеено все рекламное пространство. Но до сентября еще далеко… Воображение неукротимо подгоняло Виталику красочные картинки роскошной жизни. Особенно в картинках радовало изображение покорной суки-жены и уважительно смотрящих на отца детей. Красивая наглая баба в красном купальнике то и дело манила его пальцем, и Петухов больше не изгонял ее из воображения усилием воли.

У него даже походка изменилась: приосанившись, расправив плечи и высоко подняв небольшую яйцевидную голову, Виталик поднимался по ступенькам, ведущим на сцену актового зала металлургического комбината. Металлурги – это вам не деятели культуры и не продвинутая молодежь. Имидж Виталик подбирал с подходом. Слегка мешковатый костюм, белая рубашка и галстук. Вид должен быть как у председателя профкома времен социализма, обаяние и харизма – как у Кио, а напор и уверенность не меньше, чем у Кашпировского.

Виталик прочистил горло и оглядел зал. Пролетарии сидели тихо и даже проявляли некоторую изысканность манер, внимательно и спокойно ожидая начала лекции.

– Для нас с вами не секрет, что у каждой эпохи свои стандарты, – осторожно «присоединился» Петухов. Несколько голов согласно кивнули. – В наше время научно-технический прогресс уже не наступает на пятки, скорее, мы изо всех сил догоняем его.

Это утверждение тоже было воспринято с пониманием.

– В рамках нового времени было бы неосмотрительно и недальновидно бороться с сигналами Вселенной и пытаться затормозить процесс эволюции. Разве кто-то хочет быть посмешищем перед лицом объективной реальности?

Виталик входил во вкус. Народ, судя по всему, внимал и принимал его позицию. Особенно позитивно откликался огромный седовласый мужик с умным лицом и прозрачными голубыми глазами. Он согласно кивал и вдумчиво вникал в каждое слово лектора. Петухов выбрал его своим визави. Дальше все пошло как по маслу. Мужик активным кивком поддержал заявление о том, что настала эпоха толерантности. Не сводя внимательного взгляда с оратора, седовласый слушатель прикрыл глаза, склонил голову, задумчиво потрогал подбородок, продемонстрировав полное единство с говорящим. Виталик вдохновился еще больше. Пост городского главы приобрел реальные очертания.

Пропагандист, героический борец с победобесием раскрывал глаза пролетариату, сбрасывая с их глаз пелену коммунистической пропаганды. Он возвышался на сцене, активно жестикулируя.

– Цепляясь за прошлое, мы лишаем себя настоящего и будущего! – вещал Виталик, отбросив всяческую осторожность. – Никакой Ленинградской блокады на самом деле не было. Во всех прогрессивных странах уже поверили: в блокадном Ленинграде продуктов было навалом, просто кровавый сталинский режим жаждал новых жертв. И только отсталый патриархальный народ упорствует и не хочет признавать новую правду.

Петухов чуть замялся от собственной смелости. Конечно, замахнулся, решил, так сказать, оглоушить, чтобы в соответствии с законами восприятия народ сначала возмутился, потом утих, а следом – согласился. Никакого возмущенного воя, который по плану ожидался на этих словах, не возникло. Публика оставалась спокойной, почти равнодушной, а седой богатырь продолжал согласно кивать, скрестив пальцы рук на животе. Виталик даже усомнился, стоит ли произносить эту фразу много раз, чтобы она утратила новизну, прописалась в сознании и не казалась столь уж дикой. Привыкли же к меньшинствам, к современному искусству, к ипотекам, в конце концов… Все-таки толерантность – это вещь! Охранная грамота, гарантия установления нового миропорядка.

Виталик знал, что раскачал публику, еще небольшое усилие – и он перетянет на свою сторону весь зал. Политическая апатия рабочего класса объяснялась невысоким образовательным уровнем. Ничего, Петухов здесь именно в связи с этим!

– Бегать по улицам и площадям с портретами покойников – это средневековая дикость, которая вызывает у цивилизованного Запада ужас и недоумение, – продолжал Виталик. – «Бессмертный полк» – демонстрация варварской отсталости с целью навязать населению особое мировоззрение, убедить толпу в собственной исключительности, внедрить в сознание идею о загадочной миссии, которая совершенно не совпадает с прогрессивными западными идеалами. Противопоставить единому коллективному мнению свое собственное, основанное на давно забытых исторических фактах, – значит проявить несогласие и неповиновение, культивировать устаревший взгляд на тщательно выверенный, продуманный и согласованный лидерами свободного мира ход истории. Наш долг – прекратить это безобразие…

По окончании выступления Виталик с плохо скрываемым торжеством поинтересовался, есть ли у слушателей вопросы. Если нет, то все свободны. Народ не торопился расходиться, а его новый друг с достоинством поднялся с кресла и стал пробираться на сцену. Виталик занервничал, представив, что здоровенный мужик полезет обниматься. Но тот даже не смотрел на Виталика. Одной рукой мужчик прихватил обтянутую дерматином банкетку из прохода и водрузил ее на середину сцены. Петухов предположил, что сейчас будет дискуссия, в которую ему не очень-то хотелось вступать. Правда, жарких споров не предвиделось. Слишком вялая аудитория. Седовласый великан остался на сцене рядом с банкеткой. Виталик рассмотрел у него на груди значок «Ветеран труда». Ветеран, ничуть не стесняясь, начал зачем-то расстегивать ремень на штанах. Два молодых металлурга, не сговариваясь, ловко подхватили Виталика под руки и бережно уложили на дерматиновое ложе животом вниз. Один из них уселся на пол в изголовье лектора и захватил запястья лектора, а второй придавил спину Виталика к банкетке.

Ветеран труда, сложив ремень вдвое, слегка ударил себя по ладони.

– В самый раз, – заключил ветеран и направился к Виталику.

Лектор завизжал. Пронзительно, заливисто – на полном дыхании.

– Вы что делаете, с ума сошли? Это насилие!

– Да уж какое тут насилие, – проворчал усатый. – Так, ремня отцовского, в помощь разуму, уж коли тебя почтенный твой родитель не вразумил.

С издевательским спокойствием его выпороли ремнем. Каждый удар ремня по филею сопровождался исторической справкой о событии ВОВ.

Удар – и он узнал, правильную информацию об Орловско-Курской дуге, еще удар – и он узнал, сколько «демократических» европейских стран присоединились к гитлеровской коалиции. Ремень взвивался в воздух и опускался на задницу Петухова, открывая правду об ужасах Ленинградской блокады, об умирающих от голода женщинах, детях и стариках. О Сталинградской битве, о Доме Павлова, который покорители Европы не смогли отбить у тридцати молодых бойцов.

Историческая часть назидания сменилась просветительской. Со следующим ударом ремня в память Виталика врезалось, что никакая сытая жизнь не заменит честь, совесть и справедливость.

– Друзья твои победу не празднуют, потому что у них ее не было, – приговаривал ветеран. – И они никогда не поймут, что такое массовый героизм. Для них это – не норма. Потомки инквизиторов и помощники фашистов не имеют права обучать демократии победителей. А то, что тебя, недоумка, научили страну свою называть агрессором, так это – от страха и трусости. Боятся, бестолочи, потому что кишка тонка. Ни поработить, ни уничтожить. Заноза мы для них.

Показательная порка превратилась для опытного лектора в познавательный экскурс, сопровождающийся болезненными ударами для улучшения памяти.

Теперь Петухов хорошо усвоил, что между Россией и Западом очень большая разница. Например, молодые здоровые мужики, бегущие от войны из своей страны, на Западе называются беженцами, а у нас всегда назывались дезертирами.

– И еще, милок, заруби себе на носу: в нашей стране рождаются мужчины и женщины, а у них – плоды толерантности. Или демократии. А может, либеральности. В общем, непригодные для продолжения рода. Зато с охранной грамотой от Комитета по правам человека. Хочешь, этот комитет твоих детей охранять будет?

Великан заботливо протер ремень и неторопливо вдел его в штаны.

51

Полученная Виталиком историческая справка помешала вызвать такси. Задница горела огнем. Придется ехать стоя. Замерев колом от боли и холода на автобусной остановке, Виталик саркастически думал, что недооценил металлургов. Скорее всего, на предвыборных плакатах станет узнаваемым не лицо, а совсем другая часть тела будущего мэра. Переоценка ценностей вновь сузила мировоззрение Виталика до меркантильных и низких потребностей. Он вспомнил, что сука-жена снова начнет вымогать денег на шубу и сапоги, дети – смотреть с брезгливым сочувствием и тревожным недоумением. Добравшись до Толераниума, Петухов закатил грандиозную истерику. Он потребовал люксовую палату в ВИП-клинике и персональную круглосуточную сестру с приличными внешними данными и бюстом не меньше четвертого размера.

Его отправили в обычную городскую больницу и посоветовали пить валерианку. На больничной койке у него было время обдумать свою жизнь и взвесить все риски. Опытный лектор больше всего переживал, что подлые журналюги отнесут его к неудачникам. Заклеймят «терпилой», которого то из окна выбрасывают, то по жопе ремнем хлещут. При такой репутации – прощайте, мечты. Ладно – задница! Как-нибудь заживет, а моральная травма и душевный надлом останутся надолго, может быть – на всю жизнь…

Телевизионщики явились нежданно. Они бесцеремонно вломились к нему в палату и пожелали взять интервью. Признаваться на камеру в публичном унижении Виталик не собирался. С него хватало плохо скрываемых ухмылочек медперсонала при осмотре больного места. Им бы так надавали!!! Циничный молодой фельдшер, гнусно оскалившись, заявил, что с такой травмой достаточно в домашних условиях поделать примочки на ягодицы.

– Я отказываюсь давать интервью, – заявил Виталик. Съемочная группа не сдвинулась с места, а корреспондент выбежал из палаты для срочного звонка. Вернувшись, он приблизился к Виталику и прошептал:

– Тройной гонорар!

Репортаж получился хороший: в нем не называлась пострадавшая часть тела и не упоминалась воспитательная миссия показательной порки. Пациента объявили жертвой агрессии народных масс, которые ожесточились от безысходности, голода и давно назревшей потребности в смене власти.

С легкой руки телевизионщиков, выйдя из больницы, опытный лектор Виталик Петухов начал кочевать с одного ток-шоу на другое и делиться опытом, как пережить насилие и выйти победителем. Он упивался славой и гонорарами и теперь считал, что жизнь удалась. Возвращаться в Толераниум жертва насилия не планировала, и решение о дальнейшей судьбе Петухова пустили на самотек, надеясь на скоротечность эфирного счастья.

Медийность Петухова померкла в один миг, когда неизвестно откуда на его голову свалилась конкурентка.

Очень немолодая и очень тощая эксцентричная особа в странных нарядах с нескрываемым удовольствием рассказывала свою историю о том, что тридцать лет назад ее изнасиловали прямо на рабочем месте – в кабинете руководителя. Руководитель был тогда изрядно старше, а на сегодняшний день и вовсе почил. Мало того, после изнасилования девушка, чтобы сохранить честь, была вынуждена выйти замуж за того самого насильника. Трудно передать словами, в каком аду она прожила долгие годы, подвергаясь регулярным насильственным действиям. Но именно сейчас пришло время правды, свободы и терпимости! Здесь тетя запнулась, но быстро поправилась: нетерпимости. Бабуля вновь оплошала и, сконфуженно озираясь, вопросительно прошептала: толерантности… Но затем собралась и, взяв себя в руки, продолжила:

– Я представляю интересы женщин, которых обеспеченные и властные мужчины считают доступными. Не задумываясь о последствиях, начальники наносят своим жертвам глубокую психологическую травму прямо на рабочем месте! Дорогие мои женщины! Не бойтесь обращаться в полицию. Если не сохранилось улик, требуйте следственного эксперимента! Пусть виновники заплатят по полной, а вы сохраните честь и репутацию.

От передачи к передаче воспоминания потерпевшей обрастали пикантными деталями, а количество эпизодов насилия возрастало в арифметической прогрессии. Тощая бабуля изрядно потеснила Петухова в медийном пространстве.

Опасаясь, что наглая старуха того и гляди вынет у него изо рта последнюю корку хлеба, жертва политических репрессий не выдержала. Ну не может быть, чтобы изнасилованная бабка была зрителю интересней, чем жестоко выпоротая задница смелого просветителя и будущего мэра. Виталик решил развязать с конкуренткой открытую войну и спровоцировать ее прямо в эфире. Внимательно и сочувственно выслушав очередное откровение пожилой нимфоманки, Виталик попросил даму посмотреться в зеркало.

Бабуля поперхнулась от неожиданности, но успела ядовито выдохнуть:

– Зачем это?

На это и был расчет. Опытному лектору, виртуозу красного словца было бы достаточно просто вопросительного знака, чтобы сделать решающее заявление:

– А затем, мадам, что при вашей внешности рассчитывать на изнасилование – это мания величия. Я бы рекомендовал вам с подобными откровениями выступать в передаче «В гостях у сказки». Там в деревянном окошке вы бы смотрелись куда органичнее.

Бабка давилась кашлем, но когда приступ утих, она прошипела:

– Зависть ваша вызывает у меня лишь сочувствие, и то – не к вам персонально, а к вашей пострадавшей жопе! – Взгляд у старухи был нехороший, а на тонких губах играла неприятная загадочная улыбка.

Руководству каналов перепалка понравилась, и спорщиков стали приглашать дуэтом в социальные программы. У жертвы агрессии и жертвы насилия сформировался прочный творческий союз.

Петухов расценил свой триумф как успешную пиар-компанию по продвижению собственной персоны в кандидаты на пост главы города. По поведению жены и детей было похоже, что шансы у него неплохие.

Хотя Волю Нетребо побаивались, но все равно любили: премии Воля выдавал всегда и не скупился поощрять сотрудников, создавая прекрасную атмосферу служебной конкуренции.

Сегодня как раз в ожидании премии мясистый Жорик Портнов блуждал рассеянным взглядом по стенам и алчно потирал розовые ладошки. Накануне Жорик провел оживленную и многочисленную акцию протеста, которая вызвала шквальный резонанс в прессе. За такие вещи обычно поощряли неплохими деньгами. Когда Воля Нетребо ворвался в отдел, чуть не сорвав дверь с петель, Жорик замер в предвкушении жирного куша. Но Нетребо накинулся на Портнова, одной рукой оторвав его от пола и припечатав к стене.

Жорик дрыгал в воздухе ногами и хрипел. Предводитель гендерного отдела с налитыми кровью глазами рычал с пеной у рта и изрыгал проклятия на глазах у всего отдела.

– Грязная сволочь! – бесновался Воля. – Ты что натворил? Смотри. – Он слегка ослабил хватку и начал тыкать Жорику в лицо пачку фотографий. – Это что, я тебя спрашиваю, что это?

– Фотки… – проблеял испуганный Портнов.

– А на фотках кто?

– Люди…

Прижатый к стене Жорик болтался в воздухе, едва касаясь пола носками ботинок. Бедняга понемногу бледнел и еле дышал. В защиту Портнова начали раздаваться голоса:

– Оставь ты его, так ненароком задушишь.

– Задушу. Намеренно и с удовольствием! – взвился побагровевший Воля. Фотографии выпали из его руки и разлетелись по полу.

– Я тебе что велел сделать?

– Пикет собрать. Массовку привлечь и оплатить…

– Где ты набрал эту массовку? – Нетребо едва перевел дух. – Я тебя спрашиваю: где?!

– Возле поликлиники… детской…

– Какая тема пикета?

– Протест… требования…

– Какой именно протест?

– Я не знаю, – захныкал Жорик. – Ну, протест – он и есть протест, какая разница…

– А разница, сволочь, в том, что пикет заявлен за права меньшинств на однополые браки и самостоятельное разведение потомства! А ты туда баб с колясками нагнал. Полную площадь домохозяек с детьми!

В комнате раздалось сдержанное хихиканье, перерастающее в громкий хохот. Коллеги разглядывали подобранные с пола снимки, и Жорик уловил, что теряет поддержку сослуживцев. Но еще больнее было осознание потери премиальных.

На снимках в основном присутствовали мамаши с детьми, преимущественно – грудного возраста. Особо выделялось красочное монтажное фото, на котором в разных ракурсах была запечатлена дородная пышногрудая мамаша. Она аккуратно приспосабливала к двойной коляске со спящими близнецами табличку. На табличке довольно отчетливо было написано: «С кем сплю – того люблю! Требую легализации однополых браков!»

Вероломные коллеги покатывались от хохота. Тормозить Волю Нетребо больше не хотелось никому, но тот уже и сам не мог остановиться. Его глаза наливались яростью, а губы Жорика Портнова – синевой. Чем громче был слышен смех, тем синюшней становились губы нарушителя трудовой дисциплины.

Предводитель обернулся к свидетелям с перекошенным от ярости лицом.

– Что вы ржете как кони? Смешно? А меня с работы выгонят. Вам же хуже будет!

Продолжая удерживать Жорика, он обратился к Полковнику, который заглянул в комнату:

– Спасибо, хоть ты не ржешь.

– Не вижу ничего смешного, – равнодушно отозвался Полковник.

– Это… конец. Вся карьера – псу под хвост. Меня уволят. – Он закусил губу. – Это трагедия.

– Не вижу никакой трагедии, – заявил полковник. – Тебе ж велели объяснить, вот и объясни. В армии ты не служил, там бы всему научился.

– Что… что я им объясню? – взревел Воля.

– Что, мол, женщины вышли отстаивать права своих детей, которые могут захотеть стать геями. Мамки заранее заботятся, опережают время, чтоб их геи не страдали, как наши геи. Тебя еще и похвалят.

В комнате повисла тишина. Нетребо замер, аккуратно опустил Жорика на стул и пригладил ему лацканы пиджака. Затем тряхнул головой, расправил плечи, откашлялся и с высоко поднятой головой удалился.

Очухавшись, Жорик Портнов заявил:

– Вечно этот Полковник влезет! Я и без него хотел сказать то же самое!

Апрель

52

Противный слякотный март наконец-то поддался обаянию веселого бесшабашного апреля. Солнышко стало теплым, небо прекратило вываливать на город мокрый снег и ледяной дождь, а народ постепенно менял дубленки и шубы на яркие пуховики и кожаные куртки.

Миша ожидал, что со дня на день получит приглашение на церемонию вручения всемирной премии толерантности. Он в деталях представлял свой путь на церемонию. Раньше он видел только в кино, как богатеи в ожидании взлета, развалившись в удобных мягких креслах первого класса, потягивают шампанское из изящных бокалов, а ухоженные стюардессы модельного вида следят за каждым движением и даже взглядом пассажира. Присаживаются на корточки и смотрят, как положено – снизу вверх. Лимузин, красная дорожка, гостиница пять плюс… Воздушные белоснежные халаты и мягкие махровые полотенца достаточно бросить на пол, чтобы на следующий день получить новые. Мишу теперь во всем мире будут встречать улыбкой, приветствовать и радоваться его достижениям. Вот что значит занять свое место в жизни. Виктора Миша возьмет с собой, пусть едет как сопровождающее лицо. Он не обидится, сам знает, кто чего стоит. Мише иногда даже становилось немного жалко своего единственного и лучшего друга, который предпочитал оставаться в тени, при этом имея неплохой потенциал. За все время их дружбы Виктор ни разу не предал, не возразил и всегда верил в то, что Миша – неординарный, особенный, да чего уж там – великий! Виктор ни разу не посягнул на Мишино законное место, не унизился до просьб, требований или претензий. А мог бы занять должность Ковригина, например. Загадочный, конечно, Виктор. Очень загадочный. Вроде материальный мир его совсем не волнует, но особняк-то у него вон какой. И о связях Виктор никогда не упоминал, хотя очевидно, что за ним кто-то стоит. Наверное, Виктор – обычный посредник, раз в мировую элиту приняли не его, а Мишу. Миша иногда анализировал, что бы он делал с собственным островом, яхтой, парком роскошных лимузинов… Вот один из них красуется на пьедестале перед входом в Толераниум. Такая же участь ожидала острова, недвижимость и яхты. Мелочь, бытовуха, суета. А может, Виктор знает что-то еще? Может, есть что-то более стоящее, чем управлять мозгами миллионов людей? Он ведь намекал, что можно достигнуть уровня, на котором захочется остаться навсегда…

Нет, Миша не будет унижаться до вопросов. Пусть Виктор сам расскажет, он обещал.

Новый отдел пересмотра базовых ценностей толком не начал работать, так как остался без руководителя. Вместо Виталика Петухова исполнять обязанности главы доверили Лысоватых. Перспективные разработки и пересмотр базовых ценностей маячили где-то рядом. Распоряжение о низвержении фундаментальных основ населения спонсоры внедрили в список основных задач ближайшего времени. К тому же подло намекали, что подточить миф о войне толеранам не удалось. Но настаивали, что величие огромной нации не может быть построено на давно забытых именах и гипотетических свершениях.

«Одно из самых опасных заблуждений – убеждение в покорении космического пространства и миф о возможности каких бы то ни было лидирующих позиций в космической или любой другой отрасли. В преддверии дня космонавтики необходимо разуверить добропорядочных граждан в том, что факт первого полета в космос имеет большое значение. Фамилии Королев, Гагарин, Леонов и связанные с ними ассоциации желательно вытеснить из памяти населения, которое по инерции продолжает ассоциировать с этими людьми мнимые успехи своей страны», – было написано в секретном меморандуме, который Ковригин принес на стол Лысоватых.

Тот вспомнил о старых связях и отреагировал мгновенно:

– Я поговорю с уфологом. Космос – его юрисдикция.

Гомер Наливайко срочно был вызван на серьезный и секретный разговор с начальником отдела перспективных разработок Лысоватых. Предметом беседы стала преувеличенная значимость первого полета в космос, равно как и выхода в открытое космическое пространство. Лысоватых внезапно утратил свою обычную наглость и неприступность. Он выглядел растерянным – все-таки был ребенком шестидесятых, по этой причине его врожденная гордость за покорение космоса сопротивлялась насильственному низложению идеалов огромной страны.

Под опущенными веками Ковригина Лысоватых чувствовал себя еще дерьмовее. Соглядатай от начальства присутствовал не случайно. Вопрос, очевидно, находился под контролем третьего этажа, если не выше…

Зато Гомер Наливайко раздухарился не на шутку, хотя тоже недалеко ушел от шестидесятников. Видно, уфологи по-другому взаимодействуют с совестью.

– Ничего удивительного, – рассуждал Наливайко. – В космической коммуникации вопрос нарушения границ давно стоит ребром. На каком основании без согласования с центром межпланетного туризма эти выскочки бороздят галактическое пространство? Разве так называемый первый полет в космос был санкционирован? Тем более – выход человека в открытый космос! Уверяю, межпланетное сообщество большинством голосов поддержит инициативу по разработке карательных санкций при нарушении космических границ без получения соответствующего разрешения.

Ковригин, не поднимая глаз, согласно кивнул:

– Подключите экологов, пусть с точки зрения сохранения атмосферы или отсутствия атмосферы… – Он запнулся. – Рассмотрят вопрос. И дайте тему тревожным аналитикам – Доре расскажет в эфире, какую беду можно было наделать неразумным вторжением во Вселенную.

Наливайко вошел во вкус и горячо поддержал:

– Как минимум следует признать первый полет в космос недействительным, а выход в открытый космос – опасным прецедентом загрязнения космического пространства! Чудом не уничтожили космос! Надо же было до такого додуматься: в грязном скафандре, со всеми микробами и бактериями, без справки и кюар-кода – в открытый космос…

– Ну вот, на этом и сойдетесь с Вениамином! Мы на краю пропасти, мы на грани гибели… То что нужно! – припечатал Ковригин и вышел.

Как положено, за неделю до праздника в либеральных изданиях, интернет-журналах и массовых журналистских расследованиях вышли километры текста с интригующими названиями «А был ли Юра…» и «Почему бездна хотела поглотить Леонова». Самым нейтральным ответом от читателей стало предложение провокаторам самим ответить на этот вопрос. Но наверху попытку зачли. В Толераниум отправили очередное вознаграждение с короткой пометкой: за оригинальность решения и смелость подхода.

– Ты готов? – мимоходом спросил Виктор после приветствия.

– К чему? – Миша сделал вид, что не понимает, о чем речь.

– Тебя выбрали. Первая всемирная премия толерантности – твоя.

Миша на мгновение превратился в хрустальный сосуд. Больше всего он боялся, что ликующее нутро бешеным напором прорвет стенки хрусталя и выльется наружу в виде какой-нибудь жалкой триумфальной улыбки или дурацкого радостного крика. Нет, надо сохранить это ощущение в себе. Спокойно, достойно и уверенно понять, что он по праву заслужил великую и пока что единственную в мире награду. Что может быть весомее? Все самое хорошее в прежнем мире оказалось мелким и смешным, успех на уровне одного города – ничтожное достижение, возможность приобрести любую материальную ценность – вообще смешно. Вот о чем говорил Виктор! Вот оно – состояние, которое нужно сохранить навсегда. Правда, как-то слишком буднично и скучно прозвучало «тебя выбрали». Наверное, Виктор не смог справиться с завистью. Мише не хотелось так думать, но вообще-то тот сам постоянно намекал, а иногда и прямо говорил: «Как бы я хотел оказаться на твоем месте! Но куда мне – я совсем из другой оперы…» Ну да ладно, Виктор – близкий, самый близкий и самый надежный. В этой ситуации триумфатору следует проявить великодушие и достоинство. Но хотя бы мысленно он имеет право торжествовать…

Миша попробовал отнестись к факту своего избрания философски и воспринять его просто как приятный закономерный факт. Но ограничить сознание мыслями о бренности славы не получалось. Мише казалось, что он будто парит высоко-высоко, что вознесся на новый уровень, где есть только восторг и понимание того, что он беспредельно могуществен и счастлив. Такие мелочи, как горе, радость, желание, казались микроскопическими. Хотелось, чтобы состояние бесконечного неуправляемого счастья никогда не прекращалось.

Виктор показался Мише каким-то маленьким и расстроенным. Мише стало немного жаль своего друга, взгляд которого, обычно независимый, немного отрешенный и колючий, сейчас обволакивал, излучал сияние и как будто даже грусть. Еще этого ему не хватало – чужие проблемы, пускай даже проблемы Виктора, не должны влиять на Мишино настроение. Даже если Мише придется переехать из Венецка в Европу – это не повод для тоски. Или все-таки зависть?..

– Пора, Михаил, – тихо сказал Виктор.

Миша быстро подхватил портплед со смокингом и папку с документами.

– Да нет, не тебе. Мне пора.

– Как это «пора»? Куда пора? А награждение? А церемония… – Миша все-таки рассчитывал, что Виктор полетит с ним. Не Ковригина же брать с собой. Ощущение счастья исчезло в один миг.

Виктор сочувственно оглядел друга.

– Я думал, ты выше подобной пошлости. Неужели я ошибся? – Виктор казался разочарованным. – Ты уже награжден, ты уже признан. Неужели ты не понимаешь, что по первому твоему зову сюда слетятся все великие мира и будут лизать тебе пятки? – Виктор удрученно вздохнул. – Ладно, мне пора. А ты имеешь полное право покувыркаться еще немного на перинах славы…

– А что дальше? – спросил Миша.

– А дальше… Ты – на самом пике. Тебя показывают, о тебе говорят самые достойные в мире люди. По статистике независимых экспертов на текущий момент ты – самая обсуждаемая персона в прогрессивных СМИ. Разве ты не знаешь, что почувствуешь, когда в твоих руках окажется дешевая бронзовая статуэтка как символ твоих достижений? – Виктор внимательно смотрел сквозь Мишины глаза. – Я знаю. Ты почувствуешь горькое и страшное разочарование. В этот момент ты поймешь, что полкило штампованной бронзы не могут быть адекватной оценкой твоего пути. И тогда начнется стремительная дорога вниз. Назад, к мирским утехам и бытовому комфорту, вкусной еде, теплому одеялу и податливому женскому телу… Начнешь скучать по маминым блинчикам, извинишься перед Лаурой, станешь регулярно ходить с Бергаузом на кладбище, дашь отставку Агате, женишься на серой мышке, переобуешься в домашние тапочки, и среднечеловеческая жизнь наладится… Впрочем, это неплохо для большинства населения.

Миша остро и ярко пережил описываемые Виктором этапы. Он не желал возвращаться в бытовуху. Восторг и бесконечное могущество – вот что он хотел сохранить. Миша почти закричал:

– Нет! Этого не будет!

Виктор опустил глаза и твердо сказал:

– Будет.

Миша понял, что будет. Предсказания Виктора всегда сбываются.

– Вспомни, что ты чувствовал минуту назад…

Миша попытался вернуться в эйфорию идеального счастья, но смог только вспомнить, что ему было безумно хорошо.

– Вот чего я ждал, прежде чем сказать то, что обещал. Не люди, встретившись с прекрасным, делают его доступным для себя навсегда. Напротив: прекрасное должно овладеть людьми. Оно хочет сохранить свою власть. И тогда это – навсегда. Ты теперь знаешь, каково это.

У Миши пересохло в горле, и он почти прошептал:

– Но ты говорил, что полет можно сохранить…

– Можно. Но решить должен ты сам. Я для себя решил. А ты… – Виктор на секунду поднял глаза. – Ты вправе выбирать свой путь. Никто не осудит. Плюшки и пельмени – тоже приятно.

Виктор поднялся с места, собираясь уйти. Мише стало страшно. Он представил, что Виктора больше нет рядом. Страх перешел в леденящий ужас. Миша явственно ощутил, как включился обратный отсчет и утягивает Мишу в пропасть унылой скуки и серости. Потеря величия, неуклонное падение, грелка на ночь…

Виктор открыл дверь и обернулся, подмигнув ему на прощание. Миша вскочил и решительно сказал:

– Подожди, Виктор! Я с тобой.

Они молча поднялись на третий этаж. Миша оказался там впервые. В полной тишине они подошли к бронированым дверям. Под каким-то неведомым воздействием двери разъехались, и Виктор с Мишей пересекли запретную границу.

Огромное пространство было заполнено экранами. Отовсюду велась трансляция церемонии онлайн-награждения первого российского Толеранина: корреспонденты модными лающими голосами на разных языках проставляли Мишу на фоне его портретов, цитировали его высказывания, показывали шествия и демонстрации в его честь. Его называли послом толерантности, великим первопроходцем, сравнивали с ледоколом…

– Видишь, Михаил, ты взорвал планету! – констатировал Виктор.

– Вижу, – выдохнул Миша.

– Не сопротивляйся, – тихо сказал Виктор.

Радость вернулась. Миша позволил прекрасному порыву овладеть собой.

Он вновь испытывал блаженство и абсолютное, беспредельное доверие к Виктору.

– Мы вместе. Ничего не бойся. – Виктор подвел Мишу к дивану, обтянутому шелком в черно-желтую полоску. Миша увидел два одинаковых свертка, перетянутых широкой синей лентой.

– Один – твой, – сказал Виктор, и Мишу пронзило сладостное ощущение общей тайны.

Он присел на краешек и аккуратно принялся распаковывать подарок, вполуха слушая оды в свою честь. Миша аккуратно развязал синий бант, распустив длинную шелковую ленту. Такими лентами Софья Леонидовна любила завязывать подарки ко дню рождения маленького Миши. Он нетерпеливо пытался разорвать ленту, а мама с Лаурой, посмеиваясь, противоречили друг другу. Одна говорила, что развяжет подарок, а вторая настаивала, что Миша – взрослый мальчик и вполне справится сам. Когда Мише удавалось развязать ленту без ножниц, Софочка аккуратно сматывала ее в катушку и клала в специальную коробочку, которую нумеровала в соответствии с годами растущего сына.

Лента долго струилась по дивану, пока не улеглась аккуратной змейкой на белоснежном ковре. Под слоем серебристого пергамента Миша нащупал бесформенный предмет, который показался ему гибким и мягким. Небольшой кожаный мешок такого же синего цвета, что и бант, был украшен золотым тиснением. «Толеранин Первый». – прочитал Миша и улыбнулся. Он растянул в стороны края мешочка. Внутри оказалась аккуратно свернутая бельевая веревка. На одном конце веревки сиял золотом крюк, а другой конец заканчивался петлей. Миша отвлекся: Виктор, стоя на табуретке, уже накинул свой крюк на металлическую скобу, прикрепленную к потолку. Мишина табуретка тоже была наготове.

Виктор уверенно просунул голову в свою петлю, проверил ход веревки и деловито спросил:

– Тебе помочь?

Миша засмеялся, ему показалась забавной эта ситуация.

– Я сам, – ответил он и понял, что не сможет достать петлю.

– Помоги, – разрешил Миша. – Но только потому, что ты выше.

– Выше тебя нет, Михаил, – ответил Виктор, прилаживая инвентарь, – и не будет.

Задыхаясь в петле, Миша вовсе не чувствовал себя великим. Ему было невыносимо больно, в голове надувались и лопались сосуды, глаза вылезали из орбит, причиняя страшные страдания, тело раздулось, и казалось, разрывается на мелкие частицы от давления изнутри… Он не мог поднять руку, чтобы ослабить веревку, но все еще ждал, когда же придет обещанное счастье великого ухода. Мельком поймав глазами петлю Виктора, уже теряя сознание, Миша удивился: почему там никого нет… Они же одновременно шагнули с золотых табуреток…

Май

53

Ковригин машинально выполнял свои обязанности, стараясь находиться как можно ближе к Асину. Он усовершенствовал свой слух до такой степени, что различал сказанные даже шепотом слова «дом», «Игнатьевский» и «жить». Подслушивая под дверью разговор Асина с Виктором, Алекс не обнаружил никаких опасностей. Он понял только, что придурку Асину вручают очередную премию, а Мишка так и не осознал, что счастье проплывает мимо. Ну и прекрасно. Про себя Алекс уже переименовал Игнатьевский в Ковригинский и мечтал, чтобы остальные тоже привыкли к этому названию. Мишку Асина приходилось терпеть, но только он и был надежным связующим мостом, ведущим к Виктору и его дому. Впрочем, сам Виктор был всегда радушен с Ковригиным, несколько раз позволял без всякого контроля пожить в особняке, а теперь на все майские праздники отдал дом в его распоряжение. Это, конечно, прекрасно, но Алекс хотел весь дом и навсегда. Без каких бы то ни было разрешений и приглашений. Всякий раз, когда он пытался завести с Виктором разговор на эту тему, тот ссылался на срочные дела, связанные с Толеранином Первым, и испарялся. И всякий раз без малейшего угрызения совести Ковригин думал про Асина «чтоб ты сдох…». И еще многократно он в уме произносил эту фразу: когда кланялся до пояса, поднося корреспонденцию, когда подписывал от его имени дурацкие бумаги и когда «дежурил» в своем особняке…

Может быть, поэтому Ковригин совершенно не удивился, а даже обрадовался, когда Виктор заглянул в Игнатьевский и, с умилением глядя, как здоровяк Ковригин поливает цветы в гостиной, сообщил:

– Михаила больше нет. Он повесился. Завра получи у Полковника ключи от своего кабинета. Я ведь, кажется, обещал, что ты будешь следующим? В смысле – Толеранином? – Виктор смущенно улыбнулся нелепой оговорке и тут же спохватился: – И да, теперь – дом твой. Распоряжайся.

Пока Алексей переваривал свалившееся на голову счастье, Виктор удалился.

Полковник подобострастно вытянулся, увидев шагающего по коридору Ковригина.

– Я здесь знаю каждый уголок, каждый закуток мною осматривается ежедневно со всей ответственностью. – Он угодливо распахнул перед ним дверь. Вы осмотрите все или только ваш кабинет?

– Пожалуй, все, – почему-то сказал Ковригин, хотя знал назубок каждый угол Толераниума.

Полковник технично подстроился:

– А может, вы сразу в свой кабинет пройдете? Там уже и табличка с вашей должностью повешена. Толеранин Первый.

Полковник усиленно делал вид, что не узнает Ковригина, с которым раньше был на «ты». Ковригину было все равно, самое главное – у него теперь есть его дом.

– Да, Полковник, пойду в кабинет. План мероприятий на ближайшее будущее мне хорошо известен. Форум там вроде намечается? Вот и распоряжайся форумом.

Полковник будто очнулся на мгновение:

– Слышь, Ковригин, ты в курсе, что некрологеру за покойника Асина платить отказались? Стало быть, ничего страшного с точки зрения структуры не произошло. А вот форум – да. Это серьезная история. Надо держать руку на пульсе…

Ковригин уселся в кресло. Автоматически поправил высоту сиденья, наклон спинки, выбрал массажный режим. Все его мысли были сосредоточены только на доме. Алекс осторожно ликовал, чтобы не спугнуть удачу. Реализованная мечта радостным комком поселилась где-то на уровне сердца и распирала грудь. Он не мог думать ни о чем, кроме особняка – теперь дом принадлежит ему. Как долго он ждал… И какую правильную стратегию выбрал… Все прочее казалось дурацким мультиком, который мельтешит перед глазами без всякой надобности – можно и выключить, но пульт где-то затерялся. Блеяние Полковника проносилось мимо ушей, не задерживаясь в сознании. Ковригин надел массивные наушники, откинулся на мягкую спинку, ощутил приятное перекатывание массажных роллеров под кожаной обивкой и закрыл глаза. Ему было лень даже открыть рот, чтобы выгнать Полковника. С закрытыми глазами и ушами Алексей снова и снова путешествовал по своему новому владению, отмечал подлежащие переделке и реконструкции детали, перекрашивал стены, переставлял мебель, нежно трогал изящную фурнитуру и расправлял складки на шторах…

Полковник, деликатно пятясь, продолжал еле слышно бормотать заверения в своей благонадежности и дежурно повторял свое «не извольте беспокоиться»…

Тихонько прикрыв дверь с табличкой «Толеранин Первый», Полковник судорожно вытер рукавом вспотевший лоб. «Тот Первый хотя бы иногда посматривал и что-то говорил, а этот – вообще ни слышать, ни видеть не хочет! Надо искать подход. Найдем. Не впервой».

Полковник закрылся в своем кабинете и не спеша открыл сейф с документами. Толстые папки с секретной информацией на сотрудников располагались в соответствии со штатным расписанием. Полковник достал папку с названием «Помощник Т1». Сведения об окружении преемника Верховного толерана обескуражили Полковника. Читая краткие справки о них, Полковник диву давался – как личность такого уровня могла снизойти до общения, например, с гражданкой Черепановой, которая уже несколько месяцев находится в стационаре психиатрической больницы с маниакально-депрессивным психозом… Или с неким Георгием Мдивнишвили, состоящим на учете в наркологическом диспансере, стало быть, неизлечимым наркоманом с приличным стажем без малейшей надежды на исцеление… Или есть вот такая персона – Юлия Павлова, которая прославилась тем, что перед свадьбой с восьмидесятилетним банкиром по кличке Сырок потребовала оформить брачное завещание, брачный договор и отказаться от всех родственных связей. Полковник сам читал заявление Сырка в прессе, что он женился бы на Юле в день знакомства, но оформление брачного завещания заняло больше времени, чем предполагали. Новый документ, по словам Сырка, потребовал всесторонней проверки и согласования. Полковник покачал головой. Такое нехитрое дело, как брак, загнали в непомерное количество юридических условностей. Полковник продолжил изучать личное дело преемника. Персонаж по имени Наташа Землякова на недавних фотографиях имеет довольно печальный вид, как бы не алкоголичка… Женщина с такой репутацией даже не может быть упомянута рядом с Толеранином Первым! Не говоря уже о хаме Кирпичникове, а этот вообще был когда-то лучшим другом Верховного.

Полковник чесал репу: в прошлой жизни нового руководителя окружали психи, извращенцы, наркоманы и алкаши. Нужна чистка, срочная чистка биографии лидера: с идеальной легендой и отсутствием любых компрометирующих связей. А может, наоборот, следует использовать весь этот парадоксальный набор, чтобы выделить Верховного как не подверженного никаким тлетворным влияниям… Эх, и посоветоваться не с кем. Раньше хоть Ковригин мог дать дельную рекомендацию… Теперь Ковригина не стало, точнее, прежнего Ковригина больше не было. Полковник, почесывая затылок и, зачем-то оглядываясь по сторонам, нарисовал на папке фломастером жирный вопросительный знак и поставил ее на место. С этим он потом разберется, сейчас главное – форум.

Майский форум должен был стать ежегодным отчетным мероприятием и подтверждением добровольного и независимого стратегического курса Венецкого Толераниума как опорного пункта прогрессивного мирового движения в стране.

Времени на подготовку к форуму оставалось совсем немного, а список гостей с титулами и рекомендаций с пожеланиями казался нескончаемым. К списку прилагалось меню ужина с развлечениями, порядок рассадки и тайминг. Доверить подготовку Полковник мог только самому себе, поэтому самую ответственную часть – вступительную речь принимающей стороны – решил произнести лично. А бегать с рассадками и таймингами можно поручить Нетребо, Василькову и Доре. Начальник отдела здравоохранения им в помощь. Этот точно знает, как добавить желающим скорости и зарядить энергией.

На кладбище было тихо и пусто. Серое небо из последних сил опиралось на подушку из облаков. Казалось, еще немного – и оно упадет свинцовым покрывалом прямо на головы стоящих у только что вырытой могилы людей. Четыре землекопа, опершись на лопаты, деликатно, насколько позволяла профессия, ожидали команды на финальную фазу работ. Усатый, самый молодой из них, коротал время, покручивая лопату вокруг оси. Две женщины и мужчина, кутаясь в пальто, никак не могли решиться сказать прощальное слово. Пышная блондинка иногда всхлипывала, пытаясь удержаться от рыданий. Другая женщина – стройная и рыжеволосая – сосредоточилась внутри себя, было видно, что ей очень тяжко провожать в последний путь безвременно ушедшего молодого парня. Полный мужчина средних лет тайком утирал слезы и нос белоснежным платочком. Все трое пребывали в скорбном недоумении, которое люди испытывают на похоронах внезапно почивших, тем более – молодых, тем более – самоубийц.

В конце концов лопата глухо повалилась на землю, и звук ее падения разразился ударом грома.

– Извиняюсь, – раздосадованно произнес пышноусый парень и как будто разрешил присутствующим расслабиться. Блондинка наконец-то дала волю чувствам и разрыдалась во всю мощь. Воспитанный мужчина промокнул глаза и поделился с дамой белоснежным платком. Только рыжая стояла неподвижно, не отводя взгляда от лица покойника. В гробу лежал маленький кучерявый темноволосый парнишка, которого, судя по плашке на фотографии, звали Михаил Асин. Усатый землекоп вряд ли был сильно старше своего временного подопечного и еще не утратил любопытства по поводу каждого конкретного клиента, которого приходилось опускать в могилу. Землекоп исподтишка наблюдал за красивой рыжей женщиной, которая пришла хоронить молодого самоубийцу. То казалось, что рыжая вне себя от горя, то вдруг ее лицо делалось жестким, и глаза излучали такую боль и ненависть, что хотелось поскорее закопать покойника и распрощаться с провожающими.

Лаура и правда не могла справиться с эмоциями. Еще два часа назад она думала, что идет на кладбище исключительно в память о сестре. Племянника она давно похоронила, а сегодня… Она так и сказала Бергаузу: «Спасибо, Аркаша. Я с удовольствием приду его закопать». Не получилось. В деревянном коробе на белой полиэстровой подушке с дурацкими кисточками, укрытый белым же отвратительно-синтетическим покрывалом с омерзительными вензелями, лежал Мишка. Тот самый Мишка, Мишустик, Мишенька, которого Лаура знала всю его жизнь и которого не смогла уберечь… Не тот, кого она отправила бы в грязную яму, где утилизируют заразный скот.

Пышноусый копатель, дежурно опустив глаза, вежливо поинтересовался:

– Прощаться с покойником будете?

Лаура, не удостоив его ответом, подошла к гробу и наклонилась. Она долго смотрела на Мишино лицо, потом провела пальцами по лбу, щекам и плечам племянника.

– Вот, Миш, какие дела. Вот, как нас с тобой угораздило, – еле слышно сказала она. – Я-то знаю, это не ты. Это он – тебя! – Лаура продолжала гладить Мишино плечо, и ее лицо на мгновение озарила та мягкая нежность, с которой она смотрела на Мишустика, когда он был мальчишкой. Она чуть приподняла покрывало, которое топорщилось на груди покойника, и ее лицо исказила гримаса отвращения. В нагрудном кармане Миши красовался засушенный бутон миддлемиста. Усилием она вернула лицо в футляр сдержанной и вежливой отстраненности.

Бергауз и Агата тоже приблизились к гробу. Агата, не в силах сдерживать эмоции, сотрясалась от рыданий, приговаривая: «Ну как же так, такой молодой, такой умник… Ну зачем это нужно…» Бергауз, осунувшийся и очень постаревший, не похожий на себя, поцеловал Мишу в лоб.

– С Богом, Мишенька! Земля тебе пухом…

Небо выдавило из недр белые хлопья. Огромные пушистые снежинки валились на землю, как будто на дворе был не май, а ноябрь… Бергауз деликатно взял женщин под руки и потянул в сторону. Агата, развернувшись, упала ему на грудь и разразилась горестным воем. Лаура продолжала стоять в оцепенении, ее лицо словно окаменело. За все время прощания она не уронила ни одной слезинки.

Копатель громко прочистил горло, напоминая о себе.

– Закрывай, – тихо сказал Бергауз.

Парни опустили крышку и застучали молотками.

– Закапывайте. Как можно глубже, – произнесла Лаура.

Случайный снег моментально таял на прогретой почве, оставляя грязные лужи. Только на недавно вырытой для могилы Миши Асина куче земли образовался приличной высоты белый холмик. Лаура не видела, как под гроб продели веревки, как его почти бесшумно опустили в яму. Она пристально всматривалась в холмик искристого снега, скопившийся над горой. Лаура подошла к снегу, зачерпнула пригоршню и бросила снег поверх гроба. Агата и Бергауз кинули по горсточке земли, и могильщики слаженно заработали лопатами.

Продрогнув до костей, Лаура медленно побрела домой. Она не просто замерзла – ей казалось, что у нее обледенело нутро и никакого способа отогреть его не существует. Как во сне до нее доносились голоса Бергауза и Агаты.

Агата сетовала:

– Что ж никто из Мишиных друзей на похороны так и не пришел, ведь человек-то он был важный?

– Они хотят запомнить его живым, – утешил ее Бергауз, хотя сильно сомневался в правдивости своих слов.

– Ну а на поминки как же? – не унималась Агата.

– Мы сами его помянем, – ответил Бергауз, поглядывая на Лауру.

– Без меня, пожалуйста, – отозвалась она. Для поминальных речей у Лауры точно не было ни малейшего расположения. – Мне надо побыть одной, – примирительно сообщила Лаура, кутаясь в широкий шарф и пряча глаза за темными стеклами очков.

– Понимаю, – согласился Бергауз, хотя вообще ничего понимал.

Аркадий Моисеевич не понял ни Мишиного самоубийства, ни отсутствия его друзей на похоронах, ни холодности Лауры. Наверное, он не все знает. Хотя после смерти Софочки в жизни Бергауза образовалась такая унылая пустота, что все это не имело особого значения.

– Тебя подвезти? – спросил он Лауру, подойдя к машине.

– Нет, я пройдусь пешком.

– Как скажешь, – безучастно отозвался Бергауз, открывая дверь автомобиля Агате.

– А куда вы меня повезете? – встревожилась она.

– Да тут недалеко в ресторанчике немного посидим.

– А я не одета для ресторана, – забеспокоилась Агата.

– Это не банкет, это поминки, – напомнил Бергауз, и Агата снова заплакала.

Кивнув на прощание, Лаура быстро зашагала прочь. Подальше от кладбища, от Бергауза с Агатой, от любых разговоров, в которых упоминается ее покойный родственник. Ей надо было собраться с мыслями.

Войдя в подъезд, Лаура принюхалась и неожиданно для себя почувствовала острый приступ голода. Лаура вспомнила, что не ела со вчерашнего дня. В подъезде пахло пловом. Не столовским полувареным мясом, луком и морковкой – пахло настоящим, барбарисово-бараньим, с тающим жирком и растворяющимся во рту оранжевым, пропитанным соком молодого ягненка рисом. Пахло углями и казаном. Она еще раз вдохнула запах еды и вдруг удивилась: «О чем я думаю… У меня в подъезде никто даже теоретически не может готовить плов в казане. Видно, головка-то не выдерживает…» Дверь в ее квартиру была распахнута настежь. Лаура не успела ни удивиться, ни возмутиться. Баринов буквально затащил ее внутрь и принялся снимать с нее пальто.

– Замерзла! Посмотри на себя! Быстро – в горячую ванну и к столу, – командовал он. – Прямо в халате. Не прихорашивайся. Мы тебя любим любой.

Она привыкла к тому, что Баринов являлся без приглашения, когда ему вздумается, и чувствовал себя здесь как дома. Ключ от квартиры он коварно выклянчил у нее «на всякий случай», когда спасал хозяйку в прошлый раз.

Выгнать непрошеного гостя не составляло труда, но он совсем не мешал и даже не раздражал. Лаура даже обрадовалась, что не придется находиться одной, хотя и удивилась, откуда у Баринова столь извращенное чутье на сомнительные ситуации. Стоит чему-то произойти – он тут как тут со своими заигрываниями. Баринов нес околесицу, подготовившись к беседе в своем ключе.

– Рододендрон остроконечный, это что за зверь? – спросил он, одаривая Лауру туповатой улыбкой.

– Растение.

– Не может быть! – Баринов картинно округлил глаза.

– Может.

– А почему ты мне его не посадила?

– Теперь сама жалею, что не посадила.

– Красивый хоть?

– Для тебя в самый раз… Ядовитый… – ответила Лаура, пока Баринов ловко переобувал ее в домашние красные тапки и пристраивал на вешалке мокрое пальто.

– Ядовитый, – повторил Игорь. – Вроде тебя?

Сегодняшние похороны стали для Лауры ритуальным прощанием с прошлым. Погребение последнего кровного родственника – хороший повод не искать ответов на вопрос знакомых типа «как там Миша». Баринов отвлекал от будоражащих мыслей. Пускай травит свои байки до тех пор, пока не начнет ей мешать.

После ванны она взбодрилась, вместо халата надела ярко-синий спортивный костюм и решила продолжить словесную пикировку:

– Слушай, Баринов, неужели ты узбека нанял, чтобы плов сделал? Что-то на тебя не похоже. Слишком широкий размах.

Баринов загадочно ухмыльнулся.

– Узбек у меня в гостевом домике живет, который сам же и построил. За это я с него пока денег не беру. Он мне платит услугами и готовит манты, ягненка на вертеле и плов иногда…

Из кухонного проема высунулось милое приятное лицо пожилого человека совершенно не узбекского происхождения.

– Игорек, давайте уже к столу…

Старичок, увидев Лауру, чуть подобрался, провел рукой по остаткам седой шевелюры и добродушно улыбнулся.

– Да ты, дочка, красавица! – воскликнул он и сделал шаг навстречу. – Ну надо же! Как есть – красавица! Красотища! – взвизгнул он, качая головой, и отступил назад. Потом сделал еще несколько шагов и откинул голову, чтобы лучше разглядеть Лауру. Он охал, закатывал глаза и прикладывал руки к сердцу.

– Кажется, я чего-то не понимаю, – осторожно заметила Лаура, но улыбчивый дедуля, казалось, ее не слышал. Он опустился в кресло и, не скрывая восхищения, разглядывал ее.

– Вы – повар? – вконец смутилась Лаура. Милый симпатичный старичок явно ошибся адресом или принял ее за кого-то другого. Его даже было жаль огорчать.

– Я и повар, и плотник, и слесарь… – загадочно ответил старичок, не сводя с Лауры восхищенных глаз. – Это ж надо, рыженькая-то какая! Как морковка! Красота… Я подумал, не выгонишь же ты меня – старика.

– Папа, не начинай. Никто тебя не выгоняет, – отозвался Баринов.

– Папа? – опешила Лаура. – Твой?

– Он самый! – озорно подмигнул старичок. – Вот в гости заглянул, плов от Алишера привез, горячий еще! Уж очень на тебя хоть одним глазком взглянуть хотелось.

Добродушная улыбка не сходила с его лица, а Лаура в полной растерянности стояла посреди комнаты и не знала, что делать.

Зато Баринов-старший отлично знал, чем заняться.

– Игорек, чайку фирменного завари нам! – повелительно, но ласково крикнул он в сторону кухни и доверительно сообщил:

– Игорек знает толк в травах! У него рецепты на любой случай: и для крепкого сна, и для бодрости духа, и от немощи тела…

Незаметно перейдя с продуктовой темы на личности, папаша доверительно сообщил, что сын обладает всеми достоинствами идеального человека, друга, сына и мужа.

– Он не мужик, он – чистое золото! У кого хочешь спроси.

Если бы Лаура не знала, о ком речь, она без малейших раздумий заочно вышла бы замуж за предлагаемого субъекта. Но описываемый персонаж не имел ни малейшего отношения к Игорю Баринову. Папа, не прерывая хвалебной речи, встал с кресла и начал расхаживать по комнате. Он не упускал ни одной мелочи, разглядывал и ощупывал все, до чего мог дотянуться. Выглянув в окно, папаша одобрительно крякнул от панорамного вида на площадь Победы и прилегающего к ней сквера.

– Будет что матери рассказать, а то она дома ждет, от нетерпения сгорает. А она ужас, какая любопытная, сама знаешь.

– Я знаю? – удивилась Лаура. – Откуда?

– Игорек разве не рассказал про будущую свекровь? Мы-то про тебя немало знаем. И что хозяйка ты хорошая, и кормишь его перцами фаршированными…

– Хотелось бы внести ясность, – решительно заявила Лаура. – Я не невеста вашего сына, а он – не мой жених. Мы просто знакомые.

– Ты, дочка, можешь по-своему думать. А он… – Папа протянул указательный палец в сторону кухни. – Сказал, что ты ему очень даже нравишься.

– Это ничего не меняет. Мы слишком разные.

– Ясное дело. Ты – баба. Он – мужик. Не бывают мужики с бабами одинаковыми, – изрек папа.

– Это, уважаемый, бесспорно. Бесспорно и то, что нормальной бабе жадный мужик не нужен. То есть бабе, может, и ничего, а вот женщине – точно не нужен.

– Нашла чего бояться! – усмехнулся папа. – Не жадный он вовсе. Рачительный и бережливый. Щедрых надо бояться, они и из дома все повыносят, а Игорек всегда при деньгах будет, и ты горя знать не будешь.

Лаура хотела бы засмеяться, но язвительный ум подсказал ответ, который она не озвучила: «Все мое горе уже позади». Она вспомнила Мишино детское лицо в деревянном ящике и мерзкий цветок в нагрудном кармане.

– Мне денег хватает, – резко произнесла Лаура. – Я достаточно хорошо зарабатываю.

Лаура испытывала неловкость. Она понимала, что говорить с этим милым и трогательным старичком в таком тоне не следует, но он слишком бесцеремонно влезал в ее личную жизнь и расставлял все по нужным ему местам. Правда, самого оратора этот факт не смущал.

– Молодец, – отметил папа, обследуя книжные стеллажи. – Смотрю, книжки у тебя тут всякие, это хорошо. Читать вместе будете. И, кстати, Игорю очень нравится, что тебе не нужны его деньги.

– Сколько можно повторять, мы – не пара! – Лаура потеряла терпение. – Поймите же это, наконец.

Папаша ухмыльнулся.

– Я-то как раз вижу, что пара. Потеряешь его – локти кусать будешь.

Лаура хотела возразить, но не успела.

– Стол накрыт, чай готов! – торжественно провозгласил Баринов-младший, выглядывая из кухни.

– Это вы уж без меня, – спохватился папа и заторопился на выход. – Пойду, мать обрадую. – Накинув куртку, он по-свойски похлопал Лауру по плечу, всплакнул от умиления и чмокнул ее в щечку.

– Пришел без спросу, зато сидел недолго, – захихикал папа и зашагал вниз по лестнице, на ходу приговаривая: «А рыженькая какая! Как есть красавица…»

– Что это было? – спросила Лаура, когда дверь за папой закрылась.

– Вообще-то отец мой захотел с тобой познакомиться! – рявкнул Баринов. – Ну не пришли бы мы, и что? Сидела бы ты сейчас одна как сычиха. Стенку бы глазами сверлила. А тут мужик пришел, старик прискакал на тебя полюбоваться, расхвалил от всей души, что плохого-то? Тебя когда последний раз так превозносили?

– Не помню… – От неожиданного напора Лаура притихла. Это семейство так заморочило ей голову, что она не могла собраться с мыслями и ощущала недоумение и растерянность.

– Пойдем покормлю тебя. И спать уложу.

Лаура вдруг почувствовала, как сильно устала. Ей больше не хотелось спорить и отстаивать свою независимость.

Баринов просидел до позднего вечера и болтал без умолку. Он засобирался домой, когда у Луары уже стали слипаться глаза.

– Ложись и не думай ни о чем плохом.

– А я о тебе и не собиралась думать, – из последних сил огрызнулась Лаура.

Выйти за дверь молча Баринов не мог и по привычке у порога произнес:

– Тебе сегодня папа рассказал, какая ты замечательная?

– Ну и что с того?

– Я с ним согласен!

Впервые за долгое время Лаура заснула глубоким и спокойным сном. Засыпая, она успела подумать: «Все, что могло и не могло случиться, уже случилось. Больше нечего бояться».

54

Толеранин Первый в лице Алексея Ковригина без особых затруднений продолжил дело предшественника. Он с мечтательным выражением лица уставился в экран телевизора. С экрана на Алексея смотрел он сам, застывший в позе триумфатора, несущего людям счастье. Над радостным лицом изображения красовалась ярко-оранжевая плашка «Толеранин Первый».

Радость Ковригина не имела отношения ни к телевизору, ни к кабинету, ни к высокому рангу. Ковригин прекрасно понял, что Виктор имел в виду, когда сообщил ему про смерть Асина. Дом перешел к Алексу в обмен на согласие возглавить Толераниум. Но до вчерашнего вечера Ковригина терзали мучительные сомнения, особенно когда Виктора не оказалось в доме, чтобы оформить право Алекса на недвижимость.

Разочарование Ковригина сменилось радостным восторгом, как только он пересек порог Игнатьевского. Прямо в центре, посередине круглого стола, лежала раскрытая кожаная папка с бумагой. Это была заверенная дарственная на жилое помещение с площадью, адресом, кадастровым номером и названием. Особняк теперь назывался Ковригинским. Обыкновенная бумажка, нотариально оформленная, несколькими закорючками переводила Алексея Ковригина из положения пролетарского сына в статус владельца самого роскошного и недосягаемого актива в городе, а может, и в стране, а то и вообще – во всем мире.

Виктор предусмотрел все до мелочей. С первых шагов по дому было очевидно, кто его хозяин. Каждая вещь – от халата до письменных приборов – была отмечена инициалами Ковригина. Глядя на дарственную, испещренную водными знаками, Ковригин чувствовал, как становится выше, как расправляются его и без того широкие плечи, как его энергия заполняет пространство трех этажей, а также чердака, подвала и таинственного сада.

До четырех утра Алекс бродил по начищенному паркету, всматривался в зеркала и смахивал мельчайшие пылинки с мебели. Это и есть самая счастливая ночь в его жизни. «И каждая следующая будет еще счастливей», – думал он, собираясь утром в Толераниум. Ощущение чудесной легкости не оставляло его в течение всего дня, а собственная фотография на экране телевизора в кабинете Толераниума казалась дружеским шаржем, намеком. Мол, не забывай, Алекс, на тебе – дворец и свита.

Когда в кабинет Толеранина Первого прополз странного вида субъект в огромных очках и серебряном шлеме, Ковригин ненадолго отвлекся от экрана, глядя на странного гостя как на случайно залетевшую мошку.

– Разрешите представиться, – с апломбом сообщил очкарик. – Гомер Наливайко. Штатный уфолог. У меня срочная рекомендация от межгалактического союза, а также результаты специального аналитического исследования астрологического альянса по поводу даты.

Ковригин тряхнул головой. Огромное количество длинных слов отвлекало от обладания домом.

– Короче! – перебил незваного гостя Ковригин.

Наливайко не сбился, потому как осознавал непомерный масштаб ответственности за доскональное донесение мнения межпланетарной коллегии до малых народов Млечного Пути.

– Видите ли, дорогой Толеранин Первый, самые значимые события межгалактического масштаба должны завершиться до конца Шанивары, или Кришна Пакши, или Двитьи, словом – до конца второго дня темной луны… Комбинация элементов дня порождает Могущество. Могущество делает возможным достижение желаемого.

Ковригин не понимал ни одного слова и обрадовался, что в кабинет ворвался Вениамин Доре. Доре без малейших сомнений зычным голосом послал уфолога в самое неопределенное и далекое путешествие, которое не было анонсировано ни в одной галактике. Уфолог пошел думать.

– Это тебе не день космонавтики! – крикнул ему вслед Вениамин.

Развернувшись к Ковригину и не сбиваясь с тональности, Доре продолжал:

– Все катится в пропасть! Мы на грани провала!

Ковригин продолжал слушать Доре с таким же отсутствующим выражением лица, как до того слушал уфолога. Веня замялся. Он постепенно понизил голос до уровня внятного шепота, как-то снисходительно, даже с жалостью, посмотрел на Ковригина и вдруг ласково прожурчал:

– Слышь, Верховный, не переживай так! Все сделаем в лучшем виде. Пройдет этот форум, и следующий пройдет. А мы останемся.

Шеф не реагировал. Он все так же мечтательно смотрел сквозь посетителя. Вениамин попятился и аккуратно выскользнул из кабинета.

После Вениного визита к Толеранину Первому по дворцу поползли неопределенные слухи. На всех возможных уровнях обсуждалась вероятность того, что у Верховного на радостях после вступления в должность съехала крыша и теперь у него «не все дома». Знали бы они, что именно сейчас в жизни Алекса настал момент, когда как раз все дома. Точнее – он сам, один, в своем единственном и неповторимом доме. Навсегда!

Малой инициативной группой во главе с Полковником решили не тревожить Толеранина Превого. Для антуража достаточно будет повесить его портрет с приветственной надписью. Спор по поводу слогана был недолгим. Большинством голосов одобрили «Толеранин Первый. С нами навеки!». Гораздо больше времени отняло обсуждение размера и места размещения портрета вождя. Сошлись на том, что портрет не нужен. Достаточно только слогана. И под ним – красное сердце. Сонный художник подтвердил, что все понял, и поплелся выполнять поручение.

Еремей Васильков с полной отдачей занялся любимым делом – концертной программой мероприятия. Наконец-то у него появилась возможность отдаться творческому процессу.

Воля Нетребо хмурил брови в поиске оптимальной рассадки гостей. Самым сложным было рассадить полиформных гендеров, которые в последнее время выбились в лидеры обиженных.

Растаман охотно проводил сеансы снятия стресса, а также чистки энергетических каналов у озабоченных и хмурых товарищей.

Министр контроля здравоохранения настаивал, что обкуривание целебным дымом благотворно сказывается не только на работе внутренних органов, но изрядно повышает работоспособность, творческий потенциал, а также снимает напряжение мышц. Между делом, ссылаясь на необходимость тестировать блюда с целью профилактики желудочно-кишечных заболеваний, Растаман отлучался на кухню и снимал пробу с невероятных по форме, содержанию и стоимости угощений. Как ни крути, благодаря Растаману общее дело спорилось. Проблемы перестали казаться нерешаемыми, а даже если и так, то хрен с ними.

Блогописец Нетленный, некрологер Вознесенский и временно сошедший с экранов Виталик Петухов сосредоточенно заполняли таблички с именами, титулами и половыми принадлежностями гостей. По ходу труженики словесного жанра формулировали приветствия и хвалебные речи. Алчный некрологер неуклюже пытался вымутить финансовый гандикап.

– Не стоит ли нам упомянуть безвременно усопшего Толеранина Первого и почтить его память небольшим хвалебным некрологом? – скорбно опустив глазки, спросил Эдуард. – Можно в устной форме. Будет дешевле.

– Не стоит! – хором ответили Нетленный и Петухов.

Нетленный вспомнил старые обиды. Угрожающе зашипел:

– Толеранин Первый жив! – угрожающе прошипел он. – Может, он по факту и второй и даже, может, у него и не все дома, но сам-то он жив! «Первый» – это не порядковый номер, идиот! Это – должность! Только попробуй прочитать свою заупокойную здравицу, я тебе так отделаю, что следующий некролог понадобится тебе самому…

– Не понадобится, – буркнул Вознесенский. – Он давно готов. И, кстати, твой тоже! Осталось только имя вставить…

Нетленный раздул ноздри и поднялся из-за стола, зажав в кулаке шариковую ручку и прицелившись точно в глаз некрологера. На помощь подоспел Растаман.

– Ну, ребятушки, это не дело. Вот, по таблеточке – и за работу. – Георгий протянул коллегам пару ярко-желтых таблеток с улыбчивым смайликом. – К дыму организм быстро привыкает, надо усиливать воздействие. Это я вам как министр здравоохранения говорю.

Полковник избегал суеты. Он тихо удалился из творческой мастерской, закрылся в своем кабинете и напряженно расхаживал по периметру, стыдливо поглядывая в небольшое зеркало. Полковник репетировал речь.

– Уважаемые дамы и господа, геи и лесбиянки, педофилы и зоофилы, трансгендеры и трансвеститы, самозанятые, неопределившиеся, отрицающие пол…

Полковник сбился, почувствовав, что ему неловко произносить эти слова даже наедине с собой. Он сделал еще один заход, стоя перед зеркалом и стараясь не отводить взгляд от собственного отражения.

– Дорогие гендерные меньшинства и большинства, уважаемые цветные, а также белые и черные…

Полковник чуть вспотел. Интуиция подсказала, что его снова занесло не туда.

Третья попытка оказалась еще менее удачной:

– Высокочтимые особы, глубокоуважаемые личности, дамы и господа, а также все прочие особи, нашедшие возможность оказать нам честь…

– Тьфу. – Полковник смачно сплюнул на пол. – Как это все выговорить?

В дверь кабинета решительно постучали, выбивая хорошо знакомый ритм. Два длинных – три коротких.

Полковник повернул ключ.

– Полковник, ты как? – за порогом покачивался Растаман. – Я тебе для храбрости таблетки принес. Художник попробовал – побежал творить! И блогописцу с некрологером дал. Действие очень и очень благоприятное. До сих пор целуются…

– Какое еще благоприятное? Я речь готовлю. Похоже, с этим делом мне никакие таблетки не помогут. Совесть мешает нести всю эту ахинею.

Растаман довольно хохотнул.

– Тогда обязательно прими таблеточку. Я тебе вот эту, розовую, дам. Видишь, с сердечком? Как раз от совести должна помочь.

Георгий сунул в кулак полковнику ядовито-розовую таблетку в полиэтиленовом пакетике и уплыл, неуверенно ступая по начищенному серому мрамору.

– За пять минут до выступления… – донеслось до Полковника напутствие министра.

«Что за черт, – думал Полковник. – Не хватало еще на старости лет снаркоманиться».

Он неуверенно повертел в руках пакетик с радостной пилюлей, открыл его, понюхал содержимое и положил подарок в карман. Потом хлопнул себя по лбу и перемесил таблетку во внутренний карман парадного кителя, который был пошит специально для форума. Для него же на кителе были пришпандорены настоящие погоны с тремя звездами и нарядные эполеты.

55

Зал торжеств Толераниума утопал в разноцветных тюльпанах, доставленных от таинственного голландского мецената. Огромный портрет Толеранина Первого, который вопреки указанию написал художник, решили разместить прямо перед входом в здание, поскольку в зале торжеств портрет в пышном обрамлении цветочных композиций выглядел двусмысленно. Правда, и перед входом изображение улыбающегося Ковригина в тюльпанах вызывало неоднозначное восприятие. Вероятно, смущало загадочное «с нами навеки» и второпях нарисованное розовое сердце, зачем-то проткнутое черной стрелой. Прибывающие гости уважительно тормозили на лестнице, склоняли головы, а некоторые даже клали под раму букеты и сувениры.

Прямо у распахнутого настежь парадного входа гостей встречали глава гендерного отдела Воля Нетребо с огромным караваем в руках и универсал Чупыро с плетеной корзинкой соли. Для пущего соблюдения статуса либеральной демократии Воля нарядился в роскошный девичий сарафан с кокошником, а Чупыро напялила пыльный мундир капитана дальнего плавания, галифе с лампасами и кожаный шлем летчика-испытателя. Гости охотно фотографировались с ряжеными и скидывали мелочь в корзинку с солью.

В фойе по настоянию Василькова развели настоящий костер, через который лихо прыгали участники «казачьего хора» под вечный хит про березку, что стояла во поле. Творческий коллектив был наспех собран Еремеем из платной массовки, костюмы подошли не всем. Те, кому не хватило одежды, решили в знак протеста выступать голыми. Прыгающие через лепестки пламени мужики с неприкрытыми чреслами и полуобнаженные девки, самозабвенно поющие про рябину с дубом, были на ура приняты заезжими гостями. Васильков моментально договорился о плановых гастролях новоиспеченного коллектива по ближнему и дальнему зарубежью. Не моргнув глазом Васильков поклялся, что гендерная принадлежность деревьев в новой редакции песни будет исправлена на нейтральную, и принес искренние извинения за досадный пробел.

Служащие среднего звена Толераниума занимались рассадкой. Они сразу же согласились быть волонтерами, но потребовали сдельную оплату по пикетному тарифу. Группу волонтеров возглавил писклявый Костя Беликов. Он тупо вглядывался в список, безуспешно пытаясь разобраться в титулах прибывающих, и раздраженно думал: «Писали бы четко: принц такой-то, принцесса такая-то. А то “особа королевских кровей” Фердинанд, а следом – “монархический потомок” Жозефина… Запутали все. Или вот еще: лига домохозяек – и сплошь мужские имена. Черт-те что… Ладно, пускай “писунчики” сами разбираются».

«Писунчиками» с легкой руки Полковника в Толераниуме называли журналистов.

Писунчиков было много. Они сновали повсюду, огибая разукрашенных, затянутых в кожу гомосексуалистов, которые порядком всем надоели.

– Эй, вы что там, попутали сказку с реальностью? – гнусавил, выпячивая обиженные губки, один из красавчиков-геев. – Новый уровень дискриминации? Почему вы только у самозанятых, трансгендеров и педофилов берете интервью? Нас что, снова за людей не считают? Скоро вообще нас к натуралам приравняете. Где ваша хваленая толерантность?

Журналисты в поиске горячих новостей устремлялись к самым титулованным гостям. Те охотно позировали, скаля белоснежные виниры, но толком ничего, кроме «мы так рады» и «мы так счастливы», не говорили. Зацепиться было не за что, провокации не уживались с таким бедным словарным запасом. Особенной популярностью пользовался стол, за которым расположился мэр Венецка с супругой. С годами у мэра сформировалось лицо человека, привыкшего к постоянному вранью. Он неискренне улыбался, фальшиво грустил и неубедительно откровенничал. Но в таком антураже даже он выглядел растерянным.

– Вечер заявлен как семейное мероприятие! – выкрикнул один из писунчиков. – Почему вы без Павлика?

– Гм… Грипп у него. Лежит с температурой, еле дышит, – отвечал хозяин города, косясь на супругу, которая в этот момент бойко давала интервью «Городскому вестнику» и не обращала на мужа внимания.

– Ребенок не смог прийти на этот прекрасный праздник, – вещала супруга. – Павлуша играл в футбол и сломал ногу. Ему придется избегать общественных мероприятий какое-то время…

Ближайший к мэру журналюга, воспользовавшись замешательством, чуть не запихнул микрофон в рот главы города.

– Так вы говорите «грипп»? А ваша супруга только что сказала, что ребенок в гипсе…

К репортеру приблизился Воля Нетребо в сарафане и кокошнике. Он смерил каверзного интервьюера таким взглядом, что тот засуетился и забормотал, как первоклассник:

– Простите, простите… Все предельно ясно… Мальчик заразился гриппом и пошел играть в футбол в инкубационном периоде. Потому и ногу сломал – ведь организм уже ослаб, а мозг еще не понял… Вобщем, дорогой мэр, желаем вашему сыночку скорейшего выздоровления и надеемся, что он станет постоянным гостем Толераниума. Тем более что сегодня в гостях у детей излюбленные ведущие детской передачи из Швеции: Какашка, Струя мочи и Задница.

По праздничному Толераниуму действительно сновали три персонажа в соответствующих ростовых костюмах. Экскременты с Задницей оглядывали ласковыми глазами аудиторию, отыскивая посетителей с признаками детства. Все трое как по команде ринулись в атаку, услышав, что какой-то официант произнес слово «мальчик».

Ребенок, названный «мальчиком», ядовито зашипел:

– Под суд захотел? Я еще не решил, кто я.

– Простите, а где ваши родители? – забормотал официант с огненно-рыжей шевелюрой.

Несмотря на полученные перед мероприятием инструкции, нанятые из городских заведений официанты доставляли массу хлопот.

– Вон мои родители! – заорало дите, указывая на пару тощих напомаженных джентльменов почтенного возраста.

– Я имею в виду, где ваша мама? – Официант чуть не плакал.

– Вон моя мама и моя папа! Ты на каком свете живешь? – Ребенок побежал к отцам с очевидной целью уволить обидчика.

Официант, встревоженный неизбежностью наказания, с мольбой в глазах бросился к огромному желтому поролоновому кубу, который изображал ожившую, тупо оскалившуюся от смеха говорящую мочалку.

– Губка Боб, вам пора проводить детей в детскую комнату! – нервно заверещал официант.

Мочалка просунул человеческую голову через красный рот:

– Не ори! Ждали ребенка мэра. Но Павлик заразился гипсом… – Голова указала глазами на окруженный журналистами стол.

– Пойдемте, детки, – улыбнулась жирная Какашка, обращаясь к единственному найденному ребенку. – Вам здесь точно не будет интересно, а там мы вам покажем веселую сказку…

– Да-да! – подхватил Губка Боб. – Мы покажем вам сказку, которую придумаем вместе с вами!

– Знаю я, про что может быть сказка, где в ролях говно, моча, жопа и мочалка, – резюмировал задиристый ребенок, принятый официантом за мальчика.

Полковник томился за сценой, ожидая сигнала к выходу. Давно он так не волновался. Он так и не придумал, с чего начать речь. Внезапно суетливый гомон смолк, как бывает, когда уставшая от ожидания толпа замирает в близком предвкушении обещанного действа. Полковник приосанился и решительно вышел на сцену. Он схватил микрофон, в полной тишине оглядел присутствующих и тряхнул головой, будто сбрасывая с себя наваждение.

– Дорогие товарищи! – Его голос прозвучал неожиданно уверенно и жизнеутверждающе. – Братья и сестры!

Зал разразился бурными аплодисментами. Полковник приободрился. Он выбрал верную ноту. Предыдущие годы были прожиты не напрасно. Откуда-то это обращение вдруг влетело в его мозг и вырвалось прямо из глубины души. Полковник продолжил, не сбиваясь с волны:

– Я человек честный. Должен признаться, что мне по поводу избыточного волнения дали таблеточку такую – розовую, с сердечком. Сейчас, когда я вас всех увидел, мне кажется, что я эту таблеточку выпил, хотя и не пил. Так что заранее прошу прощения, если вдруг ляпну что-то лишнее. Так вот, друзья. Я помню разные времена. Помню, когда фильмы снимали почти без слов, а люди все равно разговаривали… Глазами, руками, позами… Все понятно было. Помню, когда по телевизору секса не показывали, а дети все равно рождались. Когда слово дал и его не сдержал – потерял уважение, доверие, а то и вообще руки тебе не подавали… Мужик нормальный даже халат банный не надевал, потому как бабское это. И дети рождались только мальчиками или девочками. И хорошие такие были. – Полковник прочистил горло. – Сейчас времена другие. – Оратор шмыгнул носом и протянул указательный палец в сторону ВИП-ложи. – Вон там уважаемый пенсионер сидит, в отцы мне годится, а мальчонка симпатичный ему язык в ухо по самые гланды загнал. И ничего: еду им подают, с уважением стол накрывают. – По залу пробежал недовольный шепоток. Полковник упреждающе поднял руку.

– Грешен. Каюсь как на духу. Натурал, белый, традиционный, дети – естественным путем. Мальчик и девочка, тоже белые, без ожирения, без аллергии на лактозу и глютен, без психологов и психиатров. Правда, думают, что живут в великой стране, что заведут себе семьи нормальные… эээх. – Полковник перевел дыхание и уловил в зале недоуменный ропот. – Хотя, конечно, я согласен с последними тенденциями: половой акт, который возвели в степень преклонения, необходимо обесценить и искоренить, потому как вопрос рождаемости превратился в вопрос осеменения. А теперь вопрос осеменения превратился в вопрос размножения. А размножение – дело нехитрое. Вот у меня были в свое время голубые кролики…

Полковника несло, а в зале нарастал недовольный шум. Кто-то из присутствующих выкрикнул:

– Молодец, Полковник! Даешь голубую мечту каждому толерану!!

– И розовую! – добавил тоненький женский голос.

Полковник, возмущенный несанкционированным выступлением, в два прыжка оказался у стола нарушителей:

– Я тебе покажу толеранову мать, мать твою! Заткнись и не нарушай тишину говорящему!

Нарядный забияка в тунике бледно-розового цвета чуть выше колена испуганно прикрылся шелковым веером. Кокетливо хлопая наклеенными ресницами, он прошептал:

– Какой ты опасный… Я повинуюсь.

Его разномастные соседи взволнованно зашептались, но было очевидно – Полковника они всерьез не воспринимали. Когда он отвернулся, самые смелые показали ему языки и захихикали, довольные проказой. Самого Полковника ласково приобнял министр контроля здравоохранения и увел за кулисы.

Воспользовавшись замешательством, на сцену выбежал Доре и провозгласил начало торжественной части, которая состояла из вручения поощрительных дипломов. Ведущим церемонии был назначен особа королевской династии небольшой европейской страны. Он смотрелся вполне симпатичным розовощеким поросенком. Красивая шляпка с кустиком шиповника прекрасно сочеталась с длинной бородкой и розовыми шелковыми туфлями. Остальная часть наряда была выдержана в серых тонах. Толстые ляжки обтягивали легинсы стального оттенка, поверх которых ниспадала серебряная мантия, заложенная мягкими складками. Особу звали Жозеф, и она с непререкаемым достоинством зачитывала пункты программы на ломаном русском.

– Сейчас у нас литературная премия. – Жозеф оглядел сборище. – Здесь написано, что диплом уходит к «пушкинисту, литературоведу, критику и исследователю творческого наследия России блогеру Демону»!

– Я здесь, здесь я. – Писклявый голос исходил от андрогина, который казался прозрачным. Огромная роговая оправа клонила голову Демона к полу. Несуразный вид пушкиниста вызвал бурю восторгов и оваций.

Демон-блогописец, взойдя на сцену, приложил худенькие ручки к груди. Жозеф благоговейно повесил на шею орденоносцу золотую медаль и нежно потрепал его за подбородок.

– Я сердечно благодарю вас за высокую оценку, – запищал Демон. – Мой вклад в культуру невозможно переоценить. Александр Сергеевич Пушкин уже в свои времена был дальновидным и прогрессивным деятелем. Он велик не столько своим творчеством, сколько своим даром провидения. Я не стану пересказывать содержание моего блога, вы можете сами прочесть. Я продолжаю работу и уверен, многих из вас она заинтересует.

Андрогин Димон, выступающий в сети под ником «Демон», действительно доказал, что Александр Сергеевич во всех своих произведениях тайно голосовал за всеобщую толерантность.

– Судите сами, – заливался соловьем Демон. – Как не говорить о толерантности великого поэта, когда он постоянно подает нам знаки о ней. Разве мы не помним о тридцати трех богатырях, которые в течение долгого времени появляются под предводительством Батьки? Заметим – ни одной женщины среди них! Как пришли – так и ушли. А мертвая царевна, которую любят и охраняют семь богатырей? А «Сказка о золотом петушке», в конце концов? Про «Гаврилиаду» даже и говорить нечего…

– Над чем вы сейчас работаете? – выкрикнула одна из поклонниц Демона.

– Не хотел говорить, но вам скажу на радостях! – засиял пушкинист. – Я делаю иную трактовку единственного пушкинского романа в стихах. Он будет называться «Евгений и Онегин».

Полковник вяло наблюдал из-за кулис, как Жозеф вручил дипломы и медали не менее достойным, чем Димон, претендентам за достижения в музыке, театральном искусстве и прочих номинациях.

После торжественной части Жозеф объявил начало банкета.

56

Утро во Дворце Толерантности оказалось не слишком добрым. Жалкие остатки ночных гостей в феерических нарядах, потерявших блеск и товарный вид при солнечном свете, расползались в разные стороны, пытаясь сбитым обонянием уловить потоки свежего воздуха из входных дверей. Уборщица баб Маня – соратница Полковника по обслуживанию нужд Дворца универсального назначения – усердно плескала пенную, серую от грязи вонючую жидкость из ободранного ведра вслед ускользающей «нечистой силе» и яростно плевалась через левое плечо. В особо тяжких случаях баб Маня пришептывала «тьфу-тьфу-тьфу три раза – не моя зараза».

Еще большую неловкость гости Толераниума испытали, оказавшись на улице лицом к лицу с толпами народа, который сосредоточенно топтался на центральной площади, собираясь на шествие «Бессмертного полка». Многие горожане бережно держали в руках портреты погибших родственников; смешные и гордые детишки с особой осторожностью поправляли на себе военную форму и трогали пилотки; в воздухе пересекались «бьется в тесной печурке…», «давай закурим…», «в лесу прифронтовом…».

На странных, потрепанных, одетых в непотребные наряды пришельцев народ реагировал неоднозначно. Кто-то сочувствовал: «Вот надрался, бедолага, – два дня из жизни пропало…» Кто-то ехидно замечал: «Из Дома терпимости и не так выкидывали…» А большая часть демонстрантов брезгливо морщилась, отступая в сторону, чтобы не задеть ненароком еле живых ряженых.

Ковригин завороженно смотрел в окно второго этажа своего нового владения и недоумевал, откуда взялся весь этот народ, который решил нарушить его долгожданный покой. Люди мешали. Они издавали множество звуков: пели, кричали, разговаривали, шептались. Особенно бесили пронзительные детские голоса, застревающие в барабанных перепонках, как иглы. Вся прелесть уединения и обладания мечтой сходила на нет, когда отвратительная, ничего не понимающая толпа внедрялась со своим ничтожным и диким самовыражением в настоящее, неподдельное чудо полного отрешенного счастья.

– Как я тебя понимаю…

Ковригин вздрогнул, но потом узнал голос Виктора и обрадовался. Алекс надеялся, что именно Виктор поможет справиться с нелепым недоразумением, которое мешает затаенному личному счастью. Но Виктор тоже не понял – он подошел к окну и распахнул его настежь. Прохладный утренний воздух, тревожные звуки и радостные детские крики вызвали у Ковригина приступ отчаяния. С болью в сердце он наблюдал за происходящим.

– Ты очень все хорошо организовал, – сказал Виктор, повернувшись лицом к Ковригину и запрыгнув на подоконник. – Ты превзошел самого себя. Такого форума у толеранов еще не было.

Ковригин с трудом понимал, о чем вещает Виктор, но предположил, что может извлечь свои дивиденды.

– Значит, основная работа выполнена? Я могу остаться здесь? – с надеждой спросил он.

Виктор неприятно хохотнул.

– Можешь и остаться, хотя работы еще непочатый край, – сказал он, указывая на толпу, собравшуюся в грандиозное шествие.

– Что? – переспросил Ковригин. – Что ты сказал?

– Да, говорю, работы – непочатый край, – с улыбкой повторил Виктор, спрыгнув с подоконника и закрывая фрамугу. – Впрочем, к тебе это не относится. Можешь спокойно отдыхать. Попрошу, чтобы заколотили окна. Тогда тебе точно никто не будет мешать.

Ковригин испытал облегчение. Как все просто. Как он сам не додумался… Он хотел было поблагодарить Виктора, спросить его о планах на лето, но тот исчез так же неожиданно, как и появился.

57

К августу городские власти Венецка, учитывая пожелания горожан, огородили строительным забором Игнатьевский особняк, который уже несколько месяцев стоял с заколоченными проемами и беспорядочно разросшейся зеленью. Подряд на реставрацию и охрану музея – архива НКВД взяла никому не известная компания под названием «Санапа и К». Для ведения ландшафтных работ были приглашены перуанские дизайнеры, которые в свое время приводили в порядок птичий рынок в районе Галапагосов…

Кроме того, в городском парке установили несколько живописных фонтанчиков с питьевой водой и покрасили скамейки в ядовито-зеленый цвет. Возле фонтанчиков в жаркие дни кипела жизнь: воробьи купались в переливающихся радугой лужицах, собаки запрыгивали в терракотовый глиняный желоб и лакали воду прямо из слива, дети радостно поливались из бутылочных брызгалок. За всем этим весельем из-под навеса небольшого уютного кафе наблюдал молодой человек лет двадцати. Открытое умное лицо и озорные глаза выдавали в нем незаурядную личность. Напротив него, развалившись на плетеном диване, сидел, очевидно, его товарищ – хозяин странной неухоженной дворняги по кличке Рудольф. Взмокший ярко-рыжий официант с удивлением поднимал брови, слушая беседу полуденных посетителей.

– Отвечать, Антон, нужно сразу, не раздумывая. Иначе пропадет чистота эксперимента.

Антон взволнованно кивнул. Хозяин Рудольфа продолжил:

– Ты на кровать сразу ложишься или сначала садишься?..

– А кулак зажимаешь вместе с большим пальцем или сверху его оставляешь?..

– А дедушка твой какого пола был?..

Эпилог

Манифестор сладко потянулся, очнувшись от дремы.

– Быстро ты вернулся, – сказал он Мистификатору, который с задумчивой улыбкой расставлял фишки для игры на бирюзовом игровом поле.

– Время вышло, – с сожалением ответил Мистификатор. – Мне нужно еще раз, максимум – два выиграть, и больше мои услуги не понадобятся.

– Ты называешь это услугами… Ты, наверное, забыл, кому служишь.

– Я-то не забыл, – хохотнул довольный Мистификатор. – А вот про тебя, похоже, забыли все.

– Это вряд ли. Он никогда не советовался с нами о своих планах. Но ты точно прав в том, что еще пара твоих выигрышей – и будет…

– Просто не с кем будет иметь дело. Может, в живых останется сотня-другая дряхлых стариков да пара беспомощных младенцев. Так что не отвлекайся, Манифестор, твой ход.

Манифестор спокойно поставил фишку на поле.

– Иногда хватает и одного.

– О чем ты? – заинтересовался Мистификатор.

– Ты забыл: бывало, что один младенец, которого спасли от казни, потом спас целый мир. Понимаешь, о ком я?

Мистификатор рассмеялся.

– Я-то понимаю, а они точно забыли.

– Партия. Я вернулся в ДОМ. Значит, Творцу не все равно.

Мистификатор ухмыльнулся:

– Ну что ж, иди. Поищи своего младенца.

– Его не надо искать. Он никуда не делся. Я просто напомню людям о нем.

Письмо автора

Не знаю, почему до сих пор никто не удосужился написать об этом. Легкие шуточки в Comedy, стеб в робких постах, междусобойчики на уровне «ерунда все это»… У меня на «обработку» идеи ушло десять лет. Вообще-то, пишу я быстро, просто в этот раз не успевала за воплощением в жизнь гипотетических предсказаний. Но теперь, когда все мыслимое и немыслимое уже сбылось, предупреждать не о чем. Выбросив на помойку предыдущие версии, я выбрала эту. Если хоть нескольким читателям покажется, что не стоит второпях лишать себя причинных мест (ведь природа не могла столько раз ошибиться), дело того стоило. Моя попытка объяснить, как работает инструмент «принятия и терпимости» – всего лишь синтез огромного количества практических экспериментов, наблюдений, лекций биологов, нейрофизиологов, философов, социологов и прочих – ологов (правда, психиатров тоже) и моего собственного опыта. По мере чтения читатель овладеет смыслом словосочетаний «когнитивная легкость», «позитивная дискриминация», «подмена понятий» и многих других. Еще ему станет понятно, как вредоносные продукты, тупые фильмы и физические издевательства обросли положительными характеристиками и стали нормой жизни. В конце концов, станет совершенно ясно, в чем «прелесть» дистанционного общения, и как оно способствует развитию личности. Одним словом, я попытаюсь докопаться до способа сделать невозможное возможным, а неприемлемое – преимуществом.

Нашему поколению повезло. Возможно, мы – последние, кто считает торжественную поездку в роддом священным актом. Если все пойдет по плану, через пару лет нас «убедят» в том, что «мать» – всего лишь биологическая функция особи, способной выносить ребенка, если все инкубаторы заняты. Это не я придумала, это главный акушер одной великой станы сообщил в интервью. Смешно? Не очень (вспомним, как поначалу все недоумевали по поводу рваных джинсов). Поколение, которое вырастет с этим нормативом, будет смеяться уже над нами. Да уж, будет над чем поржать. Нормативы «что хорошо, что плохо» были определены еще в 1925 году Маяковским, а образ героя нашего времени – Маршаком в 1937. Удивительно, что с тех пор всякая попытка пересмотреть концепцию была обречена на провал. До сих пор ищем новое прочтение.

«Успешные» попытки привести население к среднестатистическому счастью предпринимались неоднократно. Таблетки от пмс, фобии, депрессии, импотенции и биполярки решают все вопросы. Узнаете размах? Сегодня в передовых странах ребенку ПОЛОЖЕНО пройти психиатрический контроль в восемь!!! лет и получить обязательную дозу успокоительного. Бедолаги, что с ними станет к четырнадцати… Это могло бы стать предметом отдельного исследования, но если оно займет столько же времени, как «Толераниум», боюсь, мы окажемся в меньшинстве. Люди после такой серьезной воспитательной работы вряд ли будут вообще задавать вопросы, тем более – читать ответы на них. Я не про то, что раньше было здорово, а теперь – нет. Я про то, что раньше было понятно, что ты человек, а теперь ты настолько свободен, что можешь выбирать, человек ты, или НУЛЕВОЙ ГЕНДЕР. Главное – никого не обидеть, разве что тебя может пнуть каждый, кто знает слово «толерантность».

Вот думаю теперь: тот, кто нас придумал, забил на нас? Или мы на него? Бесполезно и даже запрещено лечить пациента, пока он сам не признает, что болен, и не придет к доктору за помощью. Я много раз слышала, что для того, чтобы убить проблему, нужно обсмеять ее. Говорят, смех расстреливает даже раковые клетки. Давайте посмеемся, что ли? Тогда будем считать, что не все потеряно.

Если это важно, родилась в Советском Союзе, в Караганде.

Девиз по жизни: жизнь создана нейтральной. Мы сами раскрашиваем события в разные цвета.

Моя скромность не имеет границ, все свои проекты я считаю успешными. Знаете, что в силиконовой долине стараперы, потерпевшие неудачу, а то и несколько, ценятся больше тех, кто сразу вымутил гандикап? Другими словами, за одного битого двух небитых дают. Среди моих проектов практически нет таких, которые не зависели бы от других людей, обстоятельств, коллективного труда и т. д. Пожалуй, самые одиночные – это книги, но тут уж я придерживаюсь сепаратности. Те, кому нужно или интересно, сами выбирают для себя чтиво. С одной стороны десяток книг – это довольно много, с другой – ничтожно мало. Уж если говорить о рекордах, то Толераниум я писала почти десять лет, и думаю, что выброшенный материал легко можно уложить еще в пару томов. И еще – это мой первый опыт работы с настоящим большим редактором, которого я не забуду никогда. Пусть она будет недовольна, но я назову имя человека, который, постоянно называя меня гением и совершенством, заставил меня же засунуть куда подальше мою гениальность и почувствовать себя ученицей чародея. Ледина Татьяна Николаевна, кланяюсь вам до земли!

Мои достижения – это люди, которых я встретила и которые идут со мной по жизни. Я очень хочу видеть, как они улыбаются. И много-много учусь. Терпеть не могу вранье, потому что сама не вижу в нем необходимости и совсем, ну совсем не умею врать. Краснею, когда понимаю, что кто-то врет в моем присутствии, а потом снова краснею, когда понимаю, что только что покраснела, и этот кто – то понял, что я поняла. Может быть, к достижениям можно отнести мои многолетние занятия цигун. Но в целом слово «достижения» ничего не значит. Потому что личных достижений не существует в силу «эффекта бабочки».

Я считаю, что все, что создано на планете, сделано человеческими руками. И так как все мы устроены более – менее одинаково, нет повода сомневаться, что ты не осилишь того, что сделал такой же человек, как ты.

Мечта – мечтаю, чтобы мечты сбывались. Иначе – зачем мечты. У меня они меняются каждую секунду.

Content

Татьяна Огородникова
Толераниум

Словарь Толераниума

Пролог

Август

1

2

3

4

5

6

7

Сентябрь

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Октябрь

23

24

25

26

27

28

Ноябрь

29

30

31

32

33

34

35

Декабрь

36

37

38

39

Новый год – январь

40

41

42

43

44

45

46

47

Февраль

48

49

Март

50

51

Апрель

52

Май

53

54

55

56

57

Эпилог

Письмо автора