Никодим Павлович Кондаков

Византийские церкви и памятники Константинополя

Предисловие

Издаваемая ныне в Трудах VI-го Археологического Съезда историческая записка «о византийских церквах и памятниках Константинополя», сообщенная Съезду в кратком извлечении, составляет результат исследований автора, произведенных на месте, как во время его прежних поездок на Восток, так, главным образом, весною 1884 года, при участии его в снаряженной Распорядительным Комитетом Съезда археологической экскурсии в Константинополь. Вопрос об устройстве экскурсии, в виду недостаточности средств Комитета, был передан на усмотрение Православного Палестинского Общества. Августейшему Председателю его, Великому Князю Сергею Александровичу было угодно отнестись с полным сочувствием к ходатайству Комитета, и по последовавшему 21-го Января 1884 г. Высочайшему повелению, согласно представлению г. Министра Народного Просвещения, в пособие Комитету на означенную экскурсию было ассигновано из сумм Государственного казначейства тысяча двести рублей.

В экскурсии принимали участие, кроме нижеподписавшегося, и гг. профессора: Новороссийского университета Ф. И. Успенский и Петербургского – В. Г. Васильевский; фотограф Ю. Рауль и рисовальщик А. Ф. Красовский. К экскурсии присоединились, по приглашению Комитета, г. архитектор А. Г. Люикс и акварелист Э. С. Вилье.

Общею задачею членов экскурсии было поставлено: ограничившись исключительно местностью Стамбула, в пределах стен приморских и сухопутных древней Византии, обозреть на этом пространстве, по возможности, все главнейшие памятники древности, снять точные и характерные снимки с них, и, сводя впоследствии данные топографические, исторические и художественные, основать на непосредственном наблюдении археологию древней Византии. Мотивом такой постановки этих занятий было: сравнительно малое число точно известных и доселе определенных памятников: произвольное определение по отрывочным признакам многих других и частые противоречия, получавшиеся отсюда при сопоставлении данных собственно исторических и археологических. Все недостатки эти, по нашему мнению, происходят в археологической науке Византии из того главнейшего, что изучение памятников доселе отрывочное, не всестороннее, что данные истории не сводятся с показаниями археологии, заключение одной специальности не проверяется в области другой критикой, многое предполагается на веру, нет ясных точек отправления п полного владения всеми источниками и данными.

Между тем, вряд ли где можно было бы указать пункт более удачный для точного изучения христианского Востока, как древняя Византийская столица. С одной стороны, ее относительная недавность, свежесть всех воспоминаний и преданий, с другой тот самый резкий перерыв, который совершился в ее истории с турецким завоеванием; слабое давление преходящего, лишь порывисто – насильственного характера, которое было оказано на эту могучую прошлую культуру Турками; ничтожность перемен, ими исполненных в самой жизни столицы, – все это способствует плодотворности изысканий. Столица Византии не была разрушена, она даже не представляется, при подробном обозрении, разоренною, она как бы только запустела. Это запустение некогда живого и могущественного центра цивилизации помогает розыскам: новая культура кажется в нем чуждым наростом, легко удаляемым.

Мы уверены, что изучение древней византийской столицы со временем станет наравне с наукою языческого и древнехристианского Рима и, по плодотворности своих результатов, займет одно из важнейших мест в науке средневековой древности вообще и христианского Востока в частности. Без сомнения, для подобной постановки дела понадобятся прежде всего раскопки, обследование всех руин и остатков, очищение церквей от покрывшей их штукатурки и пр., и многолетние розыски. Но, может быть, не лишнее будет теперь уже заявить, что, и при современном положении завоеванного города, исследование его памятников может навести на многие соображения общеисторического характера и дать в руки нить для изысканий собственно археологических и не в одной Византии.

И здесь, как почти везде, за исключением, быть может, одного счастливого в этом отношении Рима, собственно археология, т. е. полная наука древности, и наука истории искусства идут досоле врозь. Первая, по почину Жилля и знаменитого Дюканжа и его продолжателей: Гаммера, патриарха Константия, Лабарта, Унгера, Паспати, основывается, почти исключительно на сохранившихся текстах, мало занимается самыми памятниками и свою конечную цель видит главнейшее в освещении внешней, историко – политической, чисто анекдотической стороны дела: все эти исследования, видимо, смотрят на свою задачу, как на задачу второстепенного, служебного достоинства, и не в состоянии дать своим материалам самостоятельной, из них самих добытой, системы. Свод текстов лишен критики, полон противоречий. Обзор памятников представляет алфавитный каталог, или случайно распределенный сбор и лишен руководящей мысли; в нем смешиваются самые разнообразные эпохи. Вторая наука, история искусства, ясно определив свою цель – науки общего движения художественной формы в трех искусствах, и отвлекши для того немногий, казавшийся ей лучшим, материал, полагала возможным, в лице Даженкура, Куглера, Шиаазе, Зальценберга, Тэксье и др., установить, таким образом, историю начал византийского искусства на его родине. Но издание, хотя бы точнейшее, планов и разрезов Св. Софии, церкви Сергия в Вакха, Ирины – дли древнего периода, и церквей Пантократора, Паммакаристы и пр. – для позднейшего, не дает еще и приблизительно такого результата. Этим произвольным выбором объясняется, почему напр., замечательная церковь Кахрие – джами оставалась до последнего времени неизвестною, а когда стала известна, то ее мозаики были сочтены за произведение будто бы подражательного итальянского характера. Этим путем история искусства, в конце концов, сама лишает себя важнейшего материала, и если не хочет оставаться бесплодною, должна и в этом отделе (как и в других) идти далее методом археологическим.

Первое основание науки христианской археологии на западе было положено, как известно, разысканиями Бозио на почве христианского Рима; обширная начитанность в рукописных материалах римских библиотек получила впервые живое применение в поисках Колумба римских катакомб. Дело его продолжали антиквары Чиампини, Боттари, Ассемани, историк Муратори, палеографы Монфокон и Мабильон и др. Но накопленный богатый материал оставался отрывочным, был лишен самостоятельного значения и связи, до того времени, как Даженкур собрал его воедино, подчинив искусственной исторической системе. В своем обширном обзоре движения художественной формы с 1-го столетия христианской эры по ХVI-й век включительно, этот талантливый последователь Винкельмана построил всю историю христианского искусства между двумя основными эпохами: античною и Возрождения – т. е. возвращения искусства к антику. Собранный Даженкуром материал (в его атласе) остается и доселе единственным по своему обилию, но руководящая этим собранием система рано утратила всякое значение, как подражательная и чуждая самому материалу. Истинное основание науки дано было, таким образом, не работами антикваров ХVII – XVIII в., как ни обильны они всякого рода данными, но и не ученою деятельностью Германии, движимою романтическим увлечением к ее средневековой старине, как ни велика и плодотворна была и есть эта задача сама по себе и как бы глубоко жизненны ни были народные идеалы, руководившие наукою. Отсутствие научной связи, разрыв с общею разработкой предмета, удаление из этой общей научной среды в сферу местных интересов были причиною того, что наиболее богатая памятниками Италия оставалась долгое время наиболее чуждою делу создававшейся науки.

Научное основание предмета христианской археологии было положено новыми исследованиями на той же почве христианского Рима и, главным образом, в той же науке римских катакомб. Не одни остроумные сопоставления и не одно счастливое открытие древнейших памятников христианства поставили на такую всем видную высоту новый предмет, ныне главенствующий в западной науке христианской археологии. Широкий научный метод, хотя вызванный или даже, вернее, созданный самим предметом и обстоятельствами его изучения, но соединявший в себе филологическую критику и художественно – исторический анализ памятника, или совмещение археологии и истории искусства, могут быть выставлены ныне руководящим принципом в общей науке древностей. Памятник христианской древности, извлеченный из римских катакомб, понятен только тому, кто исследует равно его художественную форму и религиозное содержание. Но этот памятник представляет собою и тот оригинал, основной источник, из которого может быть почерпаема историческая жизнь памятников средневековой древности. Разработка этой связи всего средневековья с древним христианством, идущая наряду с исследованиями местной и народной старины, их совместная деятельность и взаимное проникновение выводами одной и материалами другой стороны, таковы основные условия слагающейся науки.

Русская археологическая наука также, как и западная, почерпает свой метод и руководящие принципы в древнехристианском отделе, но по своим собственным ей присущим задачам, становится в тоже отношение и к археологии византийской. И если самая западная наука давно пришла к убеждению в необходимости самостоятельных работ в этой области, имеющей столь частые соприкосновения с средневековым западом, то тем более русская археология имеет своею задачею построить научный фундамент своего предмета на исследованиях Византии. Пусть в конечном результате работы по византийской археологии будет лежать цель познания русской старины, общая историческая постановка всего предмета, от его начала до последнего момента, составляет единственное условие научности исследований. Не говоря уже о том, что византийская археология в своем современном состоянии вовсе не представляет собою такого источника, из которого можно было бы почерпать готовый материал, отношение наук основывается на совместной разработке, которая и обусловливает действительное пользование выводами одной для работ в другой области. Таким образом, и плодотворность самых разысканий в археологии византийской прямым путем зависит также от потребностей и вопросов, выработанных изучением русских древностей.

Иначе говоря, мы считаем возможным думать, что наука древностей и искусства православного Востока обязательна для русской археологической науки не только как среда, наиболее ей близкая, родственная и потому понятная, но и как исторически унаследованная, и потому представляющая в данное время единственный видимый путь к утверждению в русской археологии научного сравнительного метода. А так как сравнительный исторический метод по существу состоит не в указании лишь бросающегося в глаза сходства, но в анализе особенностей, вариантов, или просто различия, и в определении тех причин, которыми эти особенности вызывались в каждом данном случае, то ясно, какое обилие непосредственных и точных выводов получится для самого предмета русской археологии. Нет надобности прибавлять, что такая ее постановка не ограничивается лишь некоторыми только отделами, напр. иконографией, но должна распространяться и на другие области ее, до тех пор, пока не будут наукою изысканы и определены сферы более близкие и родственные, чем самая византийская древность. Византийское искусство и выработанная им художественная форма имели в течение тысячелетия такое же общегодное значение, хотя иного достоинства, как и классическое, и подобно ему совместила в себе столько разнообразных, под его покровом развившихся элементов, что могут считаться типом для известного времени. Рядом с ним могло существовать крайнее разнообразие народных формаций в искусстве и быте как варварских племен средневековой Европы, так и сложившихся уже государств, но единственною связью, следовательно, научным основанием истории всего этого движения остается пока искусство Византии. Таким представляется, по нашему мнению, весь период истории европейского искусства с V-го века по конец ХII-го столетия, точнее по 1204 год – или эпоху латинского завоевания Византийской Империи, о чем мы позволим себе говорить в своем месте.

В заключение этого предисловия, автору предлагаемой записки представляется излишним подробно мотивировать все ее задачи, и оговаривать те недостатки, которыми она должна изобиловать в их исполнении. Если в результате этой записки получится лишь прямое указание на то, как много остается еще сделать по данному предмету и что может послужить предметом научного исследования, основная цель записки будет выполнена.

Глава I. История Констатинопольских церквей

ÇW poliv, poliv, polewn pao%wn kefaléh kéentron, t%wn tesséarnu to%u kosmon mer%wn! ÇW péoliv, Cristianwn kaéuchma kaèi barbéarwu èafanismov… po%u sou tèo kéallov paréadeise;… po%u tèa t%wu \apostolwn to%u kuriou mou séwmata… ÇW néae,.. Çw o\uréanion qusiastéhrion, \w qeìa kaì òerèa teméenh, \w kéallov \ekklhsi%wn, \w bibloi òeraò…

Михаил Дука, «Виз. ист.» гл. 41

Eсли мы имеем сравнительно точные и подробные сведения о дворцах, стенах, укреплениях, портиках и общественных зданиях Византийской столицы, то данные наши о церквах ее столько же скудны, сколько неточны и разрознены. Еще далеко то время, когда станет возможным поставить историю константинопольских церквей и монастырей на научную ногу, когда мы будем обладать достаточными материалами для ее построения внешнего и внутреннего, т. е. когда истории церквей станет для нас историей религиозной жизни столицы и ее искусства. «Новое (византийское) искусство, говорит Унгер[1] о постройках Константина в избранной им столице, было христианское, и переход императора в христианство имел величайшее значение для его развития. Однако, это не было созданием христианского искусства, так как не только катакомбы Рима и Неаполя свидетельствуют о его более глубокой древности, но и на самом Востоке мы встречаем более ранние следы его развития». Весьма вероятно, даже необходимо, скажем мы, что христианское искусство существовало на Востоке уже до Константина, и что эдикт этого императора, предоставлявший базилики, т. е. рыночные и судебные залы христианским общинам, был только натуральным узаконением совершившегося факта. Но какие же мы имеем данные для осмысления этого факта? Удовлетвориться общими указаниями историков и церковных писателей на существование церквей на Востоке во времена Диоклетиана и пр. можно было бы лишь в том случае, если бы наука истории искусства могла оставаться по – прежнему в сфере полного индифферентизма к христианскому Востоку. Но такое отношение не может иметь места, – раз ей, этой науке, представилось необходимым решать вопросы о началах византийского искусства, пределах его распространения, об отношениях латинского запада и его памятников к Востоку, о древностях Равенны и т. д. Пока эти общие указания не освещаются положительными фактами, всегда возможны будут отступления и прямо тенденциозные от принятого пути. Только возможная полнота исследования спасает от подобных шатаний. Так, если сумма данных и древнейших памятниках христианской храмовой архитектуры на Востоке нам докажет, что она 1° развилась уже до Константина и 2° сложилась самобытно и оригинально, то нельзя уже будет утверждать, что византийская архитектура создана Юстинианом и что памятники Равенны до средины VI-го столетия не имеют ничего общего с Византией и относятся «к искусству Готфов», или «стилю, выработанному в Риме, хотя и не различавшему готско – арианские от кафолических церквей». Правда, что храмовая архитектура Востока, как заключает тот же Унгер (ilid. стр. 334), получила свое начало не в Константинополе, но в тех, хотя немногочисленных, но зато оригинальных храмах Антиохии, Никомидии, Эдеесы и Иерусалима, которые послужили образцом для церквей столицы[2]. Но столь же крупный факт представляет нам и оригинальный характер храмов самой Византийской столицы уже в IV столетии. Переходя, поэтому, к взгляду на вопрос новейшего исследователя византийской архитектуры Шуази[3], мы передадим вкратце его соображения о началах ее методов, из которых, как известно, главным он считает конструкцию свода без помощи кружала (sans cintre). «Византийская архитектура, говорит он, есть явление сложное: его азиатская черта выражалась в основном методе: римское влияние оказалось в выборе материала, искусных планах; а дело греческого гения состояло в тонком слиянии этих двух элементов». Место рождения этого сложного стиля автор предполагает в Эфесе и вообще в Ионии, где (в Эфесе церкви Троицы и 7 спящих, одну в Магнезии, одну в Филадельфии, ц. Георга в Сардах) он находит и подкрепляющие его мнение образцы. Автор полагает, что самая Палестина участвовала гораздо менее в формировке византийского стиля, так как он требовал необходимо и соответствующего материала в виде кирпича, а Палестина издревле строила из камня. Но в том же смысле и берега Ионии не могли играть первой роли в данном деле, тем более, что приводимые автором памятники, явно, позднейшего происхождения, а имена архитекторов Анфима из Траллеса и Исидора Милетского, хотя говорят много в пользу высокого развития архитектуры Ионии, но не указывают еще на то, чтобы в данной местности слагался данный стиль, как храм Св. Петра, построенный Микель – Анжело, стоит далеко от флорентинского ренессанса. Не уместнее ли будет искать действительных источников византийского стиля гораздо далее, там, где имеется множество однородных по технике памятников и где наблюдается тоже напряженное движение к выработке купола на парусах, – в Бактрии, на что указывалось уже давно? Очевидно, выполнение византийской постройки в камне должно было следовать за кирпичною, а не предшествовать ей. Но тот же исследователь замечает, что самая спешность построек в новой столице при Константине должна была вести к выработке нового стиля, изменившего обычную римлянам солидность и вместе массивность сводов и что, во – вторых VI – е столетие представляет уже сполна законченное развитие основного метода. К атому взгляду Шуази можно присоединиться, не рискуя впасть в тенденцию западных историков, заканчивающих и всю историю византийского искусства эпохою Юстиниана, так как здесь дело идет не о развитии самой архитектуры, а ее метода. И основы дорического ордена были выработаны окончательно в период Пропилеев и Парфенона, и тем не менее, и после эпохи Фидия греко – римская архитектура произвела многое. Мы не разделяем, поэтому, дальнейших выводов автора (стр. 164), что после Юстиниана искусство истощило свои силы и погрузилось быстро в формализм. Обычная риторика и недостаток внимания к позднейшим памятникам – черты общие не одним западным историкам Византия. Совершенно напрасно было бы искать строго исторического взгляда в тех общих наблюдениях автора, которые он сообщает о византийской храмовой архитектуре: он подразделяет ее на несколько школ или местных типов: аттический, афонский, сирийский и константинопольский – он же малоазийский. Автор находит в этих локальных школах разные приемы, отличает разницу в стиле, пропорциях и т. д. Все это, действительно, существует и все это разнообразие, вероятно, происходит от местных особенностей, но в то же время укладывается в рамки истории, составляет историю прогрессивного развития искусства. И если бы автор отнесся с большим вниманием к хронологии памятников, то он, во – первых, не наделал бы непростительных промахов, сопоставляя памятники различных эпох[4], а, во – вторых, заметил бы присущее искусству движение, даже ограничившись открытым им методом и не касаясь орнаментики и вообще деталей храмовой архитектуры.

С этой точки зрения и памятники Константинополя составят не одну лишь местную школу, но и известную эпоху в развитии новогреческой архитектуры. В самый ранний период, при Константине зодчие столицы должны были применить стиль, выработавшийся на христианском Востоке, и именно в Палестине, и мы можем подтвердить это примером двух церквей, построенных по образцу храма Гроба Господня в Иерусалиме. Образцы колоссальных базилик с широкими коробовыми сводами могли быть взяты из Малой Азии, а также и Сирии. За отсутствием памятников в других местностях (за немногими исключениями), архитектура этого периода и до Юстиниана должна там же и изучаться. Напротив того, все движение храмовой архитектуры в VI – VII столетиях принадлежит Константинополю и Солуни. Именно этою прогрессивною связью христианской храмовой архитектуры объясняется нам и роль второстепенных или подчиненных местностей: древние базилики Херсонеса (V – X стол.) имели своими образцами постройки Малой Азии; архитектура христианский Грузии в древнейшую эпоху должна была вести свое начало оттуда же, тогда как в эпоху процветания грузинского царства (X – XIV вв.) пользовалась образцами Трапезунда. а храмы последнего вовремя Трапезонтской Империи строились по оригиналам Солуни. Храмы Афин ближе к солунской архитектуре, чем к константинопольской, и также из Солуни вышли строители древнейших афонских монастырей и пр. и пр.

Церковная архитектура Константинополя была в течении тысячелетия основным образцом не только для стран Востока и православных вообще, но и для Запада. Известный Зальценберг в предисловии к своему сочинению «о памятниках К – поля» выражается так: «перестройка его Константином послужила основанием созданию христианского искусства на Востоке». И никак не в одной Равенне приходится искать первых оригиналов византийской архитектуры, раз, что в самой Византии уцелело, кроме св. Софии, ей современные церкви: Сергия и Вакха. Ирины, и одна из древнейших базилик V стол. Имброхор джами – предполагаемый Студийский монастырь. Весьма важно, поэтому, исследовать, не осталось ли еще что-либо от лучшего времени Византии, и принадлежат ли церкви Вефа джами (Федора Тирона?) и монастырь Валента к этой древнейшей эпохе. Но, затем, мы имеем – и со временем число это должно возрасти – целый ряд церквей от эпохи вторичного процветания искусств в Византии со времен Македонской династии и в особенности от эпохи Комненов. Их интерес не в одной памяти об исторических событиях, с ними связанных, императорах и патрициях, их построивших, в них живших и погребенных. Еще более, это памятники важнейшего движения церковного и бытового в древней Византии, в именно они послужили образцами для церквей Киева, Новгорода и Владимира.

Церквей в Константинополе было также много, как в Риме: Вениамин Тудела насчитывал, по словам других, столько же, как дней в году: Альберик в 1202 году полагал, что их было до 500. Дюканж пересчитывает в своем каталоге 212 церквей и 158 монастырей, очевидно, как городских так и подгородних, и на большом расстоянии от города. Паспати из актов патриархата прибавляет еще 5 церквей и 17 монастырей. Но как многие из этих церквей и монастырей или меняли имена своих патронов или зачастую имели их по нескольку, и потому в актах и хрониках эти имена умножают число против действительности, то не будет большою ошибкой положить число всех и за все время существовании Византии в 350. И то между ними было много мелких часовен и пр., как и нынче в мусульманском Стамбуле[5]. Большинство частных молелен, однако же, хотя и переходили с течением времени в публичное достояние, даже делались иногда монастырями, упорно удерживало имя основателей, строителей и потому могут быть угадываемы. Весьма возможно, поэтому, что имена эти могут руководить нас при отличии больших общественных церквей от домовых. Что обычай иметь домовые церкви у константинопольских вельмож и патрициев должен был рано начаться, доказательство представляют дворцовые церкви: от Императоров обычай переходил к придворным. Мы не встречаем, однако, нигде указаний на церкви в домах людей среднего класса, а только исключительно высшего.

Тот же Паспати совершенно верно указывает, что большинство этих церквей не существовало одновременно, иные построены лишь тогда, когда другие уже разрушились. Частые пожары и несколько землетрясений меняли византийскую столицу не раз. Разрушению особенно способствовало то, что купольные церкви зачастую имели деревянные купола, а базилики – деревянную крышу. Прибавим, что и пожары бывали столь сильны, что известны случаи, когда растопленный свинец тек рекою в море, как напр. рассказывается о сожжении монастыря при Кон. Копрониме. Далее, в последние времена Византии число церквей значительно умалилось, и то варварское, хотя вынужденное употребление древних построек на кладку стен, о котором свидетельствуют нам многие части приморских стен, поправлявшихся наскоро при Константине Дракозе, постигало не одни портики и дворцы.

Если до Константина и были, что весьма вероятно, христианские храмы в Константинополе, то его радикальная перестройка затерла самую память о них. По свидетельству хронографов и Никифора Каллиста (кн. VIII, гл. 6). одним из древнейших храмов был будто бы храм св. Евфимии в Петрионе, построение которого приписывалось какому – то епископу Кастину. Быть может, это было лишь здание, избранное для собрания верующих, в том роде, что много указывают в Риме. В древней языческой Византии должно было проживать много христиан во II и III веках, но самое отсутствие всякого рода легенд показывает, что христианство было развито здесь гораздо слабее, чем напр., в соседней Никомидии. Русский паломник архиеп. Антоний[6] говорит о церкви, им виденной в Пере – др. Аргирополе: «и есть церковь, а в ней 7 апостолов лежат, Урванова чад: а та церковь прежде и Царяграда поставлена». Другое предание относило основание этой церкви к Апостолу Андрею и Стахию епископу Византии в 36 году по Р. X. С другой стороны было бы явным заблуждением думать вместе с старинными историками, что новая столица Востока могла по праву гордиться тем преимуществом, что она никогда не была осквернена поклонением идолам[7]. Византия имела много языческих храмов, и наиболее замечательные из них были превращены в христианские церкви. Истребление корней язычества было здесь решительнее, чем где-либо в Империи, хотя почва к восприятию христианского учения приготовлена также слабее, чем где-либо в центрах Империи, и потому, быть может, первым епископам, до I. Златоуста включительно, и приходилось выдерживать здесь наиболее борьбы против вкоренившихся обрядов. Известно, наконец, что и епископы церкви Константинопольской в раннее время почти все происходили из других областей Востока; изощренные в борьбе духовным, а также и светским оружием с силами сектантов на крайнем Востоке, они находили здесь иную среду, иную борьбу, утомлявшую их еще более. Среди многочисленного и сборного двора императоров, под прикрытием иногда верховных особ, уживалось язычество, более упорное, чем философские школы, закрываемые правительством в Афинах и Ионии. В то же время народ принимал к сердцу новое учение и с рвением прозелитов наполнял церкви во время проповедей и защищал своих учителей веры, стремясь слить с ними свои интересы и разделить их судьбы. Понятно, однако же, что в правительственном центре, где все было создано вновь ради утверждения императорской власти на почве ее главенства в восточной православной церкви, и само христианство явилось с строго православным характером. Отсюда особенно любопытно известие, что секта Новациан, отвергавших покаяние, против которых сначала направлена была вся строгость Константиновых эдиктов, имела потом, с разрешения самого императора в Константинополе, свою церковь во ими св. Анастасии. Но в то же время покровительство, оказанное Констанцием арианству, имело, не смотря на противодействие величайшего из церковных учителей и константинопольских патриархов Григория Назианзена, последствием, что все церкви, кроме одной, принадлежали арианам, и православие должно было укрываться в столице, держась в провинции, руководившейся лишь авторитетом Афанасия, хотя среди жестоких распрей. Равным образом, церковные смуты легко принимали здесь оборот политический и вызывали кровожадные народные восстания. Константинопольская епархия была вполне спокойна лишь в царствование самого Константина, а затем при Юстиниане: но ее вполне активная роль началась лишь с иконоборством. Строителями церквей и основателями монашеских общин и монастырских обителей были благочестивые люди из знати и сами императоры.

Вполне вероятно, поэтому, что сам Константин и мать его Елена, действительно, основали многие из тех храмов столицы, которые им приписываются. Правда, что уже во времена Юстиниана начала христианства в новом Риме стали предметом легенды, быстро смешавшей хронологию фактов и остановившейся на одном имени. Не одно легковерие, но и намеренное искажение фактов древности, свойственное грекам, народу, прожившему длинный исторический период, замечается в данном случае не у одного Кодина. Этот последний, черпавший свои сведения в исторических показаниях и преданиях, собранных неизвестными авторами «Константинопольских древностей» (Origines), наименее заслуживает доверие именно в области древнейшей эпохи, хотя, по сравнению с другими, и не может считаться «писателем достойным презрения», как уверяет Гиббон. Его ошибки столь грубы, что их легко отличить с первого разу, как напр., когда он явно смешивает Константина Великого с Порфирородным, или прямо выдумывает имена 12 патрициев, призванных первым к устройству и украшению новой столицы. Несравненно опаснее ошибки таких свидетелей, как Кедрин, монах хроникер XI века, и менее важны хронологические неточности Созомена или Сократа, писателей V и IV века и жителей Константинополя, которые, однако, дают очень мало для археологической истории восточной церкви: в этих свидетельствах не может, по крайней мере, быть ошибки на несколько веков.

Явно целесообразнее будет, поэтому, рассматривать историю храмовой архитектуры в Константинополе по периодам, коль скоро нет точных указаний[8] о годах построения церквей. Так напр. самый храм св. Софии древнейшей постройки был только начат при Константине, кончен же и освящен при сыне Констанции в 360 году. Историк церкви Сократ[9] упоминает только две церкви, основанные Константином – Ирины и храм св. Апостолов (Евсевий в кн. IV, гл. 58 «жизнь Константина»); Созомен же упоминает вообще о многих церквах, но называет (кн. II, гл. 3) лишь одну – Арх. Михаила в Гестиях или Анаплосе на Босфоре, в 30 стадиях от города. Александрийская хроника относит построение храма Ирины Иллом патрицием к царствованию Зенона. Далее, при Константине построены: небольшая церковь во имя св. Акакия, мученика времени Диоклетиана, известная случаем счастливого падения дома в присутствии Аркадия, базилика св. Агафоника ц. св. Мины, св. Мокия громадная базилика и, может быть, церковь св. Евфимии в Ипподроме. Менее вероятна принадлежность этой эпохе базилики Иоанна Евангелиста в Гебдомоне, монастыря св. Диомеда у Золотых ворот и древнего Кикловиона – тюрьмы, ныне Семибашенного замка, церкви св. Эмилиана (близ ворот этого имени в приморской стене). К позднейшим временам должно отнести приписываемые св. Елене постройки монастыря Вифлеемского, монастыря Гастры, церкви Карпа и Папилы, построенной по образцу Гроба Господня, церкви св. Феклы, также Богородицы Нерукотворенного образа[10] Богородицы с жезлом Моисеевым и Богородицы в Сигме и св. Стефана там же. Так называемая Константиновская церковь св. Троицы в Шестистолии есть только особое название церкви свв. Апостолов. Было бы совершенно противно всякой критике следовать Кодину и Анониму, когда они сообщают о храме Богородицы в Контариях или храмах Иоанна Крестителя Tèa Prèobou и Богородицы \en o\uranoòz близ св. Софии, приписывая их постройку патрициям Пробу и Родану времен Константина Великого. Елена считается у этих же двух историков основательницею церкви Романа, но нам неизвестен храм святого мученика этого имени времен Диоклетиана, а напротив, знаем церковь Романа песнопевца времен Анастасия († 518 г.)[11].

Из всех этих фактов прежде всего останавливает на себе внимание посвящение главных и древнейших церквей высшим христианским идеям или символам: церквей Софии, Ирины и неизвестного храма св. Силы (Dynameos). Рядом с ними стоят меньшие по размерам церкви, основанные в память мучеников и на их останках. Известно, что и в языческой Греции история различает двух родов храмы: megara или большие агональные и иероны – малые храмы для культа. Сопоставляя это различие с аналогичным явлением в древнем христианстве, не должны ли мы видеть здесь начало так называемых «соборов»? Действительно, мы узнаем, что церковь Акакия и самый храм свв. Апостолов были в начале малых размеров. Другой важный факт – это форма базилик, принятая для всех древнейших больших храмов, тогда как церкви, построенные по образцу Гроба Господня, должны были быть круглые, если не прямо купольной формы. Крестообразная форма базилики свв. Апостолов (по Григорию Богослову, в стихе о сновидении Анастасии – pleuraìv staurotéupoiv téetraca temnéomenon) легко объясняется назначением этого храма служить усыпальницею новых христианских императоров, если мы сличим это известие с реальным фактом крестообразной формы усыпальницы Галлы Плацидии в Равенне (ныне церковь св. Назария и Цельса). Принадлежит ли постройка Константину и верно ли, что Император распорядился поставить свой порфировый саркофаг посреди, как бы предугадывая свое наименование «Равноапостольного», как сообщает Евсевий, или построил храм уже Констанций, – безразлично для дела. Важнее то обстоятельство, что Юстиниан восстановил храм Апостолов в той же форме креста и покрыл перекрестье большим куполом, но без окон (как в Равеннской церкви). О двух церквах, притом больших размеров, передается известие одно у Кодина, что ц. Мокия построена на месте будто бы разрушенного языческого капища Юпитера, а другое у Никифора Каллиста, что храм муч. Мины построен на месте капища, по Гезихию, бога Посейдона; автор «Древностей Кн.» указывает и место храма на Акрополе. Церковь во имя мученика Эмилиана имеет историческое значение. Известно, что этот мученик сожжен был за низвержение языческих алтарей в Доростоле: мощи его были перенесены в Константинополь, и церковь находилась близ церкви Богоматери «Жезла». Константину, наконец, приписывают постройку одного баптистерия у сухопутных стен. При Валенте, которому, кстати, принадлежит заслуга устройства лучшего и наиболее сохранившегося водопровода, построен храм и монастырь И. Крестителя вероятно, также служивший крещальней, хотя, но восточному обычаю, крещение могло совершаться во всякой приходской церкви в подвижных купелях. Феодосий Великий, по достоверному свидетельству Александрийской хроники, построил в Гебдомоне обширный и прекрасный храм И. Крестителя и положил в нем главу Предтечи, обретенную в Кизике, а Кодин, неизвестно, откуда, сообщает, что храм этот имел круглую форму, был otrogguléostegov, т. е. походил вполне на обычные на западе баптистерии. Храм этот был, затем, восстановлен, по Прокопию, Юстинианом и имел вид, подобный храму Арх. Михаила в Анаплоне, откуда следовало бы, что и этот последний был круглый. При Феодосии же основан монастырь св. Дием его имени и в то время за городом близ Золотых ворот (древнейших стен, т. е. Константиновых) в квартале Псаматийском[12] ) и имени св. Домнины патрицианкою, приехавшею из Рима, где – то за городом и третий имени св. Мавры мученицы и церковь Св. Мануила, Савела и Измаила, мучеников при Юлиане Отступнике.

Ясно, что церквей в Константинополе за эпоху совместного существовании двух Империй при наследниках Константина было еще очень немного. Автор «Описания регионов столицы», живший при Гонории, насчитывает всего 14 церквей, но называет их только в следующих регионах: II-м – 2 церкви, св. Софии и «древнюю» церковь, т. е. Ирины; VII – ц. Анастасии и св. Павла; IX – две (не поименованы): X – ц. Акакия; XI – ц. или martyriuin свв. Апостолов, а прочие находились уже в XIII и XIV регионах – нынешней Галате и Влахернах за стенами города. Из церквей этих обращают на себя внимание ц. св. Анастасии, в которой затем священнодействовал Григорий Богослов и о которой скажем подробнее ниже, и ц. св. Павла. Никифор Каллист указывает, что эта большая и древняя церковь существовала в его время в квартале Девтерон (близ Влахерн), но что в его время уже не помнили святого Павла и ошибочно принимали его за святого. Св. Павел, православный епископ Константинополя, четырнадцать раз низложенный Констанцием ради еретика Македония, был, как известно, задушен в горах Тавра к 352 году, и его непоколебимое служение Никейскому символу вере и преследование Ариан доставили ему первое место в ряду местных мучеников за православие. История этой борьбы православия и покровительствуемой правительством ереси лучше всего может объяснит нам, почему так медленно сначала шло дело религии именно там, где она должна была иметь свой духовный центр.

Народные смуты и восстания следовали одно за другим, и кровопролития в столице были не менее ужасны, чем в Александрии, во время преследований Афанасия. Понятно, что и язычество должно было, с своей стороны, воспользоваться этими междоусобиями и поднять голову, не смотря на эдикты Констанция, повторявшие решительные меры имп. Константина.

Начала христианства в новой столице были, поэтому, слабы, шаги его нерешительны и робки, и никакого осмысленного плана в устройстве церквей и монастырей столицы, по всей вероятности, не было. Если сравнить напр. число церквей с аркадами и портиками, а также театрами, стадиями, дворцами, то обширный город в древности имел всего менее христианский характер. К этому присоединяется его сборное население, которого значительная часть – милиция никак уже не была расположена к христианству и долго возбуждала к себе ненависть простого народа. Вот почему, быть может, не совсем неверно то сведение, что Юлиан, возведенный на престол императорский волею войска и смертью Констанция, счел возможным открыть свое отступление от веры именно в Константинополе. Именно здесь была проявлена и та фанатическая помпа языческих жертв и богатых капищ внутри дворца, хотя для ее укрепления и пришлось собирать жрецов и философов – мистиков из Греции и с Востока.

Ни в царствование Юлиана, ни еще более кратковременное Иовиана не могло произойти ничего важного для новой столицы, и, однако, ее значение утверждалось более и более, в особенности в глазах христианских населений Востока, и в то время как Юлиан натурально стремился жить более в Сирии, Иовиан после своего избрания и заключения мира торопился в Византию, чтобы занять резиденцию. Новоизбранный Валентинианом соправитель на Востоке Валент должен был обратить особенное на нее внимание после удачного захвата ее Прокопием, наделавшего ему много хлопот; он снабдил столицу лучшим водопроводом, и ему же приписывается постройка большого монастыря его имени. Но Феодосий Великий, как известно, избрал своею резиденцией крепкую Фессалонику: память о готском нашествии и осаде Адрианополя была еще в свежей памяти, и мудрый правитель предпочел столице город, близкий к становищам варваров. За то в его же правление Константинополь, бывший перед тем центром и оплотом арианства настолько, что давал повод к остротам над своими богословами пекарями и банщиками, а великий учитель православия и архиепископ Григорий должен был укрываться с своею паствою в частном доме, из которого потом образовалась великолепная церковь св. Анастасии, – должен был покориться воле ясного и решительного эдикта. Все церкви столицы, начиная с Софии, были переданы православному клиру, и православие водворено в них силою оружия. Но как тяжело было положение для людей чистых сердцем, видно из добровольного удаления Григория от Константинопольского престола. Не менее важна была начавшаяся с Феодосием окончательная борьба с язычеством и страстная полемика И. Златоуста с двоеверием.

Мы уже указывали на возможность деления древних христианских храмов на два рода, подобно античным греческим: одни из них были в собственном смысле местами собрания верующих, другие – и их эра начинается с концом IV столетия – были скорее часовнями, капеллами над гробом святого и мученика[13], и лишь соединение многих часовен такого рода давало впоследствии обширные здания, в роде церкви свв. Апостолов, продолжавшей, однако, именоваться martyrium Apostolorum. В конце IV столетия известный министр Аркадия и фаворит Феодосия Руфин строит уже обширную базилику – возле своей виллы в Халкедоне во имя свв. Петра и Павла. Гиббон, которого остроумие столь же сильно в обобщениях, сколько слабо в тенденциозных нападках на слабости христианства, конечно, верно замечает, что в сильном и новом движении IV века в деле упрочения религии почитанием ее деятелей, новая восточная столица, лишенная своих трофеев, должна была присвоить себе те, которые нашла в провинциях. Но остроумный историк, ради остроты, просмотрел ту высшую руководительную роль, которую приняло через это духовенство столицы на себя. Вслед за перенесением тел св. Андрея, ставшего патроном Византии, Ев. Луки и Тимофея в церковь свв. Апостолов, последовало торжественное перенесение мощей пророка Самуила, при патриархе св. Аттике, в 406 г., положенных, затем в храме его имени в Гебдомоне. Сестра импер. Аркадия построила храм во имя ап. Андрея, а св. И. Златоуст церковь свв. нотариев Маркиана и Мартирия, пострадавших от Ариан при Констанции[14].

Известно, что в продолжительное царствование Феодосия Младшего (408 – 450) Константинополь принял вполне свой позднейший вид: взамен стен Константина построен новый их пояс, охвативший собою и поселки когорт и увеличивший более чем на одну треть весь город. То, что было прежде за городом, вне стен, очутилось теперь внутри. Прежние стены должны были быть разобраны частью для сооружения новых, частью разбирались потом, но память о различных частях, порогах, напр., золотых воротах Константина сохранилась долго, и догадка о том, что хроникеры смешивали напр., древние золотые ворота с позднейшими, представляется сама собою. Для нас этот новый пояс укреплений, вызванный страхом Скифов и Гуннов, важен тем, что он дал убежище первым монастырям столицы. В самом деле, до времен Феодосия Младшего, упоминаемые огулом монастыри, кроме немногих, были, по всей вероятности, те же частные дома, отданные или завещанные общинам и приютам монахов. Большинство их не имело своих церквей и пользовалось приходскими. Развитие монашества с конца IV и в V веке на Востоке повлияло и на столицу со времени утверждения в ней православия. Созомен в кн. 4, гл. 2-я, упоминает о многих монастырях, основанных патриархом Македонием (341 – 360): из них особенно знаменит был м – рь Марафония. К концу IV и началу V столетия в Константинополе имеем следующие монастыри: Вифлиемский, Каллистрата (по имени основателя), Флора, св. Мавры, св. Олимпиады, св. Павла, св. Зотика, но все они остались более или менее неизвестны нам: многие переменили свое имя или уничтожились. К царствованию Феодосия и ближайшим временам после него относится, напротив, появление самых знаменитых монастырей столицы, самого людного – Далмата, Студийского (около 403 г.), Паулина, свв. Космы и Дамиана (так наз. Космидон, большой монастырь вне стен, на С. от столицы, построенный тем же Паулином), свв. Вассиина, Геспера и Зои и др. И все эти монастыри представляют, кроме обителей, и обширные при них храмы, и помещаются внутри стен, что при новых опасностях от варваров было необходимо, за редкими исключениями. Из них м – рь Далмата, в ЮЗ углу столицы, по дороге к Зол. воротам, основан около 430 – х годов и был самым обширным. Студийский рано прославился ученостью своих монахов и благочестием. О построении Космидиона передается целая легенда Кодином[15]. Диев монастырь в эту эпоху был настолько больших размеров, что в нем мог заседать собор. Но, что самое важное, все эти монастыри являлись выражением созревшей народной потребности, и зачастую их основатели и даже первые игумны шли разом против правительства и церковной иерархии, коль скоро обе эти власти уклонялись в сторону от народного течения православной церкви. Основатель одного из них Далмат и игумен другого Евтих были ревностными поборниками Кирилла Александрийского и в управление Константинопольскою епархией Нестория могли стать решительно против патриарха. Известию, как Несторий, суровый и несдержанный на язык антиохийский монах, преследователь ариан, заслуживший поднятыми им гонениями имя «зажигателя» (purka=iéav) унаследовавший на своей новой кафедре узкое различение двух естеств в лице Иисуса Христа, пришел к отрицанию «Богородицы», чтимой им как благословенной матери Христа, и в пылу религиозных споров дошел до ереси Ария. Мы не имеем ни сил, ни желания входить в разбор этого колоссального религиозного столкновения, с трудом и не вполне разрешенного двумя соборами, отразившими на себе ожесточенную страстность схватки двух соперничавших епархий – Константинопольской и Александрийской. Однако, нельзя не указать, пользуясь свидетельством правдивого Сократа, что религиозные гонения, поднятые сперва Несторием и в столице, и на Геллемонте против Македониан были противны народному желанию, и лишение их церквей, бывших в столице, было насилием. Правду говорит пословица, прибавляет Сократ (кн. VII. гл. 31-я), найдется всегда вино для пьяниц, и драка для драчунов. Несторий нашел для своего драчливого характера пищу во вражде против народного почитания ев. Девы «Божией Матерью», и хотя вовсе не был повинен в Арианской ереси, по словам того же Сократа, но, страдая самомнением и поверхностною ученостью, а главное, увлекаясь своим красноречием, ставил свое мнение на место признанного учения. Несторий просмотрел свидетельства старины, говорит Сократ. Оригена и Евсевия Памфила и поднялся против имени Феотокос. Известно, как потом тот же Несторий уступал, когда собор санкционировал обычай и утвердил догмат. Тем не менее, эта полемическая борьба ясно указала на Египет и Сирию, где развились преимущественно корни почитания Богородицы, и потому совершенно понятно, что в Константинополе до начала этой борьбы и решения ее собором могло не быть церквей во имя Богородицы[16]. В ближайшее затем правление Пульхерии и Маркиана построено было много церквей и преимущественно во имя Божией Матери: церковь Влахернской Богородицы, Халкопратийской (неподалеку от дворца), Одтитрии, храм Богородицы Кира (tèa Kéurou) (с чудотворным образом); и, быть может, также храм Богородицы Диакониссы, находившейся между церквами Ирины и Софии[17]: также свв. Лаврентия, Стефана (во дворце), пророка Исаии близ Лаврентия (вне стен Константина, по дороге во Влахерны[18]).

Из всех этих церквей во имя Богородицы важнейшая для древней эпохи Византии церковь Одигитрии t%wn éoèohg%wn. Никифор Каллист передает, что самый храм был построен для хранения в нем нерукотворного образа Богородицы, писанного Ев. Лукою и присланного из Иерусалима Евдокиею, женою имп. Феодосия Младшего. Предание о том, что ученая супруга императора, автор поэтических толкований на книги Бытия, бывшая дочь философа, им воспитанная на греческой учености, уже в первое свое паломничество в Иерусалим в 438 году[19] привезла оттуда цепи ап. Петра, правую руку первомученика Стефана и образ Богородицы, писанный Лукою, – принимается, со времен Барония, почти всеми церковными писателями. Романическая легенда окружила, как известно, ореолом благочестия и двух любимцев Евдокии – Кира и Паулина и приписала им ряд высоких дел благочестия и полную невинность в истории опалы второго и казни первого. Как бы то ни было, но в сердцевине всего романа должна заключаться прежняя история вражды светского, т. е. языческого двора и духовных властей, приближавшихся к трону через верующих женщин. Историк церкви Созомен посвящает несколько первых глав своей IV книги похвале добродетелям Пульхерии и ее сестер Лукерии и Марины, доброму учению, которое она дала своему брату императору, хотя лишь на два года младшему, чем она; ее стойкости в православии, которая помешала развитию новых нарождавшихся в V веке ересей; религиозной женской общине, основанной сестрами и пр., и подробно рассказывает об обретении мощей 40 мучеников, но ничего не передает об Евдокии. Другой историк Сократ, заканчивая свою историю, в предпоследней главе упоминает о первой поездке Евдокии (второй он не знает, видимо, потому, что не дожил до того времени, когда она должна была удалиться в Иерусалим в заточение), прибавляет, что она сделала много вкладов в церкви на Востоке, но не сообщает ничего о ее драгоценных посылках домой. Точно также не содержит в себе этого известия и сохранившаяся часть церковной истории Феодора Анагноста, писателя времен Юстина и Юстиниана, начавшего ее там, где остановились два первых писателя. Самое раннее известие об иконе Одигитрии находится у Зонары по поводу похода Цезаря Барды (842 – 860) против Крита, но оно указывает, что икона эта настолько чтилась чудотворною, что Цезарь решился взять ее в поход с собою. Но все разнообразные известия об участии чудотворной иконы в судьбах Византии принадлежат уже эпохе Комненов и Палеологов, и мы ограничимся ссылкой на Дюканжа, который подобрал главнейшие факты (кн. IV, стр. 90). Известия иного рода, лишь подтверждающие существование иконы, встречаются и в эпоху иконоборцев, так как на эту икону, как написанную самим Ев. Лукою, ссылались защитники иконопочитания, и далее та же самая икона, по преданию, была осуждена на сожжение, но, как рассказывается в Синаксаре греческой церкви в Бари, составленном в XI стол., спрятана двумя монахами на корабле в 733 – м году. Таким образом, для одного из важнейших фактов религиозной жизни столицы мы не имеем точных данных в свидетельствах историков: очевидно, что легендарный ореол, окруживший икону, образовался в течении последующих веков. Арианство задерживало движение почитания Богородицы, развивавшегося преимущественно на Востоке и в Египте, но задолго до Нестория имя Феотокост утвердилось за Мариею. Здесь было бы неуместно входить в какой бы то ни было анализ иконографического типа Одигитрии, но весьма важно, что эта икона представляла именно исторический тип Богоматери, держащей Младенца на левой руке. О том свидетельствует во – первых, «слово о чуде от иконы Богородицы Одигитрии»[20] и позднейшая копия (не ранее XVII века) с надписанием этого имени, изданная Даженкуром[21]. Тип этот встречается, далее, только на монетах Ролана IV Диогена (1067 – 1070). На вислой печати ризничего и прота Влахернской церкви изображена Б. М. Одигитрия с подписью этого имени, но здесь Младенец сидит на правой руке Матери[22], тогда как на печати церкви Богородицы «Октагона» имеется изображение в первом типе (aristerokréathv). На печати известного Феодора Вальзамона, патриарха Антиохийского, изображения с именем Одигитрии по обычному переводу. Наконец самое имя Одигитрии или храма t%wn éoèohg%wn представляет столь же много трудностей. Дюканж, приводя из разных писателей объяснения, не соглашается ни с одним, и правильно, потому что все эти объяснения носят на себе характер обычного греческого толкования имен, при чем в позднейшее время в столице рассказывали даже, что имя «водительницы» относится к чуду явления ее слепым, или соображали, что на месте храма был приют слепых и пр. Дюканж нападает на верную мысль, что в этом имени содержится воспоминание об участии иконы в походах, но при этом толковании надо было бы предполагать, что сначала установилось имя иконе, а потом храму, тогда как у Феодора Диагноста стоит, напротив, имя храма t%wn éoèohg%wn. Единственно возможная догадка была бы та, что это имя поставлено в тексте позднее, когда уже за церковью установилось почитание и притом со стороны императоров и воевод. Храм Одигитрии был, по – видимому, малых размеров, более часовня, Нежели церковь, и в этом должна состоять первоначальная причина известного обычая переносить икону во дворец и в Влахернскую церковь на Страстную Неделю. В позднейшее время около храма устроился мужеский монастырь, когда уже сами императоры перешли на постоянное житье в Влахерны, так как церковь Одигитрии находилась близ дворца, на берегу Мраморного моря[23].

Любопытно, что кроме церкви Халкопратийской Богородицы, поблизости дворца рано выстроилось несколько церквей или часовен во имя Богоматери, как видно из того свидетельства, что имп. Юстиниан II разрушил одну из них, чтобы дать место скамьям Голубых в ипподроме; известно, что патриарх Каллиник, от которого император требовал одобрения, ответил на то возгласом: «Слава долготерпеливому Господу, и сие попустившему» и пр.; церковь была построена взамен в Петрионе.

Вторая церковь во имя Богоматери, основанная Пульхерией, по Феофану, в первый же год правления ее и ее соправителя Маркиана, т. е. в 451 году, была знаменитая впоследствии церковь Влахернской Богородицы[24]. Церковь эта имела значение и по архитектуре своей, и уже Лев Макела пристроил к храму круглую церковь, а Юстин, по свидетельству Прокопия De aed. I, 3[25]. расширил еще этот храм, прибавив к нему две абсиды и украсив его колоннами паросского мрамора: широкий и длинный храм получил таким образом крестообразную форму с двумя нишами по концам и особым зданием под куполом, где хранились в св. Раке риза, пояс и скуфья Богородицы, в позднейшее время вместе собранные, т. е. уже в VI стол. представлял тип, развившийся лишь в средние века. Почему Влахернский храм был помещен вне Феодосиевых стен, в северном углу столицы, в болотистой низменности, получившей непонятное имя Влахерн, мы не знаем никакого объяснения, как не имели его уже в древности, почему и Прокопий ограничивается риторическим оборотом, говоря что храм Влахернский и Живоносного источника, поставленные Юстинианом по концам столицы на Севере и на Западе за Золотыми воротами, служили ей стражами. Между тем Влахернское святилище не было даже монастырем, хотя в позднейшие времена Византии его клир своею многочисленностью приближался к Софии, благодаря тому, что церковь стала дворцовою со времени переселения Комненов во Влахернский дворец. Любопытно, что уже в раннее время в окрестности Гераклийского, т. е. Крымского Херсонеса, в одной стадии от города находилась также церковь Влахернской Б. М., в которой св. папа Мартин окончил изгнанием в 655 г. свой мученический подвиг за православие. Кроме ризы Богородицы и посоха ее, серебром окованного и пояса «во прикупной раце» (слова Антония) лежавшего, а также погребальных пелен из Иерусалима, мощей Симеона Богоприимца, Иакова брата Господня, пророка Захарии, образа Спасова, «его же Феодор христианин дал в поручение жидовину Авраамию», в церкви должен быль находиться и образ Богородицы. Говорим – должен, так как никаких свидетельств о том, кроме записанного Анною Комниною в ХIII кн. поэмы Алексиады чуда и пересказываемого потом на западе (см. стихи у Дюканжа, IV, 85) чудесного поднятия завесы, – не имеем.

В самом деле, Влахернское святилище описано с достаточною подробностью, хотя крайне не ясно, Константином Багрянородным в ХII-й главе 2-й книги «о Церемониях византийского двора[26] передающей, «что следует соблюдать, когда владыки (император и его семья) идут для омовения во Влахернах», – обычай, основавшийся приблизительно около времен Юстина Старшего. Для этого омовения служил, как известно, и доселе сохранившийся священный источник (агиасма) Влахернский[27]. Владыки шли в церковь из Влахернского дворца через дромон с большою свитою, и в преддверии (пропилеях) церкви их встречал ее клир; войдя в нартэкс, они надевали золотом шитые саги (плащи), и взяв свечи, шли по средине церкви и солеи. Затем, вступив в святой алтарь (qusiastéhrion), лобызают покровы престола. Отсюда идут через правую сторону алтаря (если смотреть на В.) – dièa to%u prèov èanatolèhn dexio%u méerouv to%o béhuatov; и через ризницу[28] входят в нартекс Святой Раки (t%hv éagéiav soro%u) и, взяв в ее царских дверях свечи, входят в алтарь, где лобызают престол, а первый василевс кадит перед престолом. Затем снимают саги, и протос опахивает престол рипидою из павлиньих перьев, и все уходят для лицезрения и поклонения святым ризам. Взяв вновь свечи, идут мимо (exw) метаторикия, в котором находится икона Богородицы и поставлен серебряный крест, и затем входят в ризницу (метаторион) и молятся. И вышед, направляются через нартекс и подымаются по кохлее и уходят. Затем же вступают в параптеры, ведущие в аподиты (раздевальню), где, сложив одежды, надевают златотканые рубашки (léentia) и вступают в священную омывальню (éagion lousma). Там, взяв свечи и прикладываясь к серебряным святым иконам, находящимся в колюмбе, проходят по его правой стороне, бросая курения в стоящие здесь две курильницы (kapnistéhria) и ставят зажженные свечи в восточной абсиде (конхе), где серебряная икона Богородицы стоит над фиалом. А отсюда шествуют владыки по левой (стороне церкви?), где находится вырезанное на мраморе изображение руки Богородицы, в серебряном окладе (perifereéia), и входят в часовню св. Купели (eèiv tèon éagéion Foteinèon)[29], расположенную во внутреннем купольном здании. Выйдя оттуда, ставят свечи перед мраморным образом Богородицы, которая из своих святых рук льет священный источник. И тогда начинается омовение.

Из этого описания явствует, что Влахернская церковь была расположена крестообразно, но притом так, что древний поперечный неф приходился возле главной абсиды, так что церковь имела форму греческой буквы Т. На правой от алтаря стороне, или на правом рукаве креста помещена была церковь св. Раки, а на левой часовня св. Купели. Первая заключала в себе святые ризы Богородицы; часть самой купели и поныне сохранилась над источником, хотя в крайне измененном виде.

Но, к сожалению, в данном описании Константина II отсутствует какое-либо определенное указание на образ той Богородицы, которую именовали Влахернской. Описатель упоминает во всей церкви три образа: икону в метатории, другой образ в колюмбе – чеканенный на серебре (а не обложенный серебряною ризою, как полагает комментатор, изд. в Патрологии) и третье изображение на мраморе – барельеф, известный тем, что из рук изображенной Богородицы лилась вода. Латинское средневековое стихотворение, приводимое Дюканжем о чудесном поднятии завесы перед иконою Богородицы во Влахернах, указывает, что на этой иконе Богородица была изображена с Младенцем на руках. Далее, если признать возможным отождествление этой иконы с тою, которая найдена была при Романе Аргире (1028 – 34) чудесно сохранившеюся со времен Копронима под старым миром, то и об этой последней Кодин передает, как об изображении Матери с Младенцем на руках. Георгий Пизид, написавший четверостишие e\iv ton \en Blacéernaiv naèon, говорит об иконе этой церкви, при Гераклии обратившей в бегство врага: |g gèar féerousa tèon Feèon \en \agkéalaiv. Также и Житие Стефана Нового[30], представителя монашества в борьбе с иконоборческою ересью, пострадавшего при Константине Копрониме, написанное менее чем через 50 лет после смерти мученика († 765 г.), около 808 года, дополняет наши сведения, согласно с указанными свидетельствами. В этом житии рассказывается, что мать Стефана, будучи до его рождения бесплодна, прибегала с молитвою к Влахернской Богородице и посещала ночные бдения, еженедельно совершавшиеся в храме с пятницы на субботу[31]: тут однажды, стоя против образа Богородицы, на котором она изображена держащею Сына и Бога (\antikréu éivtaméenh toèu taéutnv |agéiou carakt%hrov \en y \etetéupwto \en \agcéalaiv tèon U|ion kaèi Qeèon féerouva), мать молилась особенно горячо и, заснув, имела видение: ей явилась Богородица, подобием, что была изображена на иконе и даровала ей по ее молитве. В конце этого эпизода выясняется также, что это была икона Богородицы во весь рост, так как говорится о прикладывании к ее ногам. Прежде всего представляется вопрос, какой же из упомянутых образов Богородицы может разуметься в этом рассказе жития: очевидно, это не мог быть мраморный барельеф, которого изображение лило воду через руки в священный водоем. Вероятно, также здесь не разумеется икона Богородицы в алтаре колимба, стоявшая над фиалом, прежде всего потому, что вход женщинам в алтарь не был, как известно, дозволен. О самом изображении на этой иконе мы можем, однако же, догадываться потому, что, по словам Константина, она стояла над фиалом, а нам близко известна икона «Живоносного Источника», представляющая Богородицу с Младенцем в фиале или над фиалом, и легко можно допустить, что эта Влахернская икона была переводом поместной иконы из храма «Живоносного Источника» за стенами города. Всего вероятнее, что рассказ разумеет икону, стоявшую перед входом в ризницу, в правом или южном нефе храма, который притом легко мог быть отделен для женщин.

Таков весь, нам доселе известный материал по вопросу о двух иконах Влахернской церкви: из него явствует, однако же, что обе изображали Богородицу с Младенцем. Остается третье изображение: барельефное изображение на мраморе, лившее воду из рук. Очевидно, что не к нему относится чудо завесы, и что это изображение имело характер более декоративный, нежели религиозный, и именно в этом своем значении могло представлять Богородицу без Младенца с поднятыми руками, или же в виде Оранты. Согласно с обычными в византийской иконографии приемами именно этот тип, как декоративный, по преимуществу избирался для монументальных мозаик, для барельефов и т. п. Нам известно несколько древних изображений именно этого последнего рода:

На стене одной из наружных аркад собора св. Марка в Венеции, прекрасный, чудной резьбы, барельеф: Богородица стоит в позе оранты, с поднятыми молитвенно руками; по сторонам два барельефа с изображениями двух преклоняющихся ангелов. Главный барельеф работы не позже конца Х-го столетия или начала ХI-го века[32].

2) Средневековая копия того же типа, с ангелом, венчающим Богородицу[33]. Там же.

3) Большой барельеф в архиепископской капелле Петра Хрисогона в Равенне и подобный ему в церкви S. Maria in Porto, там же.

Известная монета Константина Мономаха († 1055) представляет Богородицу в этом типе с надписью: Влахернитисса и, по – видимому, утверждает это имя за всеми изображениями подобного рода, как напр, мозаикою Киево – Софийского собора в асиде («Богородица Нерушимая Стена»), мозаикою Гелатского монастыря и др[34]. Говорим – по – видимому, потому что самый основный пункт существования в Византии типа Влахернской иконы Божией Матери оказывается неясным. В приводимой в выноске статье прямо смешана икона с главною святынею Влахернской церкви – ризами Богородицы, которыми и совершено напр. чудо 865 года воздвижения бури и потопления судов Олега при патриархе Фотии[35]. Когда русские летописи говорят о Влахернской Богородице, это еще нисколько не значит, что они должны разуметь чтимую и чудотворную икону, а не просто церковь, славную своею святынею. Древние Византийские историки нигде не говорят об иконе или образе Влахернской Богородицы, прославленной чудесами, и такой факт стоит в явном противоречии с принятым доселе мнением, что чтимая в Византии Влахернская икона появилась почти одновременно с иконою Одигитрии, и что, вообще, два принятые типа, и вместе с ними третий тип (о котором скажем ниже) Богородицы «Святого источника», также в позе Оранты, но с Младенцем на лоне, принадлежат еще древнему христианству[36]. Напротив того, осторожнее других идущий аббат Мартиньи в своем кратком очерке древнейших изображений Марии, высказывает следующее весьма основательное заключение. Отрицая тенденцию протестантских историков, которая не допускает этих изображений ранее Эфесского собора 431 года, он полагает, однако, что со времени осуждения ереси Нестория, церковь была вызвана на предпочтение икон Божией Матери с Младенцем перед изображениями ее одной: церковное поучение через посредство иконописи было во все времена в правилах церкви и особенно, прибавим мы, церкви греко – восточной.

Эти общие соображения, как мы полагаем, совпадают с историческими данными. Понятно, однако, что если мы примем за факт: 1) что Влахернская церковь не заключала в себе до самого начала XI столетия особо чтимой иконы Богоматери и 2) что самое изображение Богородицы в типе Оранты становится обычным лишь в эпоху после иконоборцев, то этим мы нисколько не отрицаем тесной связи этого типа с древнехристианским. Легко доказать множеством примеров, что тип этот, появившийся, прежде всего, на Востоке и, что главное, узаконенный в иконописи сцен Вознесения Христа, как образ церкви земной, должен был существовать и в VI – м и даже в V – м столетии. Важно то, что правильно, по нашему мнению, говорит Мартиньи о предпочтении в эту эпоху типа Богородицы с Младенцем, и равно важно утвердить, что во время после иконоборства на первое место выступает вновь символический образ посредницы между людьми и Богом и Церкви в колоссальных мозаиках и барельефах. Не входя в анализ сколько – нибудь подробный этого крупного и крайне сложного вопроса, над которым стоило бы и новым исследователям приложить свои силы, после того как ученые XVII и XVIII века – как протестанты, так и католики – потратили так много своих усилий, желая добиться его принципиозного решения, ограничимся указанием во – первых на иконы, во – вторых, на византийские монеты и вислые печати. Известно, что древнейшие иконы или почитаемые за таковые на западе, представляют более или менее переводы и копии изображения Одигитрии, т. е. Богородицы с Младенцем: таковы: чудотворная икона в ц. S. Maria Maggiore в Риме (помещенная в церкви около 452 г.), в ц. S. Maria del Popolo, Мадонна ц. близ колонны Траяна, Мадонна в ц. Rotonda (Пантеоне[37]), Maria Campitelli и др. в Риме же и пр. и пр. Особо отмеченные в народном предании иконы будто бы греческого и именно константинопольского происхождения (что поверить представляет, по – видимому, неодолимые трудности, в чем сознается в последнее время и Гарруччи), как напр., так наз. Madonna di Costantinopoli в Chiesa dei Siciliani, Мадонна в ц. св. Пракседы, в ц. S. Domenico е Sisto, в ц. S. Salvatore и др., представляют опять таки преимущественно копии или переводы с так наз. Одигитрии. Исключение составляют известный образ Мадонны в ц. Арачели в Риме и подобный в ц. S. Lorenzo in Damasco (с греческим окладом, в котором мощи мучеников за иконопочитание), изображающие Богородицу с поднятою правою рукою и левою, прижатою к груди (быть может, тип, заимствованный из Благовещения, византийский перевод |g kecaritwméenh).

Еще важнее, обильнее и, несомненно, документальнее данные, представляемой нам иконами Богородицы, хранящимися на православном Востоке и в особенности в его центре – России. Но как самый даже поверхностный разбор от их важнейших памятников религии и искусства потребовал бы исследования – чего далеко не могло быть сделано, –то мы и ограничимся единственно кратким перечнем немногих, который, однако же, может послужить возможным в настоящее время ответом на данный вопрос[38]. В типе Богородицы Одигитрии, т. е. Матери, держащей Младенца на левой руке, представляются древнейшие и наиболее чтимые иконы: Богоматери Иверская, Зографского монастыря. Кипрская икона, И. Дамаскина, Вихленская (Виглентская? по имени м – ря в Константинополе, Венская т. наз. в Уграх, Ченстоховская, Муромская, Смоленская наз. Одигитрия и Влахернская (праздн. 7 июля) в Московском Успенском соборе в приделе апп. Петра и Павла (находилась в походах имп. Гераклия против Персов, принесена с Афона в 1653 г., работана из воскомастики). Богородица, держащая Младенца на правой руке и известная по древнейшему прототипу Панагии Киккской на Кипре, именуемой Милостивою – |g \ele%uva to%u Kéukkou, представлена на иконах Владимирской (принесенной из Иерусалима), Египетской (ХI в.?) Ватопедской (древнее IX в.). Византийской (VIII в.?) Цареградской (XI в.), Лиддской (или Римской), Иерусалимской, Мальтийской, Корсунской, Шуйской и др. Иконы Богородицы, именуемой Знамение, суть известные: Никейская, Новгородская, Курская Коренная. Изображения Богородицы, сидящей на престоле и держащей перед собою стоящего на коленах Младенца, кроме Кипрской иконы, Путивльской, Киево – печерской (XI в.), принадлежат Сицилии и Испании и почитаются там древнейшими, однако, судя по памятникам восточным, явились в самой Византии сравнительно позднее. Замечательный по своему близкому сходству с изображениями на византийских буллах образ молящейся в сторону Бога Слова Богородицы представляется известною Боголюбскою иконою XII в. Таковы в кратком перечне главнейшие типы почитаемых икон, и между ними мы ни разу не встречаем образа собственно Богородицы Оранты – молящейся с воздетыми руками.

И так, если мы встречаем на монетах Льва Философа[39] впервые самое изображение Богородицы, а это изображение дает тип Оранты или, говоря по – византийски, образ церкви на земле, то это еще вовсе не значит, чтобы это изображение было древнейшее в Византии, а не сложилось, наоборот, окончательно после иконоборства, хотя по своим источникам оно и принадлежит древнехристианскому искусству. Затем, этот тип мог даже быть воспроизведением какой-либо особо чтимой иконы, но, по – видимому, лишь в эту эпоху стал наиболее употребительною формою изображения, и если случайно совпадал с образом, находившимся во Влахернах, то этот последний должен был появиться приблизительно около того же времени. Богородица в типе оранты изображается далее на монетах: И. Цимисхия, Феофано, Михаила VI, Константина Дуки, Михаила VII, Иоанна Комнена (?), Мануила Комнена и Андроника, Михаила VIII Палеолога (но уже внутри града) и т. д. с прибавкою у последующих императоров[40]. Но уже на монетах И. Цимисхия[41] Богородица представлена держащею на груди медальон с изображением Младенца в крестчатом нимбе, также Романа IV, Михаила Дуки, Никифора Вотаниата, и пp. и пp., и притом или стоящею или сидящею на троне, иногда с распростертыми руками[42]. Очевидно, с Х – же столетия получал преобладание и другой тип, или, может быть, чудотворный образ Марии с иконою Младенца на груди, из которого впоследствии выработался в России иконописный перевод, под именем «Знамения Пресвятой Богородицы».

Но не любопытно ли то, что нигде на монетах, за исключением лишь одного указанного случая, мы нигде не видим изображения наиболее чтимой Византией иконы Одигитрии, и не заставляет ли это обстоятельство смотреть на монетные типы, как на условные, принятые формы, лишь издалека воспроизводящие священный образец, – взгляд, высказанный уже авторитетом в археологии г. Дж. Бат. де – Росси.

Другой авторитет по византийским древностям – г. Шлюмбергер в предисловии к указанному замечательному собранию византийских вислых печатей[43] замечает, что бюст Богородицы находится почти на половине из всех доселе найденных печатей. Все эти изображения, говорит он, сводятся, однако, к трем основным типам: Богородицы Оранты с медальоном Христа на груди или без него – Влахернский тип, по заключению автора; Богородицы, держащей обеими руками у груди медальон Христа и, наконец, держащей Младенца на той или другой руке[44]. Далее, при этих позах, Богородица чаще изображается стоящею (древнейшие буллы VI и VII стол.). На самых древних буллах, восходящих к началу Восточной Империи, Мария представляется одним бюстом, но столь грубым, что его трудно различить. Кроме этих трех и основных типов, автор находит возможным среди общих эпитетов (одна категория) указать несколько собственных имен своего рода, т. е. прозвищ и имен разных икон (другая категория – историческая и важнейшая, но в то же время и редчайшая). Мы не будем следить за этими определениями иконографических типов Богородицы, так как это завело бы слишком далеко, но остановимся лишь на пункте, нас интересующем.

Во-первых, не смотря на общее свое определение типа Влахернской Б. М. как оранты, автор во всей своей книге именует так изображение Богородицы с медальоном Христа[45] не только, когда при этом сама Мать изображена молящеюся, но и когда она держит этот медальон обеими руками. И именно этот тип в двух вариантах оказывается наиболее употребительным, (как замечает сам автор, девять десятых всего количества изображений Богородицы), а не тип Оранты, под которым условились представлять себе Влахернскую икону и который разумеет и автор в предисловии[46]. Далее, имя Влахернской Б. М. не встречено ни на одной булле или печати (стр. 39), и нельзя объяснять себе этого общеизвестностью типа. Наконец, важное обстоятельство, на которое также указывает автор (стр. 135 – 149), что именно на буллах Влахернского монастыря находится доселе или изображение Одигитрии, или же Оранта, обращенная в сторону. Первое нельзя считать только странным фактом, так как пребывание иконы Одигитрии во Влахернском дворце известно; что касается второго, то одни строили очень неудачные догадки, будто Влахернская икона могла быть статуей, а другие в этом типе (и сам автор) видят Богородицу Халькопратийскую (Агиосотирисса) (стр. 38)[47].

Разрешение темного и только запутанного вопроса о древнейшей иконографии Божией Матери нельзя ожидать в скором времени, и сочинения де-Росси, Рого де-Флери и Гарруччи не указали даже путей к исследованию. Мы доселе не в состоянии решить, как должны мы смотреть на свидетельства таких мелких памятников, каковы буллы, и очень редко может определить их эпоху, если нет пособия в данных палеографии и других признаках времени. Тем не менее мы, очевидно, имеем перед собою на буллах следующие типы Богоматери:

Одигитрии (см. выше) с Младенцем на левой руке (она же именуется Милостивою \eleoéusa, что дает имя позднейшей иконы, но того же типа)[48]. Подобного типа, но с Младенцем на правой руке иконы Нерукотворной (Ахейропойитос), внесенной в храм этого имени Константином Порфирородным. На булле ХIII-го века (ibid. р. 151) с именем иконы. Позднейший тип. Равно того же типа Нерукотворный образ Богоматери Эдесской, перенесенный в Константинополь при Константине Багрянородном)[49]. Того же типа, но с именем Богородицы Евергетиды (ibid., стр. 619), вероятно, с копии в храме этого имени в Константинополе; позднейший перевод.

Богородицы, держащей на груди обеими руками медальон с изображением Христа – Младенца. Но надписи на булле довольно ранней, это есть изображение Божией Матери Кириотиссы, (ibid. стр. 158) и, может быть, представляет чтимую в Византии чудотворную икону храма Кира, префекта при Феодосии Младшем, построившего вторую линию стен. Анна Комнина, Никита, Минеи много раз упоминают об этой иконе и ее чудесах. По самому характеру изображения, мы расположены считать ее за икону, равную по древности с Одигитрией. О ней см. ниже.

Икона Богородицы в виде молящейся (оранты), с подъятыми руками, но с медальоном Христа на груди или на лоне, поддерживаемым краями гиматия. По всей вероятности, – изображение иконы так наз. Богородицы Источника (Phgéh), хотя ни на одной из множества булл этого имени не указано. Известный резной камень (явно, очень позднего времени, и не ранее ХVIII стол.)[50] с надписью éh Phgéh, изображающий Богородицу с Младенцем в купели, дает лишь позднейшую символизацию сохранившегося предания о древней иконе. Мы не имеем никаких положительных данных, чтобы решить, была ли икона над источником Влахернским или икона в храме Богородицы Святого Источника именно этого перевода, но можем легко догадываться, что данный перевод прибавил купель и заменил медальон изображением самого Младенца. Выделив, следовательно, самый тип, получаем то, что принято называть Влахернской иконою, о чем и скажем ниже.

Изображение Богородицы в виде оранты, которое, в противоположность третьему типу, встречается крайне редко, и в тех случаях, когда не изображена полная фигура, а только бюст, легко может считаться за сокращение этого же третьего типа, по недостатку места[51]. На одной булле изображение это имеет надпись |g peridéoxov, на другой по имени монастыря в Трапезунте – |h qeoskéepastov, на третьей символическое имя to%u léogou péulh[52]. Мы в полном праве считать это изображение почти исключительно свойственным мозаике монументальной, начиная с IX столетия и отрицать его тип в древних иконах, что, конечно, вполне согласуется и с самым характером изображения[53].

Нам остается лишь избрать теперь имя для третьего типа, который представляет собою, несомненно, одну из наиболее чтимых икон Византии и распространенных во множестве копий по всему греко – восточному миру. Ее изображение встречается во первых на всевозможных печатях церквей Константинополя (соч. Шлюмбергера): Св. Софии (стр. 132), Георгия в Манганах (21); монастырей: Богородицы Перивлепты (стр. 152), Сарракин (153), Каллистрата, Дексиократа, Ареобинда, Дидима и пр. (135 – 141), Истриона (156); гошпита – лей (Сампсона, VIII стол., стр. 154), сиротских приютов и пр.; чиновников, служащих в армии, духовенства, монахов и т. д. Также распространено на буллах Афин, Пелопоннеса, Корциры, Никеи, Ниссы, Триполиса, монастырей Ионии, Киликии, Каппадокии, Месопотамии, Понта и Кипра, Диоклеи и Калабрии и пр.[54] Та же икона изображается на печатях Гераклия с его детьми (стр. 418), Фоки, Ирины (стр. 421), также Палеологов и пр. Но только в одном случае и, вероятно, по имени неизвестного монастыря, икона окружена надписью |h \episkéeyiv, а во всех остальных случаях не имеет при себе никакого имени.

Для решения, таким образом, вопроса о том, какому именно храму из двух: Влахернскому или «Живоносного Источника» принадлежала эта замечательная икона Марии с образом Христа на груди, мы пока не имеем никаких данных. По некоторым косвенным соображениям можно было бы полагать, что в обоих имелся один и тот же перевод. Он должен был появиться очень рано, а именно еще в эпоху IV и V столетия, чему доказательством служит то, что уже в катакомбах Св. Агнесы на Номентанской дороге в Риме имеется изображение Божией Матери (по мнению де – Росси, IV стол.) в типе Оранты, но с Младенцем на ее лоне. Весьма существенно также, что древняя икона Богородицы так наз. Nicopeia, выкраденная Венецианцами из Св. Софии и ошибочно принятая за Одигитрию, представляет (хранится в ризнице Св. Марка в Венеции) тот же тип, равно как и многие иконы, выдаваемые за Одигитрию (del`Itria) в Италии, скопированы с того же образца, как и резная печать Афонская[55]. Самым же важным мы считали бы выделить в византийской иконографии Богородицы тип Оранты, который, по всему вышеприведенному, появляется не ранее IX стол, и никогда не составлял типа какой бы то ни было ее иконы. Мнение, будто Влахернская икона Б. М. представляла Оранту, подобно Киево – Софийской мозаике, мы считаем делом простого заблуждения, впрочем весьма возможного в области византийской иконографии Девы, совершенно еще не тронутой. Образ Богородицы, молящейся с воздетыми дланями, но без Младенца, есть монументальное изображение церкви и должно быть обставлено монументальными фигурами Апостолов, Святителей и пр. Напротив того, образ Марии молящейся с воздетыми руками и с Младенцем на лоне рано стал священным типом для икон, встречается уже между мозаиками Св. Софии (IX стол.) и под именем «Знамения» составляет одну из главных древнейших святынь Новгорода (неизвестного времени, но ранее средины XII века).

Возвращаясь, затем, к прерванному обзору храмовых построек Пульхерии и Маркиана, остановимся несколько времени на храме св. Лаврентия, поставленном при Феодосии Младшем \en Poulceriana_v, в отдаленном квартале между Влахернами и Петрионом. О построении храма этого имени говорит и Феодор Чтец, и Феофан, прибавляющий, что храм пользовался правом убежища. Вместе с тем, Дюканж передает и средневековое латинское известие, что церковь Лаврентия была построена вполне по образцу храма Лаврентия в Риме, и хотя рассказ о чудесном излечении глаз и самое известие, явно, построены по рефлексу и кажутся Дюканжу незаслуживающими вероятия, однако, скрывают в себе исторический, очень понятный факт, а именно, что постройку этого храма приписывали желанию византийских императоров наполнить Новый Рим зданиями, подобными древнему. Действительно, для этой постройки за стенами города, в отдаленной от центра местности (под. ц. св. Лаврентия вне стен в Риме) принесены были и мощи из Рима в царствование Феодосия Младшего. Возобновленный Василием Македонянином храм существовал и во времена паломничества Антония. Но для первой половины V века святыни Востока стали не менее драгоценны, и в Константинополь при той же Пульхерии перенесены были мощи св. пророка Исаии (между 443 и 457 г.) и положены в храме Лаврентия, а затем, может быть, вскоре построен и особый храм во имя пророка Исаии, виденный также Антонием: мощи были положены под престолом. Патриарх иерусалимский послал Пульхерии десную руку св. Стефана первомученика (мощи обретены в 415 г.), которая и положена была, по словам Феодора Чтеца, в церкви св. Лаврентия, а затем в особом построенном храме. Повидимому, постройку этой церкви должно отнести к 428 году, руководясь показаниями Феофана и Кедрина. Но мы имеем затем: 1) свидетельства Кодина о храме во имя Стефана, построенном при Константине Великом близ Сигмы, 2) о втором храме Стефана, построенном Аврелианом консулом при Аркадии – свидетельство Феодора Чтеца в церк. Ист. И. Дамаскина и 3) Минеи под 27 дек. о постройке Константином Великим храма, близ квартала его имени. Показаниям Феодора Чтеца принято доверять почти безусловно, и потому арх. Сергий[56] имел полное основание отрицать существование храма во имя Стефана до 428 г., так как иначе не зачем было бы полагать мощи его в храме другого диакона мученика Лаврентия. Отсюда второе свидетельство должно считать переданным ошибочно. Как бы то ни было, но уже в первой половине V века в К. существовали следующие церкви во имя первомученика: 1) часовня во дворце, в отделении Дафне, построена Пульхерией; известна тем, что в ней венчались византийские императоры, императрицы и их дети. Мощи были унесены Андреем Дандоло и, по преданию, находятся ныне в Венеции в монастыре S. Giorgio dei Greci; 2) церковь Стефана близ Сигмы, разобранная при Льве Философе; 3) церковь Стефана, построенная Новацианами по Созомену; 4) часовня Стефана в портике форума Быка, упоминаемая Григорием диаконом в жизни Василия Нового младшего); 5) церковь в квартале Плацидии: 6) неизвестная Аврелианова церковь; 7) неизвестная близ форума Константина, построенная будто бы императором на месте, где остановились мулы, влекшие колесницу с мощами, при чем один из них произнес возчикам человеческим голосом «зачем вы нас бьете?» По – видимому, тот же самый храм указывается в местности Зевгма (от имени и сочиненная легенда), о котором Минеи упоминают под 9 декабря. Антоний, император Запада, когда жил в Византии при Маркиане, построил храм (после монастырь) во имя пророка Фомы близ Борэдия, прозываемый Апостомон. К 450 – м годам относится постройка церкви св. Феодора Тирона патрицием Сфоракием в квартале его имени (Кодин помещает во времена Аркадия и Феодосия), известным по своему участию в Халкедонском соборе и бывшим в 452 г. консулом. Легенда о скрытом в колоннах патрицием золоте и будто бы найденном при Льве Философе передается только Кодином. Церковь была по дороге от Софии к колонне Константина, как видно из рассказа паломника Зосимы.

При Льве Макеле (457 – 474) и жене его известной Верине замечается еще более усиленная деятельность по храмостроению, но также почти исключительно в направлении, данном Пульхерией. В храме Воскресения – Анастасии полагаются принесенные из Сирмиума при патриархе Геннадии в 458 г. мощи св. Анастасии; опасность пожара, охватившего столицу, отвращена от великолепной церкви ее экономом Маркианом силою книги Евангелия. Императрица строит подобие церкви св. Гроба (по проз. Куратора, близь площади Тавра). Второй храм св. Евфимии построен Олибрием, впоследствии Императором запада. Святая Доминика, прибывшая из Карфагена, строит храм во имя пророка Захарии (которого из двух пророков этого имени – неизвестно; мощи родителя Предтечи обретены были при Гонории) вне стен, по благословению патриарха Нектария. Далее имеем известие[57] о построении препозитом евнухов церкви св. Кириака за Золотыми воротами и каким – то патрицием Василием храма во имя св. Элевферия[58] близ Ксиролофа, обеих, очевидно, в отдаленном зап. углу столицы. Кодин приписывает временам Льва[59] постройку церкви во имя Архангела Михаила, носившей прозвище tèa \ Abakia – по величине найденных там плит, но как большинство церквей во имя Архангела принадлежат временам Македонских императоров, и немногие из них ко временам Юстина и Юстиниана, то мы имеем основание не доверять этому известию и говорить об этих церквах ниже. Наконец к 463 году Феодор и Феофан относят построение патрицием Студием церкви Иоанна Крестителя и монастыря для монахов Акоймитов, впоследствии известных под именем Студиона или Студийского монастыря. Неизвестный патриций Илл основал будто бы, если следовать Анониму, храм Иоанна Крестителя, получивший имя основателя. Во всех этих известиях легко усмотреть, что религиозный энтузиазм, пробужденный рядом великих проповедников, занимавших патриаршую кафедру в столице, продолжал развиваться в течении всего столетия. Сам император Лев был бережлив, и после него в казне остались большие накопленные суммы.

Однако, мы должны признать достоверными следующие постройки императора Льва: здания святой Раки в церкви Влахернской Богородицы, с водоемом или купальнею, и храма Богородицы «Живоносного Источника» за Золотыми воротами[60]. О первой постройке передает исключительно Кодин. Что касается второго храма, свидетельство Никифора Каллиста обставляется даже легендою, будто бы Лев построил этот храм, побужденный к тому чудом исцеления слепого. Между тем как иные свидетельства, начиная с Прокопия и кончая Кодином, относят постройку к Юстиниану. Но тот же Кодин передает, что сам этот император, раз возвращаясь с охоты в город, увидал большую толпу, выходящую из часовни и, узнав, что стечение народа происходит от чудотворного источника, исцеляющего болезни, решился построить здесь великолепный храм. И так, мы встречаемся здесь с наиболее ясно выраженным фактом – народного движения в религии, упреждавшего правительственную санкцию. Далее, здесь очевидна связь между чудотворным источником и храмом Богородицы: и во Влахернах также местом поклонения Богоматери избран был обильный источник, как и современный Балуклу, заступивший место и церкви Богородицы и древнего дворца Пиги (Palatium Peganum). Оба источника, хотя имели воду освященную, ничего не имели общего с крещением: это были безотносительно священные источники, агиасма, каких много и теперь и в Константинополе и в Греции и которые всегда освящаются во имя Спаса, пророка Илии, Георгия, Димитрия и других святых. В частности источник, именуемый святым за Золотыми воротами, в одной стадии от городских стен, был расположен в живописной местности, которой очарование, зависящее от обширных и сочных лугов, куп и рощиц, колоссальных кипарисов на холмах, и до сих пор вызывает жителей столицы на прогулки за стенами города именно в этом месте. Важнее то обстоятельство, что византийцы чудотворную силу этого источника приписали именно св. Деве. Для этого источника, очевидно, не могла иметь уже места та символическая черта в поклонении Деве, по которой ее уподобляли «чистому кладезю» и посвящали ей в Палестине (может быть, и во Влахернах) колодцы в храмах, именуя их воду «водою обличении» (tèo «uèowr thv \eléegxewv), связывая эти кладези с апокрифическим источником, у которого Ангел явился Деве с благою вестью (в Вифлееме), или даже передавая легендарные свойства воды, открывающей нарушение девства[61]. Напротив, чудесный источник Золотых ворот имеет себе аналогию в агиасме Спаса у приморских стен, на подоле за св. Софией, куда к церкви Спаса, по свидетельству Стефана Новгородца (см. ниже) приносили и привозили множество болящих «и приемлют исцеление. То бо все место подобно есть Соломоновой купели, иж в Иерусалиме»[62]. Приводимое Дюканжем (IV стр. 183) четверостишие Эммануила Филеса[63], автора разных ямбов и эпиграмм, на изображение Богоматери живоносного источника (E\iv e\ikéona th%v Phgh%v) гласит: «я созерцаю, Дева, тебя как источник жизни: ты угасаешь пламя погибели, ты освежаешь меня своими чудесами, ибо ты носишь во недрах своих источник спасения (’Afqarséiav féerousa to_v kéolpoiv fléeba)». Последние слова ясно указывают на то, что икона представляла Марию с Младенцем на лоне, и нам остается лишь присовокупить, что тоже самое изображение, начиная с VI века, символически переводило из Ветхого Завета в новое откровение и скалу, и Купину Моисееву.

Столь же мало достоверных сведений имеем о храмовых постройках царствования Зенона (474 – 491), и приписываемые его времени Кодином церкви во имя Архангела Михаила («малой», но с прозвищем Néea), и Пророка Илии в Петрионе принадлежат, по всей вероятности, позднейшему времени. Мы слышим только о страшных пожарах и землетрясениях, разрушающих наскоро построенный город и даже самый дворец. Так в большом дворце, в Триконхе сгорел храм во имя свв. Апостолов, хотя и сохранился настолько, что там могли быть торжественные литии позднее при Анастасии Дикоре, когда Константинополь был устрашен появлением пепла Везувия[64].

Анастасий Дикор (491 – 518), по известию Анонима и согласному с ним Кедрина, основал монастырь во имя апостола Филиппа, близ цистерны Мокия, в западной части города, за местностью Золотых ворот Константина. Часть мощей апостола, неизвестно когда перенесенные в Византию, хранились потом в храме Богородицы Панахранты, и там видели их уже наши паломники. Начальник евнухов, главный постельничий Императора Амантий, знаменитый возведением на престол Юстина против своего желания, и убитый по распоряжению того же Юстина, построил храм во имя Апостола Фомы близ гавани Софии, и известие об этом передают согласно многие. Дюканж[65] делает при этом понятную ошибку, на которую считаем нужным указать. Находя у Феодора чтеца (жившего, как известно, во времена Юстина и Юстиниана) известие, что большой пожар, истребивший часть столицы от Неория при Льве Макеле, достиг церкви (fqéasav !ewv to%u Apovtéolou и пр.) Фомы Амантия, Дюканж заключает: ясно, что эта церковь уже существовала при Льве, и Амантий только возобновил ее после истребления пожаром. Но у византийских писателей обычай указывать место по церквам слишком был распространен, для того, чтобы они в рассказе своем строго держались хронологии и называли только те церкви, которые были во время рассказа, а затем и самый текст ровно ничего не говорит об истреблении церкви этим пожаром[66]. На том месте, где император жил, будучи силенциарием или primus а Secretis, он воздвиг церковь во имя Иоанна Крестителя, и перенеся в нее мощи великомученика Артемия, усеченного в Антиохии Юлианом, наименовал церковь в память его. Там же, где ребенком Анастасий изучал, по приезде своем из Диррахия, грамматику, он построил церковь во имя мученика Юлиана Киликийского или Тарсяннна. Эдесский епископ св. Рабула основал монастырь своего имени, на средства императора. Во имя мученика Платона из Анкиры в Галатии, пострадавшего при Диоклетиане, император построил церковь, сохранившуюся до позднейшего времени. Известно, что престарелый слуга императорского дома Анастасий был возведен на престол женою Зенона Ариадною, по выбору препозита евнухов Урбиция. Этот самый Урбиций, военный министр Востока, написавший сочинение de re militari, построил храм Богородицы в Стратегионе, т. е. в лагерях, и по его имени назывался квартал, в котором впоследствии Юстин построил другую церковь Богородицы[67]. Известно затем, что продолжительное, но тревожное царствование Анастасия было наполнено (за неимением дела на Западе, где началось владычество Феодориха) войнами с Персией и вообще на Востоке, но мы не имеем ровно никаких данных, чтобы объяснить себе этот предпочтительный выбор святых Малой Азии и притом ограниченной ее местности. Быть может, даже и эти немногие упомянутые церкви следует приписать почину Ариадны, не самого императора, которого наклонность к манихейству и даже арианству волновала столицу и вызывала в ней кровопролитные смятения и удерживалась от явной ереси лишь политическим заигрыванием с православными иллирийскими войсками. Фраза историков о покровительстве императора художникам и ученым находит себе точное пояснение лишь в истории о том, как он заказал манихействующему священнику из Кизика изготовить втайне в Еленином дворце ряд неправославных икон, возбудивших смуту.

Последующее царствование Юстина (518 – 527) тесно связано с правлением его знаменитого племянника Юстиниана, тем более, что в это же время утверждалось его правление, и Прокопий имел основание приписывать племяннику все постройки дяди и его времени. Но, прежде чем мы перейдем к очерку этой эпохи, мы должны перечислить ряд церквей, построенных в течение рассмотренного нами периода, но не определяемых более или менее точно. Большая часть этих церквей и монастырей Константинополя известна лишь по имени, занесенному их клиром и игумнами в список членов духовенства, принимавшего участие в соборе Константинопольском 518 года при папе Гормизде и при патриархе св. Мине (538 г.); другие должны быть отнесены к этому периоду, потому что упоминаются как существующие в известиях последующей эпохи.

Такова напр. была церковь Апп. Петра и Марка, упоминаемая в истории принесения Гальбом и Кандидом в 458 г. риз Богородицы, как постройка этих патрициев во Влахернах. Сохранившаяся и поныне эта церковь не дает, однако же, примет такой глубокой древности[68]. Более пробуждает любопытства небольшая часовня с прозвищем Гомонойя в 9 регионе, существовавшая уже во времена Эвагрия, о которой сложилось даже мнение, что она построена Константином для аналогии с храмом Конкордии в Риме. Феодор Чтец дает иное объяснение, указывая, что прозвище ‘Oméonoia дано было часовне, хранившей мощи Панталеона и Марина, в воспоминание о согласном решении 150 епископов при Феодосии Великом по учению о единосущной Троице. Церковь, рядом находившаяся, именовалась Kainouépoliv и упоминается уже Александрийскою хроникою. Весьма вероятно древнее происхождение (иных еще в IV веке) церквей во имя Назария[69] (восстановлена Василием Мак. по причине разрушения от ветхости, ер. ц. Равенны), Винкентия (разрушилась при Юстиниане от землетрясения), св. Агафии[70] (в Триконхе т. е. во дворце), храма Богородицы в доме патриция времен Феодосия В. Евгения, церквей Богородицы в Лифостроте, другой близ м – ря Луки, третьей близ Вуколеона, храма Архангела Михаила у Юлиановой Гавани, его же \en }Aiqréif и \en toiv Pouséeou, монастыря во имя Илии, церкви И. Крестителя, (или баптистерия), будто бы построенного Константином В., двух церквей Ап. Андрея[71] близ ворот Сатурниновых и другой близ м-ря Стила (или Стилита ?).

Далее, до начала VI столетия в столице имелись Церкви: во имя св. Вассиана, о котором Минеи передают, что этот Святой, прибыв в Константинополь при Имп. Маркиане, так прославился житием и чудесами, что император построил храм в имя его, стало быть чуть неприязни святого, что хотя и возможно было, по свидетельству Феодорита Кирского для Маркиана Кирского, но для нас не может быть обязательным. Также к этой эпохе должно быть отнесено построение церквей во имя Григория Богослова[72] и Иоанна Златоуста, св. Митрофана († 325 г.), первого епископа Константинопольского[73], св. Филимона в Стратегионе, Феодора Тирона – двух церквей с прозвищем Карбунария и Клавдия, муч. Анилины[74], мученицы Гермионы \en to\iv }Elebéicou, мученицы Ии или Евдокии[75], церкви во имя великомученика Прокопия, вождя времен Диоклетиана, которую возобновил уже Зенон, хотя, вероятно, и не построил сам Константин Б., как говорит Кодин, и которая, весьма вероятно, не та, что построена была Юстинианом и после пожара восстановлена известною Антониною, и наконец, церкви 40 мучеников, основанною будто бы, по Кодину, Ариадною.

Во всяком случае, число этих церквей, набранных нами из разряда неизвестных или даже сомнительных по своей древности, оказывается, прежде всего, крайне не велико, и мы вновь указываем, на этот факт, доселе просмотренный всеми исследователями. Причина же того установившегося взгляда, что уже до Юстиниана византийская столица была наполнена массою храмовых построек (что однако, вовсе не вяжется с научными, историческими взглядами), лежит, по нашему мнению, в сочинении Дюканжа. Его четвертая книга подразделяется на: Aedes aliae (кроме св. Софии) Deo Sacrae, II, aedes Deiparae dicatae, III. S. Michaeli, Angelis dicatae, IV Sanctis prophetis d. V, Apostolis, VI, Sanctis martyribus, VII, Sanctis Virginibus, VIII, aedes Sacrae conditorum etc, и только в XV главе имеется отдел: monasteria Suburbana; все, как известно, в алфавитном порядке. Если ничего нельзя сказать против удобства этой классификации для отыскания сведений о церквах и монастырях, то очень многое против самого их смешения и слияния в одно. В самом деле, тот, кто вздумает основать на соч. Дюканжа обзор религиозных сооружений Византии, хотя бы и не в историческом порядке, будет принужден принять огромное их число даже для древнейшей эпохи. Между тем, как отчасти известно и что легко заключить, так наз. монастыри к IV – V веках и даже позднее (приблизительно до окончания иконоборческой эпохи) были не что иное, как те же дома, но завещанные частными людьми религиозным общинам, и едва ли даже во всех таких домах были церкви, часовни или какие – нибудь молельни. Многие из них были также подворьями для разных иностранцев и странноприимными домами, так как список собственных xenodochia – правительством учрежденных приютов слишком не велик, чтобы в этом числе удовлетворять нуждам громадного приморского города и столицы всего христианского Востока. Что все неизвестные по времени основания и именам их основателей монастыри были не велики, и не заключали в себе притом особозамечательных храмовых построек, видно из того, что византийские Историки и описатели с особенным вниманием указывали и описывали все сколько – нибудь выдающиеся обители. Наконец, большинство этих выдающихся монастырей и сохранилось предпочтительно перед церквами, потому что попечение религиозных общин о своих зданиях, при известном авторитете монастырей в Византии, было более действительно, и, главное, постоянно, чем заботы приходов, частных лиц и даже правителей о церквах. До начала VI века мы знаем (по именам) следующие монастыри в Византии: Константина Великого в участке Аркадия (близ форума), Константа, Аэция в Петрионе, Кира \en to_v }Elebéicou, Анастасия у водопровода, Валента, Евдоксия, Аймона патриция при Льве Макеле, далее во имя Иова, Ионы, Антония (большой монастырь), Авраамия или Авраамитов[76], св. Дометия мученика[77], св. Евфимия[78], св. Евсевия[79], Павлина, Георгия в Ксилокерке, Ап. Петра, Валенти и Даудата тож, муч. Кириака два монастыря внутри города и за Золотыми воротами (при Льве Макеле), Кирика и Иулиты. Монастыри Феодора Египтянина (четыре, из них два в Петрионе), Феодота, Авива, Афима, Самуила (два katèa tèon Skéuqhn, \en Quka_v) Венания, Кийюма, Исаакия, Мары, Марка, Матроны, Максима, Максимины, Неона, Олимпия и др. названы по имени основателей или дарителей своих домов для обителей. Из этих обителей напр. Анфимова – обращена была в монастырь уже во времена иконоборства, находилась где – то в западном углу города, у берега. Сверх того, знаем так называемые монастыри или подворья Египтян, Критян, Сирийцев, Иерусалима, три римских, Харсийский, у ворот этого имени и менее понятные имена обителей: Деспотов, Евкратадов, Пеламидов (будто бы основанный еще при Константине В. Львом Философом за городом), Киклопов, Ликаонов. Монастырь во имя св. Даниила Столпника, столь чтившегося при жизни Львом и Зеноном и скончавшегося в 489 г., возник в том же месте, где подвизался знаменитый аскет, над берегом Босфора, в Анапле и Антоний посетил эту обитель: «А оттоле святой Даниил столпник на горе в теле лежит: а по Данииле на том же столпе сидел Акакий, и той туто же лежит в церкви». Монастырь был выстроен вскоре после смерти подвижника, и аббат его Вавила подписался на соборе Константинопольском при папе Гормизде (514 – 523 г.). Неизвестен строитель монастыря во имя Флора, но Дюканж неправильно считает за имя основателя, тогда как ряд позднейших свидетельств указывает на большой монастырь во имя свв. Флора и Лавра[80] или t%wn Fléwron. Феофан передает, что патриарх св. Павел по низложении удалился в этот монастырь, существовавший где – то около храма ап. Филиппа. Антоний указывает монастырь близ Романовых ворот: «И оттоле святой Флор и Лавер в теле лежат».

Препод. константинопольский Фалассий был основателем монастыря этого имени в V веке, но эта обитель, носившая прозвище «босоногих» twn éanupoèoht%wn, существовала не долго. Подобных религиозных общин в Константинополе в V веке было несколько, и не все оказывались устойчивы и получали здесь оседлость. Так напр., обитель Акоймитов сперва находилась поблизости монастыря св. Мины, где в церкви отправлялась и их служба, а по смерти своего основателя игумна Александра в 430 г. переселилась в Вифинию и вернулась обратно при Геннадии (458 – 471[81]). В это время обитель имела уже определенное место, и так как число монахов было большое, и временно при Анастасии, затем, община отреклась от Церковного единения, то, очевидно, имела и церковь. Никифор Каллист передает также, что игумен Александр перенес свой монастырь от церкви св. Мины к самому устью Понта. Антоний, говоря о службах св. Софии, кратко замечает: «И есть в Цариграде Неусыпающий монастырь: по вся бо недели по церквам неизменно стоят чрез нощь до света, молящи Бога; и тако творят присно; покаянных отцев белцев не держат, но иноков старых и умеющих заучите закону Господню». Можно предполагать, что сам Антоний не был в главном монастыре, расположенном далеко от города и лишь видел службы монахов этой обители, живших в монастыре, находившемся на берегу, недалеко от Ипподрома[82]. Известно, что обители этого имени находились и в других частях византийской империи. Одним из монахов этой обители был Иоанн Калибит, более известный у нас под именем Иоанна Кущника, живший во второй половине V столетия (между 450 – 70 гг.). Вскоре по его смерти, по словам Кедрина, его знатные родители magister militum Евтропий и Феодора построили на месте кущи, им оставленной при своем доме, где он и прожил неузнанный, церковь в память ему или большой странноприимный дом. Часть мощей его была перенесена при папе Формозе в эпоху иконоборства в 706 г. в Рим, в Транстевере, но голова сохранялась в Константинополе, и Антоний[83], описывая церкви по берегу Золотого Рога от св. Лаврентия, упоминает: «и святый Иоанн Кущник лежит у врат двора своего (небольшая часовня), и крест его на железне пососе».

Из этих, хотя косвенных данных, мы можем извлечь себе, однако же, ясное представление о том, что во второй половине V стол. Константинополь уже приготовился к своему представительству для всего христианского Востока, и что народное религиозное движение было настолько уже сильно, что не только не стеснялось нерасположением иди даже еретичеством императоров, напр. Анастасия, но лишь усиливалось и развивалось от этих стеснений. Заслуга Юстиниана состояла именно в том, что он, поняв назначение и роль столицы в христианском мире, приложил всю свою прозорливую политику к достижению ясно усмотренной цели. В его царствование Александрия теряет свою гегемонию и утрачивает просветительную роль на Востоке. Сирия, в первой половине VI столетия воздвигнувшая так много храмовых памятников, со второй половины начинает приходить в упадок, подготовивший и облегчивший мусульманское завоевание страны, ставшей центром борьбы. Раз единение с Римом и Западом со времен владычества Готфов влечет теперь за собою завоевание Италии, как чуждой и враждебной страны, двойную осаду и взятие Рима, и пересадку нововыработанной византийской культуры в прибрежные местности. Утверждение православия и его отождествление с Восточною Римскою Империей совпадает с общею централизацией, строго проводимою государством: его высшим целям подчиняется вся жизнь народов и провинций. Именно в эту эпоху, не смотря на все ее смуты, лихорадочно – тревожную и на первый взгляд изменчивую политику, сложилась та цельная и могучая византийская Империя, которая оказалась так прочна и устойчива и так долго спасала человечество от ужасов варварской анархии. Но государство, сплоченное из обедневших от разгромов варварских и презрения законов провинций, потянуло для своего уложения все их силы. Доходы городов были отобраны в фиск или поручены для сбора правительственным откупщикам. Казна стала сама производить все сооружения, окружать целые провинции стенами, города наполнять крепостями и башнями и заведывать всем благоустройством, отбирая в свои доходы содержание общественных учителей, врачей. Искусство и наука становятся в безусловную зависимость от правительством начертанных задач, и частная инициатива ослабевает. Во главе народной организации остается единственно духовенство, но и оно преклоняется пред высшими государственными нуждами. Общая мечта о восстановлении во всем объеме всемирного римского владычества Восточною Империей, казалось, была готова осуществиться. По завоевании королевства Вандалов в Африке, уничтожено Остготское государство в Италии и исчезли сами Остготы; захвачена до центра и самая Испания. Но самое исчезновение варварских государств, обезлюдение многих стран, в которых войны и религиозные гонения истребили muriéadav muriéadwn muréiav говоря словами Прокопия, и упадок или разброд прежних военных дружин, своеволие новых еще диких и необузданных, как напр. Герулы и др., притянуло к Империи новых варваров, почуявших добычу: Лангобардов, Аваров, Славян, Турок. Торговля Греков, доселе единственных и повсеместных посредников между крайним Востоком и Западом, переходит мало – помалу в чужие руки Евреев, Арабов. Греческая образованность сосредоточивается в немногих центрах: Константинополе с его университетом из 4 факультетов: богословского, философского, филологического и юридического; Александрии с университетом из 5 отделений, Эдессе, Антиохии и Берите. Но вскоре затем отторжение провинций и стран на Востоке, утрата Сирии, Египта и Африки сузило раскинувшуюся Империю и превратило ее в собственно византийскую. Греческий язык стал исключительно народным и правительственным. Но в этой централизации самое важное дело выпало церкви, которая стала первым государственным учреждением. Начиная с главного эдикта, изгонявшего идолопоклонников из Империи в течении 3 месяцев, других указов, воспрещавших язычникам доступ к должностям, последовал ряд мелких узаконений, упрочивших за иерархией православной церкви ее дисциплину и силу в Империи: власть и значение епископов подняты рядом мер, привилегий и прав, им предоставленных. Имп. Юстиниан не только отличался благочестием, разделяя вполне религиозный энтузиазм и даже увлечение народа, но был, несомненно, мудрым политиком, когда стремился к признанию церкви единственною и неизменною руководительницею веры. Он не выдавал только себя за защитника халкедонского вероучения, но и искренно желал быть им и был бы им всегда, если бы влияние Феодоры, и самой монофизитки, и покровительствовавшей монофизитствовавшему патриарху Анфиму, а также различные политические комбинации не отклоняли его в сторону от православия. Но тот же Юстиниан, увлекаясь своим православием и идеей успокоить Империю под властью единой церкви, открыл эпоху религиозных гонений, каких не знала даже дотоле Византия. И если эти гонения сделали на время невозможными постоянные смуты, народные восстания, разгул диких страстей и кровавых расправ в самом духовенстве, то те же гонения расшатали или даже порвали внутреннюю связь Империи, оторвав от нее весь тот Восток, из которого она почерпала и свои духовные силы и свои главные доходы. Однако, во всем этом мы не имеем еще права усмотреть прямой вины и исключительно одного Юстиниана, так как в этом конечном результате византийской Империи повинны были едва ли не все ее правители, предпочитавшие общему спокойствию Империи согласие с столичною епархией или даже теми, кто ею управлял косвенно.

Мы не имеем точных хронологических данных о большинстве храмовых построек Юстиниана, но, по – видимому, внешним поводом для них послужил пожар, происшедший на 5 – м году его царствовании при бунте «Ники», когда соединившиеся партии: опальных «Зеленых» и пользовавшаяся фавором «Синих» подожгли 13-го января 532 г. преторий. Огонь охватил лучшие кварталы столицы и достиг Софии; на другой день подожжен был цирк и пожаром истреблены портики и термы Зевксиппа. 16-го января пожар охватил все кварталы около Буколеона и госпиталя Самсона и достиг по берегу церкви Ирины. На следующий день отряды солдат, преследуя народ, зажигают здания на СЗ от дворца и Софии, и пожар, истребив Октогон, ц. Феодора Сфоракия и Аквилины, достигает форума Константина. Известно, затем, что восстание было прекращено кровопролитием в цирке, и через месяц после того 23-го февраля 532 г. начата постройкой св. София[84], а через 5 лет, 11 месяцев и 10 дней она была уже кончена. Затем к 547 году относится известие о том, что отлученный от церкви папою Вигилием Мина спасается в церкви свв. Сергия и Вакха, откуда его вытащили силою, и, значит, церковь эта была построена или одновременно, или даже ранее св. Софии. Церковь Апостолов вновь построена на мощах св. Андрея, Луки и Тимофея в 550 г. (не ранее Софии, как показывает Кодин, и уже по смерти Феодоры). О церкви ап. Петра в Горизде слышим под 551 г. по случаю укрывшегося там в свою очередь Вигилия. Сверх этих сравнительно точных данных лишь годы пожаров и землетрясений, как известно, часто при Юстиниане постигавших столицу, могут руководить нас в отыскании важнейших мотивов в вопросе об обильной строительной деятельности Юстиниана. Не одно же, в самом деле, его тщеславное стремление к пышности и уж никак не приписанное ему Гиббоном желание перебрать все Святцы для своих построек руководило императором. Если мотивы не всегда были чисты, все же они были и должны были быть гораздо разумнее, чем предполагают огулом историки, оценивающие в этом деле лишь трату миллионов, оставленных Анастасием, и новые долги, которые пришлось платить преемнику. Даже и в самом факте увлечения строительством нельзя не отметить того, что постройки Юстиниана представляют такое громадное движение искусства, которое оправдывает самое увлечение. Юстиниан, очевидно, умел выбирать не одних вождей для своих армий, но и архитекторов, и механиков, и префектов. Хотя художественные факты принадлежат к разряду невесомых, но не будет излишним заметить, что св. София сделала для роли византийской Империи больше, чем многие ее войны, и не одни послы Владимира, созерцая величественную и роскошную церковь, мнили себя быть на небесах. Рядом с Софией по месту и по великолепию и величине выстроена была Юстинианом заново церковь Ирины. Между обеими церквями находился приют или богадельня (xenèwn), выстроенная некогда благочестивым мужем Самсоном и сгоревшая вместе с церквами: император выстроил новый более обширный приют этого имени на берегу, близ церкви Сергия и Вакха. Со времен Юстиниана же государство принимает на себя дело устройств больниц и странноприимных домов. После церквей «во имя Божие» (Прокопий так определяет ц. Софии и Ирины) император строил наиболее церквей во имя Божией Матери. Уже при Юстине он расширил пристройками церковь Влахернской Богородицы[85]; позднее заново выстроил великолепное и пышное здание храма Богородицы Живоносного Источника у Золотых ворот, также церковь Богоматери в Герет (или Гиерии) на азиатском берегу, «неописуемую словами». В участке Девтерон между Золотыми и Меландийскими воротами[86] пышный храм Анны и недалеко от него в отдаленном углу города храм св. Зои[87]. Новый храм во имя Арх. Михаила на месте устаревшего и построенного каким – то сенатором или в квартале «сенаторском», построен по Прокопию в квадратной форме, очевидно, повторяющей в принципе план св. Софии, как и церкви Сергия и В. и Влахернский храм.

Свой частный дом, носивший имя Ормизды, император перестроил в пышный дворец и связал переходами с большим дворцом. Возле этого нового дворца построена была церковь во имя апп. Петра и Павла[88], бок о бок с церковью свв. Сергия и Вакха, так что обе имели один общий нартэкс и атриум и обе служили одною дворцовою церковью. Храм свв. Апостоловов, устаревший и разваливавшийся, Юстиниан приказал срыть до основания и на месте его построил новый и больше размером, хотя в том же плане креста, и пышнее; внутренность храма имела по всем направлениям два этажа и образованные колоннадами стои или нижние коридоры и верхние гинекеи; алтарь помещался в средине соединения рукавов креста и был отделен от нефов (возвышением солеи) как Святая Святых: три рукава были равной длины, но западный длиннее «настолько, чтобы изображать схему креста» (не равноконечного, а византийского). Средина перекрестья крыта куполом, как в св. Софии, но меньшего размера, опущенным на четыре арки. Когда начата была перестройка храма, рабочие, сняв пол, нашли под ним три деревянные гроба (qéhkav xuléinav) с надписью, что они содержат в себе тела апп. Андрея, Луки и Тимофея. Неизвестно, были ли усыпальницы императоров помещены в боковых рукавах креста, или в нартэксах, или даже особых зданиях около храма, но из каталога гробниц императоров Анонима знаем, что было два героона в храме Апостолов: Константина В. и Юстиниана. Саркофаги императоров в последнее время Империи отсюда были переносимы и в другие церкви, в нартэксы, а после турецкого завоевания странствуют по городу и доселе, о чем скажем ниже. Юстиниан или восстановил и украсил или построил храмы свв. Акакия, Мокия, Платона, Фирса (близ дворца Елены), и Феклы у гавани Юлиана, и Феодоты в Гебдомоне и св. Феодоры в Ресии, все это во времена еще Юстина.

Описав красоту, удобство Золотого Рога и Сладких вод, т. е. реки, впадающей в Рог, Прокопий пересчитывает постройки Юстиниана на левом берегу его: переделку церкви св. Лаврентия из темной и невзрачной в красивое здание, сооружение церкви свв. Николая и Приска на морском берегу, выдвинутою на помосте настолько далеко над водою, что посетители столько же пленялись видом, сколько и красотою храма. Другой храм во имя Николая был построен в то же царствование претором Василидом. Что оба храма были построены во имя святителя Мирликийского и чудотворца, а не того святого Николая, который жил во времена самого Юстиниана, кажется, не может подлежать сомнению, равно как затем, что построение храма на морском берегу указывает на раннее уже в V веке распространение сказания или даже жития с известным эпизодом о помощи святого корабельщикам в бурю, и потому для нас имеет свой особый интерес непреложное свидетельство Прокопия. Доселе почитание св. Николая указывалось историками со времен Андрее Критского, тогда как народное поклонение началось несравненно ранее и явилось уже в Византии в начале VI-го века. В конце залива стоявший на холме храм свв. Космы и Дамиана благодарный император совершенно обновил и украсил. На реке или в самом устье залива построен храм св. Ирины мученицы[89] выше церкви Анфима и на месте постройки найдены были мощи 40 мучеников: это была известная впоследствии церковь Ирины приморской, которую, однако, легко смешать с другою в Галате, построенною Маркианом экономом; там же церковь во имя св. Каллиника мученика у моста, построенного императором. На Босфоре возобновлены в Анапле (с левой стороны для плывущих в Черное море) и на противоположном берегу в Проохфе или Брохах два храма Архангела Михаила; перед храмом в Анапле устроена широкая набережная, на которую выходил атриум, церковь окружена была с трех сторон, кроме восточной, портиками и была покрыта куполом. Далее на противоположном берегу Босфора Юстиниан и Феодора соорудили обширное убежище покаяния (Metéanoia) для блудниц, покидающих свое ремесло, приспособив для него отчасти древний дворец, там стоявший. Еще далее по тому же берегу на обрывистом мысу (где до замужества жила Феодора, вернувшись в столицу из своей поездки по Востоку) построен новый храм, вместо старого разрушившегося, во имя мученика св. Пантелеймона. Наконец внутри города отчасти построены, частью же возобновлены церкви св. Трифона мученика Апамеи Вифинской при Декии, Прокопия в Тавре, Ии у Золотых ворот, Иоанна Богослова. Юстиниану же принадлежит основание знаменитого впоследствии монастыря во имя Христа Спасителя, называемого Хоро, потому что он был построен при самом конце стен Феодосиевых, образовывавших, не доходя до него, поворот к Рогу, так что монастырь находился сначала вне стен или в поле. Частная религиозная деятельность была, понятно, слабее при Юстиниане. Патриций Басс, известный тем, что ему вырвали глаза, по приказанию Феодоры, построил церковь в своем доме. Матрона Юлиана (может быть, внука Валентиниана) основала церковь Богородицы in Honoratis и построила в Петрионе[90] часовню св. Полиекта, мученика времен Валериана, чтившегося в Константинополе, как карателя клятвопреступлений, что, очевидно, очень шло к этой столице; по преданию, Юлиана приказала выложить внутренность часовни чистым золотом и обманула таким образом алчность императора, рассчитывавшего на ее капиталы. По словам Зонары, то был евнух из Колхиды Фарасман (Перс?), спальник Юстиниана, который построил знаменитый впоследствии храм и мужской монастырь во имя известного мученика Кесарийского, пастуха или «доителя лакей» св. Маманта, вне городских стен за Ксилокерком, в устье Золотого Рога или у Сладких вод, на морском берегу. Сестра имп. Маврикия положила тела брата и детей его, убитых Фокою, в храме и пристроила к нему монастырь. Весьма возможно, что ранее Юстиниана уже была в этом месте церковь во имя мученика, а позднейший монастырь имел обширные помещения отчасти для странников, приходивших в столицу с Севера. Мимо монастыря шел путь в столицу, и в договоре Олега с Греками Русским дозволялось здесь останавливаться: «приходящии Русь да витают у св. Мамы, и послет царство наше, да испишют имена их, и тогда возмут месячное свое». Известный полководец евнух Нарзес основал уже в царствование Юстина в 571 г. монастырь Кафаров[91], но, по отсутствию известий более подробных об этом сооружении, можно думать, что знаменитый своею алчностью завоеватель не много уделил на него из своих сокровищ.

Непродолжительное царствование Юстина 2-го (565 – 578) и избранного им преемника добродетельного Тиверия (578 – 582) не дали ничего особенно, нового в жизни Константинополя. И тот и другой императоры, при вступлении своем на престол, рассчитывали исправить зло предыдущего правления, благодетельствовать народу, устроить на твердых началах дела внешние, но наследие Римской Империи давало себя чувствовать всегда и повсюду, движение варваров, неурядицы в провинции только умножались. Новая церковь во имя Богородицы (Протазия?) построена возле Халкопратийской; храм Арх. Михаила (Адда?) в гавани Юлиановой, Космы и Дамиана в Дариуме, Ап. Павла в приюте, Иакова брата Господня близ Халкопратийской церкви – храм славный мощами Симеона, Захарии и самого Иакова. В так наз. Триконхе в Большом Дворце восстановлена разрушенная церковь свв. Апостолов и украшен главный храм их имени. Ко времени Юстина относятся обширные постройки больниц и странноприимных домов, между прочим во имя Зотика и с храмом преподобного на горе, по ту сторону Золотого Рога[92]. Вместе с Тиверием и его избранником Маврикием начинается ряд императоров, избираемых из рядов гвардии, и если иные из них по вступлении на престол и вовсе не разделяли труды своих армий, как напр. Маврикий, все же отсутствовали часто из столицы и мало походили по образованию на прежних римских императоров. Но первые из этого ряда, как Тиверий и Маврикий стояли еще близко к патриарху и столичному духовенству, были богобоязненны и набожны: хотя второму это не помешало издать закон, воспрещавший вступление в монашество чиновникам и военным. Маврикий (582 – 602) совершал часто торжественные и покаянные (с босыми ногами) ходы во Влахерны, церковь которых он украсил карийским портиком, в котором были изображены все деяния его царствования. Он окончил начатую тестем Тиверием постройку великолепной церкви во имя 40 мучеников[93] севастийских в средине города, вероятно, на главной или триумфальной улице, ведшей к Золотым воротам, на месте претория, у бронзового тетрапила. В этой церкви находилась чудотворная икона Спаса, а с восточной стороны ее стояла замечательная колонна, сложенная из разных мраморов, с крестом наверху, поставленным при Гераклии. Брат Императора Петр неудачно воевавший с Болгарами, строит монастырь Богородицы в квартале Ареобинда: новый патриарх Кириак восстановил храм Богородицы Диакониссы, сгоревший в мятеж Ники. Что за церковь св. Георгия в Девтероне, основанная Маврикием (часовня?), и принадлежит ли ему постройка монастырей Кариана и особенно Мирокерата, в котором хранился рог Самуила, решить трудно, так как сведения об них имеем только из Анонима и Кодина. Не знаем также, когда или который Нарзес (при Юстине или при Маврикии), основал церковь Пантелеймона и киликийских мучеников Прова, Тараха и Андроника[94], а также, кем основан монастырь Покаяния новый, куда Фока заключил мать и невесту Гераклия. При всей маловажности художественных предприятий и ничтожности самого императора, столица была за него, не смотря на весь позор внешних дел и смуту во внутреннем управлении, и народ стоял за него до тех пор, пока в него не бросили обвинением в еретичестве. Уже здесь сказалась та печальная рознь между византийскою армией, набиравшеюся отовсюду из наемников, и народом, – рознь, разросшаяся впоследствии в еретический мятеж иконоборцев армии против государства. В царствование Маврикия мы слышим о странном факте вражды армии против духовенства и иконопочитания: возмутившиеся в Эдессе отряды, по случаю вычетов из их жалованья на обмундировку, не только сбрасывают статуи императора с их пьедесталов, но и бросают каменьями в чудотворную икону Христа[95].

Появление на престоле чудовища и дикого убийцы, каким был известный Фока (602 – 610), вышедший из простых сотников, предвещает недоброе греческой цивилизации. За все царствование тирана слышим только о постройке церкви во имя мученика Фоки[96], но так как в списках членов собора при Гормизде и Мине находятся подписи архимандрита монастыря Фоки, то вернее полагать, что император, проводивший жизнь в оргиях и истреблявший на это казну, ограничился и здесь построением монастырской церкви.

Бедствия Империи на время отстранены вступлением па престол воителя Гераклия (610 – 641), но царствование его потомков до четвертого поколения: Константа 641 – 668 г., Константина Погоната 668 – 685, Юстиниана II 685 – 695 и от 705 – 711 г., перемежающиеся Константином и Гераклеоном, Леонтием, Апсимаром, занимавшими престол на два, три года или даже на несколько месяцев, омрачено полным истощением казны и провинций и окончательною утратою Востока. В 638 г. Омар берет Иерусалим и овладевает храмом св. Гроба, в 644 г. завоевана Александрия. Святыня потоком льется с Востока в столицу. Орудия страстей Христовых принесены Гераклием в 641 г., часть Креста Господня в 634 г. в церковь Богородицы Влахернской. Но небывалые со времен Ники мятежи и бунты волнуют столицу: храм Софии наполняется дикою толпою и предается ограблению. Констанс покидает Константинополь и избирает резиденцией Сиракузы. Семья Гераклия совершает ужасы всяких злодейств друг над другом: хроники переполняются обезглавлениями, отрезаниями носов, вырыванием глаз. При Гераклии уже окрестности столицы наводнены Аварами; десятки тысяч увлечены в плен; окрестности разорены и истреблено множество храмов и монастырей. Снимая осаду, Авары зажгли церкви Космы и Дамиана, Николая Чудотворца и все, что было вокруг вне стен[97], но не решились тронуть Влахернского храма. На следующий же 627 год, по приказанию Гераклия, построена была стена кругом Влахерн, впереди храма. Эпоха смут знаменательно заканчивается полугодичною войною на Босфоре и в Золотом Роге и разграблением столицы в 716 г. Понятно, что за эти сто лет мы мало слышим о каких-либо постройках, достойных внимания. Гераклию приписывается храм И. Богослова в Милионе, хотя, быть может, он только отделал его. Патриарху его времени, обвиненному после в уклонении к ереси, Сергию – неизвестная церковь во имя св. Георгия: Константину Погонату – храм Богородицы Карпиана, – это и все, если не считать триклиния в Большом Дворце и его отделки, исполненных Юстинианом Безносым в первую половину его царствования, когда он принуждал патриарха Каллиника благословить разрушение церкви Богородицы около Ипподрома, мешавшей ему построить сидения для партии Голубых и когда он не был занят мальчишескою идеей мщения Херсонитянам.

Бедствия междоусобий и крайних неурядиц в общественной жизни отмечают неизгладимым пятном эпоху иконоборцев, начавшуюся воцарением Льва Исаврянина (717 – 741), разыгравшуюся в отвратительную оргию дикой солдатчины при сыне его Константине Копрониме (741 – 775) и внуке Льве IV Хазаре (775 – 780). Двадцатилетний перерыв в ряду императоров иконоборцев, наставший с правлением Ирины Афинянки регентши при сыне ее Константине (780 – 790) и ее самой, после убийства сына до 802 г., хотя и ознаменовался Никейским собором в 787 г., не устранил, как известно, печального недоразумения[98]. Здесь не место ни излагать ход развития иконоборческой ереси, ни оценивать по существу ее мотивы как религиозные, так и политические. Равно мы не находим особенно рациональным прием тех историков, которые, увлекаясь суровыми добродетелями иных иконоборческих императоров, видят в их сопротивлении религиозному чувству или хотя бы инстинктам народа идею великой социальной реформы. За немногими сравнительно исключениями, доктрина иконоборцев нашла себе приверженцев лишь в армии, части чиновного мира и высшего духовенства; против нее был весь народ и все низшее духовенство. Иконоборческие императоры виновны уже тем, что никогда не хотели подвергнуть свою доктрину общему обсуждению, и наоборот, желали ввести ее в догмат, пользуясь разными темными путями и, что главное, восстановлением армии против народа и религиозными гонениям. Их задача была неразумна уже и потому, что не основывалась на явных злоупотреблениях – иконопись их времени и связанный с нею культ всякого рода реликвий в эту эпоху держались меры, которую они утратили как раз в последующую эпоху, будучи толкнуты по такому пути, которого; быть может, могли бы избегнуть. Еще более неразумен был способ исполнения задачи, и непрестанные интриги и волнения, давшие партиям и лицам, отрядам армии, патриархам и игумнам в руки религиозное знамя, потрясали Империю и столицу в течении 100 лет. Несомненно также, что с этою эпохою понизилась и общая культура Империи от громадных эмиграций, разгула солдатчины, покровительства невежеству и вражды иконоборцев к центрам и учреждениям просвещения. Перечислим кратко факты внутренней жизни византийской столицы за избранную эпоху. Уже первое явное выступление на свет иконоборческой доктрины, когда эдиктом предписано очистить церкви столицы и провинций от икон, сопровождается насилием: народ убивает посланных Львом Исаврянином служителей снять икону Спаса с бронзовых ворот в 726 г., и император ополчается против духовных школ и народа; духовные школы, числом 12, не передавшиеся Льву, сожжены тайком ночью вместе с их громадною библиотекою и запертыми в школах учителями[99]. Множество драгоценных для истории мозаик было в это время покрыто штукатуркой и осталось под нею навсегда. Но за первыми насилиями не слыхать даже ничего ни о реформе, ни о самой доктрине, подействовавшей только на устранение Германа и выбор иного патриарха. Если доктрина была ясна для самого Льва и его приближенных, и если очевидно, что политический расчет привлечения к Империи иконоборствующих провинций, отнятых как раз мусульманами, руководил самим императором, то политический расчет требовал не применять его всюду. После того как попытки привести в исполнение по точному смыслу эдикт Льва, повелевавший отобрать иконы из церквей и монастырей Греции, привели к открытому восстанию на Цикладах, снаряжению флота, появлению православного претендента на престол Космы и даже осаде столицы с моря, кончившейся для Льва, правда, вполне удачно, благодаря греческому огню, пожегшему корабли и предавшему предводителей их в руки Льва, всякого рода дальнейшие предприятия в провинции были оставлены. Известно, затем, чем кончилось водворение нового эдикта в Равенне, после народного мятежа и гибели посланного Византией для истребления Равенны флота. Хотя и было бы явным преувеличением утверждать, что отложение и отпадение Италии было вызвано иконоборческою ересью, так как это натуральное дело истории готовилось уже давно, все же не остается сомнения в одном знаменательном факте, что самая задача осуществления правительством Льва, отчасти и последующих императоров почти ограничилась одною византийскою столицею. Только необузданная натура Копронима не могла удовлетвориться полученными уже результатами, и только он один воздвиг действительное гонение против иконопочитателей, тогда как Лев Исаврянин ограничивался по существу дела гонением на самые иконы[100].

Разнузданная п бессмысленная доктрина Копронима, отрицавшего все освященные преданием обряды, самое почитание Богородицы, и молитвы Святым, если не самое христианство, была результатом дикой солдатчины, враждовавшей с образованием и культурою, еще уцелевшею, с привязанностью народа к монашеству, его единственному просветителю и заступнику, и, конечно, подлила масла в огонь. Тридцати четырех – летнее его царствование прошло в избиении, увечении лучших людей, а его собственная жизнь в гнусных пороках, от которых его отвлекали только наслаждения лагерной жизни. Едва на второй год царствования он удалился из столицы, его же близкие торопятся лишить его престола и патриарх иконоборец проклинает императора как нечестивца, врага Христова. Копроним по своему отплачивает это городу, предав его на разграбление своим наемным войскам в 743 году. Против церкви ведется пропаганда самим императором перед народом, а также подпольная интрига в тайных заседаниях (Silentia), или частных совещаниях епископов и имеет результатом только огульные выкрикивания нового учения во Влахернах или меры полицейского преследования, предписывающее выдавать в казну предметы суеверия (часто драгоценные) и доносить о всех, кто почитает иконы, под страхом казни за ослушание императорского указа. Оскорбления императору вызывают новые жертвы и новых жарких прозелитов. В 765 году начинается настоящее гонение иконопочитателей: старцев отшельников (Стефана, Петра) мучат и режут в куски, монахов таскают по цирку с женщинами и мучат, тюрьмы становятся монастырями, а эти последние казармами: высшие чины столицы, именитые люди и начальники частей обезглавлены. Евнух славянин Никита, став патриархом, приказывает в патриаршей церкви Ирины уничтожить все мозаики и покрыть иконы. Молитвы Святым воспрещены, мощи их отрыты, а мощи ев. Евфимии брошены в море: все, кто упорствовал в призывании имени Богородицы, предаются смерти. Знаменитый монастырь Далмата обращен в казармы, монастыри Каллистрата, Дия и Максимина разрушены; громадная церковь св. Евфимии обращена в отхожее место. В житии Стефана Нового рассказывается также[101], что в самой Влахернской церкви соскребли со стен весь фресковый цикл Евангелия от Рождества Христова до его Вознесения и Сошествия Св. Духа и на место священных изображений написали деревья, птиц всяких, зверей среди плющевых гирлянд, аистов, павлинов и воинов. Г. Васильевский обращает (стр. 306 – 7) свое внимание и на то обстоятельство, что из слов, с которыми автор Жития диакон Стефан обращается к своим современникам, следует заключить, что все эти арабески и фигуры сохранялись в храме и после Константина и Ирины, когда он писал свое Житие. Но еще важнее, если эти арабески были действительно написаны задолго, т. е. почти за 100 лет до Феофила, которому, как увидим, историки (под 840 г.) приписали введение в моду орнаментальной росписи церквей, напоминающей мусульманский Восток. Было бы, поэтому, весьма любопытно найти дальнейшее подтверждение этого свидетельства. Сын Копронима слабоумный Лев IV казнит шестерых патрициев по обвинению их с Ириною в иконопочитании. Вместе с воцарением малолетнего Константина VI под регентством Ирины Афинянки, его матери восстановлено иконопочитание и монастыри возвращены их общинам, но предварительный собор, созванный в церкви свв. Апостолов, распущен, по случаю вторжения гвардии. Второй Никейский и седьмой Вселенский собор 787 г. 350 отцов церкви, исследовав по вопросу догматы учителей Церкви и основываясь на преданном ими, осудил новшество (kainotomèia), потемняющее намеренно их учение и восстановил почитание (tim%wmen kai \aspazéomeqa kaèi timhtik%wv troskuno%umen) честных икон «Бога и Спаса нашего Иисуса Христа в образе его воплощения (\enanqroèhgsewv e\ikéona) и Чистой Владычицы нашей и Пресвятой Богородицы, святых и бестелесных ангелов, равно святых и препрославленных Апостолов, пророков, мучеников и святых tèav morfèav kaèi ta e\ikonòsmata. Под соборным постановлением после епископов подписались[102] игумны монастырей Константинополя: Студиона, Ормизди, Пагурия, Максимина, Гераклия, Хенолакка, Саккудиона, (Платон брат Феодора Студита), Варда, св. Сиона, Иакинфа, Акоймитова, св. Петра, Дия, Флоров, Александра, Ксирокипа, Илии, Аулита, Кирика, Автонома (близ Халкедона), Сикея, Каллистрата, Терм, Гомериков, Термизов, Андрее, Фирса и пр. и пр.[103]) Мы перечислили едва треть этих монастырей, из чего можно судить, как велико было их число. Между тем даже при Льве Исавре возникли и другие монастыри: Ксилинита, основанный каким – то Никитою, упомянутый Хинолаккос, а впоследствии число их возросло еще более. Народное религиозное уважение шло своим путем и при Копрониме. При нем перенесены были в Константинополь мощи тарайской мученицы Пелагии и построена церковь в честь ее. К этой же эпохе относится церковь св. Фотинии во Влахернах и, быть может, несколько других. Дочь Копронима Анонса по смерти отца отдает все свое состояние на возобновление монастырей и основания большого госпиталя. Известно, что в конце царствования Константина VI игумены монастырей Саккудиона и Студийского отрекаются от общения с патриархом Тарасием по обвинению его в симонии и, главное, в позволении императору жениться от живой жены, заключенной им в монастырь, на Феодоте. Ирина, пользуясь раздором и преследованием монахов, создает себе партию, возводящую ее на престол. Раздор продолжается и при патриархе Никифоре, и монастыри усиливаются более и более при возбуждавшем всеобщее отвращение императоре Никифоре (802 – 811) и ничтожном Михаиле Рангави (811 – 813), и по словам Феофана, игумены Феодор Студит и Феоктист управляли этим последним, влияя на его переговоры с Крумом. Жена его, известная своим мужеством и энергией военачальника Прокопия основала монастырь своего имени, куда потом и была заключена, когда муж уступил царство. Михаил, как известно, охотно при первом представившемся случае променял свое царствование на жизнь в монастыре, хотя и эта самая покорность его не спасла его семьи и его самого от заточения. Со Львом Армянином (813 – 820), введшим строгий порядок в управление Империей, администрацию, казну и правосудие, раздоры, вызываемые иконоборствующим правительством, не унимаются: студиты совершают торжественные процессии по городу с иконами; патриарх Никифор отправлен в ссылку, Феодор также, другие последователи публично истязуемы на иконоборческом соборе, созванном в св. Софии, церкви и монастыри были обобраны: все, что имело на себе изображение, разбито или расплавлено. Преследовали и мирян, монахов зашивали в мешки и бросали в море. Столица, наполненная шпионами, одичала. Масса беглецов перебралась в Италию, и около ц. св. Пракседы в Риме им выстроен был приют в монастыре. Уходили люди образованные и богатые, их место занимали варвары, имения доставались армянам, наиболее ревностным иконоборцам. Интрига, поведенная Михаилом Косноязычным против императора под тем же предлогом православия, и быстро организовавшийся заговор разыгрывается возмутительною сценою убийства Льва в церкви Богородицы Фарской на заутрени Рождества Христова у подножия алтаря. Попавшему на престол, вместо того чтобы быть сожжену живому, невежественному и легкомысленному Михаилу (820 – 9) пришлось, для создания себе популярности, освободить множество иконопочитателей из тюрем, хотя сам император и остался в прежнем государственном исповедании веры, которое по характеру резиденции успело отчасти к ней утвердиться и даже казаться отчасти привычною стариною, хотя церковь продолжали непрестанно протестовать против него. Тяжелая и продолжительная осада столицы самозванцем Фомою останавливает всякую торговлю и земледелие. Варвары разбили лагерь близ Космидиона и монастыря Паулина, пожгли и разрушили все поселения по Босфору до Черного моря. Испуганный император водрузил знамя на церкви Богородицы Влахернской, отдавая город под ее покровительство и обходит с сыном и клиром стены, неся крест и ризы Богородицы. Сын Михаила Феофил (829 – 842) воспитанник Ианнеса, по прозвищу Леканоманта, иконоборческого игумна монастыря Сергия и Вакха, патриарха и всемогущего лица при Льве и Михаиле, был, по – видимому, более убежденным иконоборцем, чем его отец и сын Лев; славный своим правосудием и солдатскою честностью, геройскою храбростью в делах с Сарацинами, он принимал иконоборство, как утвержденный правительственный догмат и считал своим долгом бороться против того, что он считал злым суеверием и язычеством. Гонения возобновились с крайнею жестокостью: монахи Абрамиты толпою отведены на берег моря и перебиты дубинами; иконописцу Лазарю пожжены руки; Феодор Студит и Феофан биты, мечены и посланы в ссылку; ученый Мефодий, извлеченный самим императором из гробницы, где он осужден был жить, едва спасся от преследования. К концу царствования, если преследования и прекратились, так как император был занят на Востоке, большинство сената, придворных и даже епископов принадлежали к иконоборческой партии. С воцарением малолетнего сына Феофана Михаила III Пьяницы и регентши матери Феодоры, сумевшей сохранить втайне свое иконопочитание от мужа, борьба за иконы оканчивается и здесь, поэтому, уместно будет сказать о ее конечных результатах, обозначившихся уже в царствовании Феофила, хотя исключительно в связи с внутреннею жизнью византийской столицы.

Мы говорили уже в другом месте о тех отрицательных результатах, которые даны иконоборчеством и выразились в миниатюре[104]: мы доказывали, что миниатюра не испытала здесь никакого положительного влияния, тем более, не была создана иконоборством, заступившим будто бы место монументальной живописи, как то утверждают, и наконец, вовсе не испытала на себе какого-либо давления, в смысле перемены в характере и направлении. Иконоборство подействовало разрушительным, отрицательным образом прежде всего и более всего, прервав на время естественный ход искусства, но не дало ему само новых начал. Равным образом, не оно было виновато в начавшейся затем канонизации типов, издавна уже основавшихся на разработке предания и после иконоборства продолжавших тоже развитие. В частности античный характер византийского искусства после иконоборства выступил даже сильнее прежнего, хотя это было уже переживание, искусственная система, а не живое развитие античных начал. Однако, иконоборство, препятствуя пластическому содержанию византийского искусства развиваться широко и сильно в монументальной живописи, тем самым способствовало его переходу в иную среду – орнаментальную и декоративную. Именно VII и VIII столетия выработали ту пышную орнаментику, которая составила блеск искусства последующего периода. И в основе своей эта орнаментика была дана Византии тем же Востоком. Разоренные монастыри и церкви Палестины и Египта перенесли свои силы и кимелии на Кипр и в Малую Азию. В IX и X столетии письменность Александрии уступает свое место монастырям Никеи, Архипелага, Константинополя. Иконоборство было внесением варварства в жизнь Восточной Римской Империи, и ее новому населению ближе и более по сердцу приходилась причудливая орнаментика и пышная декорация времен Феофила, чем изящные образы эпохи Юстиниана. В то же время искусство известным образом поделилось: религиозная живопись сосредоточилась в руках монастырей, а декоративная – ремесленников. И если за то впоследствии художественные мастерские Византии стали под контролем духовенства во всем, что касалось религиозной стороны искусства, и должны были ограничиваться шаблоном, то тем сильнее занялись разработкой формальной и технической стороны художественных производств. Именно со времени иконоборцев слышим мы об императорских мастерских золотых дел, а Феофил в частности поощрял и сам разрабатывал технику металлического производства и других ремесел. Известно, что он изобрел музыкальные органы и умножил своим примером вкус к автоматам и прочим хитростям Царьграда[105], шитым золотом царским столам (stolèas), лоронам и пр. Феофил любил по своему и пышные постройки и пристроил к Большому Дворцу ряд зданий, составивших его собственные жилые помещения и императрицы (летнее,– «Жемчужина» и зимнее – «Кариан» с парадною залою Триконха или трех абсид и полукруглою галереей или портиком, получившим от своей формы название Сигма[106] и пр. Эти постройки, помимо обычной пышности разноцветных мраморов, выказывали и новые более азиатские вкусы в золоченых крышах и куполах и в пестрой декорации стен и галерей. Поверх мраморной облицовки, или мозаической в нижней части стен жилых комнат, а также молелен и пр., стены покрывались декоративною живописью, веселящею взоры: изображениями пейзажей, садов, деревьев, животных, охоты и пр., исполненными мозаикою[107] или даже из разных мраморов, известно также, что историки приписывали Феофилу постройку (если не вернее переделку) дворца Бриантова близ Вифинии по сарацинскому образцу, который был будто бы привезен Иоанном Синкеллом (Ианнесом) из его посольства к калифу, хотя в этом дворце была и базилика во имя Арх. Михаила, и церковь Богородицы. Император воздавал особое почитание Богородице и построил ей koit%wna naèon во дворце и там же храм Арх. Михаила. Трудно решить, которая из благочестивых императриц: вдовствующая Евфросиния или Феодора, жена Феофила или ее мать Феоктиста, построила знаменитый монастырь Гастрии, но несомненно, что его основание относится к этому времени, и рассказ Кодина о том, что это имя произошло будто бы от семян лилий и бальзамических растений, которые св. Елена, найдя над крестом, принесла с собою и посадила в вазах (e\iv géastrav) у Псаматийских ворот, придуман впоследствии, как и большинство толкований древних имен этим автором[108].

В последующее царствование Михаила III и Феодоры умножаются постройки монастырей: славянин Дамиан, кубикуларий, основывает монастырь своего имени; отвергнутая Феофилом за остроумный ответ на смотру невест красавица Иказия – монастырь женский своего имени, где благородные женщины занимаются литературою и наукою, близ Студия; сама основательница была автором многих канонов и песней. Некто Мануил, прославившийся при Феофиле делами против Сарацин, основывает монастырь своего имени, весьма известный впоследствии по случаю пострижения в нем императоров и членов их фамилии. Далее из Миней (у Дюканжа не имеется в списке) узнаем под 31 июля, что в средине IX стол. построен монастырь Богородицы у Золотых врат родителями праведного Евдокима Каппадокиянина, правителя Харсийской темы; в церкви «у столпа посторонь Богородицына монастыря-говорит Антоний[109] – лежит новый Евдоким во сребряне гробе аки жив». Жена Феофила построила церковь во имя Пантелеймона. Церковь Богородицы в Фаросе в это время перестроена, и вновь основана церковь во имя Богородицы – Карабитцин (или Кораблик–Navicella). Полководец Алексей Цезарь в 840 г. основывает монастырь Анфима, где и погребен. Известно, наконец, что сам Михаил III, проводивший все царствование в диких оргиях, дебошах и гнусном разврате, в то время как в Империи подымался решительный вопрос о разделении церквей восточной и западной и когда Константинополь был осажден Руссами со стороны Влахерн, а Малая Азия была наводнена Сарацинами, сам ничего не построил, и Василий Македонянин получил разоренную казну и принял государство в крайней опасности. Однако же, и в это царствование нельзя не отметить сильного и живого движения к просвещению, науке, подъему павшей культуры. Цезарь Барда в древней покинутой части дворца Магнауре устраивает на место сожженной Львом Исавром школы новую на государственный счет и под управлением Льва Философа, прославившегося еще при Феофиле у калифа Мамуна и теперь занимавшего епископскую кафедру в Солуни, после того как он отрекся от ереси своего родственника Ианнеса: он учился грамматике и пиитике в столице, риторике же, философии и арифметике на о. Андросе, а затем образовался главным образом в монастырских библиотеках. Византийские хроники продолжателей Феофана говорят об этом факте, как о начале новой эры после долгого периода варварства и невежества (\agroikiéa kaèi \amaqéia), и действительно, последующее царствование Василия Македонянина, хоти по политике было сходно с предыдущими, резко разнилось от них, как эра процветания византийской культуры и искусства. Монастыри становятся в этом периоде истинными рассадниками просвещения, а затем и на престоле появляются мудрые правители как Василий, или даже ученые и писатели, как Лев Мудрый и Константин Порфирородный[110]. Центром духовной жизни является отныне столица. Пусть иные из этих правителей были ничтожнее многих иконоборческих императоров, не отличались особенно строгою нравственностью в политике, как Василий, или в частной и семейной жизни, как Лев, иди даже вовсе не занимались делами Империи, как Константин, все же именно эти лица, а никак не солдаты и воители, выполняли великую задачу Византии; сохранить и передать варварскому миру, ее обступившему, свет религии, науки и искусства. Известно, как предание (или история) обставила переход болгарского Богориса в христианство поразившею его иконою Страшного Суда, нарисованною Мефодием.

Личная история основателя Македонской династии Василия (866 – 885), как и его царствование, наиболее напоминает Юстиниана. Авантюрист из бедной армянской фамилии (или даже обедневшей, некогда царской фамилии Арсакидов), но опытный и в ратном деле и в знании людей, энергичный и готовый на все юноша приходит из Адрианополя в столицу искать счастья в 838 г. и, приютившись у Золотых ворот города в монастыре св. Диомида, получает будто бы предсказание, что он будет императором[111]. Для нас маловажно, какими путями, иногда темными, юноша стремился к своей цели, и на наш взгляд, в этой личной истории или этом романе авантюриста, выносившего службу и ее опасности у Михаила III, вряд ли можно усматривать что-либо иное, кроме общей характеристики времени и нравов. Напротив, весьма возможно, что во всей жизни Василия до вступления на престол и в самом деле убийства Михаила можно найти лишь повод к упреку Василия в неумеренном честолюбии, не различающем средств, и нельзя открыть его истинный личный характер, или по крайней мере его душевные свойства. В стремлении знаменитого своими приговорами Гиббона унизить всех великих людей Византии, дабы она более подходила к теме «Истории упадка и разрушения Римской империи», и поднять низких, сказалось тонкое мышление, но в данном случае и явное пристрастие. Нам нет надобности и мы были бы не в силах оценить всю деятельность Василия, но мы в то же время не можем согласиться с приговором Гиббона именно в той стороне деятельности Василия, которая нас более всего занимает: мы решительно не находим в его склонности к постройкам, в желании удовлетворить благочестие того времени, какого бы то ни было лицемерия, надетой авантюристом и деспотом личины или постоянной погони за популярностью и общественным мнением. Нам кажется, что эта тонкая характеристика личности основана более на чувстве современности, чем на опыте историческом, и лишь из желания ничем не поступиться из первого, насильственно меняет второй. Не было ли бы вернее обвинять Василия в первую половину его жизни, когда он унижался у патрициев и при дворе, чтобы достигнуть цели, которая легко могла стать задачею его жизни, под влиянием разных пророчеств? Свидетельства его внука действительно внушены отчасти привычками византийских панегиристов, но они носят на себе характер своего времени, тогда как взгляд Гиббона – результат скептической критики XVIII века.

Предпочитая, поэтому, передавать в извлечении подробный очерк строительной деятельности Василия, сделанный Константином Порфирородным[112], мы не находим лучшего для оценки этой деятельности факта, как пример монастыря Диомида. Благодарный Император не только одарил его имениями и драгоценностями и увеличил обширными пристройками, но и обильными приношениями книг. По массе рукописей и в частности по иллюстрированным рукописям этой и последующей эпохи видны ясно результаты духовной и художественной работы монастырей. Дети императора и притом не только мальчики, но и девочки учились известным в то время наукам, так как сам Василий, хотя, по своей деятельности, и не мог образовать самого себя, но горячо относился к делу воспитания детей, как свидетельствует о том Константин по поводу мозаических портретов царского семейства во дворце, о которых скажем в своем месте. На первом плане для императора стояло дело возобновления и перестройки множества храмов, пришедших в разрушение от времени; землетрясений и отсутствия поддержки во время гонений. В св. Софии заново сделана западная абсида и исполнены в ней мозаические образы Богоматери с Младенцем на лоне (tèon Uéièon \epwléenion féerousa) и с апп. Петром и Павлом по сторонам. Обновлены: храм Апостолов, Богородицы Источника и заново перестроены храм Богородицы в Сигме, св. Стефана в кв. Аврелия, два храма И. Крестителя в Стровилее и Македонианах, Филиппа и Луки. Перестроена громадная базилика Мокия, соседняя с нею церковь Андрея Первозванного, с основания ц. Романа и обновлены церкви Анны в Девтероне, Димитрия, Эммилиана; церковь Назария построена заново. Перестройка деревянных куполов на каменные в церквах Платона и Анастасии (она же и церковь Воскресения Христова) повела за собою и отделку внутренности их. Заново перестроены церкви Геспера и Зои и муч. Акакия в Гептаскале, также Илии Пророка в Петрионе; вне города ц. И. Богослова в Гебдомоне и соседний с нею храм И. Крестителя, далее храм Апостолова в Peгиуме, ц. Каллиника у Юстинианова моста, в Стеноне ц. св. Фоки, где и монастырь пристроен, и храм Михаила в Состенионе. Восстановлен из развалин и известный храм Богородицы Халкопратийской и древняя церковь св. Лаврентия.

Эта реставрация церквей Константинополя была и последняя, по крайней мере, в таких широких размерах, и памятники византийской столицы, какие дошли до нас, носят на себе отпечаток этой эпохи. Но, помимо реставрации, деятельность Василия выразилась и в новых сооружениях, новом их типе и посвящении их имени чтимых святых, ставших отныне патронами Византии и христианского Востока. Весьма возможно, конечно, что Василий в посвящении четырех построенных им и реставрированных церквей Арх. Михаилу и руководился суеверным желанием искупить грех убийства императора Михаила, как замечает, впрочем один из наиболее поздних хроникеров, но почитание Архистратига в это время получило особое значение. Весьма характерно притом то, что к храму Архангела в кв. Цера пристроена была обширная диакония или приют для бедных. Подобного же рода приют, назначенный для укрывания народа от погоды, вероятно, с обширными портиками, образовал из себя храм Богородицы, выстроенный на площади или форуме Константина. Благочестие Василия выразилось в том, что новопостроенные им части дворца снабжены были многими церквами и часовнями, и характер этих построек, при их пышности, обилии мозаической декорации, доступных лишь для немногих, сходится вполне с общим направлением искусства. В восточной части дворца построен храм Пророку Илии Фесвитянину с куполом, снаружи золотым мозаическим éanwqen gèar tèo stéegov «apan crus%y kateléampeto, \ek yhféièswn e"u |hrmosméenwn), который сохранял свой блеск еще через столетие после того, хотя и пострадал от дождей и морозов[113]. К этому храму пристроена была часовня Климента многострадального муч. Анкирского (при Диоклетиане † 312 г.), в которой положена его глава и мощи иных святых. В других частях дворца построена была часовня[114] Ап. Павла; под выложен мрамором, которого круглые плиты окаймлены везде серебром; также церковь Ап. Петра в конце перидромов Маркиана, возвышающаяся над всем дворцом, подобно башне (\akropéurgion) и с нею в связи часовня Арх. Михаила, а также часовня Богородицы, замечательнее которой по богатству и красоте было не много. Самое украшение новопостроенного Василием дворца Кэнуриона исполнено было в том же стиле, как и церкви; стены его и абсиды покрыты были золотою мозаикою и по этому фону мозаикою же были исполнены картины, представлявшие императора, как он среди своих соратников принимает дары и депутации от покоренных им городов; на западной же стороне войны и победы Василия и трофеи их; на полу колоссальный павлин \ek yhféièown lampr%wn t%h liqoxéoy téecnh diameméorfwtai, в кругу из карийского мрамора, а по внутренним углам ромба, в котором был заключен круг, четыре орла. Из мозаических картин на стенах была особо замечательна одна – изображение[115] самодержца на троне с супругою Евдокиею и детьми. Мальчики держали книги закона (téomouv), содержащие божественные \entolaéi, но и девочки также с книгами, для свидетельства, что в семье императора и женщины изучали Свящ. Писание, так как он горячо хлопотал об образовании своих детей. На потолке палаты был изображен крест зеленою мозаикою, в поле со звездами, и перед крестом стоял, молясь, деспот, и множество надписей (dièa to%ude to%u nikopoiou sumbéolou p%an \agaqèon kaèi féilon Qe%y и пр.) в виде поучительной беседы и непрестанного благодарения Господу, который возвел из смирения пастыря Давида и т. д. В большом триклинии ниже портиков Маркиана и носившем имя Пятикупольного (Pentakoéubouklon), построенном Василием, находилась замечательная церковь Богородицы }Aeto%u (по имени здания, поднятого на высоту), и на 3. от нее другая церковь Богоматери; ниже у самого входа во дворец (Monéoqurov) часовня И. Богослова. На свои собственные доходы от имений император построил Манганский дворец и Новый и ряд церквей во дворце «Источника» (\en taèiv Phgaèiv) за Золотыми воротами: Пророка Илии и Елисея, Константина Великого, 40 мучеников и две часовни во имя Божией Матери и вновь часовню Илии Пророка во дворце Гиерии.

Наиболее замечательною постройкой из всех была, наконец, так наз. Новая Базилика[116], (éh Néea) построенная на юго – восточной стороне дворца, ниже его атриума или дворов (kat \autèav tèav basileéiuv a\ulèav), во имя Спасителя, Архангела Михаила и Илии, а также Богородицы и Николая Чудотворца. Так как церковь эта, благодаря сохранившемуся описанию ее в слове патриарха Фотия, имеет особое значение для истории византийской мозаики, то мы воспользуемся сперва теми данными в тексте Фотия и Константина Порфирородного, которые касаются архитектуры. Восхваляя красоту и пышное убранство здания мраморами, мозаиками, золотом, серебром и жемчугом, автор дважды к нему возвращается. Из всего материала, им данного, для нас, однако же важны лишь два факта: 1) храм был пятикупольный ($orofov \ek pente sumplhpoéumenov |huisfairéiwn), и купола снаружи были медные позолоченные, а внутри покрыты мозаическими изображениями по золотому полю; и 2) церковь имела западный фасад; перед ним обширный двор, замкнутый высокими портиками (пропилеями – p|liakéa на лицевой стороне, большого размера) и украшенный двумя большими фонтанами (фиалами): один из египетского камня (гранита) с драконами вокруг, другой из сагарийского мрамора, украшенный по венцу чаши бронзовыми фигурами петухов, козлов и баранов, льющих воду в бассейн. Согласно неизменному обычаю, атриум этот был, конечно, четыреугольный, не полукруглый, как его, по берниневской колоннаде св. Петра в Риме, реставрирует Лабарт. Однако, вместо прежнего, хотя обширного, но простого двора, атриум дворцовой церкви сам был богатым и пестрым зданием. Очевидно, это был первый тип позднейших монастырских дворов Южной Италии, с их колоннадами из витых, убранных мозаикою колонок. Еще сильнее возгласы ритора, изображающего изумление зрителя, когда он войдет внутрь храма. Внутренность церкви всюду покрыта золотом и серебром, в мозаике, чеканных иконах, украшенных капителях и карнизах. Подобно Софии, престол был устроен из материалов более драгоценных, чем само золото – т. е. из эмалей. Самый пол был из разноцветных плит со связью из чеканного серебра, покрытого искусно чернью (met \egkaéusewv) и представлял животных и геометрические фигуры (scéhmata); стены обложены серебром с коймами и рисунками из золота, драгоценных камней и жемчуга (dihnqisméenon crus%y и пр.). Иконостасная балюстрада (kikléiv), отделяющая алтарь, содержала неслыханные богатства: колонки и вазы здесь были из массивного серебра, архитрав же (|h dèe ta%iv kefaléisi \epekeiméenh dokéov) из массивного золота с рассыпанными по нем богатствами Индии (камнями). По архитраву во многих местах изображен Богочеловек эмалью по золоту (metèa cumeéusewv – откуда финифть). Какие же драгоценности искусств и святыни сохранялись в самом алтаре, Константин отказывается рассказать, находя, что и месту этому приличнее молчание.

Из представленного перечня видно также особое почитание Илии Пророка, внесенное императором в столицу. Факты его биографии, как ни анекдотичны они сами по себе, указывают, во – первых, что Василий усвоил себе этот особливый культ Пророка в Адрианополе или даже вообще на Балканском полуострове, т. е. по – тогдашнему, среди славян. Во – вторых, почитание Илии в IX и X столетии, как бы оно ни было связано с частными обстоятельствами жизни императора, выступало здесь общенародным и вместе с тем явно двоеверным. Раннее поклонение великому Пророку в гротах горы Хорива и Кармела, если и не слилось, действительно, с культом Ваала, как то решаются утверждать[117], все же расширилось стихийными, мифологическими чертами: отсюда установился в Византии обычай строить во имя Пророка церкви купольные и непременно на горе или возвышенности, каковы и были церкви Палестины[118], Византии и Запада[119].

Ко времени этого решительного поворота в истории византийской культуры и искусства, и притом к царствованию первого императора Македонской династии – Василия Македонянина относится и новое движение в истории византийского искусства. Рукописи с миниатюрами конца IХ-го и Х-го столетий представляют нам живое свидетельство о том вкусе и направлении, которое приняло тогда искусство[120]. Теперь, однако, не оставляет сомнения то, что это не был, как было принято думать, какой-либо переворот или перелом в быту Византии и ее искусстве, что, напротив того, это движение стояло в тесной связи с предыдущим, с тем, что застало иконоборство. Оно не изменило, только задержало искусство в его развитии, не повлияло положительно на его содержание, а подействовало отрицательно, вызвав отчасти то быстрое закрепощение форм и духовного содержания, которое совершилось уже к концу Х-го века. Далее, мы имеем понятие о вкусах Византии во времена Льва Философа и Константина Порфирородного и догадываемся, что отныне тон и направление духовной культуре Византии давали двор и монастыри ее столицы. Знаем также, некосвенным путем, что мозаики Сицилии, Неаполитанского королевства, Марка в Венеции и древнерусских соборов Киева, фрески Новгорода и Ладоги переснимались с рисунков и шаблонов, изготовленных прежде в Константинополе. Однако, весьма было бы важно доказать на деле, что все эти памятники XI – XII века ведут свой источник от собственно византийских оригиналов и найти эти самые оригиналы. Но как мы или не имеем их или еще лишены возможности безусловно доказать, что напр., большинство мозаик св. Софии относится к эпохе Василия Македонянина, то всякое данное по этому вопросу не лишено своего значения.

Такого рода данное представляет нам, кроме общего упомянутого текста Константина Порфирородного, известное описание мозаик церкви, ныне оставленное нам в речи патриарха Фотия[121] на ее открытие и освящение.

При всей риторичности этого описания, ясно выступает новый тип храма: в нем над архитектурною внешностью возобладала живописная внутренность: блеск красок и свет металлов, обилие и известная пестрота украшений, самое богатство их, все сведено к одному живописному впечатлению. Сам ритор не в состоянии дать себе отчет в этом впечатлении, выразить то гармоническое целое, которое было дано: он замечает только тонкость работы и драгоценность материалов. Но не будем и винить его за этот недостаток, когда даже у новых критиков отсутствует чувство гармонии при взгляде на дивную декорацию Палатинской капеллы, в сравнении с которою роспись церквей на Западе и в России представляет без исключения бледную, полинялую копию. Но, прибавим кстати, византийский император дал здесь впервые и образец известного варварства, обобрав мозаические иконы из других икон: ему последуют в свое время с охотою Венецианцы. Вероятно, многие мозаические иконы были переносные, как напр. на плитах выложенные мозаики в ц. св. Марка в Венеции.

Фотий переходит к мозаической живописи храма, к священным изображениям, его во множестве наполнявшим: как ни кратко и смутно он их перечисляет, все же из его речи можно составить себе общее понятие о расположении мозаических картин и образов и их сюжетах. В главном (и, по – видимому, большом) куполе, в центре изображен был Христос благословляющий землю, творец и вседержитель. По времени, это первое или древнейшее изображение Христа (по грудь и в куполе), нам известное. Позднейшие изображения известны в церквах: св. Марка в Венеции, Софии Киевской, Паммакаристы, Хора в Константинополе и пр. и пр. По сегментам (tm|hmasi) купола (внизу) сонм ангелов окружает Господа. В абсиде образ Девы, подъявшей за нас чистые (\acréantouv) руки и посылающей царю спасение и на врагов одоление. Хор апостолов и мучеников, пророков и патриархов наполняет образами весь храм; из них иной, «хотя и молчит, но как бы восклицает, как некогда: |wv \agaphtèa ta skhnwmana sou, kuérie t%wn dunéamewn; \epipoje_ kaèi \ekleéipei |h yucéh mou e\iv tèav \auléav to%u kuréiou; другой: jaumastèov {o téopov oéutov; o\uk «esti to%uto, \all |h o\ikov jeo%u; третий: |wv kaloéi sou o|i o\ikoi, }Iakéwb, a|i skhnaéi sou, }Israéhl, |wseèi paréadeisoi epi potamoéuv, kaèi |wv a|i skhnai $av !ephxen !o kéuriov kaèi !anjrwpov. Все три избранные и сочиненные вновь ритором надписи восхваляют красоту Божьего дома, согласно исключительной теме его речи. Но и из этого нельзя не заключить, что один цикл изображений был подобран (быть может, в средине храма) для прославления храма, тогда как другие циклы сосредоточивались около Христа и Богородицы. Описание ни словом не упоминает затем о циклах сцен евангельских или библейских, и мы вправе предположить, что таковых и не было. Церемониал Константина Багрянородного упоминает еще образ (мозаику) самого императора Василия, как находившийся в гинекее, на западном его конце; перед этим образом императоры зажигали свечи в день пророка Илии, когда в церкви этой был престольный праздник[122]. Что этот образ находился на западной стороне гинекея, видно из последующего: император, пришедший на поклонение, приносил прежде дар свой на престол в алтаре Пророка Илии (с левой или северной стороны), где целовал его фелонь; затем, пройдя через алтари (их было, вероятно, три, и они имели между собою сообщения) и возжегши в каждом свечу, император вступал в гинекей; пройдя весь гинекей, он зажигал свечи перед изображением имп. Василия и, поклонившись патриарху, входил в часовню, здесь находящуюся; оттуда сойдя вниз со своею свитою в нартэкс, слушал чтение св. Евангелия и пр. Таким образом, мы имеем здесь вновь древнейший пример изображения императора строителя на западной стороне церкви, чему, затем, следуют византийские храмы впоследствии, напр. св. София с изображением Льва Философа над входными дверями, монастырь Хора, церкви, построенные Мануилом Комненом и в частности монастырь Пантократора и др., также церкви в Сицилии, Южной Италии и Грузии.

Еще любопытнее подробность, сообщаемая Константином об одной из крытых галерей, окружавших некогда церковь и ведших в дворцовые сады, цирки или гимнастические открытые залы и пр. Неизвестно, куда вела большая галерея, находившаяся на северной стороне[123] атриума (в том месте, где была дверь в церковь, так что из двери надо было повернуть направо и в конце портика найти галерею), но ее своды[124] были украшены живописью (фресками?) и представляли мученические подвиги святых (touv marturikoèuv !aqlouv kai tèa palaéismata). Этот мозаический цикл должен был находиться в тесном родстве с Ватиканским Менологием, но мы считаем очень важным указание на него, как на прототип итальянских фресок XIV – XV века.

Наконец арх. Антоний[125] упоминает в нашей церкви («у св. Михаила») «у сторонних дверей в притворе на стене написан Христос мусией велик стоящь и поп пред ним кадило вжегл; и бысть ему кадящи фимияном, и глас бысть от образа к попови: ис пола ити, Деспода («на многая лета, владыко») и потом на третий день пославлен бысть патриархом». Свежая еще, по – видимому, во времена нашего паломника легенда побудила его упомянуть образ. Для нас же обстоятельство крайне важное – второго примера (нам известного) колоссального изображения Христа в притворе (первый пример, сохранившийся в мечети Кахрие – монастыре Хора). Мы, однако, не имеем, чем объяснить появление этого образа в указанном месте.

В заключение этого эпизода о мозаиках «Новой» церкви будет уместно прибавить, что в самом Константинополе, на берегу Пропонтиды, между Ипподромом и дворцом Буколеона, где стояла церковь Анастасии, была местность Yhféa[126], где продавали мозаические иконы, и откуда, вероятно, посылались изделия и в другие страны. С IX – X века мозаика стала представлять даже наиболее обычный род живописи монументальной. Уже Фоке приписывают ранние портретные мозаики, заступавшие роль обычной в этом случае скульптуры; именно, в известном храме близ Ипподрома, основанном Фокою во имя своего святого, а потом переименованном при Гераклии во имя Иоанна Богослова т. наз. Дииппеон, были четыре мозаические изображения Константина и Елены[127]. На место бронзовой статуи Христа, поставленной еще Константином в Халке, Ирина Афинянка поставила мозаическую икону Христа[128]. В последующие столетия Х – е, ХI – е и ХII – е появляются, вероятно, и те мозаики церквей во имя Богородицы в Пере, арх. Михаила в Гестиях, которые указывает Антоний[129].

Время Василия Македонянина было только введением к продолжительному периоду царствования его династии. Этот период вторичного процветания Византии охватывает почти два столетия, оканчивается вместе с утверждением династии Комненов и совпадает также с формальным и окончательным разделением церквей (870 – 1054) и появлением крестоносцев в 1095 г. Следующая эпоха Комненов (1081 по 1204 г.) отмечена уже другим характером политическим[130] и культурным: и если в первом отношении эта перемена наблюдается лишь с трудом и не вполне ясно, то в истории искусства (особенно в миниатюрах) эпоха Комненов резко разнится хотя в крупных границах. Бедственное состояние Империи и провинций отражается прежде всего на художественной промышленности, и бездеятельность центра чувствуется в падении техники. Течение дел и жизни, по – видимому, одно в этих периодах, но работы ХII-го века резко различаются от блестящих произведений Х-го и первой половины ХI-го века. Не одно только политическое благосостояние Византии, сравнительно с предыдущею и последующею эпохою, а также и внешнее процветание Империи, или, по крайней мере, ее столицы составляет отличие македонского периода, но и тот своеобразный византийский характер, который именно в эту эпоху является средоточием всей тысячелетней истории. В истории Византии нет другого момента, когда бы все, что ни производил ее центр, было столь типично и характерно. Видимо на первый взгляд, вся государственная жизнь и быт общественный шли прежним чередом: те же нерешительные и тем более кровопролитные войны с Болгарами, Руссами и Сарацинами; те же неурядицы внутри, многочисленные указы, эдикты и новеллы, налоги установляемые и отменяемые, та же политика коварная и двоедушная, показное богатство и бедность, развитие художественной промышленности и упадок земледелия, пышность столицы и пустынность ее окрестностей, горделивое презрение к варварам и униженная купля мира и союзов; то же царство евнухов и интриганок на престоле, и те же смуты и грабежи при каждой перемене на нем. Многие дурные стороны Византии и ее управления даже вырастают в эту эпоху: императоры уже не ради истинного благочестия сорят деньги и иногда войсковые суммы на церкви и монастыри, но столько же из лицемерия, которого не отличишь от ханжества.

Самый Константинополь выдерживает осаду и обложение, нашествия варварских флотов одно за другими, в 913 и 924 г., в 941 г., предан грабежу черни в 963 и 967 гг., обложен в 1043 и Львом Торником в 1047 г. и пр. Столица, как Рим, переполняется чернью, которую приходится содержать на разные лады всему государству и которая готова затеять смуту под всяким предлогом. Население столицы резко изменяется и к худшему; Грузины и Армяне держат многие статьи доходов на откупу; невежественные варвары достигают высших мест и почестей; правосудие, видимо, падает и на его место становится произвол грубой силы. Столица тянет соки всей Империи, и раз потрясенные нашествиями варваров города, как Солунь и Антиохия, более не подымаются и пустеют.

И между тем, со времен Юстиниана, не было эпохи ни более важной в политическом отношении, ни более блестящей в бытовом и торговом. Посольства и приезды самих варварских князей следуют одно за другим, в 957 г. Ольги Русской, в 960, 969 Лиутпранда, в 987 г. в ноябре русских послов Владимира. Византийское управление поглощено – и так или иначе заправляет – делами Востока и Севера, и влияние Византии переходит на всю современную Европу. Византия к данному времени наиболее отрешилась или была принуждена отрешиться от национального начала; государство этого имени попеременно и одновременно проникалось всеми элементами Востока и варварского мира. Начинав с престола, на котором сменялись и греки и армяне, и славяне, высшей администрации и войска, и кончая торговым людом и ремесленниками, ни один элемент не получает преобладания и все борются за него. Многие кварталы Стамбула, как армянский в Псаматии, греческий в Фанаре, еврейский в Галате, сирийский по берегу Золотого Рога и пр. сложились в эту эпоху. В эпоху македонской династии особенно вырос славянский элемент и не только в виде пришлых дружин, но и торговых цехов. Ради этих варваров устанавливается и освящается церемониал и сложный этикет двора, его выходы, процессии, помпы, многочисленные крестные ходы. Св. София, которой дивятся Руссы, Болгары и Грузины, переполняется драгоценностями и святынями: из Антиохии и Тарса, Гиераполиса и Эдессы императоры и полководцы привозят всякого рода предметы древности и художества. Константинополь поставляет шелковые изделия, эмали и мозаику, металлические изделия на всю Европу. Одни мозаические мастерские и лавки занимают большое место на берегу и исполняют большие заказы Италии, Венеции, Грузии и Армении в короткие сроки. Монастыри изготовляют тысячами и десятками тысяч кодексы Евангелия и Псалтыря, толкований святых отцов, сотнями копии исторических сочинений, философских трактатов древности, святцы, жития святых, номоканоны. Константин Багрянородный сам занят живописью, резьбой по дереву и металлам, механикою и музыкою: говорят, продажею своих изделий он пополнял свой скудный пенсион, выдававшийся ему Романом Лакапеном; но история чтит в лице этого скромного артиста и добросовестного труженика на поприще исторического знания. Лев Философ соединяет в себе все знания времени, и покровительствуемая им Академия поддерживает угасающее просвещение в X веке – веке наибольшего упадка искусств и наук в Италии. Не одно впрочем, процветание ремесел, технических художеств отличает Византию этого времени в первой половине XI столетия, но и обновленная богословская наука, которой схоластическая форма послужит основанием для будущей науки Запада и Севера.

Несомненно, и искусство этой эпохи имеет важнейшее значение, так как чем более было оно национально и характерно, тем более влияло оно на тот же Запад и Север, и мы имеем достаточно случаев доказать, что это было не одно лишь техническое и формально – внешнее, но и внутреннее влияние. Ибо искусство Византии в эту эпоху было не лишено внутреннего содержания и служило выражением не только выработанного догматического богословия, но и интимной среды православного Востока и религиозной жизни среды. Творение Метафраста и циклы иллюстраций Менология, какими бы проступками против здравого смысла и формальной красоты они ни отличались, уже прежде всего не входят в рамку сухого догматизма, как то желали бы сделать западные историки, поторопившиеся с своими обобщениями. Затем, совершенно невероятным был бы факт, чтобы борьба за старину, сдержанное вековыми притеснениями стремление кончилось ничем, и победа не отразилась хотя во временном оживлении духовного содержания искусства. Но мы имели уже случай показать, что в этом отношении начало эпохи было богаче внутреннею жизнью, чем ее продолжение, и что X столетие в своей духовной производительности резко выделяется от XI века, что дворцовые школы иконописцев и миниатюристов не избегли своей обычной участи, и искусство уже с половины этого века, действительно, становится формальным, принимает за шаблон то, что подлежало бы развитию, мельчит свой идеал и сосредоточивается в блестящей технике. Правда, разработка преданий, оторванных от почвы двухвековою эпохою варварства, не могла быть столь жизненною в области искусства, как напр. в письменности, и если в живописи она проявляется в своеобразном псевдоклассицизме, то в архитектуре и скульптуре античные и древнехристианские предания сливаются с новыми течениями. К скульптуре замечается явное стремление к орнаментике, к арабеску, и фигура отходит на задний план, уступая общему декоративному направлению, которое, однако, достигает замечательного изящества. Техническая отделка мраморных барельефов X и XI веков, масса мелких фигур живописной композиции и пышные коймы – таковы сходные черты византийских работ одновременно Южной Италии и Грузии. Стремление к эффекту, вместе с слабыми знаниями механики, заставляет видоизменить архитектуру: вместо одного обширного купола, церковь накрывается пятью, поднятыми на высоких барабанах; стены узких нефов подняты также на целый этаж, и всему зданию приданы, так сказать, те же, казавшиеся изящными, удлиненные пропорции, как и в живописи. Широкие дворы с античными портиками и пропилеями исчезают; внутренние пространства главного и боковых нефов, алтаря и пр. становятся узкими, и вместо прежних широких стен и сводов живописцу приходится рисовать на узких и продолговатых кантах, или круто загнутых сводах; множество карнизов, профилей, койм требует разнообразной орнаментики, и прежние фрески и мозаики заменяются копиями с миниатюр. Отсюда многочисленность изображаемых сцен евангельских, библейских, Деяний Апостольских и Житий Святых. Искусство становится, таким образом, более и более декоративно, и самая архитектура рассчитана, главным образом, на живописный эффект, глубину и гармонию тонов.

Постройки церквей и монастырей в столице в этом периоде, по преимуществу, дело императоров и их семей; частная инициатива вызывает даже временные эдикты (в 963 г., действовавшие по 1003 год), отменяющие право завещать имения монастырям и строить новые. Льву Философу (886 – 911) принадлежит постройка двух монастырей во имя Спаса и в память жены Феофано; известно также, что желая почтить ее святую память, император построил также церковь Анны во дворце и храм Всех Святых, для чего, однако, он воспользовался материалами, мраморами и мозаиками из разобранной церкви Стефана в Сигме; храм Всех Святых упоминается не раз в хрониках, по случаю падения его купола от землетрясения и украшавшей его бронзовой группы Михаила Архангела и императора Михаила, подносящего архистратигу модель столицы. В новом изящном монастыре Лазаря, друга Христа, императором положены мощи его и новооткрытые на Кипре мощи св. Марии Магдалины в серебряной раке[131]. Еще любопытнее постройка храма во имя св. Параскевы, находившегося, по словам Григория диакона, ученика Василия Нового, в участке Ареобинда; и с тем же именем стоящего доныне в нынешнем Хас – Киой, по ту сторону Золотого Рога[132]. «А от Царьграда до святой Пятницы, говорит Антоний, день пешему идти (кругом Золотого Рога). Не дошед же Пятницы мало, святая Евфимия в теле лежит, и святая Пятница в теле лежит, и носят на перенос; от нее святая Елена девица лежит». Народное почитание Параскевы началось в Византии в силу легендарной связи самого ее имени с днем крестной смерти Христа. Миниатюра известного кодекса Григория Богослова в Национальной Библиотеке Парижа за № 510, исполненного между 880 и 885 годами, представляет нам в иконе Недели Пасхи или Нового Воскресения рядом со св. Еленою и Параскеву, держащую орудия Страстей[133]. Известно, затем, что особая популярность жития Параскевы в русско – славянской области зависела от слияния легенды с славянским олицетворением Пятницы[134], но основания культу Пятницы, развившемуся особенно в XIII веке были положены, видимо, в Греции и именно в данную эпоху. Ко времени Льва относятся, наконец, монастырь Каллии или Кавлия, церковь великомуч. Варвары у ворот этого имени (на нын. мысу Сераля), уступленная в 991 г. Венецианцам и храм Богородицы, основанный патрицием Константином Липс и потому называвшийся Богородицею Лива (to%u Dibéov), вместе с монастырем и приютом вблизи храма Апостолов; церковь эта существует и доселе.

При Романе Лекапене (920 – 943) построен обширный женский монастырь Мирелей, где и погребен он с семьей и где постриглись потом многие императрицы, близ гавани Феодосиевой, и церкви Евангелиста Богослова в Двуконнике и Пантелеймона. При Константине Багрянородном (944 – 959) монастырь имени Ставракия и, быть может, церковь Богородицы Нерукотворного Образа; монастырь Павла во дворце украшен золотыми эмалевыми иконами. При Иоанне Цимисхии (969 – 975), знаем только одну постройку церкви Спаса в Хальке во дворце, по случаю победы над Святославом. От царствования Василия II Болгаробойцы (976 – 1025) не имеем никаких известий кроме как о перестройке купола Софии и землетрясении, разрушившем несколько церквей, но это отсутствие известий вполне понятно и объясняется состоянием Империи и личным характером правителя.

Замечательна и характерна, напротив, хроника построек при Романе III Аргире (1028 – 1034) и Зое: кроме переделок в церкви Богородицы Влахернской, возобновления приютов, водопроводов и проч., Роман, задавшийся обычною манией времени, построил (1031 – 4) громадный мужеский монастырь во имя Богородицы, прозванный t%hv Peribléeptou – «прекрасных видов» в кв. Триаконтафилла (нынче перестраиваемый армянский монастырь Сулу), по триумфальной дороге к Золотым воротам, следы которого ныне отыскиваются выше квартала Псаматии. Известно, что для громадных зданий монастыря, его украшений и содержания многочисленной обители не только истощены были средства государства, но и для населения вся постройка осталась памятною всякого рода тягостями. Клавихо, посетивший Византию в 1403 г., видел этот монастырь «Peribeliko» и оставил нам любопытное его описание. По его словам, при входе в церковь был большой двор с кипарисами, ореховыми деревьями, вязами. Самая церковь была снаружи украшена различными изображениями и фигурами (т. е. сценами иконописными и ликами), сделанными золотом, голубою и многими другими красками. Это мозаическое украшение фасада доселе известно было нам только на старинных церквах Италии. Налево от входа внутри было много картин, между которыми одна изображала Богородицу, а по сторонам ее императора и императрицу (имп. Михаила VIII, Феодору и сына их Константина). У ног Богородицы были представлены тридцать замков и городов с подписями их имен по – гречески. Говорят, что это все владения монастырские, пожалованные церкви императором Романом, здесь погребенным. Еще ниже были повешены грамоты, писанные на стали (?) и снабженные восковыми и свинцовыми печатями. Корпус церкви был круглый, имел пять алтарей, и главная зала была окружена тремя нефами; плафон ее был мозаический. Клавихо видел и порфировые саркофаги Романа и Никифора Вотаниата, хотя лишенные золота и камней, их украшавших, и десницу Иоанна Предтечи, перенесенную в 1484 г. на Родос, затем на о. Мальту и в Гатчину. Он сообщает также легенду о том, что у десницы недоставало указательного пальца, будто бы потому, что когда она находилась еще в Антиохии, во времена языческие, несчастный отец спас свою, обреченную на съедение злому дракону, дочь, бросив святой перст в его пасть и тем умертвил чудовище. Был в церкви также крест в локоть, обделанный в резную раку, покрытую золотом и сделанный из древа Креста Господня, еще во времена св. Елены. Вне церкви был открытый портик[135], замечательно хорошей работы, в котором находилось много исторических картин и, между прочим, одна, изображавшая древо Иессеево: это генеалогическое дерево было исполнено мозаикою с таким совершенством, «что, если кто видел эту работу, тот ничего не видел удивительнее». Для нас же любопытно и то, что здесь мы встречаем древнейший византийский оригинал сюжета, столь известного потом в западной иконографии[136]. Большая и высокая трапеза была также украшена по сводам мозаикою, с изображениями из Протоевангелия, жизни и чудес Спасителя до Его крестной смерти. Сестра пресловутой Зои и также известная в Византийской истории Порфирородная Феодора основала монастырь во имя 9 сил небесных – Еннеа Клисия, за Ипподромом (Влахернским)[137], близ Костантинова дворца, как указывает Стефан Новгородец[138] «ту жь есть двор, нарицается: палата правоверного царя Константина; а стены его велики, стоят высоко вельми, выше городных стен, велику граду подобны, под Гипподромием стоят при море». В этой церкви была, как говорит Стефан, статуя Христа: «ту Христос вельми гораздо аки жив человек, образно стоит, не на иконе, но собою стоит». Диакон Игнатий[139], описывая эту Девяточинную церковь при Константинове дворе, упоминает о ее чудных колоннах, в которые можно было смотреться, как в зеркало. Мозаики церкви упоминает Бондельмонти. Михаил IV Пафлагон (1034 – 1041) расширил и снабдил роскошными постройками Космидион, где и умер. Наконец Константин Мономах (1042 – 1053) известен постройкой монастыря великомученика Георгия в Мангалах, между прочим, как потому, что все сооружение было особенно пышно, несмотря на тройную перестройку с основания, снабжено террасами, цветниками, аллеями, фонтанами и бассейнами, приютами, трапезами, так отчасти и потому, что самое место постройки было избрано намеренно императором по близости от дома известной Склирины, которую Мономах мог таким образом посещать под благовидным предлогом.

Всего подробнее церковь Георгия описана у Клавихо[140]: большой двор ее заключал в себе много садов и зданий, а также прекрасный баптистерий (фиал?), купол которого покоился на восьми мраморных резных колоннах со множеством изображений. Главный корпус церкви богато покрыт мозаикою, изображающею, между прочим, Воскресение Господа Нашего Иисуса Христа; пол, удивительной работы, покрыт плитами порфира и яшмы разноцветной: посреди купола изображен Бог Отец (Христос Пантократор), а над входом имелось любопытное и неизвестное в иконографии изображение истинного креста, который в облаках ангел указывал Апостолам, в то время как Дух Святой сходил на них в виде огненных языков. Антоний (стр. 105) видел в церкви алтарь, чиненный со драгим камением, и над ним «образ написан Спасов, како беседовал с Самарянынею у кладезя». Вновь любопытная деталь византийской иконографии, сочетавшей символический образ источника с престолом алтаря.

Множество церквей было обращено в эту эпоху вообще в монастыри, и если уже в X веке[141] имп. Василий II новеллою указывает на излишество монастырей, устраиваемых даже крестьянами, хотя не в одиночку, то в складчину, то в XI веке, и особенно к концу взятого нами периода, обычай вырастает в известного рода манию. Константинопольские патриархи не довольствуются уже существующими обителями и сооружают для себя новые: Алексей в Стеносе на Босфоре; Михаил Керуларий во имя своего ангела за стенами города; Константин Лихуд во имя Богоматери, тогда как другие расширяли прежние и меняли им имена. Монастыри стали появляться в местностях людных, стесняли рынки, наполняли дворцовые здания; многие части большого дворца, отданные обителям, стали в то же время местами заключения членов императорской фамилии, враждебных или опасных новому правителю, и это обстоятельство было не малою причиною для династии Комненов в их предпочтении Влахернского летнего дворца как постоянной резиденции. С тем вместе меняли свои места и различные святыни, мощи, художественные произведения. Так императрица Зоя перестроила какую – то из церквей (быть может, Халкопратийской Богородицы) в монастырь, прозванный по перенесенной туда иконе Спаса Antifwnhto%u или Поручника, о которой древняя легенда (у Антония) рассказывает, что некий Феодор христианин дал ее «в поручение», т. е. под поручительство жидовину Авраамию и на взятые у него деньги разбогател; в древности икона висела над воротами Хальке, и попытка ее снять оттуда при Льве Исаврянине кончилась восстанием[142].

К той же эпохе должны относиться монастырь Богородицы Эвергетиды[143], построенный Василием Протосекретом, церковь св. Фотинии во Влахернах и монастырь Богородицы Элеуса[144] (если не ранее).

Известно, что Комнены вообще и в особенности самые знаменитые из них: Алексей (1081 – 1117), Иоанн (1118 – 1142) и Мануил (1143 – 1179), хотя и царствовали долго, имели так много дела на стороне в Палестине, с турками, крестоносцами, в Далмации и на Дунае, что мало могли делать для столицы. Ослабел и почти исчез городской и государственный надзор за зданиями. Сгоревшая в 1069 г. Влахернская церковь долго стояла невозобновленною. В 1078 году отобраны у церквей сосуды, книги и прочие сокровища Михаилом Парапинаком, и хотя возвращены искавшим популярности Никифором Вотаниатом, который раскрыл даже всю казну для черни, но та же попытка воспользоваться имуществами церквей возобновлена Алексеем Комненом в 1083 г. И хотя впоследствии Алексей и оправдывался, что он воспользовался лишь золотом с монументальной гробницы Зои, но остается фактом переливка на деньги серебряных дверей Халкопратийской Богоматери с изображением Господских праздников. В 1095 г. у стен Византии явились крестоносцы; через два года весь Влахернский квартал был ими сожжен; а затем уже с каждым годом в 1101, 1102 то правильные армии, то полчища располагают свои станы у стен. В 1107 г. понадобилось исправить стены, так как становилось ясно, что одною политикою трудно будет удержать новых завоевателей Востока, и в 1147 армия крестоносцев с Конрадом во главе остановилась лагерем в виду Золотых ворот, но прошла далее, увидав стены и башни полными войск и народу и переправилась через Дарданеллы. Следом спешила другая армия Людовика и остановилась во Влахернах за стенами же города, и хотя эта армия держала себя примерно, проходя через страну, и сам Людовик, не в пример Конраду, посетил императора в столице, однако вражда Греков и ненависть к Латинам не утихала и разгоралась более и более. Возникает неслыханная по своим формам политическая борьба на целое полстолетие.

Время не было потому сколько – нибудь благоприятно для развития искусства и промышленности; единственною задачею становится удержать то, что приобретено, поддержать порядок в существующем. В эту эпоху пристрастие к постройкам является или делом распущенности правителя, или пустою манией внешнего величия. Если императоры не укрываются от придворных интриг на островах Пропонтиды (Принцевых), то все же предпочитают сильно укрепленный Влахернский дворец Большому. Его окрестности и ближайшие церкви обращаются в большие и укрепленные монастыри. Первый из Комненов на троне Исаак в 1058 г. строит перед въездом во Влахернский дворец церковь св. Феклы в память дня Святой, когда лишь чудом спасся он во время грозы, повалившей дерево, под которым он стоял, на походе против Печенегов. Последующие императоры и императрицы, подражая примеру патриархов, строят каждый свой собственный обширный монастырь, и этою постройкой исчерпывается вся строительная деятельность их царствования. Алексей строит монастырь (в окрестностях Петриона) Спаса Филантропа (с уставом Пахомия, обителью на 500 чел.); жена его Прина Дукена – монастырь при ц. Спаса Хора и Богородицы Кехаритомене – оба по близости ко Влахернах. Анна Дукена основала монастырь Спаса Пантепопту в тех же местах. Иоанн Комнен или Калоиоанн, кроме постройки церкви св. Виктора у Золотых ворот (несколько запоздавшее освящение античных триумфов победителя), известен монастырем Иоанна Предтечи в Петрионе и Спаса Вседержителя (Пантократора) на укрепленном искусственном холме, с обителью на 700 монахов. Мануилу Комнену, знаменитому воителю и храбрецу, проведшему свое тридцатисемилетнее царствование в войнах с турками, кочевниками и христианами, кроме восстановления монастыря его предка Мануила и церкви Ирины Новой (имп. Маркиана) и большого портика во Влахернах, украшенного мозаическими изображениями побед императора, принадлежит лишь закон против излишеств храмостроительства[145] и, по – видимому, перепись всего духовенства в константинопольской епархии. Вдова Мануила Ксения начала постройкой женский монастырь Иоаннитце, конченный Исааком Ангелом. Этому последнему едва удалось построить храм Богородицы Всецарицы (pantéassh) и кончить обновление монастыря св. Маманта, в который он положил главу мученика, принесенную из Каппадокии. Затем скоро совершилось латинское завоевание.

Незадолго до этого завоевания (около 1200 г.) посетил Царьград наш паломник архиепископ Антоний Новгородский и оставил нам драгоценнейшую опись святынь города. Он видел св. Софию еще во всем блеске, не тронутом даже во времена Андронина Помнена, когда она подвергалась правильной осаде, полною всякого рода драгоценностей и украшений, и золотых сосудов и блюд, золотых икон и завес и венцов царских, золотых крестов и кадил; видел и царские златые палаты, и церковь Михаила новую, и Влахернскую Богородицу, богатые и святыней и эмалями. Долго ли Антоний пробыл в Царьграде, из книги его не видно, но, во всяком случае, это было пребывание наиболее продолжительное между посещениями других паломников, которые обыкновенно называют время своего пребывания. Напротив из слов Антония: «чудо свято и честно явил Бог в лето 6708 при моем животу (в Царьграде) месяца мая» приходится заключить, что это посещение продолжалось более года, а издатель книги паломника г. Савваитов полагает возможным думать, что Антоний был в Византии и во время ее взятия. Как бы то ни было, мы имеем много оснований считать, что эта книга представляет весьма полный и обстоятельный список церквей Константинополя, и потому заключать, что церкви и монастыри известные из истории, но Антонием не упомянутые, или не существовали уже в его время или пожарами, землетрясениями и разными обстоятельствами приведены в состояние разрушения. Правда, Антоний в конце своего списка оговаривается: «Се же на уведение и на память и на молитву благоверным человеком, еже есть во Царьграде, по Суду (Золотому Рогу) извну града, от многа ничтоже святых написах, или во градех, или во святей Софии и в Апостольской церкви иже паки в Царьграде». Но эта оговорка не относится собственно к церквам, а вообще к цареградской святыне, и притом этот текст и сам по себе указывает на ее обширный район и стоит в связи с дальнейшим кратким указанием на множество церквей и обителей в епархии византийской. А именно: «Мануил царь испытывал по всей области греческой и повелел звати всех попов... и монасты (?), колеко есть от конец суда и до другого конца. От Греческого моря (Архипелага) и до Русского (Черного) моря есть попов 40 000, кроме монастырских; а монастырев 14 000, а у святой Софии 3000 попов». В объяснение же этого места можно привести 9 – ю новеллу императора, которою признаны с одной стороны монастырские имущества, с другой воспрещены дальнейшие их приобретения; новеллою осуждаются прежние распоряжения, которые, вместо того, чтобы ограничивать монастыри уединенными местами, горами и окрестностями города, дозволили им разместиться на площадях и перекрестках столицы, что вводит соблазн в обители и наполняет их людом, вовсе не ищущим в них святой жизни. Сам Мануил основал свой монастырь по этой причине близ входа в Босфор из Черного моря. Очевидно, и здесь известия вполне совпадают с общею характеристикою Византии Евстафием Солунским как монашеского царства.

Наша задача лежит, однако, не в этой характеристике, а в точных данных, которые нам необходимы для очерка византийской столицы и, главное, ее церквей в эпоху непосредственно перед латинским завоеванием. И в этом вопросе для нас существо дела в том, что эти точные материалы находятся лишь в Паломнике Антония. Все хроники IV-го крестового похода, акты и документы, собранные в замечательном сборнике графа Риана, в данном вопросе лишь дополняют Антония.

Представляя, однако, ниже список церквей, упомянутых Антонием, для топографического очерка церквей Царьграда, с общим указанием их места расположения по трем сторонам: южной, западной и восточной и в средине Царьграда, мы ограничимся лишь несколькими замечаниями. Все церкви этого списка значатся в истории церквей, и если есть отступления, то в большинстве дело идет здесь не об иных церквах, а о других названиях: так напр. монастырь Василия – вероятно, Илии в Петрионе (которого в списке нет); церковь Гурия и Салона у Плакоты есть, по всей вероятности, придел монастыря Хора, как о том будем говорить ниже. Собственно исключение составляют лишь две церкви: во имя Николая Нового, игумна студийского, известного поборника иконопочитания († 868 года)[146] и Димитрия бельца, иконозащитника, обезглавленного при Льве Армянине. Та и другая церковь неизвестного времени. В списке Антония числятся, наконец, церквей: в самом Царьграде 75, в Испигасе (Галата и Пера) – во время Антония еще «городок мал» – 22, в Каллиполе и Хризополе (н. Скутари) – 2, итого 97 церквей. Все хроники, акты и документы латинского завоевания, обнародованные Риалом, называют всего лишь 14 церквей и 6 монастырей, разумеется исключительно из того ряда церквей, откуда именно была похищена или взята латинянами добыча, святыни, мощи и пр. Выяснив это обстоятельство, мы можем перейти затем к латинскому взятию, которое важно для истории церквей Константинополя во многих отношениях.

Граф Риан в предисловии к своему образцовому труду[147] считает возможным предполагать, что в числе основных мотивов завоевания Царьграда не малую роль играло желание священной добычи, в нем веками накопленной, и что крестоносцы легко могли увлечься религиозным энтузиазмом до пренебрежения ко всему остальному. Богатства Царьграда не только были известны Латинскому миру через послов, паломников, и благодаря постоянному вывозу, но и преувеличены до чудесного легендами. Почитание мощей в средние века нередко доводило до святотатства, а Константинополь был, в этом отношении богаче всего Востока, не исключая Святой земли.

В 1203 г. войска крестоносцев высадились в гавани св. Стефана, оттуда переправились на кораблях мимо стен города в Халкедон и Скутари. Сухопутные отряды заняли башню Галаты и ее укрепления, венецианский флот перерезал цепь, соединявшую город с башнею, и вошел в Рог. Константинополь очутился в полной блокаде с суши и моря. Флот крестоносцев стал в конце гавани у моста Юстиниана, а войска разбили лагерь между Влахернскими воротами и монастырем Космы и Дамиана. Уже первые приступы и знаменитая атака старого Дандоло против стен со стороны Рога, сопровождавшаяся захватом 20 башен, кончилась громадным пожаром, который произведен был Венецианцами, очутившимися внутри стен и теснимыми отрядом Варягов. Этот первый пожар истребил навсегда наибольшую часть северо – западных окраин города, от Влахерн до ворот св. Романа. Перемена на троне Византии, надежды, возлагавшиеся крестоносцами на нового императора, а в особенности явная комедия, разыгранная патриархом в св. Софии в признании папы главою церкви, удержали крестоносцев от неприязненных действий на целый год, но и задержали их. Коварная политика Греков торжествовала недолго, и смеялись «последними» Венецианцы. Волнения, не утихавшие внутри самого города, полного смешанным населением, привели к схваткам Сарацин и Греков с Латинянами в прибрежных торговых кварталах, а схватки кончились вторым пожаром, истребившим громадную часть города от сарацинского квартала на берегу Золотого Рога до Манган. Новая перемена на тропе, враждебные действия Греков, попытка сжечь флот крестоносцев, стоявший у Галаты, и наконец, самые бесплодные их ожидания повели дело к концу. Второй приступ 12-го апреля 1204 г., веденный кораблями против стен Золотого Рога, и исполненный при помощи подъемных мостов, перебрасываемых с мачт на платформы башен, кончился взятием города. Утро 13-го апреля было уже началом дикого грабежа, усиленного враждой и соперничеством французов и венецианцев и тем менее оправдываемого, что город, лишившийся единственной своей защиты – стен, не выказал никакого сопротивления, и завоеватели не потеряли в это время ни одного человека. Средневековые хроники, полные чисто варварского удивления при виде громадной добычи, чужды всякого сколько – нибудь просвещенного интереса к памятникам и чудесами, искусства, и Никита Хониат был прав в известном смысле, когда не хотел «историю», это прекраснейшее произведение и лучшее изобретете греческого духа, посвятит на описание побед варваров над греками[148]. Грабеж города, все разраставшийся до 16-го апреля включительно, обнаруживал столько же страсть варваров к золоту, сколько их жестокость и приемы истинных охотников за добычею. Известно, что не только все золото и серебро дворцов Большого, Манганского, Влахернского и Буколеона было взято, вся бронза, очутившаяся под руками, а иногда и с великим трудом добытая, как напр. бронзовая обшивка на колонне Константина Порфирородного на Ипподроме, была перелита, но, и без всякого сожаления, истреблена огнем масса церквей, так как пожар способствовал грабежу. Лучшее описание грабежа у русского летописца[149]: «в лето 6712... пожжен бысть град и церкви несказаны лепотою, им же не можем числа споведати... Внидоша в град фрязи вси априля в 12 день... Заутра же, солнчю всходящю, внидоша в святую Софию, и одраша двери и расекоша, а онбол окован бяшь весь сребром, и столпы сребряные 12, а 4 кивотьныя и тягло исекоша, и 12 креста иже над алтарем бяху, межи ими шишкы, яко древа вышьша муж, и преграды алтарьныя межи стлпы, а то все сребрьно; и тряпезу чюдьную одьраша драгый камень и великий жьньчюг, а саму неведомо камо ю деша; и 40 кубков великых, иже бяху пред олтарем, и понекадела, и светилна сребрьная, яко не можем числа поведати, с праздьничьними ссуды бесценьными поимаша; служьбное евангелие и кресты честьныя иконы бесценныя все одраша,... а святую Богородицю, иже в Влахерне, идеже святый Дух схожаше на вся пятнице, и ту одраша; инех же церквий не может человек сказати, яко бещисла... Иные церкви в граде и вне града, и монастыри в граде и вне града, пограбиша все, им же не можем числа, ни красоты их сказати». Люди Запада выказали себя здесь, как и часто впоследствии, более фанатиками, чем Восток, который в этом принято обвинять: фанатизм первых побуждал истреблять самые памятники, и лишь немногие из них, как напр. Венецианцы сумели настолько воспользоваться добычею Востока, чтобы не только украсить драгоценностями и художественными произведениями собор св. Марка и его ризницу, но и двинуть вместе свою художественную промышленность. Известно, что именно Венецианцы стремились даже к тому, чтобы покупкой доли французов приобрести вещи, от которых они предвидели, так сказать, двойной барыш. Но в то время, как завоеватели разыскивали по городу движимые ценности, они естественно не обращали никакого внимания на монументальные памятники и церкви. И если гибель множества статуй и произведений классической древности вызвала плач почитателя Никиты Хониата, то для церквей даже литература и хроника оставались немыми. Едва лишь судьба главнейшей святыни столицы – иконы Богоматери Одигитрии вызывает к себе некоторое внимание, но и здесь враждебные интересы столь сильно перекрещиваются, что едва ли мы будем когда – нибудь в состоянии добиться правды в показаниях о похищении иконы, перенесении в Буколеон и монастырь Пантократора и обретения вновь иконы в столице при Михаиле Палеологе. Официальные акты, грамоты и послания трактуют только о святых мощах, уступленных церквам Франции и Италии, и часто не упоминают даже по имени церковь, из которой они были взяты. Нахлынувшее в византийскую столицу западное духовенство выказало себя с наиболее варварской стороны: его занимали лишь материальные хищения всякого рода и отчасти некоторые попытки слияния двух церквей. Хаос возрастал от постоянных войн, от двухлетней осады 1236 – 7 годов, от раздоров. В какое положение должны были прийти большинство драгоценных памятников, можно видеть напр. из рассказа о церкви Иоанна Богослова в Гебдомоне, обращенной в овечий загон, – рассказа, дошедшего до нас лишь потому, что солдаты Палеолога нашли в развалинах церкви останки Василия Болгаробойцы[150]. Обратное завоевание столицы Греками в 1261 г. подтвердило явно, насколько столица пострадала за 58 лет.

Целое исследование потребовалось бы, таким образом, чтобы представить в подробностях ту картину опустошения и разорения столицы, которую нашел при своем вступлении греческий император, немедленно занявшийся исправлением стен и восстановлением полуразрушенных церквей и монастырей. Несомненно, однако, что далеко немногие из них и могли быть восстановлены, и так как позднейшая Византия не имела уже ни силы, ни средств на то, чтобы приблизиться к прежнему великолепию столицы, то понятно, что ограничились исправлением именно тех памятников, которые наименее пострадали. С точки зрения, этой догадки становится любопытным и тот материал о церквах, который представляют официальные акты, собранные в известном сочинении Риана[151] за время латинского завоевания. В самом деле, вслед за паломником Антония, перечисляющим 75 церквей и монастырей в самом Царьграде и 22 в Пере и Галате, эти акты упоминают только 14 церквей и 6 монастырей. Из них известны: церковь Софии, Варвары, Марии Влахернской, Theotokos (Лива), Апостолов, Марка близ Софии, Виктора у Золотых ворот; монастыри: Пантепопта, Пантократора, Богородицы Панахранты, Пятницы, Маманта, Перивлепта. Упоминаемые в актах церкви Maria de Cinctura (Халькопратийская?) и Maria Panhymnites, также Maria Misericordiae[152] и Maria Formosa не могут быть определены ближе; напротив, церковь Марии Магдалины[153] есть, по всей вероятности, церковь во имя Лазаря, в которой Львом Философом положены мощи Святой. Наконец, в письме доминиканца Петра Пало называется какой – то монастырь Богородицы Психосостры (душеспасительницы) в квартале Гелл[154], переименованный латинянами в м – рь Даниила по месту происхождения венецианского приора, над этим монастырем поставленного.

Если сведения о церквах и монастырях у западных хроникеров так скудны, то и известия Греков не более обильны. Кроме общих заметок у Пахимера и Никифора Григоры о печальном виде константинопольских руин, разорении монастырей, и таких же общих замечаний об энергическом исправлении Михаилом на свои собственные средства церквей, стен и башен, мы знаем не более двух трех фактов. Сам император восстановил монастырь Перивлепты, в котором и были исполнены мозаикою изображения царской семьи, а жена Михаила – древнюю церковь Ап. Андрея. Мы не знаем даже, был ли основанный в это время, по Пахимеру (кн. X, гл. 12), монастырь Палеологов новым зданием, или это новое имя только что упомянутого монастыря Богородицы Перивлепты: патриарх Арсений основал на Босфоре монастырек Пасхазия, Ник. IV, I; Феодора, мать Андроника Младшего, перестроила заново монастырь Лива (Богородицы), по Ник. Григоре IX, 14. И, наконец, этот последний хроникер занес в свою летопись только следующие монастыри: св. Василия, Хора, Космидион Кириотиссы, Одигитрии, Лива, Манганский, Néea (известная Царская церковь или монастырь \ennéea tagméatwn, сокращено Néea)[155], Панахранты, Пантократора, Перивлепты и Студийский[156].

С конца ХIII-го века мы уже и вовсе ничего не слышим о каких-либо новых постройках: единственное исключение составляет перестройка, впрочем, довольно убогая, монастыря Хора, совершенная Ф. Метохитом при Андронике II и Михаиле. Жизнь столицы, более и более стесняемой, видимо, потухает. В монастырях еще существуют прежние производства, и в Византию еще съезжаются послы, епископы и монахи, чтобы сделать свои запасы риз, сосудов, образов для России и Востока, но производства эти имеют характер грубого ремесла и не подымаются до художественного состояния, за отсутствием потребности. Византийцы еще похваляются своей манией к постройкам, но они ведутся или крайне небрежно, или даже на счет других полуразрушенных памятников. Позднейшие реставрации приморских стен и до сих пор служат живым свидетельством того, что Византия стала жить уже на счет прежнего своего величия и богатства: мраморные колонны десятками закладываются в фундаменты башен, за неимением свежих тесанных камней. Пожар 1290 г. (Пахимера, кн. II, гл. 25) истребляет все кругом форума Константина, но горожане выстраивают квартал заново, чтобы не огорчить отсутствующего императора: современные постройки на пожарищах Стамбула дают нам, однако, ясное понятие о том, как это делалось и до Турок. Андроник III в короткое время своего царствования прославился между Палеологами своей любовью к постройкам, но это были исключительно крепости, форты и стены в пределах еще уцелевшей Империи. Ровно столетие спустя после возобновления стен столицы, а также в 1391 году, когда имп. Иоанн Палеолог предпринял вновь укрепление тех же стен и, как известно, сложил из старого мрамора (монастырь 40 мучеников был разобран для доставки материала) две башни нынешних Золотых ворот, и прикрывая отчасти свои намерения этими украшениями, пытался продолжать укрепление далее, султан Баязет погрозил императору ослепить его сына, если он не прекратит исправление стен.

Что византийское государство и его столица уже заживо распадались за столетие перед взятием ее, чувствовалось самими Греками, и ясным свидетельством того служат слова Никифора Григоры, заключающие собою (кн. XI, гл. 11-я) царствование Андроника III († 1341 г.). «Проницательные люди его времени легко предвидели падение порядка вещей и разрушение Империи, ибо всем бросалось в глаза, что императорские дворцы и палаты знатных лежали в разрушении и служили отхожими местами для мимоходящих и клоаками; равно и величавые здания патриархата, окружавшие великий храм св. Софии, и сами служившие ей украшением, так как были делом древних архитекторов (to_v préwtoiv dhmiopgo_v) и других, хотя последующего времени, но умевших строить также хорошо, как в древности, были разрушены или вовсе истреблены». Одно к одному, и призыв Никифора к церквам Трапезунта и Кипра, и правда, им сказанная о столице, кончились для самого историка печально: его заключили, как известно, в монастырь Хора, грозились сжечь его сочинения и его самого лишить христианского погребения. Исторические факты подтверждают его слова: в 1346 г. восточная часть Софии, т. е. ее абсиды обрушилась, никто не думал исправлять, и Кантакузену пришлось в следующем году венчаться во Влахернской церкви. Стефан Новгородец, посетивший

Константинополь около этого времени в патриаршество Исидора[157], ничего не говорит об этом разрушении: вероятно, восточная часть была заделана временно, прежде чем подверглась окончательному исправлению в 1354 году, когда для того был устроен принудительный сбор. Этот паломник видел Софию, ц. Ирины, монастырь Богородицы во дворце, Георгия в Манганах, церковь над источником Христа у стен приморских (Одигитрии?), монастыри Панагран и Панданасый, повествует о крестном ходе с иконою Одигитрии, поминает и знаменитую церковь Néea под именем Еннея Клисия, под Гипподромом ц. Сергия и Вакха, ц. Димитрия, Студийский монастырь (уже реставрированный – «трапеза устроена вельми чудно»), Андрее Критского ц. Тарасия, два монастыря Богородицы, ц. Евфимии, Даниила, И. Милостивого, Марии Клеопины, Феодосии, церковь свв. Апостолов, Пантократор, женский монастырь Константина (?), такой же И. Дамаскина (иначе Кехаритомена, «идеже лежит» Иоанн, по Зосиме), известный монастырь Предтечи, Влахерны, Николая Чудотворца у берега морского и Космидион. Во времена Стефана уже установился обычай поклонения Спасову источнику, вытекавшему у самого морского берега, близ нынешнего Инджили – киоска в приморских стенах, между Топ – капу и Ахор – капу. Назвался ли этот источник Спасовым по соседству с церковью Néea, посвященной Христу, или же по иной причине, неизвестно, но праздник этого источника совершался 6-го августа до 1821 года[158], и во все это время поклонение агиасме имело для греков то же значение, что и для евреев Иерусалимских моление у стен Соломонова храма, т. е. живого воспоминания о столице. Стефан[159] рассказывает об источнике вслед за церковью Георга в Манганах, затем Анны (по берегу) так: «и ту за стеною, над морем, явися Христос сам, и ту церковь наречут: Христос. Стоят множество болящих, и от всех градов привозят, и приемлют исцеления; и ту лежит святый Аверкий, и целовахом тело его. То бо все место подобно есть Соломоновой купели, иж в Иерусалиме». И диакон Игнатий в 1391 году упоминает: «оттуду (от «Девяточинной» церкви, или «Новой базилики») идохом в скрай моря, идеже есть целебный песок, и над ним церковь святой Спас, в ней же есть святой чудотворный образ Господень и святой равноапостольный Аверкий в теле»... Эта церковь Спаса, надо полагать, есть та самая, которую под именем Христа Филантропа помещают именно где – то поблизости от церкви и монастыря Богородицы Одигитрии. Иеродиакон Зосима знает женский монастырь Спаса Милостивого, близ св. Софии: «и есть ту вода святая в нем под церковью; и ту в песок ноги копающе прокаженнии приходят, и ту болящий исцеление приемлют бесчисленно». И дьяк Александр назади Манган видел «церковь Святой Спас: и ту мощи св. Аверкия, и вода целебная туто есть». Лабарт и за ним Паспати[160] и самый источник полагают существовавшим ниже этого монастыря. И, действительно, одна виденная нами икона греческого афонского письма дает замечательно ясную иллюстрацию текстов наших паломников: под стенами города, за которыми виден храм, стоит Христос благословляя; к нему идут две процессии: одна с крестом, другая с иконою Одигитрии; ниже Христа купель, а под нею морской берег, на котором сидят немощные, пришедшие получить исцеление. Очевидно, это замечательная икона Спаса Милостивого.

Во времена Палеологов и в частности в конце XIV века появляется ряд грамот, относящихся к монастырям, их старостам и игумнам. Переименования становятся обычным явлением, и в этом главная причина появления многих, нам неизвестных, имен, данных, однако, не новым постройкам или приделам, а старым церквам. Обычай этот идет рядом с появлением в иконописи и в частности в иконографии Богородицы той игры слов и понятий, которыми позднейшие иконописцы определяли мелкие и нередко случайные частности в манере изображения Панагии. Так из актов узнаем о церквах Панагии Кастелиотиссы, Варангиотиссы (Варяжской = Русской), Павсолины, Эпураниотиссы, Гипсилы, Паракоймомены и пр. и пр. Усилия разобраться в этом материале вряд ли могли бы привести к чему-либо или дать интересные результаты. Так напр. под 1354 годом слышим (едва ли не впервые) о монастыре св. Марты, куда удаляется на покой жена И. Кантакузена, по его отречении от престола, и только показание дьяка Александра (около 1391 г.), что в монастыре «Царицыном, еже именуется Кирмарта (у Зосимы – Герамартас), есть от мощей святого Ивана Милостивого, Марии Клеопове, Апостолов сестре, святой Ирины, Феодосии мученицы, что рогом заклали ю в святой Софии», наводит нас на догадку, что здесь разумеется монастырь св. Феодосии, нам известный, а также и «монастырь Марии Клеопы» другого паломника.

По некоторым отрывочным данным, самый город пострадал еще более, чем церкви и общественные памятники: одно известие под 1401 годом гласит, что столица, после шести предыдущих лет всяких испытаний, опустела, из рая земного превратилась в юдоль печали, а и прежде еще многие участки и кварталы обезлюдели, представляли сплошные пожарища и, как ныне, застраивались наскоро домами в виде безобразных бараков. Некоторым диссонансом звучит известие, что в 1397 г. изготовлен был инвентарь ризницы св. Софии, но с началом ХV века заботы настали иные. Осада, выдержанная в 1422 г., потребовала исправления стен, башен, флота и арсенала. Грекам, или вернее, тому сборному населению столицы, которое культивировалось за два столетия греками и в котором эти последние занимали едва ли более одной пятой, приходилось теперь защищать то, на что они сами, так же как и образованная Италия, в это время учившаяся по – гречески, давно смотрели уже только, как на священное и древнее предание. Это взгляд, проведенный Дукою в его книгах о последних днях Византии, и других лучших историков, как Никифора Григоры, нетерпимо относившихся к новшествам; и, конечно, взгляд паломников, стремившихся в Царьград поклониться его святыне, как и образованных людей Запада. Возвращение греческой Империи в Константинополь после латинского завоевания было восстановлением этого предания и не могло дать жизни государству, заключившемуся в своем центре. Обычное прежде для столицы несчастие – пожар истребил в 1434 году Влахернскую церковь и стал роковым в истории Византии: она так и оставалась разрушенною и, понятно, вид ее навевал те мрачные предчувствия, которые питались, прежде всего, бессилием и беспомощностью всего окружающего. Но защита священного предания в 1453 году вызвала и поддержала героическую борьбу, дала глубокую мысль всякому факту ее последних дней, подняла духовный уровень всей образованной Европы и залегла надолго краеугольным камнем в судьбах православного Востока.

Глава II. Топография церквей Константинополя

А в Царьград бо аки в дуброву внити, а без добра вожа не возможно ходити, а скупо или убого не может видети, ни целовати единого святого, разве на праздник, которого святого будет. Стефан Новгородец.

В общей главе о плане и древней топографии Константинополя известной книги Скарлата Византия[161] высказано прямо и, быть может, слишком решительно, мнение, что ни для одного древнего города, не исключая самого Рима, не сохранилось так много, по – видимому, точных сведений, как для древней Византии. И в то же время так много между ними противоречий и так велика перемена со времени завоевания в городе, что даже самый план пока не может быть составлен достаточно точно. И, действительно, пример, избранный автором – текст Кодина дает на первый взгляд большую полноту и точность, но при первой попытке анализа оставляет обширное поле для недоразумений, толкований и, следовательно, споров.

Топография Рима насчитывает очень мало подобных текстов, часто лишена всяких свидетельств древности или довольствуется мимоходом брошенными намеками; но она извлекла для себя документы в виде самых памятников, их фундаментов, добыла древние мостовые, фундаменты дворцов, самые, планы форумов и центральных частей города. Правда, и в этой области остается много спорного и вовсе неизвестного, а также держится, явно, много заблуждений, но все же то, что стало известным, установлено более или менее точно, сообразно с силами науки.

Иное положение дела в топографии древнего Царьграда: здесь знаем чаще общее, чем частное, хотя это общее далеко не обязано нашему собственному наведению; видим собственными глазами стены и не всегда можем назвать главные пункты, не разобравшись предварительно во множестве разногласящих мнений; имеем ряд сохранившихся памятников и не находим точных топографических определений даже таких частей, как Влахернский дворец, Буколеон, иных форумов и даже главных улиц. Сочинение г. Паспати[162], справедливо почитаемого лучшим в настоящее время знатоком древностей Византии, достаточно ясно говорит нам, где лежит залог успеха ее топографических исследований – в раскопках и вместе наглядном изучении памятников, еще сохранившихся. В самом деле, лучшая, наиболее содержательная и живая глава (пятая) сочинения г. Паспати основана на результатах раскопок и носит заглавие: «Раскопки фракийской железной дороги в Константинополе»[163]. Наблюдение за этими раскопками дали автору возможность определить местность важнейшего храма св. Димитрия, дворца Буколеона, его гавани, дом Юстиниана, место гавани Юлиановой и пр., и упомянутый Г. С. Дестунис считает эти результаты капитальными фактами. Между тем эти раскопки были ничем иным, как техническим сооружением полотна железной дороги, держались одного условного уровня и потому часто не доходили до материка, а в иных местах перерезали натуральные холмы и т. под. Местами, в чем убедились и мы сами, полотно дороги проведено по каменным фундаментам и субструкциям древних дворцов; кроме самого Паспати, посещавшего раскопки, никто не делал во время их ни наблюдений, ни заметок и, конечно, еще менее думал о том, чтобы поверить и проследить открытия. Все дело ограничилось тем, что выкопанные во множестве капители, орнаментированные плиты, надписи и пр. частью перевезли во двор новообразованного Музея[164], частью свалили на берегу и в разных пустырях. Тем не менее «раскопки эти доказали важный факт, что почва К-поля, не менее чем древнего Рима, состоит из громадного слоя мусора, наполненного всякого рода обломками.

Второй пункт говорит о необходимости строить топографию столицы по изучению сохранившихся памятников. Ни Константий, ни Скарлат не шли в этом деде далее простой поверки древних текстов Дюканжа, описаний Жиля и других, а личные наблюдения не заключают в себе вовсе археологического в собственном смысле материала, и до сочинения Паспати мы имеем не более как статистику памятников Византии. Заслуга Паспати, Дэтье и Мордтмана заключается именно в том, что они внесли живые археологические наблюдения над этими памятниками, хотя не всегда обладали для того потребною опытностью в определении века, стиля и вообще чувством художественной формы. Говорим, однако же, это не в виде упрека или желании ослабить значение полученных им результатов, так как в деле определения византийских памятников доселе отсутствует для всех тот археологический фонд, без которого всегда возможны и большие промахи (на них мы укажем при случае ниже) и просто крайняя неопределенность памятника, коль скоро он не объясняется надписью, свидетельством истории или другими побочными путями. Напротив того, на наш взгляд, представляется особенною заслугою этих исследователей, что они не побоялись, так сказать, вступить на путь исследования, наиболее трудный и тернистый, потому что, кроме кабинетных занятий, он требует всякого рода физических лишений и душевных напряжений в борьбе с мусульманскою подозрительностью и невежеством. Но если археологическое изучение сохранившихся памятников Византии должно послужить основанием научной топографии, то дальнейшее движение науки византийской древности должно опереться на историю, общее познание всей духовной и культурной жизни столицы. А как выполнение этого плана принадлежит будущему, то в настоящее время следует поискать между историческими источниками тот материал, который бы мог, по крайней мере, приблизить нас к этой задаче. В нашей частной задаче по топографии церквей Царьграда этот материал представляется сам собою – это записки о хождениях наших паломников.

Первыми русскими паломниками, посетившими Византию с чисто духовными целями, были в 857 году великая княгиня Ольга со свитой свыше 80 человек и послы в. к. Владимира, посланные в 987 г. для испытания правой веры. С начала XI столетия появляются уже известья о паломниках, а около 1062 г. посетил Византию печерский инок Варлаам, обошедший все ее монастыри[165]. Хождение Даниила, русской земли игумена, в Иерусалим в 1106 – 1108 годах, вероятно, началось продолжительным пребыванием в Царьграде и кончилось там же, хотя об этом пребывании, видимо, не составлено было никаких записок[166]. Равно и все последующие паломники русские должны были направляться на Царьград (редко по Волжскому пути) и делать здесь более или менее долгую стоянку, тогда как большинство западных направлялось через Италию, Корфу и острова Эгейского и Средиземного морей и разве только на обратном пути заходили в Византию на поклонение ее святыням. По различным отрывочным данным, сохранившимся в летописях и у позднейших паломников, видно, что XII век был веком паломничества и в России, также как и на Западе. Движение на Восток принимало обширные размеры, воодушевляло людей всех знаний и состояний, собирало целые дружины. Однако, лишь в редких случаях движение это вызывало и высшие интересы, большинство паломников уже по своей неграмотности было к тому не способно. Таким образом появление в начале XIII века «паломника» Антония Новгородского представляет собою факт столь же знаменательный в истории литературы, как и хождение Даниила; хотя для русской мысли вообще Антоний дал, конечно, менее материала, чем игумен, и хождение первого потому сохранилось лишь в одном списке, а Даниила в 70. В XIII веке, замечает Терновский[167], хождение русских в Царьград приостанавливается: то он был захвачен латинам, то русская земля подпала под иго татар. Роль Царьграда переносится в Никею и на Афон, но и возобновившиеся в XIV в. путешествия вызваны, главным образом, иерархическими смутами. Однако, и в этот период со временем можно будет насчитать многих паломников, заходивших в Византию из Иерусалима. Так в 1233 – 7 гг. св. Савва, архиепископ Сербский жил после Иерусалима в Константинополе «в монастыри Пречистой Богородицы еже Евергетисса» и ходил «в средоу града к светому Апостолу Аньдреи»[168]. Затем идут, как известно, Стефан Новгородец между 1342 – 1350 годами, иеродиакон Игнатий около 1389 – 1391 г., бывший с митрополитом Пименом на короновании имп. Мануила, Александр дьяк около 1395 г. по торговым делам, диакон Зосима в 1420 г., – оставившие свои записки о хождении, и многие другие, от которых не дошли до нас их паломнические книги. Эти записки отличались живостью собственных наблюдений, ярко выделяются искренним чувством паломника, совершающего хождение и потому представляют, вместе с книгою Антония, лучшее основание для исследователя византийской древности. Правда, книги паломников почти ограничиваются одною святынею Царьграда, т. е. его церквами и монастырями и в них нередко упоминают только почившие мощи святых, говоря о них тем образным слогом древности, который сразу сближает читателя с далеким городом и делает ему наглядным самое хождение. «И оттоле поити из церкви в двери, или промеж стен со свещею, обходя аки кругом, стоит икона святой Спас» и пр. Далее, руководимые, очевидно, греками – гидами, наши паломники зачастую сообщают нам позднейшие, сочиненные легенды, передают имена не исторические, но народные, вошедшие в обиход прозвища (напр. Панагран, Панданасый, Аполликанти для монастырей Богородицы) и потому дают материал, в котором только со временем можно будет разобраться. Сведения, ими сообщаемые, притом отличаются необыкновенною краткостью, если сравнить напр. с записками хотя бы путника Клавихо (см. ниже): паломник редко, разве по поводу Софии, позволяет себе сообщить свои собственные впечатления. Взамен, мы выигрываем для топографии церквей драгоценные указании в наших паломниках. Очевидно[169], что странник Стефана воспроизводит самое хождение его: в этом случае не были бы убедительны одни выражения: оттоле, здесь, ту, или поидохом, видехом и т. д. Напротив, обычно принятый в этом случае рассказ оживлен всякими вставками. Стефан пришел в Софию на страстную неделю; в церкви была большая теснота, и только, благодаря вельможе Ботарю, видевшему «нужду» русских, могли они попасть к орудиям Страстей Господних. И как проходили они далее, увидел их патриарх Исидор и беседовал с ними, «понеже бо вельми любит Русь», и паломник прибавляет: «О великое чудо! Колико смирения бысть ему, иж беседова с страники ны грешнии; не наш бо обычай имеет».

С тою же точностью занесен Стефаном в его памятную книжку путь от Софии к колонне Константина: «идучи ж от святой Софии мимо столпов Юстиниановых[170] и мимо малых трех и мимо святого Феодора, на гору поидти великою улицею, Царевым путем (via triumphalis), прошед недалеч доброго перестрела, ту стоит столп правоверного царя Константина, от багряна камени створен, от Рима привезен» и пр. «И оттоле идохом назад к св. Софии и пр. и пр. Еще любопытнее живое слово Стефана о встрече на улице в пяток, когда ходили по монастырям, с Иваном и Добрилою «своими Новгородцами», что словно «без вести пропали», а ныне «живут туто, списаючи в монастыри Студийском от книг святого Писания, зане бо искусни зело книжному списанию».

Менее точны и полны данные, сообщаемые другими паломниками русскими, потому ли, что они были в Византии недолго и сравнительно мало видели, или по неудовлетворительности самых записок. Существенно то, что почти все они (кроме дьяка Александра) передают собственные наблюдения, а не повторяют, искажая, чужие слова, что не раз замечается у паломников иерусалимских. Рассматривая «странник» Зосимы, мы, действительно, наталкиваемся на неизбежные противоречия или разногласия с другими, но в настоящем состоянии византийской топографии лучше подождать с обвинениями паломника в неточности. Напротив, на первых порах лучше принимать показания всех и искать их поверки, так как ею разрешится не один смутный вопрос и установится научно самая задача.

По тем же причинам и паломничество Антония должно дать будущему исследователю в руки верную нить. Краткое доказательство этого факта мы свяжем кстати с теперешнею главою. Читателю этого хождения на первый раз должно показаться, что Антоний занят исключительно перечнем цареградских святынь, им виденных, и так смотрел на его книгу издатель, занявшийся только одним вопросом: поверить, вполне ли точны его показания и как для этой поверки данных имеется в изобилии, так как в актах, хрониках и пр. поминаются данные святыни, мощи и пр. в тех же церквах то задача, казалось, этим и выполняется. Но с другой стороны, мы имеем в тех же актах и хрониках крайне мало данных для определения, где именно находилась та или другая церковь, почему и установился своего рода произвольный обычай размещать памятники, где покажется удобным. Считая в данном случае вопрос топографический важнейшим для истории, которая уже не имеет дела с самыми памятниками, мы попробуем указать на хождение Антония со стороны топографической вообще.

Хождение Антония представляет собою более или менее последовательное описание главнейших святынь Царьграда в том порядке, как он их обходил и осматривал: «преже поклонихомся святой Софии»-говорит он в самом начале. Отступления от этого топографического плана и перерывы или суть своего рода глоссы, или вызваны желанием сгруппировать многие памятники в отдельные главы – особые хождения. Так, говоря о часах службы в Софии, описатель делает вставку: «И есть в Царьграде Неусыпающий монастырь: по вся бо недели но церквам (его) неизменно стоят чрез нощь до света» и пр., – это глосса, но далее вновь продолжает о том, что он видел в царских палатах, т. е. в великом дворце у Софии. Затем, Антоний как бы внезапно переходит к описанию церквей во Влахернах, а именно церкви Богородицы Влахернской, Фотиньи Самаряныни, Космы и Дамиана (по свидетельству всех, за стенами города, где нынче мечеть Эюб) и пр. Однако, и здесь нет перерыва, так как во время бытности Антония в Византии было два дворца, или две совокупности дворцовых зданий: древний великий дворец и новый Влахернский, бывший в XII веке одно время даже постоянным местопребыванием императоров. Остановимся на том месте, где Антоний от описания 1) Софии и 2) Новой базилики переходит к рассказу о святыне, виденной им «во златых палатах» (стр. 94 – 5). Не приводя их в подробности, он упоминает лишь икону Одигитрии, «иже ходит в град и пятерицею (Петрионом) к ней видит[171]; и Лахерную святую[172] к ней же дух святой сходит. В той же церкви[173] есть риза Святой Богородицы и посох ее сребром окован, и пояс ее в прикупной раце лежит[174]. Ту есть в прикупной образ Спасов[175], его же Феодор христианин дал в поручение жидовину Авраамию; туже есть гроб Симеона Богоприимца. В той же церкви под трапезою лежит Ияков, брат Господень; ту же и святой пророк Захария лежит. В той же церкви и младенец половина лежит в столице, а вторая половина в Иерусалиме (в Вифлееме). Ту же есть в церкви 12 коша хлебов исполнено Христовым благословением, их же Господь ял со ученики своими, и хлебы те суть в стене запечатаны[176]». И так, Антоний смешивает или, вернее, сливает в одно, что он видел во Влахернской церкви и Халкопратийской, а равно и по близости последней. Не ясно ли, что так поступает он потому, что обе эти церкви были или внутри, или около дворцов и считались дворцовыми – «во златых палатах» были им осмотрены. А так как Антоний под дворцом разумеет оба и Большой и Влахернский, то понятно, почему дальше продолжает: «И оттоле есть церкви святой Фотинии Самаряныни»... описывает Космидион, церковь Анны – которые все находились около Влахерн. И дальше прибавляет: «А у Лахерны во церковных палатах (в отличие от дворца) святой Феодор Стратилат и так далее. Вновь восстановляется, затем, порядок описания мест Софии: около нее Манганский монастырь, церковь св. Николая. Но далее вставка о св. Софии: «А егда делаша св. Софию, в олтарныя стены клали святых мощи и пр. Хождение по уболу, т. е. портику к ипподрому (коневому торгу), к церкви Богородицы и к церкви Апостолов есть первый путь, но странник, по случаю главы Спиридона в церкви Пантократора, поминает также Калуянов м – рь, где мощи Власия и Филатропов, где гвоздь Господень, а также мощи святых в Пандопафтии (т. е. Пантепопту). Напротив, вместо последовательного описания второго хождения или пути, Антоний, как бы приплыв прямо к Златым воротам, или Семибашенному замку, начинает описание церквей уже от этих ворот вообще во всем западном углу Царьграда, притом во все стороны и до Романовых врат включительно.

А именно, упомянув м – рь Пантепопту, странник разом приступает: «А у златых врат святой Диомид (т. е. его монастырь, известный и у историков) и мощи его лежат[177]. «А оттоле (и это совершенно правильно) святые Карп и Папила в женском монастыри во едином гробе лежат и ту поставил церковь царь Константин». Затем описываются монастыри и церкви в юго – западном углу города, близ Золотых ворот: в урочище Триаконтафилла – «ту монастырей множество», далее мощи Стефана Нового, лежащего в неизвестном монастыре[178], «и на память его главу приносят к погребу, идеже седел ввержен; главу же его носит епарх чрез всю нощь со множеством людей со свещами, зовуще: киролесу». Мы же знаем, что Стефан был заключен Копронимом в тюрьму претория, расположенную где – то близ дворца, где схимник и устроил подобие обители; из этой же подземной тюрьмы (погреба у Антония) Стефана влекли через площадь Быка, где рыбный торговец раздробил ему череп головнею, по направлению к общей «яме» казненных преступников, куда и ввергли уже труп святого. Итак, все деяние совершалось на via triumphalis – дороге от дворца к Золотым воротам и кончилось в юго – западном углу столицы. Отсюда мы полагаем, что дальнейшие слова Антония: «а оттоле святая Богородица Вергетри метохие и ту же во церкви стоит посох железен со крестом святого Андрея Апостола» относятся к той же местности[179]. Церковь Мокия, далее упоминаемая паломником, находилась также вблизи от Золотых ворот и была превращена уже в монастырь, а самое здание церкви, великолепное и обширное, устроено Василием Македонянином. «И стран того церкви святого Луки есть, идеже всех умерших погребают» – церковь, расположенная также у Золотых ворот, как приводимый затем монастырь Дия и монастырь Богородицы, созданный родителями блаженного Евдокима.

Ту же последовательность хождения представляет перечень церквей от Романовых врат и выше, по направлению сухопутных стен, на север: церковь Даниила, она же Романа и Никиты и святой Настасии девицы при стене градней, Флора и Лавра, Никиты, Георгия (в Девтероне) и патриарха Никифора. Путь паломника направляется по стенам ко Влахернам: «И есть же монастырь, к Лахерней идучи, святого Иоанна Крестителя»: монастырь этот, кратко называемый Продром или «Иван Богом богатый», известен и у хронографов византийских как обширная обитель в Петрионе, близ царского дворца. Где – то в стороне от этого монастыря и притом по дороге к Апостольской церкви Антоний помещает церковь св. Полиевкта, от которого бывает исцеление злуницам и иным болезням, и церковь Всех Святых.

Третий путь есть хождение от урочища Влахернского по его окрестностям и по берегу Золотого Рога назад к мысу дворца. Паломник начинает с крайней точки Влахерн – монастыря Космы и Дамиана и обозревает затем Петрион – монастырь св. Евфимии[180], далее женский монастырь св. Феодосии (н. Гюль – Джами), церковь пророка Исаии, Лаврентия (на Ю. 3. от Феодосии, против ворот Джубали – Капу) и «оттоле горе идучи святой Антоней отец лежит» – против древней верфи или Зевгмы Антония (б. м., на месте нынешней Валиде – джами). Поэтому показание паломника, что «от него (Антония) святой Павел белец (Фиваидский) на Лугареве» мы должны принять в том же порядке хождения, а именно, что это Лугарево должно видеть в низменности, открывающейся по берегу от Балык – Базара на юг, где и святой Иоанн Кущник лежит у врат двора своего.

Дальнейший путь – четвертый ведет паломника внутрь города, посредине треугольника: начинается это хождение церковью Святого Воскресения Господня или Анастасии, находившейся на Черном великом уболе или портике, за Ипподромом (см. ниже), и церковью святых Маккавеев, и следует затем разными портиками, ведшими к форумам Константина и Тавра на северо – запад в ту местность, где идет водопровод Валента, к Пантократору. Ясно, что портики эти часто следовали один за другим или образовывали параллельные и иные сплетения, как и аркады современного Безештана, по справедливой догадке Византия, занявшего их места. «А оттоле на уболе святого Георгия святой Леонтей поп Русин лежит в теле, велик человек: той бо Леонтей трижды в Иеросалим пешь ходил». Стран же того церковь св. Платона (находилась близ форума Константина, по словам Прокопия), Иоанна Милостивого, дом Павла исповедника. «Конец же Русского убола церковь 40 мучеников» (близ Тетрапила, б. м. Лалели – джами) и оттоле церковь Прокопия. Далее следует монастырь Пантократор (хотя хождение делает здесь известный перерыв) и мученицы Анастасии поблизости от него и великомученицы Варвары церковь – та, что за хлебным рынком. Находились ли церковь Благовещения (или Иоанна Дамаскина женский монастырь) и монастырь Василия по близости от вышеупомянутых, или их надо искать далее, уже в 10 – м регионе, где помещалась одна из церквей первомученика Стефана и положен был лоб Стефанов, «избит камением», мы затрудняемся решить, хотя предпочитаем держаться пути паломника. Не смотря на все необходимые и понятные уклоны, путь этот, следуя главной дороге, видимо, должен был вести паломника к Адрианопольским воротам, – как приблизительно и теперь ведет туриста, и потому в упоминаемой затем Плакоте мы должны видеть широкую площадь близ этих ворот, намеченную Византием. У Плакоты Антоний видел церковь Гурия, Самона и Авива и церковь Онисима.

Четвертым путем собственно оканчивается хождение, так как, кроме обозрения города по трем сторонам треугольника и центрального пути, иного цельного направления и принять нельзя было (нельзя и теперь). Так объясняем мы себе дальнейшую отрывочность в перечне церквей уже по разным пунктам Царьграда: 1) «за Пятерицею» (неизвестно, по какому, однако, направлению) церковь Юлиана и Кирика и Улиты и святой Феклы (в северном конце Влахерн, см. ниже); 2) церкви у Плакоты; 3) у Золотых ворот, 4) у Ипподрома, за подгорием, близ Софии, в Испигасе, за Испигасом, и пр. и пр. Отдельные указания паломника и здесь верны: церковь Сергия и Вакха за подгорием, Евфимии у Подромия, бозница Самсона и церковь Акиндина – там же, церковь И. Богослова – близ Софии (см. выше). Но связь между описаниями утрачена и слово оттоле (впрочем, встречается лишь один раз) не имеет никакого значения. Впрочем, паломник оканчивает свое хождение: «А иных святых многих не писал есмь, иже суть вне Царьграда; се же внутрь града» и, как бы запамятовав, прибавляет: «и есть монастырь св. Феодора и церковь» – однако, и эта церковь лежала «близ Софии», только что им помянутой, по византийским хронографам[181].

Новое хождение начинается уже за Испигасом, или в Исигасе граде, т. е. в Галате и Пере, по ту сторону Золотого Рога, но, при нашем полном незнании древностей этой части Константинополя, мы не в состоянии следить за хождением. Очевидно, однако, что паломник должен пересчитывать сперва церкви на берегу: Бориса и Глеба, Богородицы в Гоноратах, Николая, 7 – ми Апостолов – «Урванова чадь», а та церковь прежде и Царьграда поставлена», Иакова Перского, Ирины «новой или великой», построенной Маркианом и Вериною. Затем же «на горе» за Испигасом, быть может, там же, где и теперь больницы, Антоний видел «трудоватицы» и церковь св. Зотика и церковь, где Лазаря иконописца и мученика мощи. Еще далее уже по берегу Босфора церковь Даниила столпника «на горе» и 318 отцов, монастырь Иверский, монастырь Богородицы (Ареобиндовой?) святой Пятницы и церкви Евфимии и мученицы Елены.

Что эта топографическая точность и последовательность наших паломников зависит именно от задачи, ими преследуемой, которая сближает их с древними периэгетами, и что именно этому обстоятельству мы обязаны важнейшими указаниями по топографии церквей Константинополя, – из всего предыдущего достаточно ясно. Но для полноты дела можно сопоставить описание наших паломников с рассказами других и иного рода путешественников и посетителей Царьграда. Так известный кастильский посланник Клавихо[182], пробывший в Константинополе довольно долго в конце 1403 года, передает, правда, очень подробно о церквах его и святынях, но в своем осмотре, видимо, руководился лишь желанием видеть самые замечательные памятники, когда был к тому случай, и те, кто его водил, не преследовали никакого плана, тем более, что это были лица важные – зять императора и его придворные. Клавихо со свитою остановился в Пере, а оттуда уже делал экскурсии свои во дворец, в монастырь Иоанна Крестителя в Петрионе и Перивлептон – на другом конце города – и Студийский монастырь по близости от второго – все это в первый день. В другой день осматривали св. Софию и Ипподром и Манганы – в одной местности; в третий, Влахернскую церковь Богородицы и пр. В последующие разы осмотрели церковь Одигитрии, цистерны – опять в местностях старого дворца. Правда, Клавихо застал город уже в состоянии сильного упадка; многие части его, холмы и долины опустели, и на них разведены были сады и огороды; эти части, говорит путешественник, привыкший к иному типу городов у себя на родине, походят на предместье. Многие здания, церкви и монастыри лежали во времена Клавихо уже в руинах.

Рассказ Клавихо важен, однако, и для истории церквей и для поверки сказаний наших паломников. Так напр., весьма любопытно тождество рассказов Клавихо и Стефана Новгородца об иконе Одигитрии и ее «выходах» по вторникам. «Единому человеку-говорит Стефан, старику – прибавляет Клавихо, на плеча вставят раму, а он руце распрострет, аки распят.., а он не помнится, куда его икона носит». Клавихо сообщает, что этот старец из рода, благословенного на силу поднятия иконы, и что она сделана на каменной плите, окованной серебром и украшенной драгоценными камнями. Нашему паломнику ничего этого не сообщали, и тем более он дивился, что под тяжестью иконы человек «аки прост ходит, изволением Божиим».

Еще менее дает топографическое описание города Константинополя, составленное Христофором Бондельмонти в 1422 году[183]. Правда, со сметкой итальянца моряка, обследовавшего острова Архипелага, привыкшего к задаче, он набросал драгоценный план города – своего рода carta nautica и с примерною точностью описал общий вид города, высчитав расстояние между главными пунктами в милях. Далее, эти пункты он назвал точно: «от угла св. Димитрия до угла Влахернского шесть миль, 110 башен. Отсюда (т. е. от Влахернского угла) до Золотых ворот (ad Criseam portam) пять миль, стена с предстением (перивол) наиболее укреплена, со рвом, наполняющимся водою (vallo aquarum surgentium) и башен на верхней стене 96. Оттуда назад до св. Димитрия 7 миль и 188 башен, а вне стен поле Вланга, прежде гавань и пр. Важно также, что Бондельмонти говорит затем о возвышающемся над стеною (приморского, что видно из контекста) дворце Юстиниана и помещении рядом с ним церкви Енея (’Ennéea tagméatwn), полной мозаик, с удивительным мозаическим же полом. Далее, путешественник сообщает любопытные, хотя крайне неясные подробности о разрушении многочисленных зданий, некогда окружавших св. Софию (там жило до 800 клериков) или Августэон: в это время самые руины почти сравнялись с землею, и среди них одиноко высился купол Софии. И церковь свв. Апостолов была уже разрушена, но уцелели еще порфировые саркофаги императоров. Наконец, Бондельмонти знает церкви св. Иоанна в Петрионе, Пантократор, Воскресения, Перивлепт, Студийский монастырь, Андрея и Влахерны (вероятно, здесь именно видел он множество церквей, одна другой красивее), Георгия Манганского, Ирину (Herini), Лазаря, Кирамартис (Chiramas?), Петра и Павла[184], 40 мучеников. О многих церквах и монастырях итальянский путешественник сообщает только ради их цистерн, которыми он особенно интересовался, – напр. о Пантепопте и других. Вообще же записка Бондельмонти имеет весьма мало значения для топографии церквей, между прочим, по той причине, что он посетил, очевидно, лишь немногие, руководясь своею ненавистью к схизме, что он не упустил случая и выразить в заключении: записка адресована некоему кардиналу.

Завоевание Царьграда турками не могло, как должно показаться на первый взгляд, положить предел живому интересу к исторической топографии знаменитого города: город переменил лишь отчасти свое население, уцелело множество общественных и религиозных сооружений, бывшая незадолго действительность стала древностью, но ее исторические факты представлялись еще в живой и родной обстановке. Немного древних городов, подобно Риму, Афинам, в ближайшем будущем – Москве, имеют в истории такое цельное, живое значение. Уже первый исследователь исторической топографии Константинополя Жиль (первой половины XVI в.[185]) связал свидетельства истории с своими личными наблюдениями: он как бы стремился в научном анализе повторить древних периэгетов, из которых он и пользовался напр. ныне утраченным «Плаванием по Воспору» Дионисия Византийца. Правда, Жиль приложил свое особое старание к приурочению 14 древних регионов столицы к физическим делениям местности города и, следовательно, сосредоточился в данном вопросе, главным образом, на Византии Константина Великого. Но, как верно определяет г. Дестунис, эта задача оказалась и для Жиля, и для позднейших исследователей наиболее трудною и темною: в этом случае препятствовало точности и полноте выводов не одно разрушение, но самая искусственность этого деления местности на регионы, ее чуждое римское происхождение чисто административного характера. Все же и отчасти благодаря самому приему исследования, книга Жиля остается руководством для исследователей, и на ней же основал свои взгляды по общей топографии, размещению частей и зданий и пр. известный Дюканж. Его главною целью было составить рациональный свод всех письменных известий о «Христианском Константинополе», который дал бы полную картину его жизни за все течение византийской истории. «Подобранные Дюканжем многочисленные выдержки из разновременных источников», говорит Г. С. Дестунис в указанной статье I, 23, «часто все вместе взятые, не указывают той местности, где находился искомый предмет. Но вот автор представляет место из Жиля, и внезапно на одну точку падает луч света, озаряющий нередко и предыдущие выдержки». Сочинение Дюканжа есть систематический указатель или справочная книга по предметам и родам сооружений и таким образом, как правильно замечает г. Дестунис, автор сам разрывает ту связь, которая между памятниками существовала или даже сохраняется доселе. Бандури имел под руками иной более цельный материал (Анонима «Описание»), однако, вполне следует Дюканжу в его основном приеме. Как ни велико, поэтому, значение этих двух капитальных исследователей, все же оно остается исключительно в пределах так наз. сырого материала, получаемого в общем результате всякого антикварского исследования, не задавшегося научным, т. е. историческим методом. Лучшее доказательство нашего взгляда и подобного требования от исследований по топографии Константинополя представляет известное путешествие Иосифа Гаммера. Разбив свое топографическое описание на множество параграфов, подобно Дюканжу, и тем затруднив до нельзя, как верно замечает г. Дестунис, читателя, Гаммер, однако, обращается и к живому историческому способу. По поводу «Золотых ворот» путешественник ведет читателя по тем местам, которыми направлялись триумфальные процессии византийских императоров, возвращавшихся из похода. В этом описании процессии и г. Дестунис – хотя его критика шире и не имеет в виду данного взгляда – видит, не смотря на недостатки, лучшую заслугу для топографии. Живого плана прогулки по Константинополю держится и систематическое сочинение Скарлата Византия, а исследование Лабарта, специально посвященное местоположению большого или главного дворца, со всеми зданиями, его окружавшими, именно тем и выигрывает, что совмещает в топографическом очерке географию и историю. От этого совмещения зависит живость многих частей сочинения Паспати и исследований д – ра Мордтмана. Наконец, для настоящего времени топографические исследования стали невозможны без точных археологических разысканий. Такого рода изыскания, в свою очередь, невозможны без раскопок, а их в собственном смысле еще не делалось в Константинополе, если исключить два, три счастливые случая, как напр. открытие пьедестала Змеиной колонны, различных субструкций и развалин, при проведении железной дороги по берегу Мраморного моря, чем воспользовался Паспати, да недавнее обнажение субструкций загородного дворца или виллы за Балуклу (летом 1884 года). Правда, случайные археологические открытия в Константинополе более и более учащаются, благодаря деятельности двух обществ: Филологического Силлогоса и средневекового, а также Правления Мусульманского Музея и различных любителей древности, которые следят за этими открытиями, пользуются этими случаями для своих разведок по свежим следам[186]. Но таких случайностей немного и еще реже того доходят они до сведения археологов.

Если, наконец, к этому обозрению топографического материала мы присоединим еще два, три плана Константинополя: один Бондельмонти, другой – Жиля, третий недавно изданный XVII века, и несколько рисунков и видов церквей, которые можно надеяться встретить в византийских рукописях[187], то этим и исчерпывается весь запас художественных пособий, который нам оставила древность Византии. Она была захвачена Турками как раз в то время, когда на западе нарождалась археологическая наука, ведомая гуманизмом. И мусульманское завоевание, и еще более того – установившееся надолго пренебрежение к византийской старине, как самому мрачному периоду средневековья, были причиною того, как мы уже говорили, что большинство европейских туристов мало интересовалось древностью Византии.

Но тем более понятно будет наше желание выразить в настоящей записке основные условия будущих успехов на поприще византийской топографии и археологии. От бесплодных споров по немногим пунктам, интересующих только ограниченный кружок местных антикваров, следует перейти к установлению научной задачи в широком смысле археологического изучения Константинополя.

В заключение этой методологической главы о топографии древней Византии считаем уместным обратить внимание на один неизвестный еще план Константинополя, хотя позднейшего времени, но весьма важный для полноты этого изучения и сообщающий новые данные. План этот сделан в XVII в. в Аугсбурге, но, очевидно, дает копию с рисунка, гораздо более древнего, судя потому, что на нем, кроме мечети Магомета завоевателя (построенной в 1469 г.) нет вовсе других мечетей, как то Сулеймана (1566), Селима, Баязета, Ахмеда (1610) и пр.; с этим согласуются и иные подробности, которые могли принадлежать эпохе не позднее начала XVI столетия и которые будут видны в нашем описании плана. Напротив того, в перспективном виде Стамбула, который занимает низ плана и исполнен, видимо, иною рукою и по – иному, более живописному рисунку (что заметно особенно в деревьях и садах) намечены мечети: Магомета, Сулеймана и Баязета. Таким образом, план, сделанный на подобие Бондельмонтиевского, по нашему мнению, выполнен с какой-либо итальянской карты XVI столетия[188].

Сераль, названный на плане gynaetium, представляет одно большое здание с аркадами в верхней его части, окруженное киосками; на СВ. от него небольшая церковь с портиком из 3 аркад. Следует св. София и за нею витая колонна, – представляющая Ипподром; на ЮЗ. – Кучук – Ая – София, в схеме довольно верной (однако, названа ц. храмом Луки); ниже к морю еще купольная церковь. На СЗ. от Софии какое – то большое здание вроде венецианского дворца дожей, из двухэтажного массивного корпуса, возвышающегося над нижним в виде открытых портиков, должно, несомненно, представлять собою дворец и приходится как раз на том месте, где находится цистерна 1001 колонны[189]. На ЮЗ. от цистерны видны две обломанные колонны и обелиск, сюда попавший или по ошибке, или же изображающий здесь Ипподром (на перспективе витая колонна названа ипподромом); за ними к берегу руина из двухэтажных аркад, весьма похожая на ту, с которой мы даем снимок, как с юго – западной субструкции Ипподрома (см. таб. 9). Далее по берегу, но внутри стен с шестью башнями, виден порт (или доки), и в нем два судна, и порт окружен рыбачьими навесами: нынешнее Кадрига Лимани – древний Софийский порт. Еще дальше видна Вланга, поросшая деревьями, и несколько на СЗ. от нее руина, стоящая поперек улицы, здесь проходящей над самою Вланкою, т. е. над древней гаванью Феодосиевой или Элевфериевой, следовательно заступающей место триумфального пути; эта руина представляет замечательное сходство с Киевскими золотыми воротами и приходится как раз в том месте, где древние Золотые ворота Константина должны были находиться. По той же улице видна какая – то высокая башня, значение которой мы определить не можем, а в северо – западном направлении от нее витая колонна на площади есть колонна Аркадия в Аврет – базаре. План оканчивается в углу Семибашенным замком и лагерем за городом – castrum novum.

По сухопутным стенам на плане кратко обозначены лишь трое ворот и вблизи первых древняя церковь и большое огороженное место, которое, может быть, должно означать место древнего кладбища св. Луки, ныне застроенного. В углу виден palatium Constantini–трехъярусный Текфур Сарай и за ним вне города две мечети. Спускаясь затем, по берегу Золотого Рога, под буквою С встречаем мечеть Фетхие – джами, которая в боковой надписи объяснена – Wohnung der Patriarchen. Ниже виден холм Пантократора с аркадами, и напротив мечеть, вероятно, Эски – Имарет (см. ниже), а мечети Феодосии нет вовсе, как сплошь по берегу до Сераля только дома.

Внутренность Стамбула также даст некоторые указания, хотя для нас, по крайней мере, неясные. Подымаясь от св. Софии, мимо цистерны 1001 колонны, посреди треугольника, встречаем колонну Константина в форме бутылки: боковая надпись: Seule 24 Klafiter hoch; площадь этой колонны и следующая за нею к СЗ. «Эт – мейдан» в левой стороне от Сераскерата (там, где были кварталы янычаров) наполнены народом, и надпись гласит: Die zum Aufruhr sich zusammenrottende Turken, без дальнейших объяснений, какое восстание разумелось. В ограде Сераскерата видна колонна Киз – Таши – Маркиана. Любопытная, но неизвестная руина представлена в стороне от Имаретов мечети Магомета: ныне эта руина уже исчезла. И, наконец влево же от Сераскерата видна малая мечеть – быть может Фанари–иеса (Панахранит) и сбоку ее развалины в виде Колизея с надписью Colossus (?)

В заключение этой главы считаем нужным, для ясности, представить предположительный план константинопольских церквей по путешествию Антония и других русских паломников. Под римскими цифрами размещены регионы, под арабскими – древние церкви Константинополя (главным образом, Стамбула) и некоторые его памятники. Способ размещения последних, за исключением тех, которые уже определены (см. следующие главы) ограничивается общим указанием места, согласно последовательному пути паломников. Таким образом, самый план имеет лишь значение общего очерка расположения древних церквей, и равно в нем опущены все детали, кроме самых необходимых[190].

Оглавление к плану церквей Константинополя.

Церковь св. Георгия в Манганах.

Ц. св. Николая Чуд.

Спаса Милостивого. Агиасма.

Св. Димитрия.

Лазаря.

Одигитрии.

Богородицы Фарос.

Новая базилика.

Агафоника.

Евфимии.

Стефана.

Халькопратийской Б. М.

И. Богослова.

Феодора Тирона.

Цистерна филоксена.

Ц. Воскресения.

Сергия и Вакха.

Петра и Павла.

М – рь Акоймитов.

Портик Георгия.

Руины церкви.

Ц. Прокопия.

Платона.

Акиндина.

Портик Рэгиев.

Ц. Б. М. Диакониссы.

Ц. 40 мучеников.

Виглентия.

М – рь Мирелеи.

Ц. Павла йен.

Мурад – паша – джами.

Колонна Аркадия.

Триаконтофилла кварт.

Зол. вор. Константина.

Ц. Б. М. «Жезла».

Б. М. Евергетис.

Карпа и ИИапилы.

Акакия.

Б. М. Перивлепты.

Стефана Нового.

Гастры.

Студийский м – рь.

М – рь Диомеда.

Андрее «в Суде».

М – рь Дия.

Ц. Димитрия бельца.

Ц. Луки.

Онисима.

Мокия.

Евфимия Нового.

Ц. Романа, ц. Даниила.

Анастасии.

Флора и Лавра.

Ц. Никиты.

Плакота.

Ц. Георгия.

Патр. Никифора.

Гурия, Самона и Авива.

М – р Спаса «Хора».

Ц. И. Предтечи в Петрионе.

Полиевкта.

Текфур – Серай.

Ц. Влахернской Б. М.

Феклы.

Токлу – деде.

Николая Чуд.

Мустафа – паша – джами.

Ц. Анны.

Ц. Николая Нового.

Св. Пятницы.

Фетхие – джами.

Ц. Иоанна in Trullo.

Христа Евергета.

Панагия Мухолиотисса.

Ц. Илии Пророка.

Юлианы.

Феодосии.

Лаврентия.

Исаии.

М – рь Пантепопту.

Пантократора.

Ц. Анастасии.

Варвары.

Стефана.

Свв. Апостолов.

Всех Святых.

М – рь Кехаритомены.

– Панахранты.

– 10 мучеников.

– Космы и Дамиана.

– Маманта.

– Павла на Лугареве.

– Антония.

– Иоанна Кущника.

Глава III. Св. София. Церкви и памятники Константинополя по берегу Мраморного моря. Студион. Колонна Аркадия.

Местность, занятая Сералем и имеющая вид неправильной трапеции, уже в ранние времена Византии представляла нечто целое и обособленное: она совмещает в себе Акрополь и Августеон, располагавшиеся в ней (как и Сераль) с СВ. на ЮЗ.; на С. она замыкалась к берегу ровным пространством, носившим название Стратигиона, где прежде стояли войска и дворцовая гвардия, а теперь станция железной дороги: в этой стороне, но на Акрополе (см. ниже) находился м – рь вм. Димитрия Солунского, патрона войск, заместившего собою бога Аполлона и его капище[191]. С этой стороны побережье Золотого Рога имело гавань, а от нее тянулись кварталы Сарацин, Генуэзцев, Амальфитян, Пизанцев и особенно еврейские – Константинопольское ghetto, и крайние ворота имени св. Евгения (Яли – Киоск) назывались также «жидовскими». По сю сторону, к Востоку, на оконечности мыса ворота (н. Топ – Капу) назывались именем вм. Варвары по находившемуся на высоте Акрополя, против ворот, монастырю ее: опять св. Варвара явилась здесь на месте Афродиты, как и св. Минай с своею церковью на месте капища Посейдона[192]. Уподобив, для ясности, Акрополю афинскому, можно полагать, что все 3 церкви, бесследно исчезнувшие, были на холме Акрополя. Место кругом Сераля в последнее время крайне пустынно, и бедные кварталы, расположенные на СВ. от его стен, не имеют даже своих мечетей: разве одна во имя Ахмета паши, быть может, стоит на месте древней церкви. Тот же самый характер разорения и запустения имеют кварталы, расположенные между подножием Акрополя и приморскими стенами; на возобновление этих последних в разные времена пошли руины многих храмов; значительная часть мраморов и украшений – на постройку Сераля (множество колонн из verde antico, которые встречаешь в его залах и галереях киосков и пр.). Главный исторический интерес этой местности для нас был в том, что именно лишь здесь с Юга от Сераля можно ясно отличить очертания древнего Акрополя, на котором он частью построен. Если пройти здесь по огородам, то с удивлением видишь отвесные скалы, на которых подымаются стены, точь в точь, как в Акрополе Афинском, с его С. стороны. Громадное плоскогорье перед скалами некогда было разбито террасами, укрепленными на сводах, которые местами обнажены выемками для прошедшей здесь железной дороги.

Собирая отрывочные данные паломников, видим, однако же, что в древности, как и теперь, не было здесь одной широкой улицы или пути, и существовавшие здесь церкви были большею частью дворцовые, следовательно, и помешались, быть может, во дворах. Одною из ближайших к мысу была церковь св. Георгия «Мамганского», по зданию арсенала (Tèa Méaggana), построенная Константином Мономахом в средине XI стол. Далее, большая церковь Спаса милостивого («Филантропу»), построенная Алексеем Комненом, Лазаря, Андрея Юродивого, Киприана, и ц. Иоанна Богослова, у Двух – Коней, и Миллиария уже по направлению к Буколеону. Почти посреди этой местности из – под Инджили Киоска, построенного над стенами и развалинами византийскими, вытекает священный источник – агиасма (Христа Спасителя, как принимают Константий и Паспати). Против этого места, за стеною находился в древности циканистирион, о котором так часто говорят историки. Где – то, здесь же, видимо, в заду дворцов с ЮВ., находилась и знаменитая «Новая базилика», т. е. «Новая царская церковь», которой подробное, хотя разукрашенное риторством, описание оставлено нам Фотием, и, по – видимому, гораздо точнейшее, нашим арх. Антонием, под именем церкви св. Михаила. При этом, из собственных слов Антония[193].... «Се же все (нерукотворенный образ Спаса на убрусе и пр.) во единой церкви, в малой, во святой Богородицы. В велицей же церкви (св. Софии) и у святого Михаила и в тех же полатах» и пр. – из этих слов ясно, что нельзя смешивать две разные церкви (как то делается доселе): малой церкви Богородицы (близ Маяка – \en t%y Féary) и церкви, во имя Спаса, арх. Михаила и Илии, построенной Василием Македонянином. Эта последняя, по смыслу рассказа архиепископа, была дворцовая, и он осматривал и поклонялся святыне разом в этой церкви и в палатах, т. е. большом дворце. По общему смыслу описаний, она находилась между дворцом и морем (см. выше).

Уже в пределах так наз. Буколеона находилась первая церковь, малая святой Богородицы, она же по – видимому, Панагия Буколеона или церковь св. Богородицы Одигитрии, но отличная от Богородицы Фарской: первая была сначала часовня, молитвенный дом – o!ikov e\uktéhriov O’dhg%wn, из которого икона переносилась в самый дворец на Страстную неделю, почему Антоний легко мог обойти молчанием самую часовню, (ib., стр. 94), и сказать, что он целовал образ Одигитрии во златых палатах. Но впоследствии при ней разросся большой монастырь, по берегу Пропонтиды (близ Ахор – Капу), из которого выходили, между прочим, и рукописи, как видно из записей писцов монахов t%wn |odhg%wn. Вторая церковь Богородицы Фарской находилась, по – видимому, выше Одигитрии, в теснейшей связи с дворцом, стоявшим на холме, и как возвышенный пункт, была обведена (неизвестно, в какой части) террасами, откуда византийские императоры могли наслаждаться видами на Пропонтиду и самый город, что ясно можно заключить из рассказа о Константине Копрониме (по житию Стефана Нового), принимавшем своих приближенных на этих террасах. К церкви Фарской Божией Матери примыкало множество построек и келлий, в которых укрывались и были заключаемы члены павшей императорской фамилии.

Иной характер представляет местность, огибающая от моря, с Севера и Сераль и плоскую возвышенность, составляющую его продолжение на запад, на которой находятся св. Ирина, св. София и Ипподром с мечетью Ахмеда, стоящею на месте дворцов. Возможно, что широкая (сравнительно – по ней идет теперь конно – железная дорога) и прямая улица, начавшаяся от моста, и идущая частью вдоль стен Сераля и холма св. Софии, шла и в древности, как главный путь из торговых кварталов ко дворцу и присутственным учреждениям. Мы не в состоянии приурочить к этим местам ни одной из церквей, указываемых паломниками вблизи св. Софии. И между тем, не можем обойти молчанием одной мечети, построенной Синамом пашею и находящейся наискосок на СВ. от Софии через эту улицу, несколько выше известных ворот «Верховной Порты» или Мин. Ин. Дел. Мечеть эта не обратила на себя внимание ни одного исследователя Константинопольских древностей, хотя лежит на бойком месте. Между тем, в самой ее конструкции еще много смеси чисто мусульманского типа мечетей с поздневизантийскими церквами, хотя купол, покрывающий почти все здание, явно XVII – XVIII столетия. Минарет прислонен к ЮЗ. углу церкви. И если бы эта особенность и не указывала безусловно на перестройку мечети из древней церкви, то мраморный помост перед внешним западным портиком церкви, и большая галерея из колонн, с СЗ. угла ведшая, очевидно, к ходу в гинекей, принадлежат, по нашему мнению, древности. На это же указывает и сообщенное нам г. директором музея в Джиниле Киоске – Ахмеда беем сведение, что в дворе этой церкви среди разных мраморов найдена купель[194]. Так как церковь лежала некогда как раз против входа в св. Софию, то возможно, что мы имеем здесь остатки древнейшей церкви Богородицы, основанной еще Вериною, женою Льва Макелы или Великого († 483 г.), о чем упомянуто в Нов. Юстиниана III, гл. I с указанием, что церковь эта находилась возле Великой Церкви, т. е. Софии[195]. Здесь находились мощи св. пророка Симеона, унесенные в 1204 г. в Венецию. Рядом с этою церковью видны и доселе неопределенные византийские развалины и громадные кучи мусора, а правее, на отроге холма, уходящего на северо – восток, помещаются здания Высокой Порты, занявшие место общественных зданий Византии, и улица, ведущая уже к колонне Константина, с первого холма на второй.

Из этого обзора церквей, расположенных в древности по склонам первого холма, легко усматривается, что разрушение постигло наиболее эту центральную часть города: очевидно, все подступы с моря, все окрестности дворца и самые городские кварталы были некогда богато украшены монументальными памятниками. И хотя единственным остатком их служит теперь известная колонна Феодосия с надписью: Fortunae reduci ob devictos gothos, (тaб.7) высящаяся перед входом Иени – Сераля с Востока, однако именно здесь наиболее можно рассчитывать на открытия и находки. Склоны холма прикрыли здесь по обе его стороны не одну полуразвалившуюся церковь, а в обширных огородах, с Юга окаймляющих бывший султанский дворец, откроются со временем и памятники древней Византии, павшие к подножию Акрополя. Самая местность сохранила, по – видимому, наиболее свой древний характер, благодаря самым формам холма и его спусков к морю: точный план этой местности с ее террасами, обрывами, укреплениями и искусственными субструкциями мог бы дать нам весьма ясное понятие и о древнем Акрополе и о хозяйственных службах византийского двора. Ибо, после расследований Лабарта, не остается места для сомнений в том, что византийский дворец не шел далее св. Софии на Восток; стало быть, нынешний Сераль занимает место не самого дворца, но или его служб, или присутственных мест и вообще зданий Акрополя. Приводимые Лабартом[196] тексты говорят о том, что город облегал кругом весь первый холм до моря и в древности, до Константина, имел две гавани: неорий близ нынешнего Балык – базара и гавань Буколеона; но если те же самые тексты указывают, что и самый холм был занят городом, то в этом случае должно разуметь не поселение городское, а разные здания Акрополя[197], напр., четыре трибунала (gradus), в которых раздавался хлеб беднякам, дома вельмож и членов имп. фамилии, как напр. упоминаемый в «Описании регионов» дом Галлы Плацидии, дом Марины, дочери Аркадия и пр. Те раскопки, которые были сделаны для проведения железной дороги, обнаружили[198] под Акрополем, с северо – восточной стороны, различные капители, мраморные плиты и пр., но их место нахождения еще не доказывает, чтобы и памятники, к которым они принадлежали, стояли тут же, внизу, а напротив, не на холме. Поэтому, впредь до иных расследований, мы вправе полагать, что холм, ныне занятый Сералем, его садами и террасами, был также местом, где находились и церкви: св. Димитрия, Агафоника, Динамис и иные. Уже за Софией, по сторонам Ипподрома и в связи с западными частями дворца, находились церкви: Богородицы Патрикии, Стефана (в Дафне), Апостолов, Анны, Захария, Климента, Илии, – последние более часовни, нежели церкви.

На продолжении кряжа холмов древнего Акрополя, в том месте, где он, становясь ниже, расширяется и дает место для больших сооружений, между Акрополем и Августеоном, в узле расходящихся отсюда и теперь трех путей: на ЮЗ. по Гипподрому в Буколеон, на 3. по via triumphalis, и на С. в Торг, помещаются св. София, древнейшая и единственная соборная церковь Царьграда и столь же древняя церковь св. Ирины. Замечательно, что, не смотря на все перемены, совершившиеся в столице, ее значение как собора, благодаря уже этому положению, никогда не изменялось, и осталось тоже для мусульманского Стамбула. Константин Великий построил (между 325 – 328 гг.) церковь св. Софии в виде большой базилики уже в 20-й год своего царствования на месте неизвестного языческого храма[199]. Расширенная при Констанции (между 336 – 360 гг.) церковь св. Софии соединялась с церковью Ирины, и обе церкви были окружены одним периволом или оградою. Скудость известий древнейших историков Византии причиною того, что для нас остается совершенно скрытыми все внешние и внутренние обстоятельства постройки св. Софии: почему эта церковь поставлена во 2 – м регионе близ Акрополя, какой храм был прежде на ее месте и проч. Мимоходом заметим также, что, так как, в силу своего соборного значения, св. София и получила свое посвящение не какой-либо частной, местной святыне или святому, но высшей религиозной идее, то и самое появление множества святынь в храме совершилось гораздо позднее. Церковь, видимо, не была для того предназначена, как то будет видно из дальнейшего, даже Юстинианом, и ради того одного, понадобились впоследствии многие пристройки, приделы и проч.; точно также в церкви никогда не было крипт, как в церкви Апостолов и других больших церквах. Св. София, наконец, не была специально дворцовою церковью, но патриаршею и потому главенствующею церковью на всем христианском Востоке, и называлась «матерью Империи»: во всех торжественных службах посещалась императорами, о чем и передается каждый раз особо в церемониале. О происхождении самого имени церкви скажем только впоследствии опять по той же причине: мы знаем лишь, как объясняли себе имя это в эпоху после Юстиниана, когда аллегория имени послужила основанием легенды, но решительно никаких данных не имеем для мотивировки имени в эпоху Константина Великого, кроме того общего, что этой эпохе уже было свойственно известное у Византийцев пристрастие к символизации. В самом деде, если и церковь «древняя» св. Ирины была посвящена идее мира и, всего вероятнее, по определенному случаю или мотиву, то и посвящение церкви во имя «Святой Премудрости Божией» должно было вызываться также соображениями, от нас закрытыми историей, которая всякий раз в Византии отличается плохою памятью, коль скоро дело идет о чертах духовной истории в ее раннюю эпоху.

Все исследователи, как и сами позднейшие хроникеры Византии, очевидно, смотрят, как на факт маловажный – историю церквей до Юстиниана, т. е. до 530 г., когда София сгорела во время восстания. Аноним, изданный Бандури, делает даже прямые в этом отношении ошибки. Между тем, весьма важно, сколько времени и в каком виде существовало здание Константина: известие Сократа, Кедрина и др., что Констанций уже расширил его и сделал большою церковью, как бы указывает на то, что церковь Константина была, действительно, только превращенный языческий храм и, быть может, небольшого размера[200]. Об этой церкви затем Аноним[201], т. е. описатель времен Алексея Комнена говорит как о базилике, т. е. церкви продолговатой (dromikèhn), тогда как Феофан приписывает постройке Констанция куполообразную (sfairoeidèhv) или по крайней мере, круглую форму, а затем тот же Аноним приписывает церкви Софии, переделанной Руфином при Феодосии, форму базилики, крытой сводами (dièa kulindrik%wn kaméarwn).

Как разобраться в этой путанице известий? По нашему мнению, ни Дюканж, ни Бандури не правы, когда один принимает слишком на веру показания летописцев, а другой слишком решительно их отрицает, основываясь на неправильном счете лет. Археологическим сведениям Византийских историков можно доверять лишь тогда, когда они идут, так сказать, из первых рук, и всем известна привычка их пристраивать к памятникам имена Константина Великого, Юстиниана, Евсевия и пр. С другой стороны, ошибки в годах далеко не имеют того значения, чтобы по ним можно было бы отрицать известие о форме, виде церкви и т. п. Итак, все что мы из этой путаницы можем почерпнуть, является на первый взгляд в виде вопросов, но и вопросы важны, коль скоро они помешают укорениться голословным обобщениям. А именно: нет ничего невозможного в том, что ц. св. Софии и до Юстиниана была уже крыта сводом (хотя не куполом), и потому заключение Лабарта[202], что Константин усвоил церковным постройкам нового Рима базиличную форму «старого» Рима, не доказано, – а это заключение принято всеми. Появление архитектуры округлых и потом купольных церквей ранее Юстиниана принимается почему – то в Солуни, Эфесе и пр., но не в Константинополе[203].

В Юстиниановой постройке св. Софии любопытны обильные данные о покупке императором соседних бывшему храму домов и земель (по Анониму и Кодину, тексты которых почти тождественны). А именно: от вдовы Анны место для ризницы (и храмина или часовня св. Петра, по Кодину, которая была, как увидим на ЮВ. углу), т. е. на ЮВ. стороне церкви; от алтаря до средины храма от двух евнухов; место обоих хоров, одного от евнуха же, другого от сапожника, о котором и сообщается анекдот: самый же храм и четыре нартэкса с баптистерием и все, что вокруг – были местом, купленным от некоего патриция.

Спрашивается: где же на месте этого нового храма была часть древнего, когда совсем ничего для нее не остается? Но опять это затруднение является лишь в том случае, если принимать буквально все перечисленные известия и не проверять их другими, столь же положительными, но идущими в разрез с первыми по существу.

В порядке времен знаем, что при Аркадии, 20-го июня 404 г. церковь св. Софии сгорела вместе с зданием Сената, подожженная нечаянно или нарочно «Иоаннитами» или «Ксилокеркетами», т. е. приверженцами св. Иоанна Златоуста[204]. Полуразрушенную церковь (сгорел главным образом алтарь) возобновил Феодосий Младший около 415 г., и если не считать пожара, постигшего церковь еще раз при Гонории, базилика простояла в прежнем виде вплоть до окончательного ее разрушения в эпоху восстания Нике или Викториатов при Юстиниане в 582 г. Все эти исторические обстоятельства существования храма были бы, однако же, не полны, если бы мы из мимоходом брошенных заметок Марцеллина и др. не узнавали, и при том, по – видимому вполне точно, что базилика Константина помещалась как раз на том же месте, где и Юстинианов храм, что на южной стороне (у ЮВ. угла) базилики стояло здание Сената (см. план Лабарта), и новому строителю пришлось только расширить место, уже освященное древним преданием. Сомнения Жилля[205] по этому поводу однако же не совершенно устраняются, как увидим ниже.

Св. София (таб. 1) исследована в художественно – историческом отношении довольно полно[206], как, конечно, она того и заслуживает по своему гениальному исполнению; историка искусства и историка культуры равно интересует это чудо архитектуры, при постройке которого сами его зодчие были столько же первоклассными механиками, сколько совершенными рабочими, а каждый рабочий был образцовым техником своего ремесла: для современного архитектора эта задача была бы невыполнима в том же материале, за коренным изменением этих условий. Об архитектурном стиле св. Софии, о задаче, здесь впервые (?) разрешенной парусами куполов, и о самом впечатлении, производимом внутренностью, писано очень много, хотя, быть может, не всегда правдиво. И здесь, отвлекшись от грандиозного впечатления, производимого парящим или взлетающим куполом, необыкновенным расчленением и величием всех частей здания, можно различить, как во всяком, самом великом произведении, его исторические свойства, т. е. рассмотреть явление своего времени. Мы не имеем претензии исследовать критически архитектуру св. Софии в этих кратких заметках, что может быть выполнено только учеными архитекторами, но полагаем возможным указать здесь на критическую задачу для науки истории архитектуры.

Пусть св. София почти целиком (кроме различных приделов и т. д.) построена Юстинианом, притом в течении замечательно краткого срока, однако же и она не избегла перемен и перестроек: во – первых после падения части купола при Юстине, затем при Василии Македонянине, а также его преемниках, Михаиле Палеологе в 1261 г., наконец в 1848 г. при реставрации. При всем замечательном единстве плана, при всей своей чудной цельности, – особенно если сравнить ее напр. с храмом Петра, св. София, именно потому, что она есть колоссальное явление искусства, сама заключает в себе последовательную историю развития архитектуры, как с хорошей, так и слабой стороны. Во – первых, сопоставляя характер нижнего пояса со вторым, – св. София имеет их только три, включая сюда и купол, – легко подметить переход от грандиозно – широкой обработки к мелочной, от действия конструктивных масс в декорации деталей. Особенно это заметно, начиная с гинекея, его перил, украшенных крестами, мозаических ковров, покрывающих здесь разнообразными рисунками своды, и в самой орнаментике куполов и верхних арок, их кантов, перемычек и пр., идущей от IX – X столетий. В св. Софии сама история стиля определила и размещение всех декоративных частей: внизу, по первоначальному плану, не могло быть, и, стало быть, не должно было быть икон[207]. Те немногие, особо почитаемые, чудотворные иконы, которые и в древности были в св. Софии, стояли у стен, не были в них вделаны: для иконостасов какого бы то ни было рода, при облицовке очень дорогими мраморами, места не было. Все это разместилось впоследствии в приделах. Таким образом, мы должны себе представлять первоначальную св. Софию с немногочисленными иконами и изображениями, и ничего подобного 40 тысячам футов мозаической росписи св. Марка в ней не было. Этим легко объясняется и то важное обстоятельство, что большинство (за исключением Архангела в абсиде и др.) мозаик, открытых при Фоссати и Зальденберге и изданных этим последним, принадлежит, по нашему крайнему разумению, IX – X векам. Как далеко отошла затем роспись церквей в XI – XII стол., можно судить по этому! При всем теперешнем запустении, св. София в настоящем своем виде не чужда особого величия, благодаря именно этой пустынности. И, однако же, было бы очень полезно подробно обследовать храм (теперь случай к этому дается сам собою – потребна вновь реставрация и более солидная, чем та, какая была сделана при Абдул – Меджиде) и различить, где между тябел мрамора в облицовке есть свободные тябла, теперь закрашенные на подобие мрамора – там были, вероятно, иконы.

Впрочем, такую же важность представляет и исследование топографическое св. Софии, а оно доселе не сделано. Рассматривая те описания церкви, какие считали нужным делать все исследователи Константинополя, и Константий, и Паспати, и др., невольно приходишь к мысли, что наука археологии еще очень недалеко ушла от времен Скарлата Византия: так много несвязных, анекдотических данных в них сообщается, и так мало в них ясного исторического интереса, следовательно, смысла. Мы говорим не о схематическом описании, которое перечисляет, мерит колонны и пр., что было бы лишнее, при хороших рисунках, но о живом описании церкви, на основании древних свидетельств. Между тем, мало для какого памятника древности история оставила так много. Св. София представлялась греко – православному миру идеалом церкви, и легендарное воспоминание о ней после 1453 г. говорит, что в ней приделы были устроены «еже на всяк день святым». Клавихо уверяет, что церковь со всеми к ней пристройками имела в окружности некогда до десяти миль (!), но что уже в его время большая часть этих зданий, больших ворот и пр. или упали от разрушения, или были заперты. И, конечно, самое живое описание принадлежит, вообще, паломникам[208], и из них новгородскому архиепископу Антонию, видевшему Царьград и св. Софию прежде великого от Латин разорения, приблизительно около 1200-го года. Его описание не только обильно фактами, как новыми, так и известными, которые через него могут быть поверены, но представляет известную последовательность, т. е. приблизительно по порядку описывает сначала то, что в алтаре, потом по левую сторону (от алтаря), затем (т. е. посолонь) по правую (и по левую от входящего)[209]. Этот порядок или самим рассказчиком, или же переписчиками немного перепутан разными вставками, подробностями и воспоминаниями аналогичными, но все же в этом описании можно, так сказать, разобраться и приурочить многое к своему месту, чем мы и займемся, начав с внутренности и руководясь здесь нашим паломником. При этом мы должны оговориться, что главный интерес наш будет сосредоточиваться на монументальной топографии храма.

Сказав сначала о том, что находилось в великом т. е. главном алтаре, Антоний указывает от него влево алтарь малый, иначе диаконикон, построенный на месте дома Анны. Если мы не можем принять, что этот алтарь мог быть устроен где-либо внутри, в угловом квадрате слева, то должны предполагать, что он был вне главных стен и квадрата церкви[210]. Теперь сохранился от этого диаконикона только ход и коробовый свод и слева от него в толще неизвестных построек полутемное помещение. Но уже Зальценберг указал, что остатки колоссальных арок снаружи принадлежат особой пристройке. Однако же, из плана ясно, что эта часть, след. самый алтарь суть явление позднейшее. Внутри уже церкви[211], но на той же стороне находилась икона Богородицы с Младенцем на руках, чудотворная, из Иерусалима, «от нее же глас исшел Марии Египетской». Примем условно, что икона эта находилась в первом южном угловом квадрате, и увидим, что Антоний описывает по порядку: «Оттоле на этой же стране церкви есть святого Апостола Петра... Тут же висят Петровых вериг железо вковано в золотую икону». В самом деле помещение этой особой церкви св. Петра на ЮВ. углу св. Софии как раз приходится к положению капеллы, где хранятся вериги Петра в ц. San Pietro in Vincoli в Риме, а такое тождество, явно, явилось не без причины. Мы знаем также, что алтарные изображения Aпп. Петра и Павла требовали помещения первого налево от главного алтаря, так в Италии. Итак это была опять особая церковь а за нею стояла еще третья: «а оттоле же в другой церкви лежит предний амбон хрустален, его же избил верх святой Софии падся». Что это были особые пристройки, видно из того, что паломник затем, как бы вернувшись назад, говорит о гробе мал детища Анфиногена «во святей Софии» уже. «И оттоле же столп есть, идучи ко дверем, святого Григория чудотворца, обит досками медными»; у этого столпа, в память явления святого стоит его икона и положены его мощи. По всей вероятности, это был столп или пилястр, находившийся у дверей по правую руку от входа. В самом деле, если принять, что мы понимаем доселе правильно порядок описания, то далее паломник описывает образ мозаический над внутреннею главною дверью: «и толе же, утвердив и на степени, написан Спасов образ велик мусиею». Отсюда ведут свое происхождение иконы Спасовы в византийских церквах и средневековых Италии, помещаемые по преданию над входною дверью внутри, а то, что здесь эта икона является в силу посвящения самой церкви св. Софии – «иже есть присносущное слово», говорит Антоний же в начале, представляется важным для вопроса об иконографии св. Софии в древнейшем византийском искусстве и для нижеследующего факта.

А именно, сейчас за этою иконою, паломник упоминает другую: «На стране же дверий стоит икона велика, а на ней написан царь Корлей о Софос, у него камень драгий в челе и светит в нощи»... По нашему мнению, этими словами описывается всем известная мозаическая икона Спаса с павшим у ног его императором, написанная над царскою дверью нартэкса или над главным входом, в люнете: Спаситель на престоле правой благословляет, в левой же держит Евангелие раскрытое на словах: мир вам, я есмь свет миру; по правую сторону его в медальоне погрудное изображение женской фигуры в покрывале, молитвенно поднявшей руки; по левую такое же – Архангела с мерилом. Все историки искусства наиболее интересовались в этой иконе портретом императора: Зальценберг первый на том основании, что Богородица и Архангел были патронами Юстиниана, и потому что этот ученый во всем видел здесь этого императора, и, кажется, для утверждения этого мнения, придавал, особую широкость стиля своим рисункам, отнес мозаику к основателю храма. Но немногие согласились с этим, так как императоры византийские – они же римские – до Гераклия не носили бороды, а этот представлен в полной бороде. Было бы излишне здесь описывать подробно все признаки и черты типа и стиля, заставляющие видеть в мозаике работу именно IX или X столетия: один признак, указанный нами в миниатюрах этого времени, будет достаточен: мозаика эта представляет уже шраффировку мелких теней, но без оживок или бликов. Все побуждает нас верить, что это и есть изображение имп. Льва VI Философа (886 – 911), исполненное притом при жизни его. Боковые медальоны мы объясняем также иначе, чем Зальценберг: ни тип, ни место не оправдывают изображения Богородицы; напротив, слова Евангелия[212] указывают нам в лике Архангела – (Михаила) f%wv, в женской фигуре Ирину – мир. Притом эта мозаика, явно, не чужда воспоминаний о только что пережитой эпохе иконоборства и прославляет восстановительницу иконопочитания. За этим у Антония следует место о чудном медном засове (норове) царских дверей, имевшем свойство извлекать змеиный яд слюной, если кто возьмет его в рот, а потом дополнительные слова о той же южной стороне храма: «у олтаря же великого на левой стрнпе место, идеже глаголал Ангел Господень ко отрочищу: не иду от места сего, дóндеже стоит святая София». Для нашей задачи именно важно, что в абсиде, с Ю. стороны Фоссати открыл колоссальное изображение Архангела вверху, которое по стилю почти единственное эпохи Юстиниановой, если сравнить его с известным изображением Архангела на диптихе этого времени. Мы не имеем сведений о том, что скрывается под штукатуркой на противоположной С. стороне, но пока не раскрыты эти тайны для историка, позволяем себе предположить: что это изображение во – первых аналогично с теми образами «Ангела Божия», которые видим напр. в куполе абсиды Палатинской капеллы, и далее, что именно оно дало повод к легенде о чудном явлении Ангела, оставшегося сторожить св. Софию, сложившейся, как известно, в позднейшую эпоху. И еще мы узнаем, что в самом образе Архангела и представлена именно св. София – Премудрость Божия», еже есть присносущное слово, так как именно в образе крылатого ангела изображена была София по надписи (см. ниже) в исчезнувших ныне фресках александрийских катакомб. «Сказание о создании великая Б. ц. св. Софее» именно и говорит: царь Юстиниан радовашеся, «яко уведа церковное наречение, еже есть святей Софеи, Слово Божие»[213]. Тут позднее же у столпа поставили и икону Троицы – трех ангелов, о которой говорит далее Антоний.

Пересказав затем о чудных кадилах под главным куполом, венце Константина под киворием и других 30 венцах, золотом кресте за престолом и пр., Антоний переходит к описанию другой стороны, т. е. Северной, опять начав от алтаря. «Во святей же Софеи у олтаря на правой стране ту есть моромор багрян и ту поставляют престол злат и на престоле поставляют царя на царство», – стало быть, на левой стороне, по преданию. На той же стороне икона Бориса и Глеба, кадь мраморная (и до селе воспоминание о ней сохранено в виде круглой кади, близ так наз. потеющей колонны, обложенной медью)-якобы «кладязь самарийский, у него же глаголал Христос к Самаряныни». А оттоле святый Аверкий и Григорей Великия Армении и Селивестр лежат» и пр., которых изображения, вместе с Николаем, Василием Вел., Григорием Богословом и пр. расположены над срединными арками.

Дополняя это описание другими и близким к нему по точности, но далеко не столь полным рассказом Стефана Новгородца, узнаем, что на той же стороне придверный столп был посвящен Василию Великому и были два замечательные изображения Спаса, одно чудотворное, от которого струилась вода, и другое – икона Спаса Исповедника, по наименованию «Элеон-гора». К сожалению, мы не знаем ни одной мозаики под сводами бокового северного нефа (как и южного), но еще и теперь под штукатуркой легко различаешь контуры мозаик, почему и полагаем, что лишь недостаточность исследования Фоссати именно в этих частях храма была причиною установившейся гипотезы о небольшом числе фигурных изображений здесь, тогда как, наоборот, купола и верхние своды (за исключением опять сводов гинекея) были декорированы золотом и серебром с немногими лишь колоссальными изображениями.

На С. же стороне и теперь есть большие разделанные двери, которые должны были вести в большой баптистерий или крестильницу водную, «и написан в ней Христос в Иердане, крестится от Иоанна, со деянием написан: и как Иоанн учил народы, и как младыя дети металися в Иердан и людие; тоже все Павел хитрый писал при моем животе, и нету таково писмени.» Место этой крестильницы указывается как раз там, где и теперь стоит еще необследованное круглое здание, явно древней постройки, близ СВ. угла храма, о чем см. ниже. Мы затрудняемся понять, где, наконец, путешественник Реймерс[214] видел, смотря с галереи, на потолке корабля фигуры орлов и другие арабески, также много надписей (в одной была выставлена цена будто бы 50 талантов). Тот же Реймерс, очевидно, говорит об этой крестильнице, как о комнате, в которой на стенах, потолке и над дверью находились фрески, изображавшие апостолов и в натуральную величину.

К сожалению, тот же Антоний ничего не говорит о двух притворах храма с зап. стороны, упоминая, напротив, о притворе за алтарем, где напр. он указывает (мозаическое?) изображение Стефана, о палатах, на которых в это время помещалось уже хозяйство патриарха (не южная ли часть отделенная и теперь мраморною позднейшею стеною?). Между тем было бы весьма любопытно знать, что именно находилось в притворах[215] во время Антония. Патриарх Константий полагает, что первый внешний притвор или ексонартэкс служил для оглашенных и metanoo%untav[216], но не дает никакого назначения внутреннему. Первый имеет теперь лишь три двери, ведущие во второй и то – подобие широких ворот, а две остальные по бокам – одна заложена, другая ведет в неизвестное помещение, по – видимому, позднейшего происхождения. Стены его замазаны штукатуркой и лишены всякой орнаментации. Если бы этого притвора не было, то с З. стороны открывался бы чудной архитектуры фасад, подобный ц. св. Марка в Венеции, с открытыми наружу великолепными бронзовыми дверями. И так как атриум перед храмом крайне мал, сравнительно с ним самим (а предположить, что теперешний двор меньше первоначального, нельзя, так как за решеткой уже прямо через узкую улицу начинается сильный склон холма), то возможно думать, что этот второй притвор понадобился лишь впоследствии для целей строительных. Тогда бы св. София, действительно, имела фасад, и не было бы нужды устанавливать особую теорию византийской архитектуры, будто она чуждалась фасадов и вообще декорации здания во вне, чему противоречием служат все церкви Константинополя и Италии. Мне кажется, что отсутствие фасада в св. Софии с какой бы то ни было стороны произошло от пристроек, которыми хотели, со времен Юстина, обеспечить ее устойчивость. Наиболее ясно указано на неопределенное назначение этого внешнего портика или нартэкса в примечаниях Грело (Бандури т. II) к его рисункам. Он говорит: «из преддверия (внутреннего нартэкса) входишь в другой портик с зап. стороны, который и уже и короче, чем первый, и назывался нартэксом. Так как он служил для кающихся и оглашенных, в нем не было ни украшений, ни икон. Свод его устроен ребрами (en areste de poisson), и пол собран беспорядочно из плит мрамора. Это обстоятельство дает многим повод думать, что этот портик не одного времени с храмом, тем более, что именно он мешает видеть фасад. Но так как нет никаких признаков, чтобы такой фасад или входная сторона в св. Софии существовали[217], кроме того входа, который есть[218], и так как было бы невозможно поместить за 20 футов впереди храма одну колоссальную башню[219] и полдюжины контрфорсов, не связав все это вместе стеною, то и можно сказать, что этот нартэкс столь же древен, как и части храма».

Двери, ведущие из внешнего нартэкса во внутренний, бронзовые и украшены в верхних таблах большими рельефными крестами, подымающимися из ваз, подобно растению. Девять дверей, вводящих из нартэкса в храм, большею часть лишены всех украшений[220]. Но именно этот нартэкс отличается замечательною высотою, низ стен его облицован дорогими мраморами до сводов, а все своды покрыты мозаикою безусловно юстиниановской эпохи, величавого, хотя тяжелого стиля.

Напротив того, правый или южный, боковой рукав внутреннего нартэкса, несколько суженный против него, представляет позднейшую орнаментику. В самом деле, здесь сейчас за дверью налево в раскрашенной под мрамор стене, имеется в толще стены большой чулан; войдя в него, мы видели только обнаженный свод из крупных кирпичей: очевидно, эта часть сильно переменила свою конструкцию. Выше панелей или карниза, своды и стены украшены по аркадам разнообразными мозаическими рисунками любопытного типа, послужившего образцом, по нашему мнению, тем ковровым рисункам, которые отличают собою все изделия Запада после крестовых походов и составляют фон для фигур. Рисунок составлен собственно из клеток в виде ромбов, один в другом; внутренний золотой, следующий красновато – коричневый (коричневый пурпур), далее опять золотой, и коричневые коймы с кружками и крестами. Этот ковровый, притом бесконечный рисунок повторяется и в некоторых местах палат или хор гинекея с Ю. стороны (таб. 2); он покрывает там своды некоторых пазух между 2 рядами колонн и отчасти стены; в ромбах помещены там условные листья аканта или даже восточно – персидские цветы; общий темно – лиловый или светло – зеленый фон и весь стиль выделяет эти рисунки резко из остальной древней орнаментики. На одной из стен этой галереи, по показаниям Клавихо (стр. 13), находилась большая беломраморная плита, на которой натурально, без всякого участия скульптора или живописца, изобразилась чудесно Пресвятая Дева с Младенцем на руках и Иоанном Предтечей сбоку; естественные жилы мрамора образовали эти фигуры, как бы парящие на облаках; у подножия образа устроен алтарь и небольшая капелла. Возвращаясь к тому же нартэксу, мы должны заметить, что его выходная наружу дверь, с монограммою Михаила на главном табле, одна из самых замечательных, потому что собрана из нескольких бронзовых скульптурных кантов, – иные быть может, античной работы по необыкновенной красоте своей листвы, иные, – поздневизантийские.

Начав с выхода из этой двери, мы сделаем топографический обзор внешности св. Софии сперва южной, затем восточной и северной стороны. Главнейшим основанием для всех наших догадок будет служить то общее положение, что мы имеем здесь дело с Востоком и религиозным преданием, хотя бы это предание было чуждой веры. И, в самом деле, как в древности атриум был свободный двор, так и теперь на З. стороне Софии нет никаких построек, кроме лепящихся с ЮЗ. угла криниц. Отдельно стоящий против этого же угла фонтан занимает, вероятно, место древнего. Несколько поодаль стоящее от него небольшое медрессе помещается, видимо, в старинном строении, которое легко могло быть и школою, и странноприимным домом в византийской Софии. На рисунке Grelot, приложенном к соч. Бандури, на З. стороне Софии показана также башня, достигающая высоты гинекея, о которой затем в описании Бандури кратко сказано, что она служила прежде колокольнею, а потом не служила ни к чему: теперь она не существует, но мы легко можем решить[221], исполняла ли она действительно роль колокольни некогда для самого храма. Архиеп. Антоний, посетивший около 1200 года св. Софию, говорит: «А колокола не держат во святей Софеи; но билцо мало в руце держа, клеплют на заутрени: а на обедни и вечерни не клеплют; а по иным церквам клеплют и на обедни и на вечерни; било же держат по Ангелову учению; а в колокола латыни звонят». Пусть нам известно, что было время, когда клир св. Софии вдался отчасти в латинство, но уже в XV веке и еще позднее во времена Геннадия Схолария, но эта эпоха была слишком непродолжительною, для того, чтобы латинские обычаи могли повести к постройке. Весьма возможно, поэтому, что эта колокольня была набатною и построена уже турками.

Напротив, весь южный двор загроможден пристройками и отдельными зданиями. Их них по ряду и важнейшее представляет давно известный малый баптистерий (таб. 3): его конструкция настолько близко подходит к самым ранним ротондам или круглым зданиям христианства, что если он и не принадлежит непременно временам Константина, то легко может быть постройкой 415 г. при Феодосии. Это круглое здание имеет восемь сторон и 7 высоких ниш; круглый купол переходит к восьми граням при посредстве малых парусов; схема эта заслуживает более тщательного издания, чем то, которое дает атлас Зальценберга. В одной из арок с Ю. была дверь, ведшая в св. Софию, ныне заложенная: в ее ходе не было открыто ничего замечательного. Но главный ход был на З. стороне, и, хотя ни время, ни наши средства не позволили нам это констатировать, но мы полагаем, что этот ход был связан с главным нартэксом; для этого баптистерий имел и теперь сохраняет в З. части свой собственный нартэкс, подобие равеннских притворов, крытый крестообразными сводами. Теперь баптистерий представляет тюрбе (усыпальницу) двух принцев XVII века жалкого вида, но под его штукатуркой должны скрываться драгоценные, быть может, древнейшие мозаики.

Далее обширная пристройка заключает в себе библиотеку нам удалось только на минуту пройти изнутри св. Софии в это помещение и убедиться в одном, что св. София заключает в себе еще много неизвестного. То, что мы видели (войдя за решеткой, ограждающею какой – то тюрбе), был крестообразный ход в массивных сооружениях. Снаружи эта библиотека почти скрыта контрфорсами и мелкими домиками мулл, которыми облеплена вся стена, надо думать, также, как и в древности. Затем, как известно, несколько поодаль от Софии, отделяя ее от площади идут одна за другою, вплоть до ЮВ. угла три тюрбе – вряд ли можно сомневаться, что они занимают место именно тех церквей, о которых говорит Антоний.

Восточная сторона св. Софии выходит, как известно, частью на площадь сераля – Серай Мейдани, куда выходят пресловутые ворота Баби Гумаюн. Стоящий посреди площади фонтан Ахмеда заступил древний византийский и столь же изящный фонтан.

Почти у самого ЮВ. угла, но со стороны В. имеется тот любопытный ход, который некогда, как было сказано, вел в диаконикон; теперь он снаружи (таб.4) сильно изменен, но на верхней ступени лестницы[222], по которой надо в него сходить, и доселе лежат две древние капители, а в самом ходе видны две колонны. За этим входом лишь немногие остатки арок и перемычек указывают на исчезнувшие пристройки. Между тем, на другом, т. е. СВ. углу должен был находиться также царский ход в св. Софию, связанный переходами с дворцом; теперешнее султанское место находится там же, а самому ходу соответствуют новейшие ворота на углу двора уродливого стиля.

Войдя в этот двор, сперва видишь налево у храма то круглое здание, которое теперь носит название старого имарета, т. е. богадельни, а прежде могло быть крещальней[223]; проникнув справа от него, через калитку, в другой низший двор, поделенный на множество уголков, весь заросший, встречаешь, между колоссальными контрфорсами мелкие пристройки, одну древнего происхождения. Справа все это замыкается деревянными постройками и стеною, которая отделяет св. Софию от глухой улицы, где ряд домов лепится около стен Сераля. Двор этот, наконец, сообщается воротами с длинным ходом, ведущим от той улицы к С. концу нартэкса и башне, устроенной для хода на хоры гинекея. Где – то, в этой местности была маленькая церковь Богородицы Патрикии, стоявшая рядом с домом, в котором облачались императоры, идя на торжественное служение в св. Софии[224].

Уже Павел Силенциарий в своем лирическом вступлении к описанию св. Софии восклицает к императору Юстиниану: «найдется ли день более великий этого, в который и Господу и императору поклонение воздается. Христа признаем мы владыкою, утверждаем так во всем. Но (ибо) ты, великий властитель, своими делами открываешь это и варварам». Пусть это вступление о личных добродетелях Юстиниана, величии и обширности византийской империи, о подавлении страшного восстания, отзываются обычною лестью секретаря императора, все же в первых ямбах высказалась и правда: история утвердила, что Византия всею своею тысячелетнею жизнью обязана была своей исторической роли – примера и образца для варварских народов, а такие памятники ее, как храм Софии, являются главнейшими представителями этой роли. Послы русские о вере были приведены, конечно, в великую церковь, поставлены на торжественном служении и-говорит легенда, не знали, где они находятся, на земле, или на небе, и не могли забыть той красоты и не желали оставаться долее на бедной родине. Такого рода легенды о св. Софии слагались не по поводу одних только варваров; и самые греческие писатели, говоря о св. Софии, отыскивают в своем обильном запасе самые изысканные гиперболы[225], чтобы в слове сравняться с искусством. Однако, эти пышные фигуры куда беднее тех легенд, которых напрасно чуждается немецкая критика[226]: они и полнее передают впечатление, и под фантастическою оболочкою передают факты действительности.

Сравнительно с этими легендами, как беден оказывается материал, известный нам о художественных украшениях Софии! Пусть громадная масса икон, утвари, сосудов исчезла навсегда, разоренная латинским завоеванием, истребленная Турками, но, кроме них, церковь была украшена мозаиками, и, осматривая собор св. Марка, мы невольно приходим к убеждению, что его мозаиковая роспись должна была не только составиться по подобию византийского храма, но отчасти и из пограбленных византийцами мозаических икон.

И так, доселе без ответа остается интересный вопрос: соответствует ли мозаическая роспись ц. св. Софии тому понятию, которое все себе составили, и которое поверяется обыкновенно церквами Венеции и Равенны, Палермо и Чефалу, понятно, не в пользу последних.

В предисловии к своему сочинению Зальценберг объясняет, что его исследование основано на осмотре Софии в течении пяти месяцев, по случаю исправления храма в 1847 – 8 годах. Автор нашел церковь занятою лесами до самого верха купола, которые «преимущественно на то были рассчитаны, чтобы освободить в высшей степени интересные мозаические работы на сводах от покрывавшей их столетней штукатурки, при чем работами руководил архитектор техник Фоссати». Но к самому этому показанию немецкого архитектора, будто бы целью работ было освободить мозаики в главном нефе, мы не можем отнестись с полным доверием, так как известно, что это освобождение было вызвано большими обвалами небрежно наложенного стука, что сделало церковь пестрою внутри и кололо глаза мусульман открывшимися ликами. По свидетельству старожилов, особенно оказались пострадавшими купол, большие люнеты главного нефа, а также, по – видимому, северная часть нижнего хора; по очищении от штукатурки, все места были искусно покрыты полотном и по нему расписаны соответствующею орнаментикою по желтому фону. Но своды Софии далеко не везде покрыты полотном, и весьма возможно, что там, где и теперь еще сквозь штукатурку сквозят лики, мозаики скрылись даже от глаз Фоссати или, по крайней мере, Зальценберга[227]. Иначе, как объяснить себе, что путешественники, как напр. Реймерс, Муравьев видели на хорах гинекея гораздо больше, чем видел немецкий архитектор? Еще важнее то обстоятельство – в котором теперь уже никто не сомневается, – что рисунки Зальценберга передают весьма поверхностно даже композицию и, в большинстве случаев, вовсе не передают стиля: все эти рисунки сочинены, так сказать, по шаблону, выработанному художником (вроде известных рисунков Папети с афонских фресок). И, следовательно, мы принуждены – впредь до нового открытия этих мозаик – изучать этот шаблон и ограничиваться догадками о том, какие черты стиля под ним скрываются. Задача эта, как ни кажется она мало благодарною, оказывается важною, так как, не смотря на общее сомнение и недоумение самого Зальценберга, мозаики св. Софии продолжают играть роль основных типов византийского искусства Юстиниановской эпохи и ныне усердно копируются с рисунков для православных храмов.

Известно, что когда при Юстине младшем купол св. Софии обрушился, архитекторы оправдывались и довольно правдоподобно, что это произошло от поспешности, с которою удалили леса prèov tèo mousi%wsai[228], для исполнения мозаик. А так как переделки св. Софии все известны, так сказать, на перечет, то со временем было бы возможно согласиться и в том, что именно из мозаик, изданных Зальценбергом, должно быть отнесено к Юстиниану и что к позднейшему времени[229]. Г. Байэ верно указывает[230], что мы не можем также надеяться извлечь какие-либо данные из писателей: Прокопия, Агафия и Павла Силенциария. Между тем, даже их сведения, равно как и различные данные о мозаиках, сообщенные у Бандури, Муравьева и других, гораздо шире того, что стало известно через рисунки Зальденберга, и мы должны пока признать, что не знаем росписи Софии даже в общем и уже никак не имеем права утверждать, будто бы она не заключала в себе обширных циклов сцен евангельских и иных, а только отдельные монументальные фигуры.

Переходим к рассмотрению того, что представлено рисунками Зальценберга.

Изображение Спасителя над царскою дверью нартэкса[231] с павшим у ног Христа императором мы считаем, как было уже сказано, за изображение торжества православия и в то же время за древний иконописный тин «Софии» – Премудрости Божией, исполненный в начале X столетия: павший император есть Лев Философ. Стиль этой эпохи ясно может быть усмотрен во всех деталях: в шелковом гиматии императора, вышитом золотыми крестиками, голубой тунике с поручами, жемчужной диадеме, и в самом типе императора с бородою. Далее: трон Спасителя с широкою изогнутою спинкой, янтарною инкрустацией, наглавниками в форме тиары и пр. относится к тому же времени. Образ Архангела в медальоне имеет извивающуюся за ушами ленту – повязку, так наз. слухи (нет у Архангела в абсиде); крылья у Архангела золотые (белые у Архангела в абсиде). Самая кайма мозаики из серебряных городков по голубому полю также позднейшей эпохи. Фигура Спасителя отличается сухим схематизмом драпировки, перепутанными мелкими складками; по белому хитону от колена видны широкие клавы темного золота. Зальценберг (стр. 30) напрасно думает видеть в больших круглых глазах головы черты портретного типа, тогда как такой тип глаз знаком всем, в позднейших произведениях Византии и усвоен ими еще от античной живописи, и наоборот, ее искусство никогда не знало продолговатых контуров глаза, как уверяет тот же автор. И гиматий, и хитон Спасителя на изображении льняные, не шелковые, как думает опять Зальценберг. В сцене особенный интерес представляют медальоны Архангела и так наз. Богородицы по сторонам Христа: мы решаемся утверждать, что эти медальоны представляют наглядную иллюстрацию слова Спасителя, начертанных на раскрытом Евангелии в Его левой руке, а именно: † EIRHNH UMIN EGW EIMI TèO FWS T KOSM. Основанием этой догадке служит древнее изображение Софии в базилике катакомб в Александрии[232]: при входе в правое отделение поперечного нефа там сохранялись прежде на стенах по обеим сторонам входа изображения двух ангелов, в натуральную величину, в нимбах с золотым ореолом, с надписью на верху СОФIA IС ХС, и весьма вероятно, что посреди них было изображение самого Спасителя.

На Зап. перемычной арке, при входе в церковь, Зальценберг нашел уцелевшее изображение Богородицы с Младенцем в ключе свода арки в медальоне по грудь, а по сторонам ее полные фигуры Aпп. Петра и Павла (таб. указ. соч. XXXII): в руках Петра длинный жезл с крестом; на Павле верхняя одежда – фелонь; голова Богородицы, под покрывалом, одета чепцом. Стиль указывает на IX – X столетие[233].

На Восточной перемычной арке Зальценберг описывает (стр. 31), не давая, однако, снимков, остатки следующей мозаической росписи: в челе арки был изображен также медальон с серебряным фоном, и на этом фоне представлен престол, накрытый белым покровом, на котором лежали зеленые подушки и на них Евангелие и восьмиконечный крест. По сторонам (т. е. по тягам арки, ниже) изображены были: Иоанн Предтеча с крестом в руках, дурного, по словам Зальценберга, исполнения, одетый в милоть и верхнюю одежду: также Богородица молящаяся. Очевидно, позднейший перевод Деисуса. А еще ниже изображение императора Иоанна Палеолога, в жемчужном венце, золотой с жемчугом тунике и золотом с каменьями оплечье; император закончил реставрацию мозаик св. Софии.

На южной и северной стенах главного нефа, под большою аркой, поддерживающей купол, ниже окон монументальные изображения Святителей, обрамленные аркадами с орнаментированною каймою; фигура стоит как бы в нише, и сзади нее мозаикою выложены как бы канцеллы или алтарная преграда, и самая ниша представляет как раз тот же мотив для изображения Святителей, епископов, проповедников, как и в Менологии Ватиканском. В мозаиках, сравнительно с миниатюрами и даже мозаиками церкви Георгия в Фессалонике, и обстановка проще, скульптурного характера, а самые образы Святых отличаются в общем величавою простотой стиля, свойственною скорее VI столетию, нежели X веку, как обыкновенно полагают: лики отличаются тою общею моделировкой типа, которая совершенно чужда резких черт, морщин, суженных овалов искусства позднейшего. Одно из важных доказательств представляет исключительное господство белых одежд для Святителей. Из них наиболее сохранилось на южной стене: Анфим, еп. Никомидии († 311 г.), с окладистою бородою, одет в белый саккос и хитон с пурпурными клавами, с крестчатым[234] омофором, держит в левой руке Евангелие, а правою благословляет именословно. Василий Великий, еп. Кесарии († 379 г.), с продолговатою русою бородою, одет также, глаза подняты к небу, и правою рукою он указывает на книгу. Григорий Богослов († 391 г.), с характерным кротким выражением лица, с проседыо в волосах. Дионисий (Ареопагит, † 96 г.) старого типа, темно – каштановые волосы. Николай (Чудотвор., сконч. между 328 – 351 годами) почти в современном иконографическом типе[235]. Григорий, еп. Великой Армении († 325, мощи перенесены в Константинополь при Зеноне) позднейшего типа.

На северной стене сохранились (или были только открыты?) изображения Пророков, помещенные выше Святителей: шесть малых и две больших фигуры, по словам Зальценберга. Эти изображения и переданы у Зальценберга особенно поверхностно, без красок, как фрагменты, однако – по тому ли, что здесь был передан литографом прямо рисунок, или по чему-либо другому – в отдельных фигурах дано здесь гораздо больше чувства стиля, чем в расписанных красками и золотом рисунках других мозаик. На наш взгляд, некоторые из этих мозаик сами свидетельствуют о принадлежности их веку Юстиниана, и мы считаем особо убедительным рисунок головы Пророка Аввакума, сохранившей вполне тот, так наз. аттический овал лица[236], который известен нам в византийском искусстве раннего периода через равеннские мозаики. Прочие фигуры, как напр. Ионы, со свитком в левой руке и благословляющею правою, укрытою в гиматии; Иеремии с развернутым свитком (на нем читается: o%utov |o jeèov и пр.) напоминают наиболее типы в рукописях Космы Индоплова[237]. На южной стороне Зальценберг указывает существование фигуры пророка Исаии, со свитком в руках развернутым, на котором читается: idou h parjenov и пр.

Изображение Вседержителя в куполе осталось нам неизвестным[238]. Танцы же Херувимов с вьющимися вокруг лика волосами на парусах, по рисунку Зальценберга (XXXI, фиг. 10), прекрасны и, несомненно, древнехристианского происхождения, т. е. Юстинианова времени.

К Юстиниановской эпохе все ученые единогласно относят изображение Архангела на южной стороне коробового свода, перед алтарною конхой или полукупольной абсидою, и Унгер даже сравнивает эту фигуру с античными Викториями, хотя не особенно удачно, так как эта чудная фигура есть явное создание нового христианского искусства. Зальценберг сам (стр. 32) заявляет, что он не видел мозаик абсиды, но представляет тот маленький рисунок Архангела (л. 21) вместе с мраморною облицовкой абсиды, который считается ныне одним из важнейших памятников для суждения о древне – византийском стиле. В самом деле, по необыкновенному благородству своему, эта фигура равняется только с известным изображением Ангела на диптихе, держащего сферу и стоящего на ступенях храма, внутри арки[239]. Мозаический Архангел одет в белый гиматий и хитон, но последний вышит золотом и пурпурными орнаментами по низу, а на гиматии имеется большой пурпурный лорон в виде пурпурной четыреугольной нашивки; на ногах пурпурные калиги; в правой Архангел держит мерило, в левой голубую сферу. По нашему мнению (мы не знаем иных объяснений) это изображение принадлежит к общей композиция мозаик абсиды, и если Лабарт не основывается на каких-либо известиях, что в абсиде находится два изображения Архангела, то вряд ли он ошибается по существу дела. Весьма возможно, однако, что Архангел северной стороны давно исчез, и что легенда, нами упомянутая, о явлении Архангела Юстиниану (у Кодина, Анонима, в русских сказаниях о св. Софии и пр.) в образе вестника в белых одеждах, сложилась именно по поводу этой сохранившейся фигуры, а не обратно. Если же абсида представляла двух архангелов, то мы вновь указываем на приведенное нами изображение александрийской катакомбы и вообще полагаем, что изображения св. Софии в древней иконографии встречались очень часто, как и наименование церквей, но доселе не указаны нигде, кроме миниатюр. Отрывок надписи над южной оконной стороной, прочтенные не Зальценбергом, тоже, по – видимому, указывает на исчезнувшее изображение:

AIG TNС AQANATOU СОФIАС

HРА ТОY КЕАКНРАТWN.

В самой абсиде или нише алтарной конхи был помещен образ Богородицы, сидящей на престоле и держащей перед собою на коленах благословляющего Младенца – т. е. образ, священный для Византии и известный код именем Влахернской Божией Матери. По некоторым детальным признакам (белый хитон Богоматери, форма трона или престола), сообщенным у Зальценберга, можно думать, что изображение это, исполненное yа серебряном фоне, было древней эпохи. Если так, то, следовательно, уже в храме ев. Софии сложились бы изображения Премудрости Божией в виде двух основных типов: самого Спасителя и Богородицы, окруженных архангелами.

Не более того видел – или нашел – Зальценберг из мозаик, украшавших гинекей или верхние галереи катехуменов: по большей части лишь фрагменты фигур, но в небольшом куполе и целую композицию, хотя сильно разрушенную, Сошествия св. Духа (л. XXXI). Этот сюжет передан здесь замечательно по мысли, символизму и вместе исторической концепции и наглядно (между множеством других примеров) доказывает, как богата была древняя византийская иконография и как мало мы ее знаем. От помещенного в центре купола трона – Гетимасии – исходят двенадцать лучей на головы апостолов, стоящих в кругу: по углам четыреугольника, охватывающего круг, представлены группы народов (ср. мозаику церкви св. Марка в Венеции); судя по рисунку одной сохранившейся более группы и фигурам апостолов, мозаика относится также к юстиниановской эпохе.

Наш общий вывод из этого рассмотрения рисунков в издании Зальценберга тот, что они, действительно, дают слабое понятие о мозаической росписи храма, но не потому, что она не сохранилась более, и, как думает Унгер, была заменена слабыми реставрациями позднейшей эпохи, но потому, что многие мозаики остаются доселе неизвестны. Не доказывают ли нам этого примеры, столь многочисленные, церквей Италии, Киева и пр.?

Тот же соборный характер имела церковь св. Ирины, разделенная теперь стеною Сераля от Софии, а некогда с нею смазанная и стоявшая, так сказать, в ряд с нею, фасадом к городу и улице, алтарем же ко дворцам и морю, и бывшая специально патриаршескою церковью.

К сожалению, об этой последней церкви, построенной Юстинианом в неизвестный срок, мы знаем крайне мало: Зальценберг[240] издал ее план, но только приблизительно начерченный; Паспати – рисунок наружности, мало удовлетворительный. Наконец, со времен Зальценберга ни один археолог – специалист не был внутри этой церкви, благодаря помещению в ней арсенала и доселе Турки относятся крайне подозрительно к желанию видеть ее внутренность: прежде еще Дюмон мог видеть в ней древности; теперь они перенесены в Музей, устроенный в Дженили – Киоске, и потому осмотреть церковь нам вовсе не пришлось. Между тем, самая внешность церкви (таб. 5) поражает величавостью архитектурного стиля не менее, чем св. София; особенно импозантна центральная часть, охваченная снаружи колоссальною аркой; не менее замечателен внутренний нартэкс, высотою своею равняющийся центру (кроме купола): очевидно, в нем во втором этаже имеется гинекей. Зальценберг[241] в предисловии к своему сочинению правильно указывает на сочетание в этой церкви плана базиличного и купольного: к срединной купольной части здесь прибавлен еще прямоугольник на западной стороне, и срединная часть составлена не в виде квадрата, а продолговатого четыреугольника и потому покрыта овальным куполом. Но Зальценберг полагает, отсюда, что это отступление произошло от соединения Юстиниановской постройки с древнею Константиновскою, с чем трудно согласиться. План Ирины есть, скорее, дальнейшее развитие купольного здания, переход от квадратной его основы к продолговатой, и доказательство этого развития легко видеть в повышенном барабане купола Ирины и отчасти в общем сходстве ее верха с позднейшею византийскою архитектурою. Правда, многие части Ирины не Юстиниановской эпохи и происходят от реставрации при Льве Исаврянине. Данный нами снимок сделан от «платана янычаров» и представляет северную сторону церкви; у стены ее по средине поставлено два больших порфировых саркофага, один пьедестал и капитель белого мрамора (таб. 6). Церковь, построенная из камня с прослойкой кирпичей, хорошо сохранилась и, главное, благодаря тому, что она никогда не была обращена в мечеть, мало изменилась против первоначального. Ее архитектурные формы, – пусть эта церковь даже и позднее Софии, так как это обстоятельство не имеет еще важного значения, не менее примитивны как и св. Софии: в этом отношении любопытны напр. многосторонняя абсида снаружи и треугольные выемки в толще стен по ее сторонам. Южная сторона вновь представляет две арки – нартэкса и центра; окна идут теперь в 3 этажа. Далее любопытен переход от круглоты купола к четыреугольному плану, сделанный в виде особых выемок в венечных арках тамбура. Окна теперь 4 – угольные, но на В. стороне ясно видны древние арочные.

Пройдя от св. Софии по Ипподрому, (таб. 8) мимо Обелиска Феодосия, Змеиной колонны и Пирамиды Константина Багрянородного, и оставив на левой руке чудную мечеть Ахмеда, стоящую на месте Августеона, приходишь к длинным и уродливым баракам Темир – хана (доселе без назначения, в одной части музей янычаров), замыкающим с ЮЗ. площадь Ипподрома. Обогнув справа это длинное здание по опустелым улицам, в которых одно пожарище сменяется другим, выходишь незаметно на край холма: прямо перед тобой по низу рассыпаны глухие кварталы, за ними всюду стены и поверх их Мраморное море; направо – на З. уходящая вдаль улица по склонам холмов и над низиною берега открывает далекие перспективы до кварталов Псаматии. По красоте видов местность не редкая в Царьграде, но она же местность исторически важная: в ней находился прежде дворец Гормизда, он же дом Юстиниана, дворец Буколеона и теперь между прочим прячется внизу замечательная церковь Кучук Ая София.

Вся эта местность – З-й регион называлась в древности Буколеон от латинского прозвища Bucca Leonis, которое уже сами византийцы истолковывали от bo%uv kaì Déewn[242], и по имени этой местности назывался на скалистых вершинах ее построенный императорский дворец. При нем была гавань, и многие исследователи полагали, что низина Кадрига Лимани и есть эта самая гавань. Но Лабарт и за ним Паспати, основываясь на том, что эта гавань была внутренняя, скорее укрытый дворцовый бассейн, сообщавшийся с морем, полагают, что и место дворца было иное, не при Кадрига Лимани. И, действительно, гавань, бывшая на месте Кадрига Лимани, и по своей обширности, и по отсутствию ограждающих стен, и по тому, что соседнее здание – Кучук Ая София лежит внизу, и нигде нет места для дворца, не могла быть этим дворцовым бассейном. И он, и самый дворец должны были находиться далее на В., и над стенами. Место это повыше церкви может быть со временем отыскано: оно должно представлять большие остатки, и исследователь будет, конечно, вознагражден крупными находками. Дворец был построен Феодосием и Юстинианом, имел характер укрепленного замка и содержал в себе тюрьму для важнейших лиц; в нем жил и погиб Никифор Фока; сюда укрылся в 1204 г. Мурзуфл и бежал по морю (вероятно, через малые железные ворота).

Но был ли, действительно, этот дворец поблизости Инджиль Киоска, как доказывает Паспати, полагающий, что он нашел остатки этого дворца и предлагающий даже его реставрацию, остается вопросом, по крайней мере, для нас. В самом деле, только раскопки могут решить здесь дело и доказать, что стены, огибающие к морю от Баби Гумаюн, шли кругом всех дворцов, или же только одного большого дворца, тогда как значительная часть Августеона была на месте Ахмедие, а другие шли западнее Ахор Капу (б. «царские ворота»). Также любопытные и по колоссальности, и по некоторым украшениям своды стен приморских и колоссальные фундаменты, прорезанные железною дорогою на В. от Кучук Ая София[243], принадлежат ли дворцу Ормизда – частному жилищу Юстиниана, или же дворцу Буколеона? По одной особенности, замеченной нами в церкви, полагаем, что дворец Ормизда, с которым эта церковь была связана, был на Ю. от нее к морю, не на В., а равно предпочитаем следовать мнению Скарлата Византия, что гавань, бывшая около этого дворца и носившая название Юлиановой по строителю, одна и та же с гаванью Софианской – ныне Катерга Лимани.

Но и независимо от этих любопытных, хотя еще и загадочных остатков древности, Буколеон представляет много других и притом не только по побережью морскому, где их исследовал Паспати, но и на вершинах холмов, и их спусках. На самом краю холма, занимая широкую, искусственно из нескольких террас образованную платформу, на ЮЗ. от Ипподрома стоит большая мечеть Мехемед паша джами. Основываясь на свидетельстве турецкого списателя Стамбула Сейд Али («Хадикат» I), что эта мечеть переделана из древней церкви, Паспати предложил остроумное отождествление ее с знаменитою церковью монастыря св. Анастасии téh farmako Déutriav. Греческий исследователь пришел к этому открытию сближением различных древних текстов, удостоверяющих, что м – рь этот помещался близ эмволов или портиков Домнина, а эти эмволы он узнал в колоссальных руинах, находящихся почти сбоку мечети.

Странно, что ни один из прежних исследователей Константинополя не указывает руин (таб. 9) близ мечети, хотя их величественный вид, местами на З. в один этаж, с В. же в два этажа, с обнаженными сводами, сам по себе замечателен.

Еще любопытнее то, что на плане Константинополя конца XVII или начала XVIII века, изданном в Аугсбурге (о плане см. выше,) приблизительно в этом месте указано округлое здание, носящее название Colossus, след. сближено по своей форме с римским Колизеем. Паспати полагает, что эта часть служила преторием, потом и тюрьмой.

Церковь Анастасии основал, по историкам, или Анастасий Дикор имп. конца V в., или Маркиан, или даже Григорий Богослов во время своего патриаршества; здесь почивала часть его мощей, и сам он здесь учил Христиан, когда все остальные церкви были захвачены Арианами. Василий Македонянин перестроил ее, сделав в ней купол, и в его время церковь имела двойное название – Воскресение Христа и Анастасии. Из нее Латиняне взяли в 1204 г. мраморные колонны (ныне в Венеции) и крест Елены (в Генуе). Антоний же говорит следующее: «А у святого Воскресения Господня на Черном Великом уболе (|o makrèov !embolov to%u Mauriano%u), идеже свеща вожигаются на великий день; ту же и Маркел (Маркиан) святый, иже ту церковь поставил вельми чюдну: преже святой Софии та церкви поставлена»... Также важно дальнейшее указание: «На том же уболе святых Маккавей главы и мощи. А оттоле на уболе святого Георгия святой Леонтей поп Русин лежит в теле, велик человек: той бо Леонтий трижды в Иерусалим пеш ходил». Из этого места, коль скоро было бы доказано, что Антоний передает последовательно по местностям о церквах и их святынях (о чем выше), ясно, что убол или портик Мавриана (он же Домнина) шел от Ипподрома на ЮЗ., портик же св. Георгия[244] скорее на Запад: ибо за этим Антоний продолжает: «Стран же того церковь есть святого Платона» – а мы знаем, что эта большая церковь была где – то в стороне Ипподрома.

Возвращаясь к монастырю св. Анастасии, который, следовательно, представлял собою одни из самых видных, людных и богатых в Царьграде, в котором были и свои писцы, как видно из пометок на рукописях, мы пришли к убеждению, после осмотра местности, что Паспати верно угадал в мечети Мехмет паши его, так сказать, остатки. Но автор последнего сочинения, и вообще крайне скупой на сведения собственно археологические и на этот раз ограничивается общим замечанием, что, по его мнению, в мечети этой основное здание (он говорит о куполе, стало быть, и о стенах, его держащих) древнее византийское. Если бы это было так, то, в виду обширности этого здания, для византийской архитектуры приобретен был бы новый памятник. Наш осмотр всего здания мечети привел нас к иному взгляду. Мечеть эта, окруженная с нескольких сторон старинными турецкими кладбищами и молитвенными домами дервишей и вообще мусульманских монахов (тэккие), любопытна, прежде всего, по своему расположению. Ее план, мы уверены; мог бы, даже без всяких попыток реставрации, дать понятие о византийском монастыре, чего мы не можем получить ни от какого другого в Константинополе. Мечеть заключает в себе несколько дворов на различных уровнях, они соединены переходами и представляют вообще неправильные террасы; главный двор обнесен с трех сторон портиком и имеет несколько выходов на боковые улицы; иные из этих выходов идут по лестницам: отдельные здания легко могут иметь древнюю кладку, и на дворах лежит много монолитных колонн. Древняя церковь могла быть скопирована с церкви Гроба Господня в Иерусалиме. Но современная мечеть ничего не имеет древнего: подобно многим другим мечетям XVII – XVIII века, она имеет ясную квадратную форму, без всякого выступа для абсиды, и никаких признаков византийской архитектуры.

Напротив того, замечательная руина в квартале Капу Магалесси, т. е. близ ворот Чатладе (б. Железные), на ЮЗ. от мечети Магомет паши, очевидный остаток древности, быть может, даже дворца, переделанного некогда в мечеть, ныне разрушающуюся. Нижний этаж этого здания прекрасной кладки древний, верх, с большими оконными арками, – турецкий. Кругом здания шла некогда балюстрада мраморная из профилированных тонко плит, окружавшая такой же помост: все это образует теперь хаотические груды.

Спускаясь ниже, встречаешь турецкую баню, тоже, по – видимому, переделанную из византийского купольного здания (многие бани Стамбула должны иметь это происхождение), а далее у моря, отделенная от него лишь полотном железной дороги, прошедшей здесь между церковью и стеною, укрывается в глухих переулках знаменитая «Малая св. София» (таб. 12).

Известно, что эта церковь, построенная Юстинианом и украшенная Феодорой (kaì kréatov a\uxéhseie jeosteféeov Qeodéwrav-говорится в надписи карниза), была освящена во имя двух мучеников Сергия и Вакха, связана с древнею церковью Петра и Павла и обращена еще Юстинианом в мужеский монастырь. Антоний говорит: «За подгорием же есть церковь святых мученик Сергия и Вакха: и главы их ту лежат, и рука Сергиева и кровь его; и св. Епимаха кровь ту же в раце». Посвящение двум святым не имело, однако же, никакого значения для конструкции, хотя при этом упомянутая надпись называет прямо лишь имя Сергия. Никаких следов монастыря кругом, ни часовни во имя Богородицы (Паспати видит ее будто бы в небольшом тюрбе в саду налево) не сохранилось. Лишь малая калитка в приморской стене с надписью указывает на устройство монастыря, имевшего, вероятно, свою малую пристань в углу, образуемом соседнею башнею, и свои рыбные ловли. Монастырь был дворцовый, первоклассный, в нем жил псевдопатриарх Иоаннис и восстановитель иконопочитания п – х Мефодий был его игумном. Но мусульманское завоевание снесло и то, что оставалось еще от латинского разорения. Возможно лишь, что двор или атриум стоит еще на прежнем месте и имеет два выхода; один из них покрыт куполом; но облепившие двор убогие деревянные навесы и пустынные огороды вокруг не дают никакого понятия о прежнем. В нашу бытность эвкаф занялся реставрацией падающего минарета, и самая церковь оказал побеленною и почищенною, чего никак нельзя было ожидать после слов Паспати, жаловавшегося на разрушение памятника.

Напротив того, после жалкого мусульманского портика, за порогом церкви и войдя во внутренний нартэкс, зритель поражается редким изяществом архитектуры. В самом деле, на наш взгляд, это именно наиболее элегантный памятник Константинополя, не считая даже св. Софии, которая имеет характер выше и строже. С другой стороны, церковь эту гораздо более можно сравнить с ц. св. Виталия в Равенне и Лаврентия в Милане, чем с св. Софией: возможно, даже, что церковь Сергия построена раньше Софии, что именно в ее форме, при восьмистороннем плане, но с боковыми нишами на хорах, заключается образец овального плана последней. Не описывая этого плана, который вновь и с тщательностью выполнен нашим спутником г. Люиксом, заметим только вообще, что церковь производит гораздо более светлое впечатление, и не смотря на ее относительно небольшие размеры, широты и ясной простоты конструкции: так пропорционально парное число колонн в 7 нишах (8-я сторона – абсиды – шире других) и их мало разнящиеся размеры в обоих этажах. Особо следует отметить на южной стороне расширение нижних обходов или коридоров и верхних хоров, устроенное при посредстве второй пары колонн внутри: внизу эта пара колонн сохранила следы врат, в них устроенных, а вверху через это получается род балкона. То же расширение хоров, помещенных здесь над нижним коридором и вдобавок нартэксом, имеется в западной части: здесь, по – видимому, заделано большое полукруглое окно, подобное которому имеется в ц. св. Марка в Венеции. Осматривая эту церковь, невольно восхищаешься разными капителями, особенно в ее гинекее, рисунки которых заслуживали бы быть изданными вполне: здесь тяжелый римский стиль (отчасти еще видный в архитраве нижнего этажа) только что побеждается новым, более легким, хотя причудливым и столь же условным; орнамент обостряется, так сказать, становится резко вычурным, но он гармонически расчленяет всю поверхность кубов, покрывая ее ажурною сетью; так от известного рисунка двух голубей по сторонам чаши, стоящей на пьедестале, осталось лишь профилированный кубик и два крылышка, помещенные в лиственных разводах. И вообще этот переход от римского к византийскому отличается, как в готике, внесением растительных мотивов. И абсида, и боковые ниши (ср. подобные в ц. св. Лаврентия в Милане), и особенно гинекей должны скрывать под штукатуркой много мозаик. Стены в нижнем этаже должны быть также под штукатуркой, которая звучит здесь особенно громко, – облицованы мрамором, если только он не был ободран; это заставляет предполагать тонкая резьба карнизов, сохранившаяся местами и на гинекее.

От площади св. Софии, в СЗ. углу трапеции ипподрома имеет начало свое широкая улица – единственная правильно бьющаяся артерия того громадного тела – хаотического собрания городов и деревень, которое называется Стамбулом. По ней, этой улице, утром заметно еще движение в одну сторону, вечером в другую: на ней присутственные места, министерства, по ней Стамбул отправляется на базар Безестана; она же и единственный путь сообщения со всеми частями Стамбула, по – европейски вымощена, имеет тротуары и по ней проходит конно – железная дорога. Миновав мечеть султана Баязета с Эски Сералем позади ее, занимающим площадь Капитолия, путь этот пускает от себя две ветви: одна по древней улице, шедшей мимо водопровода Валента, идет к церкви свв. Апостолов – ныне мечеть султана Магомета и достигает Адрианопольских ворот; другая отделяется далее, в части Ак – Серай (форум Амастрийский) и идет по прямой линии к Романовым воротам – Топ – Капу. Главный же путь от того же пункта поворачивает на юг и, направляясь вдоль склона холмов к морю, достигает Семибашенного замка или бывших Золотых ворот. Несомненно, одна часть этого главного пути идет по полотну древней via triumphalis, но расследовать здесь вопрос об этом направлении было бы излишне: заметим только, что, по нашему мнению, via triumphalis только в этой второй половине (т. е. от низины Влангской баштаны или близ гавани Феодосии) совпадает с путем конно – железной дороги к замку; что, затем, эта дорога продолжала идти по тому же склону, над кварталами Иени и Кум – Капу и приводила к Гипподрому с ЮЗ. угла, там где мы ее уже описывали. Затем, древний Царьград мог иметь два отдельные пути – к воротам Романа и к Адрианопольским, так как второй не прерывался, быть может, ничем, как теперь Эски Сераем и базаром.

Ясно, что всякое описание Константинополя, с какою бы то ни было целью, и хотя бы самое поверхностное, должно следовать по тем же путям, чтобы быть натуральным и приблизиться к истории. Эти натуральные пути были и историческими. Кодин в соч. своем о «Началах Константинополя»[245] передает, что патриций Эвбул, доверенное у имп. Константина лицо, построил четыре портика (!emboloi) от дворца до сухопутных (Константиновых) стен. Один начинался от Манган и акрополя и продолжался до храма св. Антония: иными словами, от нынешнего Сераля (расположенного на месте Акрополя); следовательно, сначала приблизительно в том же направлении, что и первый путь, ведущий от Галатского моста к Софии, нами выше описанный[246], а далее по направлению приморских стен по берегу Золотого Рога к Балатским воротам или до Фанара. Второй портик шел от Дафны и дворца Софийского до храма Богоматери, именуемого «Жезл» (t%hv ’Réabdou), а прочие два от Халки и Милия, через форум до Тавра и Вола и Шестистолпия. Упомянутый храм Богоматери находился где – то на берегу Мраморного моря, не доходя до квартала Псаматии, так как тот же Кодин помещает поблизости этого храма и конец приморской стены Константина[247]. Стало быть, второй шел по берегу Мраморного моря и, конечно, по его верхней террасе. Что третий и четвертый портики шли в направлении ворот Романа и Адрианопольских, достаточно доказывается помещением форума Тавра и Шестистолпия. Весьма естественно, затем, что эти портики или, вернее, колоннады с самого начала шли по сторонам улиц, заключали в себе лавки, служили местом прогулок (по южному обычаю, под портиками и поверх их, где, по Кодину и Анониму, они имели помосты (peréipatoi plakwtoì léijinoi) и были украшены статуями. Так и поныне в средневековых городах Италии легко отыскать дорогу к главной площади, направляясь по улицам, имеющим крытые портики по сторонам. Как, затем, направлялись эти портики, мы, прежде того, чем обнаружатся хотя какие-либо их остатки, судить считаем бесполезным. Считаем, однако, нужным заметить, что, если текст Кодина сколько – нибудь точно воспроизводит действительность, то он заставляет сильно заподозрить реставрацию Большого дворца, представленную Лабартом. В самом деле, принимая его план, хотя бы в главных частях этого дворца, приходится решительно отказаться от понимания текста Кодина. А именно, поместив Милий или Миллиарий посреди площади Августэона, Лабарт располагает, затем[248], параллельно ей оба дворца – Халке (ближе) и Дафне – подальше, но, так сказать, за линией или позади Ипподрома. Известно, однако, что другие исследователи помещают Дафне еще далее, на месте нынешней мечети Ахмедие, следовательно, опять – таки позади Ипподрома. Все равно, однако, в обоих случаях направление портика от Дафне на север становится явно невозможным – через Ипподром. Известно, притом, что Унгер отнесся критически к этому приурочению Дафне и, наоборот, поместил эту часть дворца на Север от Ипподрома, руководясь неопределенным свидетельством Лиутпранда[249]. Нельзя согласиться и на то, что портик мог обойти позади Ипподрома и затем направиться по над склоном параллельно приморским стенам: Ипподром выходит южным концом над обрывом, и с низменности Гормизда не могло быть подъема на гору в виде портика. Предполагая же Дафне на СЗ. от Ипподрома, устанавливаем непосредственное направление перипатоса этого двора от форума Константина и галерей, ведших от дворца к Золотым воротам. Менее неудобств представляет полный параллелизм Халке и Августэона, так как оба портика, от них шедшие, направлялись в одну сторону – приблизительно там, где и теперь идет улица к обожженной Колонне, т. е. форуму Константина. Между тем текст Кодина и в этом случае (если исключить детали) вполне сходится с Анонимом, а именно этот последний указывает четыре портика Эвбула: один от Циканистерия, Манган и башни Евгения вел к св. Антонию; другой от Дафны и Софийской гавани (Кадрига Лимани?) до церкви Богородицы Жезла (в Псаматии) и два остальные от Халки и Лилия через форум до Тавра и Шестистолпия.

Местность на СЗ. от Ипподрома представляет множество интересных в археологическом отношении пунктов: не говоря уже о помещающейся здесь цистерне 1001 колонн, почва местности состоит из развалин древних и новых, часть которых в 1884 г. не была еще покрыта обычными деревянными бараками и позволяла рассмотреть различные искусственные террасы, фундаменты больших построек и груды древнего мусора. Площадь эта спускается на ЮЗ. крутым обрывом, с которого открываются превосходные виды на подгорие и море и уходящие по берегу его улицы. Если судить по местоположению, эта площадь вполне пригодна для дворца. В самом деле, мы имеем здесь случай наиболее близкой параллели с Римом. Холм Палатина представляет близкую аналогию с первым холмом Византии, на котором Константин избрал место своего дворца; известно, что древнейшие дворцы Палатина стояли лицом к via Sacra и римскому форуму; отступая с течением времени вглубь холма, дворцы позднейших императоров заполнили и ту часть, которая круто спускалась к большому цирку, и тем не менее обязательно устраивались Фасадами на via Sacra, по террасам же над цирком выходили библиотеки, перистили и прочие части дворца, удаленные от публики. Тоже самое расположение имел и дворец Византии: он стоял лицом к улице (méesh?), ведшей на Форум (Римский форум заменил здесь форум Константина) и к Капитолию, и как в Риме, так и здесь этот Фасад переходил в ряд портиков, направлявшихся в разные стороны; в заду у дворца находился также крутой обрыв, по которому располагались постройки, подобные римским и отчасти даже турецким; между ними напр. известный приемный Киоск с громадным балконом, откуда и теперь обязательно гости султана – европейские туристы любуются видами на Пропонтиду, вероятно, подражает византийскому перидрому – парапету или гульбищу, как говорили в старину в России. Большой дворец выходил как и дворцы Палатина, задним Фасадом над низменностью берега, и в этой низменности находился циканистэрий, как там circus maximus. Но аналогия была бы полнее, если бы известная часть дворца была расположена между ипподромом и форумом[250].

Известно, наконец, что в той же местности была расположена часть дворца наз. Октагон, а поблизости от нее стояли знаменитые в древности Византии церкви: Феодора Тирона, построенная патрицием Сфоракием до 450 г. и еще виденная будто бы Жилем на З – м холме, Богородицы Кира и Иоанна Крестителя. Мы не знаем, была ли церковь Кира одно и тоже с церковью Марии на Форуме Константина, построенною или перестроенною Василием Македонянином, равно и того, куда перенесена была почитавшаяся в древности икона Богородицы Кириотиссы, но несомненно, что эти церкви, в людной части города, были и богаче других и заключали в себе драгоценные святыни. Не их ли места занимают теперь мечети и тюрбе, стоящие по обе стороны улицы близ обожженной колонны (таб. 10). Что касается первой церкви Феодора Тирона, то мы предпочитаем (см. ниже) следовать доводам Дюканжа, поместившего ее близ Октагона и святой Софии, нежели Паспати, который и самый квартал Сфоракия и церковь переносит к Пантократору и мечети Магомета в местность Вефа мейдани. Не даром же близость церкви Феодора к Форуму и другим рынкам, напр. хлебному, придала святому эпитет fanerwtéhv – открывателя похищенного и пропавшего. Все эти церкви исчезли, но если мы войдем через соседний с колонной переулок в ближайшую мечеть Нури – Османие то в углу ее, в садике увидим великолепный саркофаг из порфира 18 футов в длину и 6 в вышину, а дальше во дворе большой мраморный помост, на котором поставлены недавно открытые поблизости капители и положены мраморные колонны. Мнение Византия (хотя брошенное им мимоходом)[251], что мечеть Нури – Османие стоит на месте церкви 40 мучеников нельзя принять уже потому, что эта церковь стояла возле медного тетрапила и близ площади Тавра, посреди города (см. Дюканжа), т. е. гораздо дальше, вероятно, на месте мечети Лалели.

Идя далее и обогнув площадь Эски – Серая, бывшего Форума Тавра или Феодосия, встречаем направо от пути любопытную мечеть Календер – джами, несомненно древнюю церковь, замеченную еще Паспати и вновь обратившую на себя внимание в самое последнее время. А именно Паспати[252] легко мог определить византийское происхождение церкви, благодаря тому, что обращенная в мечеть церковь была оставлена и сохранила кладку своих стен из камня и кирпича. Теперь, как рассказывает г. Мюльман[253], приход этой мечети восстановил ее на собственный счет и даже – что уже само по себе необыкновенно – архитектор Евкафа исполнил эту реставрацию, будто бы сохранив характер древней постройки, хотя, конечно, и побелил все стены. Мечеть освободилась от пристроек и теперь стала доступна; она отделена лишь одним двором от водопровода Валента. На западной стороне своей древняя церковь имеет во всю ширину два нартэкса, поделенные пилястрами на три (?) отделения; в нартэксах прежде побелки видели будто бы фресковые изображения. Внутренность церкви представляет в плане греческий крест: над средним квадратом подымается купол в виде вписанного круга, опирающегося (без тамбура) на четырех угловых столбах. По мнению г. Мюльмана, это отсутствие барабана указывает на высокую древность церкви[254], так как он становится обычным в купольной архитектуре уже с VIII столетия. Боковые нефы образуются коробовыми сводами; абсиды уже нет и восточная часть ограничена прямою стеною. Не видав церкви, трудно судить о пристройках, снаружи ее находящихся, но, судя по описанию, их нельзя принимать за диаконик и жертвенный алтарь – на восточной стороне, и за колокольню на северо – западном углу. Вероятнее всего, эти прилегающие части суть остатки монастырских зданий. Церковь, наконец, обращает на себя внимание искусно сделанными большими окнами с мраморными колонками из verde antico и сиенита внутри, и особенно облицовкой всех стен пестрыми мраморами до самого начала сводов. Автор описания приводит мнение г. Мордтмана, что в этой мечети следует видеть церковь Богородицы Диакониссы, построенную патриархом Кириаком при имп. Маврикии († 602), тогда как Паспати, руководясь близостью к водопроводу Валента, выдает ее за монастырь Валента имени И. Предтечи, он же Петра или Валента и Даудата «близ водопровода». Это последнее мнение ничем проверено быть не может, тогда как против первого говорит остроумное сближение Дюканжа ц. Богородицы Диакониссы с тою церковью во имя Богородицы.

Возвращаясь к прежнему пути, который в данном пункте явно заступает место древней «триумфальной дороги», по узкой улице, быстро понижающейся, встречаем на правой руке известную уже нам мечеть Лалели, а налево от дороги мечеть Будрун – древнюю церковь женского монастыря Мирелея, лежащую на север от Бланки – Баштана, который занимает место прежнего Феодосиева или Елевфериева порта. Монастырь этот был основан, как известно, Романом Лакапеном (920 – 946), который и был погребен здесь с семьей. Между тем, по свойствам стиля и особенно различным архитектурным деталям, церковь эта воспроизводит тип нам известный церквей эпохи Комненов[255]: два нартэкса (один разрушен), внутренний нартэкс с абсидами по концам и такие же абсиды по две в каждом из боковых алтарей; трехчленное деление всех частей церкви; две двери и три окна между ними на южной стороне; и, наконец, подъем арок и сводов и четыре столба, на которые опущены главный купол. Если, таким образом, церковь Мирелея не была перестроена впоследствии, она дает ранний пример позднейших форм.

Вместе с тем, Мирелей был также приморским монастырем, как Манганы, Одигитрии, Сергия и Вакха, и тогда как церковь Мирелея была наверху, близ улицы, самый монастырь спускался к морю, и, вероятно, одна часть этого монастыря с золоченным куполом получила наименование Хризокамарон, о котором упоминают писатели рядом с Мирелеем. В мелких церквах этой части города – она и доселе сохранила свое христианское населены, между прочим, кажется, потому, что около порта держатся моряки – греки, – сохраняется и, может быть, отыскано много памятников и остатков древности. Пограничные с Влангою ворота св. Эмилиана (Дауд паша капу) названы по имени древней базилики, по соседству с которой должны были находиться и другие церкви и монастыри. Именно здесь на границе с кварталом Псаматиею, населенном Армянами и застроившимся лишь в позднейшую эпоху Византии, приходится угол столицы Константина, наиболее обогащенный религиозными зданиями и в частности монастырями. Так, в этом углу находились главнейшие постройки времен Константина, Феодосия, Аркадия и вообще императоров до Юстиниана: монастырь Далматов, храм Богородицы Жезла, храм Карпа и Папилы – впоследствии женский монастырь – «а ту поставил церковь царь Константин» (Антоний). Позднее тут же находился монастырь Богородицы Вергетри, Стефана нового и другие церкви. «С стран же того (Антоний) Трояндофилица» – дом Трианконтафилла, переделанный Романом Аргиром в 1031 в монастырь Богородицы – Перивлепты: «монастырей ту множество и мощей святых и Илиины милоти ту часть есть». Местоположение этих церквей решительно неизвестно, за исключением Перивлепта, и только о церкви Карпа и Папилы знаем, что она была вблизи дворца Елены.

Однако, большинство обителей и притом наиболее обширных уже в самой древности разместилось вне города, за воротами и именно за Золотыми воротами Константина. Вся местность между Аврет – базаром – Форумом Аркадия и Иеди – Куле – Семибашенным замком составляет склон к берегу Пропонтиды высокого холма: весь ли он назывался в древности Ксиролофом или какая – нибудь часть его, напр. срединная, мы не можем решить. Холм этот образует треугольник, входящий острием в средину города у низменности Ак – Серая; на севере он граничит долиною Лика и оканчивается воротами Романа – Тон – Капу, на юге низменностью от семи башен до моря. Вся местность этого холма в древности занята была сначала лагерными стоянками, тюрьмами, кладбищами и даже местами казней или полями трибуналов. Вероятно, один из возвышенных пунктов этого холма занимало место так наз. Exocionium, имя которого доселе сохранилось в названии Экси – Мармара джами и которое было украшено при Константине большою колонною с его статуей. Кругом Ексокиония жили в IV столетии Ариане, удалившиеся сюда из города при Феодосии Великом и потому прозванные Ексокионитами; у них были отняты церкви и возвращены православным. Но, поселившись здесь и сохранив свое исповедание веры до конца VI-го столетия, Ариане завели здесь другие церкви. Рядом с Арианами и лагерями преторианцев заняли свободные места монастыри.

Одним из первых по пути был Перивлепт, т. е. монастырь Богородицы этого имени (неизвестного значения), который с тех пор, как Роман Аргир истощил на его постройку казну, и до времен Антония оставался «богатее грады и селы и златом инех всех монастырей в Цареграде». Монастырь уцелел было до последнего времени, и Леунклавий напр. еще видел в нем мозаические изображения Михаила Палеолога восстановителя после Латин, так как церковь была передана в 1543 г. армянам для богослужения; но в 1782 г. она сгорела, и уже Паспати не нашел ясных следов ее; в настоящее время армянский квартал занят постройкой на месте монастыря (по имени Сулу) новой церкви, но даже и большие рвы, вырытые для фундамента, ничего не открыли. Весьма возможно, что со времени Константия, который еще видел древний монастырь, новая постройка, недавно уничтоженная пожаром, заняла совсем иное место. Поблизости от этого места, но выше к Шестистолпию и к Силиврийским воротам Паспати удалось открыть (стр. 378 – 381) неизвестную дотоле византийскую постройку, в которой своды поддерживались пятью колоннами и образовывали два нефа – род цистерны (или, быть может, крипты). Сближая, затем, определенные свидетельства древних, что выше Перивлепта находилось урочище Сигма, Паспати убедился, что эта цистерна должна была принадлежать монастырю Богородицы в Сигме, что, действительно, вполне вероятно. Церковь монастыря этого пала от землетрясения и была возобновлена Василием Македонянином. Мы полагаем, затем, что эта церковь Богородицы есть та самая, что потом звалась Евергетис и была близ монастыря Андрея, быть может, та, которую из Перивлепта посетил Стефан Новгородец: в этой церкви находились мощи св. Елисаветы[256].

На север от Перивлепта тот же Паспати открыл другую византийскую церковь, ныне мечеть Санджакдар[257], в которой, однако, вряд ли можно признать знаменитый монастырь Гастры или Гастрии, основанный Еленою и возобновленный Феоктистой, женою Феофила иконоборца. Автор указанной книги делает это заключение на том основании, что в соседстве памятника он нашел подземный источник, а имя Гастрии или Гластры будто бы дано было монастырю от многоводности места. Но во – первых Ксиролоф, где расположен этот памятник, значит сухой холм, и во – вторых Гастры были, по – видимому, вблизи Псаматийских ворот, хотя и неизвестно, почему монастырь или его место было так названо[258]. Тем не менее, находка этой развалины имеет свое значение, как и другая того же Паспати, мечети Иеса – Капу соседней с мечетью Санджакдар, на В. от Шестистолпия.

От монастыря Сулу или Богородицы Перивлепт улица конно – железной дороги склоняется несколько на юг, следуя направлению берега. В получасовом расстоянии и, повернув с нее в один из глухих переулков налево, легко находишь бывший Студийский монастырь. Он приходится как раз в северо – западном углу треугольника, образуемого с Востока воротами Псаматийскими, а с Юга воротами самого монастыря, ныне Нарли – Капу. Этот треугольник, по всей вероятности, и составлял в древности район земель монастырских, и в самом деле, по его западной стороне должна была идти к Нарли – Капу пограничная монастырская стена, теперь почти бесследно исчезнувшая. Понятно также, почему главные здания и церковь знаменитого монастыря выходили на триумфальную улицу, в древности более обширную; и поныне вход в мечеть имеется на СЗ. стороне мечети, т. е. там, где был, вероятно, и в древности. Из нескольких мест Феофана и Георгия Акрополета можно понять, что путь императоров от золотых ворот лежал мимо монастыря, и что рано вошло в обычай обязательный для многих поколений посещать его на пути. Еще точнее место Кедрина (у Дюканжа, С – polis chr. р. 103): «|o téurannov dièa Cris%hv péorthv e\ufhmoéumenov |upéote to%u strato%u, kaì déhmou kaì t%hv sugkléhtou \hljen e\iv tèon \en toìv Stoudòoiv to%u Prodréomou naèon..

Монастырь был построен, по преданию, каким – то патрицием и консулом Студием (хроникеры строят совершенно произвольные догадки о том, что Студий был из числа сенаторов, выехавших с Константином из Рима, и Дюканж, согласно Феофану, видит строителя в консуле Студии 454 г.), хотя весьма возможно, что самое имя Студия отыскано впоследствии из имени «Студит», так как монастырь назывался безразлично monèh to%u Stoudòou, to%u Stoudòtou и t%wu Stoudòwu, а это последнее указывает на нарицательное прозвание самого монастыря и монахов еще в до – юстиниановскую эпоху, когда латинское имя было книжное, и юридическое, и церковное[259]. Этим предположением разрешалось бы и возникающее противоречие между показанием Феофана, что строителем был консул Студий, основавший монастырь в 447 году, и Кодина, с другой стороны, который замечает, что монастырь этот сначала находился, как и Хора, вне стен, следовательно, существовал до 413 года, когда построена Феодосиева стена. Паспати[260], указавший на это противоречие, становится на сторону Кодина и, преувеличивая, по обычаю греческих историков, древность монастыря, относит постройку к «первому» Студию, по заметке в позднейшем сочинении Глики. Не вернее ли будет, во всяком случае, следовать показанию Феофана, чем Кодина, или принять первое в более общем смысле, а именно, что самый монастырь основан уже в V столетии, причем Студий, как говорит Феофан, перевел в него монахов из обители Акоймитов, а церковь существовала ранее. Свидас упоминает, что монастырь был прежде приходскою церковью. Положение монастыря более или менее точно определяется выражением: «близ золотых ворот», и еще Жиль признал его остатки в нынешней мечети «Имбрахор» от Эмир – Ахор, т. е. мечети «начальника конюшен»: во времена Жиля должны были помнить хорошо старину этой мечети. Наконец, во всей окружающей местности нет более подходящего места и руин, как в окрестности этой мечети, и потому ее определение, как увидим, должно признать стоящим вне всякого сомнения.

Свидетельства истории касаются почти исключительно студийского монашества и сообщают очень немного о самом монастыре. Известно, что уже в относительно раннее время, до Юстиниана, число монахов доходило до тысячи. Впрочем, в ту же эпоху появляются в Царьграде и другие монастыри, посвященные Иоанну Предтече и не менее популярные. Феодосий Великий воздвиг храм Иоанна Предтечи в Гебдомоне и положил там главу Крестителя, привезенную из Кизика. К эпохе между V – VIII стол, относятся: монастырь в Петрионе, церковь по прозванию Илла, небольшой монастырь во Влахернах, монастырь, по преданию, построенный Валентом, церковь того же святого в Сфоракии, церковь, построенная неким Пробом и проч.[261] История и слава Студитов начинается с иконоборством и связана с именами игумнов Феодора и Платона; именно в это время и в силу исключительных обстоятельств, монастырь стал в Византии на безусловно первое место. Предания монастырские, особенная строгость его устава, стоявшие, по – видимому, в связи с сословным составом обители, дали его игумнам силу выдвинуться представителями народной жизни. Уже при Анастасии монастырь отказался принять к себе игумна, рукоположенного патриархом, которого собственное православие казалось монахам не вполне чистым, и настоял на своем. Были предания православия в силе, и монастырь первенствовал; колебались эти предания, пошатнувшись от напора иномыслия, политических и государственных движений, монахи Студиты разгонялись, монастырь пустел, самое место обители становилось лобным; сюда стаскивали и здесь сжигали трупы игумнов и монахов, обитель отдавалась черни на разграбление. Но в этих испытаниях крепла сила и росла слава монастыря: отречение обители от общения с патриархом Тарасием, разрешившим имп. Константину Копрониму двоеженство, а затем и от патриарха Никифора уже не по делу церковному, но государственному, это были уже ясные факты политической самостоятельности, выработанной в смутную эпоху. Трудно сказать, куда повела бы монастырь политическая идея, если бы последующие времена благоприятствовали ее развитию. Но эпоха иконоборства выработала и подготовила для Византии иной политический склад, и средневековая военная монархия, созданная династией Василия Македонянина не мирилась с прежнею ролью монастырей. Императоры этой династии чтили Студийский монастырь, укрывались в обитель в дни бед, постригались в нем, возводили игумнов его в патриарший сан. Но мученический подвиг Феодора Студита остался лишь в памяти и предании и не имел повторения. За то, начиная с IХ – гo столетия, обитель аскетов становится взамен обителью просвещения, а это, конечно, одна из главных заслуг Феодора. Если со временем оправдается вполне наша догадка о студийском происхождении Толковой Лицевой Псалтири, проливающем такой ясный луч света в темную историю византийского быта и внутреннего состояния Империи, то объяснится многое и в отношении книжной Византии и древней Руси. Из этого монастыря, как известно, посылали на Русь много книг, и известна одна рукопись, помеченная как дар от игумна русскому царю. Когда Студийский монастырь стал обладателем великой святыни – верха главы, перста, зуба и лица Иоанна Крестителя, неизвестно; мощи похищены были латинянами, и самый монастырь был ими разрушен или, скорее, нарочито разорен, вероятно, по наущению единомысленных им обителей. Этот же факт вскрывает впервые и археологическую сторону, так как известно, что брат имп. Андроника должен был возобновить крышу храма[262]. Выражение это употреблялось исключительно для деревянных крыш и никогда для куполов: очевидно, храм Студийского монастыря и в то время оставался, как был прежде, базиликою.

И, действительно, не смотря на свое разрушенное состояние, мечеть Им – брахор представляет нам замечательный и почти единственный памятник большой христианской базилики на Востоке.

Небольшой, но древний портик, выдвинувшийся вперед от глухой стены, служит доселе входом. Сам по себе этот портик имеет убогий вид, но около него лежит на земле византийская капитель чудной резьбы, а подальше другая еще лучшего времени IV – V столетия.

Войдя внутрь двора (таб. 14) мечети, наслаждаешься одною из наиболее живописных картин Стамбула; двор весь окружен стенами и постройками, имеет посреди фонтан и покрыт растительностью. Не нужно много воображения, чтобы догадаться, что самое положение двора – древнего атриума не изменилось, вероятно, с древности. От фонтана помост из больших мраморных плит ведет к внешнему портику, сохранившему свой древне – христианский стиль; над ним подымается широкий, но не высокий второй этаж фасада, уже грубо слепленного, турецкой постройки. Портик или нартэкс фланкирован двумя антами, и его антаблемент (таб. 15) поддерживается четырьмя большими колоннами белого мрамора с великолепными канителями «сложного» или «составного» античного ордена. Сам антаблемент имеет высоты немного менее сажени и весь богато профилирован гзымзами, яйцеобразными и жемчужными багетами с верхним подзором тосканских зубцов; средняя полоса украшена филигранною листвой чисто византийского стиля скорее начала V-го столетия, нежели конца IV-го. Одного взгляда на стиль орнаментов достаточно, чтобы отнести постройку ко времени после Константина. Наконец, внутренность портика, образующего внешний нартэкс, с покрывающими его мелкими куполами крестового строения, указывает на ту же эпоху. Две древние арки, опирающиеся на пилястры, открываются по бокам портика. Три двери, уже турецкого происхождения, ведут внутрь церкви. Войдя, вы поражаетесь величавым видом обширной базилики, по ширине своей не уступающей большим древним базиликам Рима. Но сохранился только левый ряд больших колонн из verde antico; правый же ряд, уничтоженный пожаром, заменен размалеванными под порфир кирпичными столбами. Бесследно исчез и верхний ряд или верхняя стоя: ее уродливое подобие из деревянных столбиков дает лишь очень слабое понятие о древнем устройстве хоров или гинекея. Канители обмазаны штукатуркой, скрывшею резьбу; арочные окна заложены (по 5 на каждой стороне) и вместо них пробиты четыреугольные. Алтарная ниша, устроенная почти во всю ширину среднего нефа, имеет уже четыре окна и перерезана под углом менбером. Стены давно лишены всех украшений, но средняя часть пола еще хранит мозаичный штучный набор, позднейшей эпохи, состоящий из восьмисторонних плиток. В правом нефе находится плита от разоренной древней гробницы. Таким образом, от древней церкви сохранилась, в собственном смысле, лишь схема древнехристианской базилики, удержанная монастырем отчасти по любви к своей древности, а главным образом потому, что он долго не имел сильных покровителей, был в опале и когда уже снискал себе таковых во времена последних Комненов и Палеологов, то было поздно для сооружения новых и больших купольных церквей. Как бы то ни было, местность около церкви должна скрывать в своих недрах массу остатков ранней византийской старины. Под штукатуркой наружных ее стен видны доселе мраморные косяки окон и местами проступают надписи, которые, однако, невозможно разобрать. В прилегающем с юга огороде, на ЮВ. от церкви, находится большая цистерна, замечательно сохранившаяся, с рядами великолепных колонн с кубовыми капителями. У входа в цистерну лежат груды битого мрамора и среди них капитель с грубою филигранною резьбой, изображающею два рога изобилия.

От самой же Студийской обители не уцелело совершенно ничего: груды камня, кусков мрамора и бесформенные глыбы слившегося кирпича, рассеянные в огородах вплоть до моря, одни указывают на обширность исчезнувших построек.

В заключение мне остается сказать о важном месте у путешественника Клавихо, которое принимают за описание Студийского монастыря. Вот как описывает он после монастыря Иоанна Предтечи в Петрионе другую церковь во имя Крестителя: «она принадлежит обители очень многолюдной, управляемой игумном. Входная дверь в церковь очень высокая и богатой работы, и перед этою дверью имеется большой двор. Корпус церкви представляет залу совершенно круглую; она окружена тремя большими нефами, а все эти части имеют общий потолок. Церковь имеет семь алтарей и плафон залы и ненефов, как и самые стены покрыты богато мозаикою, изображающей деяния; зала опирается на 24 колонны из зеленого ясписа, а над указанными нефами подымаются еще галереи, также с 24 колоннами из зеленого ясписа, открывающиеся внутрь церкви. Плафон залы, как и стены, покрыты мозаикою (Клавихо часто повторяется); а в галереях, вместо решеток, небольшие колонны из ясписа. Вне церкви прекрасная капелла, украшенная удивительно богато мозаикою, с образом Божией Матери и построенная во имя Ее. При церкви большая трапеза (рефекторий) с длинным столом белого мрамора, и на стенах трапезы представлено в мозаике чудо Тайной Вечери Христа. Монастырь владеет множеством домов, садов, фонтанов и пр.». Издатель и комментатор путешествия Клавихо в Константинополь пок. проф. Новороссийского университета Ф. Брун[263] полагает, что Клавихо описывает здесь Студийский монастырь, восстановленный в 1293 г. Константином Палеологом. Но здесь описывается круглая церковь, хотя не купольная, так как плафон залы и нефов находились в ней на одном уровне. Далее 24 колонны этой церкви не могли сократиться до 14 колонн Студийской церкви. Наконец, Стефан Новгородец описывает эту последнюю церковь, как базилику: «церковь та велика вельми и высоко палатою[264] сведена». О мозаиках церкви он же не упоминает, но описывает какую – то, вероятно, запрестольную икону, которая «аки солнце сияет, вельми украшена златом, много дивитися, аки жемчюгом изсажена, и писцу тако немочно вписати». Церковь же, которую описывает Клавихо, всего вероятнее, знаменитый монастырь Иоанна Предтечи, находившийся близ Влахерн, имевший много богатств от поклонников, «Богом богатый», в котором, по Игнатию диакону, «жила Русь». О нем скажем в своем месте.

В заключение этого обзора побережья Пропонтиды следует упомянуть об одном из его памятников, который, благодаря тому, что разрушен и исчез, перестал занимать равно и историков и археологов и которому, между тем, предстоит со временен важная будущность в археологии Византии. Говорим о колонне Аркадия, которая в настоящее время представляется лишь обезображенным от огня пьедесталом, высотою около 3 сажен (18 – 19 ф.) с камерою и началом лестницы внутри. Некогда[265] это была тяжелого стиля, но великолепная колонна (147 футов вышины), по которой снизу и до верху шли барельефы спиралью. Подобная ей колонна (kòoniv perigléufoi; Бандури основательно доказывает, что их было только две, как в Риме) в Византии была воздвигнута Феодосием на площади Тавра и на планах Бондельмонта и даже Зейтера поименована как columna historiata; что обе колонны эти были подражанием памятников Траяна и Марка Аврелия, видно не только из стиля, но и содержания, которое специально берется из истории войн и триумфов; так колонна Феодосия изображала его победы над Скифами. Оставляя в стороне вопрос – имеющий, однако, свой интерес, так как раскопки могли бы вызвать на свет остатки – о количестве, происхождении и топографии этих колонн, заметим одно, что мы можем признать колонну, стоявшую близ Аврет – базара, несомненным памятником имп. Аркадия, воздвигнутым в 403 г. на Ксиролофе[266]. На этой колонне, затем, должны были быть изображены войны, веденные при отце императора Феодосии Великом.

Никто не будет, конечно, отрицать громадного исторического интереса, который представляют собою эта колонна и подобные ей памятники Рима. И, тем не менее, если даже близко известные колонны Траяна и Антонина (хотя и образцово – изданные, напр. первая)[267] еще не могут считаться исследованными в той массе историко – археологического материала, которые они дают, то рисунки, сохраненные нам под именем великого венецианского мастера, вовсе не тронуты рукою исследователя со времен иезуита Менестрие, на которого ссылается Бандури. Единственно грубость стиля, упадок вкуса, тяжелые римские формы – вот все, что указывается историками искусства в этих памятниках. Пусть, затем, рисунки эти не передают вовсе действительного стиля барельефов колонны, равно принадлежат только наметанному в позднейшем манеризме итальянскому рисовальщику, все же обширная композиция, им переданная, говорит сама за свою важность. Тем более несправедлив такой чисто эстетический приговор, который делает Даженкур (стр. 156) этой композиции и который считаем нужным привести дословно. Мы видим в этих рисунках, говорит он, монотонную процессию, которая далеко отошла от живых групп Траяновой колонны и которую находим разве на барельефах арки Константина, за исключением ее чрезвычайной длинноты. Подобную композицию нельзя извинить, если не предположить, что барельефы колонны изображали триумфальное шествие. Но, независимо от коренного недостатка такой композиции, производящей на зрителя впечатление полнейшей скуки, автор ее нарушает повсюду все правила единства предмета и места: среди городских построек видим леса, судно, стоящее на якоре, пастухов. Даженкур видит интерес памятника только в изображении зданий и то лишь в том случае, если бы можно было поверить, что оно сделано верно действительности. Однако, он же замечает, что рисунки барельефов на пьедестале (аллегории, орнаменты)[268] недурного, сравнительно, стиля, а это подтверждается всеми, кто осматривал эту обезображенную глыбу, на которой античные гении образуют своего рода чарующий контраст с окружающею грязью и копотью.

Мы привели этот отзыв Даженкура, для того, чтобы показать, как ложные эстетические теории, путавшие исследователя, несмотря на его любовь к предмету, наблюдательность и остроумие, помешали ему отнестись с научным интересом к памятнику. Барельефы Аркадиевой колонны, действительно, изображают триумфальное шествие, но что самое важное – они передают при этом всю реальную его обстановку настолько верно, насколько было в силах и правилах скульптора. Эту сторону верно оценил еще Бандури, но в его надписях над отдельными частями барельефа он следовал Менестрие и сильно погрешил. Константин Порфирородный[269] в главе о церемониальных шествиях и встречах императоров по возвращении их из похода перечисляет с должною точностью все главные пункты, в которых сосредоточивались церемонии этих триумфов. Несомненно, многое в этих церемониях соблюдалось в Византии и в глубокой древности, и поэтому не будет ошибкой принять текст Константина комментарием к памятнику Аркадия.

Если император возвращался морем издалека, то он приставал в Рэгиуме, и торжественная встреча делалась ему в дворце Региума (н. Кучук – Чекмеджи); если же сухим путем (из сухопутного похода), то встреча делалась в Гебдомоне и в соседней церкви Вифлеемских младенцев. При отъездах в ближайшие города или по морю недалеко, встреча бывает там, где указано. Но если император возвращается из далекого сухопутного похода, встреча бывает на форуме Феодосия, иначе Тавра, морского же – в Гиерии (Скутари и Халкедон) и тогда император въезжает во дворец (большой) через форум Стратэгия, а иногда и прямо через дворцовую гавань (скалу).

Особый случай представляет въезд Юстиниана (т. е. Юстина в 525 г.) через Харсийские ворота, Девтерон, храм Апостолов и Капитолий, близ которого на Средней улице сделана была встреча, проводившая императора в Халку. Также, когда имп. Василий Македонянин возвращался из – под Тарса, то переехал из Гиерии в Гебдомон, и оттуда вступил в церковь Иоанна Предтечи в Гебдоме и дальше проехал верхом в монастырь Богородицы Аврамитов и там оставался, пока город изготовился к парадному въезду и прошла процессия пленных и трофеев. Убраны же были улицы от Золотых ворот до Халке, и на лугу (t%y libadòy) за воротами выставили сперва все трофеи, привезенные из Гиерии. Процессия, устроившись здесь, шла затем через среднюю большую арку Золотых ворот (t%hv méeshv kaì megéalhv Crus%hv péorthv), которая на этот раз открывалась. После того император с сыном в торжественных облачениях появлялись перед Золотыми воротами и принимали венок золотой и венок лавровый, как символ победы, и на белых конях через ворота ехали мимо Сигмы, левее через Ексакионий и Ксиролоф, мимо св. Мокия, затем площадь быка и Капитолий, Филадельфийский портик и тавр, артополий до Форума; на форуме слезали с лошадей и входили в храм Богородицы, где их встречал патриарх, и отсюда шли пешком до Милия и Горология, откуда, наконец вступали в св. Софию.

С этими сведениями в руках мы можем обратиться к рисункам барельефов Аркадиевой колонны. Но предварительно остановимся на рисунке неизвестной колонны, изданном впервые Дюканжем. Бандури заподозрил гравюру этого рисунка и пытался отыскать его оригинал в библиотеке св. Женевьевы, но уже не нашел его. На гравюре же представляется следующее: император, сидящий на троне, среди сената (или аллегорий городов покоренных?), которому он излагает историю своего похода; вверху две парящие Виктории держат что – то вроде лабарума с крестом и буквами ИС. ХС. НИ – КА.; внизу воины и еще ниже павшие воины[270]. Но барельефы, идущие по колонне спиралью вверх, не имеют, прежде всего, ничего общего с той аркадиевой колонною, которую знаем по рисункам т. наз. Беллини: на этих барельефах видим или, вернее, можем различить следующее: (снизу) перед высоким зданием (которого четыре арочные окна указывают на дворец) императора встречает депутация; она выражает радость и держит ему приветственную речь; епископ (?), держа посох – baculum, идет навстречу; император на коне едет среди отрядов гвардии; вновь прием спешившегося императора и затем тоже триумфальное его шествие. Таким образом, мы имеем здесь триумф императора, хоть в простейшей форме, но выполненный по той же программе, какую начертал потом Константин, а именно въезд самого триумфатора представлен независимо от процессии войска, пленных и несения победных трофеев. Затем, нельзя решить, имеем ли мы в этом рисунке снимок другой целой колонны, напр. Феодосиевой, или же конечную часть, до нас не дошедшую, Аркадиевой, или даже ее фантастическое подобие (напр. рисунок базы или под.).

Задача наша состоит в том, чтобы показать, что рисунки Беллини, напротив того, содержат в себе не один триумф императора, которого торжественная встреча могла быть изображена на других сторонах пьедестала, но и все триумфальное шествие. С этою целью мы попробуем изложить вкратце содержание этих барельефов, не касаясь притом, вовсе наиболее интересной их стороны, а именно изображения варваров, их костюмов, идолов и прочего, что само по себе завлекло бы нас далеко от данной темы.

Мимо продолговатого здания с полуколоннами, между которыми в аркадах стоят статуи, по верхней террасе идут отряды воинов; по нижней мулы везут оружие, копья в пучках и щиты варваров. За этим зданием пять больших дерев (дубов) и потом новое подобное же здание; везут на верблюдах добычу в кошмах, перевязанных. Четыре здания в одном месте, из них два имеют вид открытых греческих портиков на колоннах; боковые стены портиков разделаны нишами; оба остальные здания в два этажа с аркадами в том и другом; на триумфальных повозках, запряженных быками, едут предводители варваров. Далее идет большое пространство незастроенное; по нему рядами идут деревья – дубы и, быть может, липы и платаны; толпы варваров идут по верхней террасе, внизу едут верхами вожди (скифского войска?); их трое, они одеты в военные меховые плащи – бурки; перед ними жены пленных варваров, вновь телега с пленными, везомая быками; поверху оживленные группы солдат и граждан. Слон, на котором сидит вожак, и два вождя римских впереди заканчивают шествие; густая роща на скалистой местности, пастух и табун лошадей пасущихся. Вновь продолжение процессии; три изображения божеств в виде герм бородатого мущины, покрытых таларом и поставленных на верблюдов; мать с дочерью ребенком, император (или вождь?) Феодосий верхом в каске, украшенной орлом, на богато убранном седле; вторая мать с ребенком и перед нею император (Грациан?) верхом. По верхней террасе группы граждан, сдерживаемые воинами.

Императоры въезжают под триумфальную арку, украшенную четырьмя коринфскими колонками. За нею поверху отряды войска, мулы с добычею; по низу между солдат идут пленные со связанными руками; толпы гуще, идут мулы с ношами матерей. Большое продолговатое здание на верхней террасе с аркадами; из – за него, в две открытые арки проходят отряды.

Верх колонны разбит треугольниками, между них в промежутках видно продолжение триумфального шествия; в треугольниках помещены аллегорические фигуры, трофеи, сцены из жизни пленных жен, пастух со стадами коз и пр. В конце перед аркой император принимает архитектора, подносящего ему модель колонны (в рисунке осталась одна база, колонка была сломана). И наконец сцена перевозки пленных на корабле: из трех аркад большой триумфальной арки воины выводят толпы варваров, другие стоят направо на выдающемся в море моле; виден корабль, уже полный воинами, один из них держит лабарум.

Уже из этого последования видно, что приговор Даженкура не имеет основания, и что здесь мы имеем рисунок, близкий к реальности; пока мы не имеем особых причин отгадывать ошибки барельефа, мы обязаны ему верить и, прежде всякой критики, попытаться понять его указания. Ясно, что все шествие делится на три части: процессию войска, триумфальный въезд императора и процессию пленных. К этим отделам присоединены сцены, последовавшие за триумфом: жизнь варваров в плену, отвод их из столицы; в этой последней сцене мы имеем рисунок одной из гаваней древнего Константинополя – вероятно, Феодосиевой, и около нее, на низменностях, ее окружавших, раскинутый лагерь варваров. Думаем, что скульптор ничем не погрешил против действительности, изобразив пастуха с козами – вероятно, так и было в этих местах, когда собственно город был еще мал, а стены, проведенные Константином, заключали в себе много пустырей; известен рассказ о том, что основатель новой столицы удивил и жителей ее, и своих приближенных, протянув направление стен ее крайне далеко, по взгляду современников, без всякой нужды: легенда говорит, что император сам шел все дальше и дальше, от древней Византии, проводя копьем места будущих ее укреплений. Перейдем теперь к самому триумфу.

Триумф направляется по двум террасам: верхней и нижней, притом так, что нижняя образует собственно путь, дорогу или улицу (не мощеную; via triumphalis была замощена впервые Юстинианом), по которой едут главные лица, повозки и везут тяжести; движение идет слева направо. Такое расположение на условном языке скульптуры передает нам, очевидно, путь от нынешних Золотых ворот, по склонам и террасам холмов, окаймляющих берег Пропонтиды, т. е. место триумфального пути к дворцу и св. Софии. Средний пункт, те ворота, у которых императора встречают граждане и сенат (люди, одетые в тоги), не может представлять собою Золотых ворот Константина, а есть, вероятно, триумфальная арка, воздвигнутая или на форуме Константина, или даже Феодосия, так как перед этими воротами мы видим, во – первых, рощу и во – вторых, здания, которых не могло быть вне ворот. Первые два из этих зданий, в виде продолговатой базилики, Бандури принимает за термы Аркадия и термы Евдокии, но эти термы находились в разных регионах, притом в таких местностях, где не могли проходить триумфы, а именно первые под Акрополем, вторые где – то ниже Капитолия, и наконец, наши здания по виду вовсе не походят на какие-либо термы, которые притом снаружи и не были украшаемы статуями. По своей узкости, по обилию декоративного элемента, эти здания всего более походят на портики, которым именно в эту эпоху преимущественно придавали формы греческого храма. Между тем, мы имеем древнейшее известие Александрийской хроники о том, что въезд императора Фоки имел место «через Золотые ворота, и Троадские портики, и всею среднею улицею до дворца». Эти троадские портики (в XII регионе) тянулись от форума Феодосия до самых Золотых ворот, так как, по другому показанию, стены были проведены до этих портиков, и затем в известии о сорокадневном землетрясении при Зеноне у Марцеллина ясно указано, что портиков с этим именем было двое: ambae Troadenses Porticus corruerunt (Дюканж, lib. II, p. 111). Также понятно, почему Аноним их не упоминает: разрушенные пожарами и землетрясениями, портики эти были в его время совершенно забыты.

Статуи, которые мы можем различить в нишах зданий, взяты исключительно из греческой мифологии: по порядку изображений (7 на продольных сторонах, 2 на фасаде), это Диана, Эрот (крылатый) с луком, Марс, Венера и маленький Амур, сдергивающий ее одежду, Зевс с Перуном в левой руке и орлом у ног, Меркурий с кадуцеем, опершийся на столб, неизвестная фигура, приподымающая колонну (Самсон?), Посейдон с трезубцем в левой и неясным предметом в правой (вероятно, дельфин, которого он держит за хвост), и Геркулес с палицею. С большим трудом можно будет когда-либо отгадать и изображения другого портика, помещенные на одной продольной стороне; число их 10, а было, может быть, 12. Из них слева: Помона или Флора (с блюдом плодов), Церера с колосом, неизвестная фигура, заслоненная рисунком воина, фигура мущины, поставившего ногу на пьедестал и держащего в правой как бы чашу (Геркулеса?), фигура весьма похожая на известную статую Демосфена, воин нагой, но со щитом и мечущий вверх дротик (Арктур?), Венера; вероятно, Марс (но с женскими грудями на рисунке); Аполлон с длинным луком в правой и лирою в левой руке, возле древесного ствола; закутанная фигура, похожая на статую Эврипида.

Ни у Кодина и Анонима, ни у Никиты Хониата мы не находим сколько – нибудь точных сведений об античных статуях, которыми первые императоры: Константин, Феодосий и Аркадий наполнили свою столицу. Византийцы позднейшего времени могли лишь тщеславиться этим повсеместным хищением античных древностей со всей Империи для своей столицы, но вовсе не понимали уже ни их относительного достоинства, ни их назначения. Понятно также, что у Византийских писателей мы находим гораздо более подробные сведения о портретных статуях императоров, напр. даже о том грубейшем горельефе из порфира, который стоял в портике Филадельфия и изображал двух обнимающихся сыновей Константина и который с 1204 года стоит вделанным в угол между церковью св. Марка и дворцом дожей в Венеции. Несомненно, более вкуса и понимания было в раннюю эпоху, и самое распределение статуй делалось с большим смыслом. Если статуи предполагаемых Троадских портиков могли быть избраны из мифологического цикла, то, по разрушении этих портиков – спрашивается – куда они поступили? Ответ на это дается показанием Анонима о статуях, которые некогда находились в церкви св. Софии[271]: их было там 427, большинство эллинские (т. е. языческие); в их числе были изображения: Зевса, Кара (Кроноса) отца, Диоклетиана, 12 зодиаков, Селены, Афродиты, Арктура – созведия с двумя персидскими колоннами на нем, северного полюса, жрицы Афины с Иридою и пр. Все эти статуи, говорит Аноним, рассеянные по городу, Юстиниан собрал в свой громадный храм; «и если, однако, кто из людей сведущих, пожелает обойти город, ища других статуй, найдет не мало». Рассеялись эти статуи и оставались без призору, между прочим, вследствие разрушения большинства тех зданий, к которым они в древности были пристроены, как их декоративное убранство.

Нечего и думать отгадать, который из форумов[272] – а их было между дворцом и Золотыми воротами, по триумфальному пути, пять – представлен, наконец, в том рисунке барельефов, где вместе стоят четыре здания, два из них имеют вид портиков, с нишами на наружных продольных сторонах, но без статуй; два другие, без колонн, в виде двухэтажных аркад. Очевидно, мы имеем перед собою форум, где обыкновенные торговые помещения обставлены монументальными постройками позднеримского характера. В заключение прибавим, что весь барельеф, как бы ни был он изменен рисовальщиком или гравером (императоры представлены напр. с бородами,-явная ошибка, так как византийские императоры в эту эпоху не носили бород), все же настолько сохраняет античный тип даже в драпировках и фигурах, как видно из сравнения с барельефами Траяновой колонны, что заслуживает изучения, а данный снимок – необходимого доверия к нему. Было бы крайне любопытно узнать, со временем, какие в сущности мотивы были причиною, что на эти барельефы в позднейшие времена Византии смотрели с такою подозрительностью, видя в них изображения бед города прошлых и грядущих[273], почему праздная чернь рано стала камнями разбивать фигуры барельефов. Еще важнее было бы определить и точно дознаться, какое варварское племя изображено здесь под общим именем Скифов (не Даки ли Траяновой колонны?) и сличить изображенные типы, костюмы, идолы с другими памятниками быта придунайских племен в древнейшую эпоху Византии.

Пока же Аркадиева колонна ясно свидетельствует нам, что вся местность вблизи нынешнего Аврет – Базара или бывшего женского невольничьего рынка одна из наиболее богатых в археологическом отношении, и что именно на пространстве от Вланги до Студийского монастыря склоны холма должны покрывать массу древнейших памятников Византии. Это были кварталы, наиболее видные и аристократические, монументально обстроенные по берегам Пропонтиды. В настоящее время, однако, лишь немногие куски этой местности, и именно те, где сосредоточены кварталы христиан, отличаются жизнью и движением и лучшими постройками, а именно, от самого квартала Псаматии до Семибашенного замка. Напротив, выше на холме до самых стен и к Силиврийским воротам постройки исключительно деревянные, расположенные прихотливою сетью мелких, дробящихся во всех направлениях переулков; большие пустыри и турецкие кладбища заняли место прежних лагерей и монастырей.

Глава IV. Сухопутные стены. Золотые ворота. Монастырь Хора

Кругом Семибашенного замка, по причине еще понятной, доселе ютится население мусульманское, покрывшее своими бараками ряд мелких холмов, спускающихся к морю. Теперь, с проведением железной дороги, прорезывающей стену возле самого замка с южной его стороны, его можно обойти кругом, вышед с Юга под аркой дороги в поле и мимо мраморных башен, известных под именем Золотых ворот, обойти затем замок с Севера, через соседние с ним на Севере ворота Иеди – Куле – Капу. Несомненно, интереснейший пункт из всей топографии Византии, место наиболее священное по своим историческим воспоминаниям и может быть, благодаря именно их богатству и обилию, наиболее спорное. Причина этих споров лежит не в одном только смешении имен, на которое указывает Византии (стр. 321 – по Жиллю), Золотых ворот (Crus%h с Харсийскими, Рэгийскими или Русскими воротами, Аurеа и ‘Wraòa и пр., находившимися по соседству или однозвучными) с другими, но и в понятных условиях резкой перемены в этой части стены Константинополя, со времени взятия его турками. Правда, на месте нынешнего Семибашенного замка уже в древности существовало круглое укрепление – Кикловион или Стронгилион, затем Пентаниргион, к которому Кантакузен в 1350 г. присоединил две мраморные башни, фланкирующие вход в укрепление, и таким образом турки получили уже всю постройку и только возобновили ее по прежнему плану, наполнив затем внутренность Иеди – Куле различными постройками, ныне в большинстве исчезнувшими или разрушенными. Однако, из этого еще вовсе не следует, как то хочет доказать Византий (согласно своему обычаю видеть памятники древности даже в мусульманских постройках), что как во времена Кантакузена ворота были заперты, так и остались доселе. Правильнее поступает Константий (стр. 28 – 9), когда совсем обходит вопрос, глухо сообщая, что древние Золотые ворота вместе со стеною были включены в 1458 г. (sumperilambéanontai e\iv tèhn periféereian) в стену Семибашенного замка. Очевидно, дело не так просто, как уверяет Византий.

Первый пункт сомнения касается того, каким образом ворота, включенные ныне в переднюю стену Семибашенного замка, могут быть известными Золотыми, когда с другой стороны есть сведения, что напр. Студийский монастырь находился некогда вне стен, за городом, подобно знаменитым обителям Рима fuori le mura. С этим пунктом явилось много препятствий для понимания всяких текстов древних писателей, но уже после Дюканжа. Знаменитый собиратель византийских авторов и свидетельств по топографии Константинополя как будто не ощущает этих препятствий, и, в самом деле, для него, не бывшего в самом Константинополе, маловажным казалось это странное перемещение ворот, то впереди, то позади монастыря, хотя он и сообщает выписку из Жилля о положении Студий некогда за стенами города. Действительно, и сам Жилль удовольствовался в этом случае общими выражениями: extra urbem olim fuit Studianum monasterium, nunc est intra urbem и пр. Дюканж занят, поэтому, лишь общим вопросом, в какой части стен искать Золотых ворот, и свод данных, им сделанный, не оставляет ничего желать: это были первые ворота от моря в сухопутных стенах, и, кажется, никакие ухищрения полемики не в состоянии будут устранить этого положения. Известно, далее, что этот первый пункт теперь может считаться разрешенным, со времени остроумной догадки, сделанной гг. Мордтманом и Дэтье и опубликованной последним. Мы уже часто имели случай указывать, что Золотые ворота Константиновых стен существовали где – то, не доходя еще Псаматийского квартала, почти на одной трети пути от Вланки до Иеди – Куле. Нам кажется, что место, а, может быть, и следы древнейших стен Константина могут быть найдены, коль скоро будет поверено измерение, данное в «Описании регионов Константинополя», длины города, от морского берега до Золотых ворот по прямой линии – 14,075 шагов, что составляет, по словам комментатора Гвидо Панцироля, около четырех миль. Далее предстоит, поэтому, разобрать все свидетельства писателей по времени и решить, в каком случае разумеются древние ворота Константиновы, в каком позднейшие, так как, или самые древние ворота могли существовать и после построения при Феодосии Младшем стен, или же сохранялось их имя, прикованное к известному месту, где уже не было никаких следов самих ворот, как то бывает во многих старинных городах.

По второму пункту сомнения – ныне признаваемый Золотыми воротами вход ведет собственно не в город, а внутрь Семибашенного замка – также последовало уже несколько решений: одни помещают византийские ворота на месте нынешних турецких Иеди – Куле – Капу, другие отмечают их, впрочем, уже совершенно без всякого основания, на Юг от замка. Между тем, самое сомнение основано во – первых, на простом недоразумении, проистекающем из турецкой перестройки, а во – вторых монументальные ворота в древности и сами представляли собою укрепление или даже стояли в связи с крепостным верком, замком и т. п.: не даром именно Кикловий назывался Кастеллием или даже castrum rotundum у латинских писателей. Правда, этот castrum заключал в себе и тюрьму, что, однако, вовсе не могло помешать самому лагерю быть путем военных триумфов. Наконец, тексты, собранные у Дюканжа, утверждают, как несомненный факт, что путь этот шел через самый Кикловий, quod ducit ad civitatem.

Переходим к последнему и самому важному пункту недоразумений. В последнее время принято утверждать, что предание, назначающее Золотые ворота на месте теперешнего заложенного входа в западном фасе семибашенного замка, ошибочно. Этот вход представляется ныне в виде арки, поддерживаемой двумя колоннами коринфского ордена и забранной наглухо, при чем верх арки размалеван изображением разных знамен и трофеев. Золотые ворота были, напротив, большою триумфальною аркой из мрамора. Обратимся по этому вопросу к Жиллю[274], которого сведения особенно драгоценны, хотя он добывал их с великим трудом и даже опасностью: «от Студийского монастыря близ лежащая улица ведет к воротам семибашенного замка (Иеди – Кулекапу), который опоясывается городского стеною, имеющей ворота (другие, – вход, о котором речь) ныне заложенные, прежде открытые, которых устои (parastades) суть две коринфские колонны пестрого мрамора, с зеленоватыми жилками, поддерживающие восемь колонок, образующих (efficicientes) три арки. На левой стороне ворот находится шесть мраморных тябел (tabulas), которых бока закрыты колонками, или круглыми, или четыреугольными и на которых изображены статуи (фигуры) удивительной работы и хорошего рисунка, нагие, сражающиеся палицами; на верхних тяблах представлены слетающие купидоны. На правой стороне вновь шесть барельефов, опоясанных колонками: на первом внизу юноша с музыкальным инструментом лежит на земле, держа в руках свирель; над ним висит фигурка (imа – guncula), как будто Купидон, а выше его женская фигура. На верхнем тябле нагая фигура, держащая поднятую палицу: на правой руке ее наброшена львиная шкура, а в левой она ведет собак; над фигурою подымается львица с длинными сосцами. На другом тябле два земледельца несут корзины, полные гроздей виноградных. На следующем крылатый всадник, за узду коня ухватилась женщина, а сзади две другие. На верхнем тябле (или на верхней части того же, хотя по счету был бы пятый барельеф) лежащая женщина. В стороне от нее лежащий юноша». Описание это дает возможно ясное представление о самом украшении ворот: их нижняя половина имела стену и две колонны, у стен стоявшие; следовательно один вход. От капителей колонн шел карниз, и от него подымался верх или верхний этаж арки, – собственно триумфальный венец ее, в виде фриза, образованного по сторонам самой арки, так что Жилль имел полное основание выразиться, что две колонны поддерживали этот фриз. Именно по сторонам главной арки в стене было по 4 колонки, делившие фриз на 3 арочки, и в них были помещены по 6 барельефов нижнего и верхнего пояса. Колонки одни круглые – в средине и квадратные, т. е. боковые анты. Равно легко различить верхние барельефы – полукруглых тябел с лежащими аллегорическими фигурами или отдельными фигурами Геракла, также гениями победы на самом верху, его увенчивающими. Однако, не все сюжеты избраны из подвигов Геракла[275], хотя их было двенадцать, и вероятно, недостающие заменены напр. плитою с изображением Эндимиона и т. под. Известный Мануил Хризолор, умерший в 1415 г., в своем послании о древнем и новом Риме, указал на эти украшения Золотых ворот, назвав и сюжеты: подвиги Геракла и казнь Прометея, что подтверждено затем, быть может, однако, с его слов Леунклавием и Булиальдом в 1647 г.[276]

Итак, не может быть сомнения, что мы имеем перед собою заложенный и обезображенный вход золотых ворот, который видел Жилль. Что он не ошибался в этом случае, видно из того плана стен, который ныне издан филологическим Силлогом[277] Константинополя. План этот сопровождаемый полнейшим, сколько можно желать, указателем, представляет критический свод всех работ по археологической топографии сухопутных стен города. На этом плане Золотые ворота подразделены на два пункта: внешние ворота (вне башен, там где нынче верхняя терраса из двух, выступающих перед замком – укрепленный гласис стен), внутренние из трех арок, средняя из которых и составляла méesh или Megéalh Crus%h Péorta. Нам неизвестно, кто из членов филологического Силлога наблюдал эту тройную арку внутри ограды, в монументальной стене, связывающей обе мраморные башни сзади, но мы должны сказать, что нам видеть ее не удалось. Подозрения Турок по этому пункту оказались особенно живы, а устранить их иным путем (не убеждения) мы не имели средств. Казалось бы, что можно видеть эту арку изнутри самого замка, но там место это оказалось столь искусно заложенным (или только замаскированным), что никакого представления получить об арке нельзя. С известного расстояния, однако, и снаружи можно видеть в стене главную или среднюю арку, а одно высокое лицо, посетившее Константинополь в 1847 году, почтило нас, передав, что оно лично имело случай видеть большую триумфальную арку с тремя пролетами на колоннах. Это, очевидно, и есть знаменитые золотые ворота. Нынешний же вход, хотя также византийского происхождения, действительно лишь внешняя их часть, сначала вовсе не существовавшая. Так как, наконец и в древности ворота эти отворялись только в особых торжественных случаях, то обычный вход в город помещался сбоку замка и назывался рэгийскими воротами, по имени приморского города, – гавани и дворца вместе, к которому они вели; вполне понятно, поэтому, что Юстиниан вымостил именно эту дорогу через Иеди – Куле – Капу, проведя мостовую затем до самого дворца, по которой и образовался тогда окончательно путь триумфальных процессий и множества религиозных. Отсылаем, впрочем, читателя к новейшему разбору всего вопроса у Паспати[278], который, однако же эти последние ворота считает позднейшими турецкими и ворота Рэгии видит в следующих малых и заложенных воротах по дороге к Силиврийским.

Путь от Семибашенного замка к Силиврийским воротам может быть сделан двояко, или внутри города, или за стенами его, по узкой, но древней мощеной дороге, которая и доселе служит для жителей Стамбула местом праздничных прогулок. Вся часть стен от Золотых ворот особенно хорошо сохранилась и производит чарующее впечатление как на археолога, так и на всякого туриста. Действительно, мало можно указать подобных этим стенам памятников по колоссальности размеров, по грандиозности расположения, красоте пропорций, по художественному эффекту и гармонии с окружающею местностью. Первый путь ведет, напротив, по узким и глухим переулкам, местностям наиболее зараженным и загрязненным, даже в самом Стамбуле, но он вознаграждается богатством мелких находок, свидетельствующих о множестве бывших здесь церквей, монастырей и часовен. Едва ли не на всех перекрестках и уж непременно у всякого фонтана встречаешь обломки колонн, капители, древние плиты. Поднявшись на вершину холма, в квартале и теперь носящем название чумного, еще издали замечаешь красивый купол мечети Ходжа Мустафа – паша джами, бывшей церкви св. Андрея в Крисе[279]. Женский монастырь, к которому эта церковь принадлежала, был основан в позднейшее время, а именно уже около 1286 г. когда погребен был здесь патриарх Арсений († 1273). Церковь, как мы надеемся доказать, построена ранее, и Паспати напрасно, поэтому, обвиняет патриарха Константия в ошибке, когда этот последний приписывает ее основание глубокой древности. Дело в том, что в данной местности узнаем из историков существование как будто двух церквей (и у Дюканжа они поставлены порознь), а именно: церкви св. Апостола Андрея, которая была построена Аркадией, сестрою Феодосия Младшего, в местности Аркадианы (близ форума этого имени) и которую К. Порфирородный, по случаю ее возобновления Василием Македонянином, указывает близ церкви св. Мокия, на запад от нее; о той же церкви Никифор Григора[280] говорит, что там в особо выстроенном доме поселился известный патриарх Векк, а ктиторшей монастыря была Феодора, племянница имп. Михаила Палеолога по его сестре Евлогии. Другая церковь во имя великомученика[281] Андрея («иже от Крита») Критского, пострадавшего во времена Константина Копронима (в 767 г.), была основана, по словам Пахимера кн. VII, гл. 31, Рауленою Протовестиариссою, которая и погребла в монастыре Андрея «в Крисе» тело патриарха Арсения, как известно, привезенное в столицу при Андронике и погребенное сначала в св. Софии (см. рассказ Григоры о торжественной встрече, кн. VI). Этот монастырь преподобного или даже великомученика указывается в местности Криса – Суда и, несомненно, занимает место нынешней мечети Хаджи Мустафы. Но – спрашивается – действительно ли эта церковь нечто особливое от первой и ошибается ли Константий, когда считает ее за церковь Андрея Первозванного? Для нас, по крайней мере, очевидно, что и Дюканж и Паспати различили обе эти церкви вследствие разных имен основательниц или ктиторш: между тем, Феодора есть одно лицо с Рауленою, так как у Ник. Григоры соседнее место[282] гласит: «Впоследствии Феодора, дочь сестры царя Михаила, Евлогии, бывшая сначала в замужестве за Протовестиарием Музалоном, а потом за Раулем, также протовестиарием, выпросила тело Арсения для возобновленной ею обители святого Андрея». Очевидно, не могла же эта Феодора Раулена строить две церкви во имя Андрея и в одном и том же месте, и гораздо естественнее предположить, что Андрей мученик имел особый придел в церкви Андрея Первозванного.

Мы считали очень важным установить этот пункт, так как, осмотрев церковь, мы решительно не можем отнести ее к столь позднему времени, как конец XIII столетия. Это одна из самых изящных церквей Константинополя и лучше других сохранившаяся. Двор перед церковью полон всяких построек, из которых большинство стоит на месте древнего монастыря. Посреди двора пресловутый ствол древнего кипариса с чудодейственною цепью на нем обнесен резным киоском: мусульманская[283] легенда, основавшаяся, вероятно, на имени места Криса – Суда, где судили будто бы должников, отрицавших долг, утверждает, что цепь подниманием и спусканием свидетельствовала о правде или кривде должника. Сбоку церкви находится тюрбе самого Мустафы, украшенное портиком на колонках из verde antico, которые, явно, древнего происхождения. Портик церкви, хотя также с древними колоннами, мусульманской постройки, как и отчасти самый купол, возобновленный в 1765 г. Внутри церковь отличается столько же любопытным планом, сколько и красотою сводов, купольчиков и всех пропорций. Два нартэкса, из которых внешний (вернее, первый) накрыт тремя малыми куполами и украшен в средине 4 колоннами, а второй крыт коробовым сводом в среднем отделении и куполом в левом, связаны с церковью, так что их боковые части не отделены стеною от церкви, а представляют как бы коридоры. Затем центральная часть под куполом, не особенно поднятым[284], образуется еще тремя полукуполами, из которых средний, более удлиненный над абсидою, представляет форму крайне оригинальную. Две колонны, стоящие между первыми столбами, на которые опущен главный купол, также из verde antico, с великолепными канителями, и среди листвы на них еще видны щитки, которых монограммы скрыты штукатуркой. Гинекеи по сторонам центральной части устроены в виде хор на древних же колоннах. Диаконикон и жертвенный алтарь крыты куполами. Церковь должна скрывать под штукатуркой много мозаик и, на наш взгляд, относится к эпохе IX – X века, и никак не конца XIII столетия, к которому ее относят.

Дорога отсюда к Силиврийским воротам (см. таб. 18) ведет почти по прямой улице, которая вела и в древности к знаменитому храму Богородицы Живоносного Источника и расположенному рядом с ним дворцу – постройки Василия Македонянина – Palatium Peganum или позднее Philopatium[285], находившемуся за городом, вблизи нынешней часовни Балуклю, известной своими легендарными красными рыбками. О самом источнике, его целебных свойствах и чудесных исцелениях со времен Льва Макелы до позднейшего времени имеем целое сочинение Никифора Каллиста[286] (число чудес, подробно переданных, доведено до 53), но, к сожалению, из этого сочинения почти ничего не узнаем о постройке Льва и ровно ничего о храме, поставленном при Юстиниане, так как автор решительно отказывается описать все великолепие этого храма словами. Правда, этот риторический прием лишает нас не особенно многого, так как позднейшие описания византийцев в большинстве лишены привычки называть вещи своими именами и говорить о том, что стоит перед глазами. Все, что узнаем из упомянутого сочинения, касается лишь храма Льва, который имел будто бы четыре стои или портика, два на Восток и два на Запад, покрытые в средине куполом; поверхность его была украшена подобно небу, а весь храм изображениями всякого рода, и образами Христа и Богородицы, исполненными мозаикою. В самой средине храма, там где крыша устроена над храмом (|h «orofov kajòstatai t%y ne%y), мастер (собственно лепщик – |o pléasthv) отлично нарисован (diéegraye) самый Живоносный источник собственными руками (?), прекраснейшего Младенца и Превечного, как некую прозрачную и сладкую воду, живую и текущую, из недр (лона) струящуюся (éanamormuro%usan); ты подумал бы, будто видишь самое облако, проливающее сверху тихий и бесшумный дождь – воду небесную, и оно сверху взирает на воду – дело свое, как бы прикрывая ее (\epwéazousan) и возбуждая ее целительность (kaì géonimon paristéanousan), как будто дух принес зрителю сияние божества, несущееся по воде; а именно, стоя с другой стороны покрывающего поток кивория (morf%hv \omfalo%u), видишь, как в зеркале, вместе с текущим источником, самое Богоматерь плывущую по воде и испускающую от себя сверхъестественное сияние, так что удивляешься и не знаешь, чему верить, от воды ли этот образ наверху начертывается, или образ, сверху падая на воду, затем как в зеркале отражается». Таково единственное, нами извлеченное из книги любопытное место (есть много других, но они касаются иной области), которое, однако же, мы не можем себе вполне и разъяснить. Очевидно, что дело идет о большом кивории, внутри которого мозаическое изображение Богородицы с Младенцем на руках, представлявшее образ Живоносного Источника, освещалось снизу отражением текущей воды, равно как и само в ней отражалось.

Из ворот св. Романа ныне Топ – Капу или Пушечных, хотя наиболее знаменитых и в то же время наиболее бесспорных, славных своею памятью о последнем павшем с честью императоре Византии, мы совершим лишь одну и близкую экскурсию. Мы имеем целью указать на любопытные остатки древности и именно скульптуры, которые каким – то чудом сохранились в соседней с воротами (пройдя от ворот, внутри города, направо, рядом со стенами) армянской церкви св. Николая. Этими кусками по обычаю вымощены стены самой церкви и каменные заборы садика; по большей части, это отдельные плитки с орнаментами, розетками, крестами. Но между ними один грубый и малых размеров горельеф (квадратный, менее 1/2 арш.) представляет, явно, Доброго Пастыря, на этот раз с бородою, в короткой одежде, несущего на плечах агнца; к сожалению, рельеф, покрытый белою краской, не ясен, но безусловно древнейшего происхождения. От другой плиты, вмазанной в стену, видна только голова юноши античного стиля лучших саркофагов III-го и IV-го века, с пышными кудрями по плечам. Вот те немногие памятники, которые свидетельствуют о богатстве археологической почвы вокруг древних ворот, где находились церкви во имя Даниила и Никиты, Романа, Анастасия, Флора и Лавра, собора Архангелов, трех мучениц сестер[287] и пр.

Все эти церкви, расположенные, по всему вероятию, близ стен, на склоне холма к долине реки Лика, бесследно исчезли, или, по крайней мере, доселе не отысканы. Но с каждым шагом вперед вне стен города интерес, напротив того, увеличивается, усиливается разрушение (см. таб. 20) и исторические воспоминания умножаются. Мы достигаем Адрианопольских ворот, древних Полиандрийских ворот, через которые проходила (по принятому нами мнению Византия) вторая главная улица Константинополя – средняя méeoh lewféorov, ныне Диван – Гелу, и доселе ведущая к мечети Магомета – т. е. церкви Апостолов, по – видимому, в том же направлении, что и в древности, по склону холма над низменностью долины Лика.

У самых ворот, направо от входа (в город) большая султанская мечеть Миримар стоит, по преданию, на месте древней церкви, в которой принято видеть храм Георгия Победоносца, в виде часовни, построенной Маврикием там, где ему приходилось возвращаться с триумфом из походов, и затем принявшей размеры большого монастыря. Мечеть целиком новая и не скрывает никаких остатков древности. По прямому направлению от ворот внутрь города мечеть Кефели в квартале Салмак Тобрук, на В. от цистерны Аспара, есть древний монастырь Мануила, построенный этим полководцем при Феофиле и возобновленный Фотием патриархом[288]. Церковь получила свое имя от армянских жителей Кафы – Феодосии, которым Магомет уступил ее. Она замечательна, главным образом, тем, что представляет одну из самых больших базилик[289], с круглою абсидою, сохранившую еще древнее освещение среднего нефа, но в состоянии близком к разрушению. Гораздо менее интересна бронзовая дверь, в сажень высотою, в южной стене церкви, из четырех скульптурных бронзовых тябел, с железными рамами. Из этих тябел три повторяют один сюжет: Христос изгоняет продавцов из храма; на четвертом история Георгия Победоносца и наверху Плутон, увозящий в колеснице Прозерпину по облакам. На первых трех подпись гласит: Jesus каm in Тиmреl und macht aus Strik e ge Jsel Undrib aus D Wexler U der Kaufer Jo A. 2 kizi (т. e. Ио. гл. II, 15), Ha четвертом тябле подпись: Georgius mit Heldenmuth den gieftig Drahen Toden thut. 727 (т. e. 1727 г.). Одного взгляда на барельефы или снимок с них[290] достаточно, чтобы признать в них во – первых работу западного мастера, во – вторых не ранее XVIII в., что подтверждается и цифрою 727; манера барока видна во всем: храме с витыми колоннами, коне Георгия, сияниях и пр.

Несколько выше мечети Кефели Паспати открыл древнюю византийскую часовню под именем Оданармеджиди[291], под которою находящийся ипогей еще сохраняет фресковые изображения; рядом другая часовня, из чего автор находки правильно заключил, что это были постройки монастырские. На Восток от той же мечети Паспати нашел часовню среди сада Богдан – Серай, полуразрушенную, но со следами фресок внутри[292].

Но в этом наиболее отдаленном закоулке Стамбула, на седьмом, северном холме древней Византии, в той местности, где начали грабеж только что взятой столицы Оттоманы, и где с тех самых пор все еще гнездится прежнее разношерстное население, вблизи Адрианопольских ворот и в соседстве развалин дворца Константина «Текфур – Сарая» (др. tèa Kéurou), – вот уже более четырех веков укрывается одинокое замечательное здание мечети «Кахрие – Джамиси» (таб. 25). Богатая дворцовая церковь в лучшие времена Империи, а затем многолюдный монастырь, в который стекался богомольный народ Византии на поклонение выставлявшейся здесь по праздникам, после императорского дворца, чудотворной иконы Одигитрии, – ныне это бедная, хотя изящной архитектуры мечеть, среди безлюдного, нищенского и фанатического квартала.

Но внутренние стены и особенно поверхности куполов и сводов этой убогой мечети покрыты древними мозаиками, которые своими крестами и ликами возбуждают понятное удивление в посетителях мечети, и которые не только представляют единственный в своем роде памятник в Константинополе, но после Солуни, не имеют ничего себе равного, по крайней мере теперь и на всем христианском Востоке. Эта мозаическая роспись не тронута ни реставрацией, ни новыми переделками, как почти все мозаики Италии, хотя и разрушается от невежественного обращения и сильно пострадала от фанатизма мусульман. Во всяком случае, эти мозаики на столько сохранились, что только понятное желание приобрести их для зал Лувра может оправдывать недавние предложения турецкому правительству известного дипломата и археолога Вогюэ спилить мозаики и продать Франции, «чтобы сохранить их от разрушения», как было, говорят, выражено в предложении.

И, однако же, если не считать этих чисто современных попыток ближе познакомить европейскую науку с замечательным памятником, он остается все – таки весьма мало известным. Древнюю церковь «Спаса в Хоре» или просто монастырь «Хора», как называли мечеть Кахрие в древней Византии, знают по многим свидетельствам истории П. Жилль[293] и Дюканж[294]. Первый путешественник, обозревший памятники и древности Константинополя, известный Иос. Гаммер[295] осмотрел и мечеть Кахрие внутри; он видел, как кажется, мозаики в значительно большей сохранности, чем теперь, но сказал о них лишь несколько слов. Не более посчастливилось памятнику и после, и до настоящего времени сведения наши о нем ограничиваются немногими мимоходом сделанными заметками[296]. Между тем, в результате беглого рассмотрения исторических свидетельств о том, что церковь монастыря в «Хора» обязана вообще всеми своими украшениями щедрости известного в византийской истории Феодора Метохита и что, следовательно, самые мозаики относятся к концу XIII или даже началу XIV столетия, – уже успели оказаться и отчасти упрочиться и различные общие взгляды на эти мозаики. Именно для некоторых западных археологов не легко оказалось примирить даже самый факт существования замечательного поздневизантийского памятника на собственной родине византийского искусства, с своими устарелыми взглядами на его историю. Еще более затруднений явилось, когда очевидцами были указаны чисто художественные красоты этих мозаик. Изящество композиции, блеск красок, крайне стильная, строгая, но вместе изящная манера в передаче византийских типов, какая – то особая грация и тонкое, хотя сантиментальное и преувеличенное выражение лиц, – все это, очевидно, должно было удивлять ученых и знатоков, привыкших, хотя бы в теории, видеть в византийском искусстве после Юстиниана мертвую, уродливую мумию. Легче было сделать самые странные, по – видимому, вовсе неуместные догадки, чем на первых порах поступиться предвзятыми теориями. Таковы были догадки, что мозаики эти должны быть произведениями западного художества, а именно одного из художников начальной эпохи итальянской живописи, исполнившего будто бы в византийской схеме свои собственные живые композиции[297].

Издавая, таким образом впервые в свет рисунки[298] с мозаик мечети Кахрие – Джамиси, в виде отдельного эпизода, автор руководился потребностью обнародовать интересную новость византийской археологии. Все заключения и мнения автора могут быть кратко выражены в следующем тезисе: Мозаики мечети Кахрие – Джамиси по своему стилю и техническому исполнению, равно как и по самым задачам внутреннего содержания составляют произведение собственно византийского искусства, без участия в каком бы то ни было виде западных мастеров живописи, и принадлежат периоду вторичного процветания византийского искусства в течении XI – XIII столетий.

Что нынешняя мечеть Кахрие – Джамиси[299] была в древней Византии известною церковью Monèh t%hv Céwrav, можно считать теперь несомненным. Это доказывается уже положением мечети между развалинами Текфур – Сарая – древнего дворца tèa Kéurou и Адрианопольскими воротами. Но мы, кроме того, в самой церкви над царскою дверью (как называлась входная дверь из нартэкса в храм), находим изображение коленопреклоненного перед Христом Феодора Метохита, который, именно по словам византийских историков, обновил и украсил монастырь в «Хора», а по сторонам благословляющего Христа читаем надпись: |h céwra t%wn zéwntwn, в которой заключается явный аллегорический намек на имя монастыря, украшенного во славу Спасителя. Что монастырь этот был основан еще в древнейшую эпоху Византии, видно также из этого названия: monèh t%hv Céwrav – то есть загородный монастырь, обитель в поле, «fuori le mura», «за городскими стенами» и т. п. Кодин объясняет так[300]: назвался же монастырь в «Хора», потому что у Византийцев там было поле, подобно тому как и монастырь Студийский и Ксирокерама находились тоже «за городом». Употребление слова céwra в смысле свободных, пустых полей, обязательно сохраняемых от застраивания на некоторое расстояние вне городских стен (по закону, имевшему полную силу в Византии) в отличие от латинского Campus, пустого места внутри городских стен[301], засвидетельствовано византийскими писателями[302], равно как и помещение нашего монастыря уже внутри стен города лишь в позднейшую эпоху взятия Константинополя составляет несомненный факт[303]. Наконец точно известно посвящение монастыря «Хора» во имя Спаса, о чем свидетельствуют ясно некоторые византийские историки[304], и что согласуется с мозаическими изображениями Христа над входною и царскою дверями. Совершенно в ином положении оказывается самая история монастыря «Хора», которая, не смотря на обилие свидетельств, представляется с начала и до конца крайне смутною. Быть может, Кодин знал какие-либо предания, или нашел иным путем сведения об основании монастыря, когда он утверждает, что монастырь в «Хора» был сперва только часовней (e\uktéhrion), а затем будто бы зять императора Фоки, префект Приск (или Крисп), постриженный Ираклием и заключенный в этот монастырь (где и умер в 612 г.), построил церковь его уже в большом размере, украсил и всячески одарил на свой собственный счет. Но Кодин, как компилятор множества сочинений о византийских древностях, к сожалению, по обычаю, не объясняет, откуда почерпнул он сам свои сведения[305]. Известно, далее, что Михаил Синкел, много пострадавший при иконоборцах, когда вернулся наконец в Византию, избрал монастырь своим убежищем и местом успокоения[306]. Там же был заключен св. Кир, патриарх при Константине Копрониме, и погребен знаменитый защитник православия и иконопочитания при Льве Исаврянине – патриарх св. Герман[307], а игумен монастыря Симеон участвовал в 7 Всел. соборе в Никее. Но все эти известия дают только тот факт, что монастырь существовал в VIII – X веках. Только из сочинений Никифора Григоры (1295 – 1359 г. приблизительно) узнаем наконец более ясные подробности об этом монастыре: историк Никифор был учеником, помощником и другом известного ученого астронома, философа и великого логофета Феодора Метохита, который особенно любил монастырь Хора и заново отделал его, когда еще был в силе, потом доживал в нем годы опалы, отправляя с монахами все службы и ночные бдения, и там же был погребен в 1332 г. И сам Никифор монашествовал в монастыре «Хора» и писал там свою историю, живя в строгом заключении и никого не видя, так как под предлогом еретического образа мыслей, к нему воспрещено было впускать кого бы то ни было после смерти его покровителя Феодора. Если, следовательно, в лице Никифора Григоры мы имеем наиболее осведомленного историка монастыря «Хоры», то мы должны считать известие Кодина об основании монастыря Криспом за простую догадку, построенную на факте заточения префекта в монастырь, так как у Никифора основателем монастыря выставляется Юстиниан[308]. Но в свою очередь, и это сведение Никифора не может считаться достоверным, потому что в перечне константинопольских церквей, построенных и обновленные Юстинианом, не встречается никаких прямых указаний на наш монастырь[309].

Из сведений, данных Никифором, однако же, оказывается следующее: во – первых, что церковь в «Хора» должна была быть сперва базиликою, если верно, что она в древности имела форму продолговатую, – \epiméhchv и во – вторых, что на месте этой древней базилики, – в VII – ли веке, или гораздо позже, – выстроена была затем купольная церковь, существовавшая до времен Ф. Метохита. Кто выстроил это купольное здание, мы, в настоящее время, не можем решить безусловно: во всяком случае, судя по архитектуре здания, оно не могло никак принадлежать VII веку, когда жил Приск, но, скорее, веку Комненов и, именно, весьма вероятно, как сообщает Никифор, что жена Андроника Дуки и теща (penjeréa) Имп. Алексея Комнена по его жене Ирине построила в ХI веке эту церковь в современном виде. Архитектор Пюльгер, издавший впервые план, вид и архитектурные детали Кахрие – Джами[310], глухо укалывает на существование в плане и постройке мечети многих позднейших мелких изменений и переделок. Но вместо многих изменений мы, наоборот, находим одно достоверное, но за то крупное: это прибавленное к церкви правое крыло, или придел церкви – парэклисион, в котором имеется своя абсида, купол посреди и два нартэкса (подобно главной церкви). Многие из оснований этого мнения будут указаны впоследствии, в самом анализе мозаик и их содержания и стиля. Но даже общее рассмотрение плана наводит на ту же мысль: в самом деле, сличая в плане внешнего нартэкса два левые и два правые перекрестья (по сторонам центрального или входного), видим, что вторые гораздо уже и не иначе можем объяснить себе обстоятельство, как капитальными переделками во всем этом нартэксе, вследствие присоединения целого корпуса. Та же причина повела к уничтожению правого бокового нефа, поделенного сообщениями с приделом на две небольшие комнаты; отсюда же и хаотический вид этой части церкви, и несимметричность пяти дверей, ведущих из придела в остальную церковь, и отделение левого нефа, и окончательное изолирование от своих нефов двух боковых абсид, ставших доступными только из главного алтаря. Напротив, остальной пятикупольный план церкви с центральною частью под главным куполом, двумя боковыми нефами (лишь впоследствии совершенно отделенными от первой), двумя боковыми или малыми абсидами и двумя[311] же поперечными нартэксами, (на концах внутреннего помещено два купола, в соответствии с куполами малых абсид), представляет такую цельность и систематичность, свойственную архитектуре конца XI в., что предположение Пюльгера, будто бы именно этот план сформировался по частям, не может иметь места. За то обширные переделки значительно изменили вид храма внутри, и Пюльгер правильно указывает, что внешность куполов не соответствует внутренности, так что напр. окна в наружной стене барабанов и особые оконные отверстия во внутренней стене вовсе не приходятся друг против друга, затем боковые части намеренно, но не по обычаю изолированы, или разделены на два этажа, или иначе приспособлены для жилья, и т. п.

Очевидно, однако, что все эти перемены в плане и перестройки, приспособления и дополнения и пр. долины были произойти позже Комненов, когда церковь была построена, но ранее мусульманского завоевания, потому что иные из этих приспособлений имеет целью осветить купол и вместе сохранить мозаики, другие устроить жилое помещение или отделить диаконикон, ризницу и пр. И, действительно, по свидетельству Никифора Григоры, наша церковь подверглась окончательно переделке и перестройке при Ф. Метохите, который издавна был ктитором монастыря и прожил в нем свои последние годы.

Хотя между Комненами и эпохою Ф. Метохита (1279? – 1332 г.) протекло с небольшим сто лет, – период слишком малый и незначительный для того, чтобы здание, вновь выстроенное могло устареть, но в этом периоде приходится шестидесятилетнее правление Латинян, – т. е. эпоха грабежей и неурядицы в Византии. Нет ничего невероятного, следовательно, что богатый монастырь Хора, расположенный за городом, мог пострадать прежде всех других при латинских императорах[312], так как мы имеем целый ряд сведений и всяких данных о бедственном положении Константинополя в эту эпоху, не исключая даже таких зданий, как св. София, или дворцы императоров.

Но, спрашивается, как далеко простиралось это обновление церкви Ф. Метохитом? На основании приведенного общего выражения Никифора, что патриций щедрою рукою и прекрасно устроил (èepeskeéuade) всю церковь, кроме среднего корабля, т. е. центрального, купольного пространства, Паспати заключает, что церковь, в настоящем своем виде, со всеми мозаиками и украшениями, кроме этого корабля, есть дело Метохита, т. е. произведение конца XIII столетия или самого начала XIV века. Но историк Никифор в тех же строках, а равно и в других местах своей истории выражается о задаче Метохита иначе[313]: патриций, по его словам обновил (neourge_n) церковь (т. е. самую постройку) и ее «космос» – наряд пли украшение, т. е. штучные полы, мозаическую облицовку стен и мозаическую же роспись[314]. Известно также, что самые заботы патриция о переделке были вызваны, между прочим, личною привязанностью его к монастырю и званием ктитора, что указывает, по нашему мнению, на важность, богатство монастыря и, следовательно, изящество монастырских зданий в прежнее время.

Если же мы знаем, что в эпоху Комненов было вообще в обычае украшать церкви мозаиками[315], то тем более имеем право предположить, что была украшена мозаиками и церковь в «Хора», построенная тещей Императора. Хотя мы теперь не можем судить о мозаиках среднего нефа, так как они заштукатурены, но из слов Никифора видно, что они составляют произведение XI века, иначе говоря, что эти мозаики не были обновлены при Метохите.

И так, для решения вопроса о времени происхождения всех мозаик монастыря, мы должны были бы во – первых обратиться к расследованию того, не представляют ли некоторые из них значительных особенностей в стиле, технике и т. п., и во – вторых различить, какие из мозаик будут древнейшие – XI века, а какие позднейшие – XIII столетия. Но предварительно этого анализа форм, остановимся на одном историческом факте.

В виду безусловных требований единства в плане, мы считаем правый придел церкви частью позднейшего происхождения, т. е. XIII стол. или времени Метохита[316]; это же подтверждают и многие строительные подробности придела: низко и не симметрично пробитые в толще стен двери для соединения с церковью, отсутствие всякой облицовки стен, место которой заменила отчасти скульптура, и замена мозаик фресковою живописью. Кроме того, и самое назначение этой части здания служить усыпальницею знатным людям, близко стоявшим к монастырю, указывает на позднейшую эпоху; в отличие от западного обычая помещать памятники вкладчиков в притворах или даже в самых церквах, на Востоке для этого употреблялись, по старине, двор или паперть перед церковью, или же особая передняя пристройка. В приделе монастыря в «Хора» первоначально было, по – видимому, несколько надгробных памятников, но ныне уцелело только фресковое изображение на правой стороне придела какого – то знатного семейства, и две мраморные арки[317], вделанные в стену, под которыми, вероятно, были помещены прежде саркофаги. Начиная от колонн и кончая карнизом наверху, арки (см. таб. 26, 27) эти всюду покрыты резьбой – рельефными орнаментами в классическом отяжелевшем стиле, и, очевидно, служили для религиозной декорации открытых гробниц. Они представляют как бы лицевую сторону кивория и были опущены на колонки, ныне исчезнувшие вместе с саркофагами. Под аркой, существующею на левой стороне парэкклисия, пробита низенькая дверь, ведущая в мечеть. Памятники эти любопытны, как прототип пышных гробниц, встречаемых нами в Венеции, северной Италии и Тоскане. Арка здесь состоит из венечного карниза, орнаментированного пальметтами, далее соффита или архитрава, парусов и арочной коймы, которая опять покрыта мелкою листвой, и поверху свешивающимися акантами. На парусах и в замке свода одной арки барельефные изображения двух архангелов (Михаила и Гавриила) по сторонам благословляющего Христа. На другой в ключе арки Христос внутри малой арочки, разделяющей надпись, держит перед собою раскрытое Евангелие. Поле арки покрыто волютами двух лоз, вырастающих из – за коймы; в углу парусов вновь 2 архангела (таб. 27)[318]. На первой арке, (таб. 26) кроме того, имеется на соффите следующая двенадцатистрочная (но в 24 стиха) надгробная надпись[319].

ÀOsouv \an \ajroòaoi tiv \enjéade kréotouv,

Nekroèuv d tafeìv \exeléegxei Tornòkhv,

{O triséaristov kaì Konosta%ulov méegav,

ÀWsper mòmouv, béeltiste, pijéhkouv léewn.

ÀOv basilik%wn \apotecjeìv aòméatwn,

Po_on gìr o\uc &hg éaret%hv e&idov féerwn.

{Wv d préepwn $ekaston \ezéhtei créonov;

Boulhféorov d o&un kaèi prèo thv |hlikéiav,

Kaì dhmagwgèov kaì critèhv &hn \agcònouv

Kaì prèov mèen \ecfroèuv taktikèhn «epnoi fléora,

Keraunèov &wn «afuktov a\uto_v \ajréooiv.

T%hle stréati%a patrik%wv \epestéatei,

Frour%wn tèa koinèa, mèh klap%h tèo sumféeron.

Kéhdouv dèe tucèwn e\ugeno%uv kaì kosmòou,

Kaì basilikèon proskab%wn a&ujiv géenov,

Kaì lampr\on |upéodeigma pareìv tèon boon,

Ke_tai monastèhv e\utelèhv \en dstéeoiv

ÀHlie kaì g%h kaì teleuta_oi kréotoi!

Penje_ d\e mikro%u p%an tèo Rymaéiwn géenov,

ÀOson per a\utèon \agnoo%un o\u togcéanei.

}Al\l, &w méone z%wn kaì mejist%wn tèav féusoiv,

E$i pou ti kaì péepracen a\ut%y m|h préepon,

Léusin parascèwn tèhn }Edèem kl%hron dòdou.

Эта пышная эпитафия превозносит[320] самого знаменитого члена патрицианского рода Торникиев: затмевая своею славою всех соперников, этот великий Коноставл совместил в себе все способности: и государственного человека, и судьи, и правителя, и воина, и бережливого, разумного полководца происходя сам от царской крови, он породнился с домом императоров через жену и подал другим пример блестящей, но также и добродетельной жизни, покинутой им в совершенном образе инока. Хотя в этом идеале высоких добродетелей и блестящей славы трудно выделить и по отзывам писателей затем узнать определенную историческую личность, но во всяком случае образ можно отнести только к двум личностям: Димитрию Торникесу (1182 – 1245 г.), как предлагает г. Велюдо[321], – надежной опоре византийской монархии Комненов, или блестящему воителю Константину Торникию, прославившемуся своими подвигами против Латинян, а главное, участием в деле захвата столицы в 1259 г. По нашему мнению, в герое эпитафии можно было бы видеть именно Константина, который выделился как наиболее знаменитый член фамилии, был почтен высшими придворными должностями, как великий приммикерий и севастократор, т. е. лицо, стоящее при дворе непосредственно после Кесаря и императорской фамилии, с которою Константин породнился, выдав свою дочь за Михаила Палеолога. Определенный придворный сан обер – шталмейстера, «великого конюшего» – контоставла[322], который в эпитафии дан неизвестному Торникесу, еще не противоречит сближению с Константином, так как в его лице могли совмещаться разные придворные должности, а это была одна из наиболее приближенных[323].

Впрочем, для нас важнее тот общий результат, что в этой надписи, а, следовательно, и в обеих арках, равно как и в арке с скульптурным изображением Архангела, находящейся у правого столба главного нефа (см. таб. 28), мы имеем памятники не ранее конца XIII стол., т. е. эпохи, приблизительно совпадающей с обновлением всей церкви ее ктитором Ф. Метохитом.

И так, весь правый придел церкви, и все декоративные детали его архитектуры принадлежат концу XIII или же началу XIV столетия, – обстоятельство особенной важности для решения вопроса о веке мозаик мечети Кахрие. В самом деле, хотя мы имеем в приделе живопись фресковую, а не мозаическую, а с техникою художества тесно связана манера или художественный стиль, однако же, сравнением типов и форм можем подтвердить догадки о времени происхождения.

Первое впечатление, производимое мозаической и фресковою росписью обоих нартэксов и придела, останавливает наше внимание на различии в их характере. Светлый, белесоватый, даже, скорее, поблеклый и мутный тон мозаик внешнего нартэкеа сменяется, при переходе во внутренний притвор сочными, глубокими тонами, сближающими византийские мозаики и миниатюры IX – XI в. с ранними произведениями масляной живописи XV стол. Цвета фресок, напротив того, пестры, ярки, как будто с употреблением фрески византийская живопись теряет совершенно прежние тоны и переходит в другую гамму. Но в то же время в орнаментике мозаик и вместе фресок мы замечаем, по отношению к пластическому рисунку, существование двух типов. Одного рода рисунки господствуют в мозаиках внутреннего притвора, и иной тип отличает фресковые и отчасти мозаические орнаменты пареклисиона и эксонартэкса[324]. Между орнаментами фресковыми особенно характерны, по нашему мнению, каймы[325], наполненные золотым решетчатым узором из тонких перевитых побегов с цветочными и лиственными распуколками на концах и по суставам – подобие тонких золотых стружек, завитых в правильные волюты, тянущиеся по ленте. Такие растительные побеги древневизантийского орнамента здесь утончились, осложнились и стали подобны решетчатым узорам русской архитектуры гораздо позднейшего времени. Взяв, затем, для сравнения четыре медальона различных рисунков, окруженные орнаментами и пополненные в мозаике на сводах внешнего притвора[326], мы ясно увидим в них два основные типа. В одном господствует зеленая и краснокирпичная краска, бронзовый цвет заменяет золотой фон, белый фон заступает место серебряного, и в самом рисунке, кроме обычных волн и акантов (весьма близких с скульптурною орнаментацией арок[327], видим именно тонкие жерди и длинные побеги, перевитые и сплетенные в форме медальонов, кружков, городков и т. д. Самый меандр является в фресковой орнаментике[328] в форме крайне сложной и пестрой: чередующиеся между собою, то голубые, то красные ленты зигзагов этого меандра более похожи на металлическую решетку, нежели на известный классический орнамент. Напротив того, второй тип[329] представляет шаблон византийского орнамента XI – XII стол., усвоенный по традиции еще от античного мира и в том же виде завещанный Византией западу Европы в мозаиках Италии. Отступление от этого шаблона, наблюдаемое нами в орнаментике фресок[330] нашей мечети, не есть еще свидетельство разложения и упадка, так как в сфере декоративной живописи Византия, по – видимому, пользовалась именно в последнюю эпоху своего искусства свежими элементами народных художеств. Что касается самого шаблона или чистого типа византийской орнаментики, то он представляет или штучный набор, и шахматные поля из синих, зеленых и пурпурных квадратов, или зигзаги штучные же и перевитые меандры и ленты, или толстые гирлянды, увитые разноцветною лентою, и пр. Но все вместе образует тот же заветный радужный медальон из нескольких кругов, окружающих монограмматический крест, сделанный из золота и драгоценных камней, который мы знаем по типам св. Софии и древнейших церквей Солуни. Далее имеем здесь тот же типичный растительный орнамент – зубчатый акант и розовый трехлепестковый бутон, и хотя в подборе иных каемок видно неудачное стремление развить шаблон, но, несмотря на грубость результатов и на бледность красок, нельзя отказать и этим попыткам в известной красоте.

Наконец, мы имеем между мозаиками внутреннего притвора одно изображение, несомненно, принадлежащее времени Ф. Метохита и эпохе окончательного обновления церкви в конце XIII или начале XIV стол., – это мозаика над царскими дверями с изображением Христа и самого патриция.

Рассмотрев эту мозаику, мы нашли, что орнаментика окаймляющей его лепты тождественна с указанным орнаментом арок и фресок; что, затем, техническая сторона этой мозаики далеко ниже и грубее прочих тябел этого притвора; что пропорции фигур еще более удлинены, и самые фигуры рисованы менее правильно, и краски как бы помутнели и стали грязными[331].

Руководясь же приметами этой мозаики, приходится убедиться, что буквальное понимание свидетельств Никифора Григоры, а именно, что церковь в «Хора» обязана всеми украшениями Метохиту, было бы ошибочно. Напротив, мозаики этой мечети в значительном большинстве относятся к концу XI в.; дело Метохита касалось, главным образом, их обновления, особенно во всех куполах; при нем, затем, исполнены: упомянутая мозаика царских дверей, и может быть, отдельные фигуры апп. Петра и Павла и колоссальный Деисус – во внутреннем притворе; также полуразрушенные мозаики центрального корабля и куполов над малыми абсидами, и, по всей вероятности, все мозаики внешнего притвора, без исключения. Все остальные мозаики принадлежат, несомненно, XI веку и в этом убеждает нас окончательно простое сопоставление их с памятниками XI и XII века. Мозаики Кахрие – Джамиси стоят по стилю и технике несравненно выше ближайших к ним памятников мозаического производства, как напр., росписи единственного купола в Константинопольской мечети Фетхие – Джами[332] XII века, или многочисленных мозаик монастыря Дафни близ Афин, приблизительно той же эпохи. Уступая мозаикам Палатинской капеллы в Палермо (1140 г.), мозаики Константинопольские гораздо изящнее по рисунку, светлее по краскам, одним словом, выше по стилю мозаик Палермской «Мартораны» (1143 г.), а иные типы и изображения из Кахрие представляют замечательное тождество с мозаиками знаменитого собора в Монреале близ Палермо (1174 – 82 гг.), что, конечно, может послужить только лишним доказательством византийского происхождения этих последних, а уж никак не западного для первых. Но для того, чтобы делать заключения о мозаиках мечети в отдельности по стилю, необходимо рассмотреть их все вместе по содержанию.

Живопись мечети Кахрие сохранилась, во – первых, в обоих нартэксах или притворах: внутреннем и внешнем, во – вторых в приделе (фресковая) и в – третьих в центральном корабле и на сводах четырех меньших куполов. Центральный или большой купол, как известно, имеет мозаики, но ныне они заштукатурены, так как именно эта часть церкви составляет мечеть: только у правого пилястра алтаря еще сохранилась скульптурная арка, с разрушенным мозаическим изображением Христа по грудь, и внутри арки следы мозаической фигуры Богородицы, – быть может, копия с Одигитрии. Внутренние стены этого центрального пространства и особенно абсиды богато украшены облицовкой из пестрых мраморов, напоминающею в малых размерах декорацию св. Софии.

Одновременно с главным куполом, т. е. еще в XI в. были украшены, конечно, мозаикою и четыре меньшие купола; два над боковыми абсидами и два по концам внутреннего нартэкса: из них мозаики открыты только в двух последних. В своде правого (от входа) или южного купола (таб. 42) изображен в кругу Христос благословляющий с Евангелием в левой руке – колоссальный образ по грудь – а по 24 радиусам ниже расположены изображения праотцов (Лк. 3:23 – 38), из которых (75) взяты здесь 48 лиц, сохранилось же 39 : Адам, Сиф, Малелеил, Иаред, Енох, Мафусаил, Ламех, Арфаксад, Сала, Евер, Серух, Нахор, Фара, Авраам, Исаак, Иаков, Иуда, Фарес и т. д. до Давида. Праотцы держат ветви в руках. В левом, северном куполе (таб. 41), в центре изображена Богородица с Младенцем (замечательно изящного рисунка) на лоне; от нее идущие лучи радужных орнаментов разделяют шестнадцать изображений пророков (Давид, Соломон, Иосаф, Иорам, Осия и пр.) со свитками, на которых начертаны их пророчества о Деве, и знамениями, и ниже песнотворцев и отцов церкви (многие из последних не имеют нимбов), писавших и толковавших писания о Богородице. Таким образом, в росписи этих куполов мы имеем замечательный, и притом древнейший источник поэтических мыслей Иконописного Подлинника[333]: «если партэкс (паперть) имеет два трулла (куполы крестовых сводов или перекрестья и куполы настоящие на барабанах), то в одном изобрази псалом Всякое дыхание…, а в другом очерти небо и, по окружности его написав: Свыше пророцы тя предвозвестиша, изобрази в небе Богородицу с Младенцем, пониже.... пророков и песнотворцев» и пр.

Самая замечательная и притом собственно мозаическая роспись сосредоточена в двух нартексах церкви; мозаики здесь и сохранились наиболее, потому что не были разрушаемы, и не заштукатурены, так как самая мечеть устроена в центральном здании, а ход в нее проделан сбоку. Эта роспись отличается искусным распределением сюжетов в плане, которое обращает на себя внимание уже потому, что оно может считаться древнейшим. В самом деле, хотя византийское искусство еще в эпоху процветания VI – VII в. перешло от древнехристианского обычая украшать мозаиками лишь абсиду, алтарную часть (хор) церкви вообще и триумфальную арку, к широкой стенной росписи всего храма (памятники Равенны и Солуни, отчасти София Константинопольская и др.), и стало покрывать мозаикою купола и даже своды гинекея или женских хоров, как в дворцах, однако же все – таки сосредоточивалось внутри храмов, и притворы оставались без украшений. Первым образцом росписи притворов является, таким образом, церковь монастыря в «Хора», а первый по времени и по значению пример усвоения этого художественного обычая на западе представляет церковь св. Марка в Венеции. На самом же Востоке мы знаем только церковь монастыря Дафни, лежащего по дороге из Афин в Элевзис, с остатками живописи на стенах обоих нартэксов, которая по содержанию имеет ближайшее соотношение с мозаиками Кахрие.

Между мозаиками нартэксов нашей церкви легко различить и выделить цельную серию, или цикл изображений, находящихся между собою в связи, и сюжеты, стоящие особо, вне этого цикла.

Прилагаемый план показывает, что 1) цикл изображений внешнего нартэкса взят из Евангелия детства Христа и его чудесной жизни, 2) внутреннего же – из Протоевангелия (центром служит роспись левого купола) и чудесной жизни Христа (примыкает к правому куполу) и 3) средние отделения; крытые крестообразным сводом (см. на плане отделения H, I) дважды представляют над входом образ Христа, а по сторонам царской двери находятся изображения апп. Петра и Павла. Наконец, на одной стене правого купольного пространства видны следы полуразрушенного колоссального «Моления» (Déehsiv – «Деисуса») Предтечи и Богородицы Спасителю, с фигурами во весь рост, уже омертвелого условного стиля.

Между мозаиками мечети Кахрие на первом плане стоит погрудное изображение Христа в люнете, над входом из внешнего притвора во внутренний (таб. 30): мощная фигура Спасителя, держащего в левой руке большое Евангелие в золотом окладе с драгоценными камнями и благословляющего правою рукою, отличается прекрасным широким стилем XII – XIII века. И хитон, и гиматий (впоследствии чаще золотой, или пурпурный и покрытый золотыми штрихами) голубые – в древнем типе; хитон имеет широкие золотые клавы, идущие от правого плеча; гиматий окутывает верх фигуры, но складок мало, они носят еще прежний пластический характер и вовсе не штрихованы (не оживлены) золотом. Правда, сравнительно с лучшими работами XI и XII вв., краски уже бледны, и руки неприятно белы (по некоторым признакам можно догадаться, что низ фигуры был реставрирован), некрасивы и непропорциональны. Волосы на голове белокурого, почти золотистого цвета, на бороде русые и имеют характер мягкости, нежности, подобно прядям льна; борода не разделена, и над лбом не видно отделяющейся пряди. Тип как в общем, так и во всех указанных частностях тождествен с лучшими сицилийскими мозаическими изображениями Христа напр. в абсидах соборов Чефалу и Монреале. По нашему мнению, тип Кахрие даже древнее и строже их, потому что во – первых проще, т. е. лишен еще штриховки, или мелочных деталей, напр. раздвоенной бороды, локонов над лбом и т. п., и не имеет еще той резкости и черствости черт лица, сухого и тонкого носа и тонких же губ, что вместе с белесоватым, мертвенным цветом тела и взглядом фигуры в сторону (как напр. в мозаике Палатинской капеллы) придает образу Христа характер мертвенности и призрачности. Короче говоря, многие признаки типа Христа в мозаике Кахрие, (напр. мускулы, выступающие на шее, желвак над носом, худоба личного овала) даны мягко, в связи, не бьют в глаза, как и должно быть в оригинале. Типы же сицилийских мозаик и утрируют эти черты, и передают их без связи, как свойственно копии.

Тот же тип, но иной стиль представляет (табл. III) мозаический образ Христа над «царскою дверью», – Спаса «жизнедавца», или «страны живых», как именует надпись и современный историк. Христос представлен уже на престоле, во весь рост, хотя также с Евангелием в руках и с благословляющею десницею. Те же, по – видимому, одежды и прежних красок, та же широкая драпировка одежд, но за то крайняя худоба фигуры и вообще удлиненные пропорции; также мутные цвета красок, и темный золотой фон и, главное, явные признаки разложения самой условности византийского типа и стиля. Этому соответствует рисунок и раскраска фигуры донатора: {o ktéhtwr logojéethv to%u Geniko%u[334] Qeéodwpov {o Metocòthv, как называет его надпись. Характерное изображение византийского ученого и вельможи с его тонкими чертами лица, маленькими глазами и тонкими губами, в пышных одеждах, как ни слабо в художественном отношении, очевидно, говорит правду[335]. На патриции надет зеленый подпоясанный опашень, видимо, шелковый, украшенный золотыми стреловидными листьями и розовыми трехчастными цветами; под этою верхнею одеждою виднеется на груди и рукавах шитая золотом по каймам до низу туника или кафтан. На голове надет оригинальный розового цвета колпак или тюрбан с золотыми полосами. Очевидно, это та самая шапка патриция, которую ему пожаловал в знак особой милости имп. Андроник Палеолог I или старший, о чем и рассказывается в панегирике неизвестного стихотворца Метохиту[336]. Куропалат Кодин в своем сочинении о чинах византийского двора так описывает[337] официальный костюм логофета «to%u geniko%u» – куратора казны или министра финансов: «головная покрышка логофета из белой шелковой материи, украшена шитьем (или вышитыми орнаментами[338]. Каббадион[339] (тога, верхняя одежда, опашень) из тех шелковых же материй, которые более в ходу. А скараник[340] белый с золотом, шелковый и расшитый золотыми нитями; спереди и сзади портреты императора из эмали[341]. Жезла нет». За исключением деталей, этот темный текст, по нашему мнению, достаточно иллюстрируется нашею мозаикою, которая, в виду крайней бедности наглядных представлений византийского быта в позднейшую эпоху, заслуживает полного внимания и издания ее в точном снимке с красками. Над входом в первой картине в люнете находится замечательное изображение Богородицы Знамения с двумя поклоняющимся ангелами, по грудь, замечательного по своему изяществу типа; мозаика приближается здесь по легкой воздушности тонов к фреске.

Кроме этих мозаик, помещенных над дверями в люнетах, центральные отделения обоих нартэксов представляют по парусам крестчатого свода (или на перекрестьях) сцены: во внешнем нартэксе – чудес Спасителя, во внутреннем – Введение во храм и иных событий из жизни Богородицы. Таким образом, определяется и общее назначение росписи внешнего нартэкса – историровать жизнь Христа, а внутреннего – жизнь Богородицы (см. план). А именно, в первом видим: Рождество Христово, Поклонение Волхов, Избиение младенцев в Вифлееме и пр.; во втором Рождество Богородицы, и иные сцены из так наз. Протоевангелия.

Если такое распределение не проведено вполне цельно, то, по нашему мнению, это могло происходить от переделок. Так, на парусах правого купола во внутреннем притворе изображены чудеса Христа и те же почти примеры чудесных исцелений представлены в крайнем справа отделении внешнего притвора. Это совпадение ничем иным не объясняется, как беспорядком в распределении, возникшим от присоединения придела, и переделок, от того происшедших, в обоих притворах.

Но и, помимо всех подобных предположений, в росписи нартэксов ясно виден ход мыслей их декоратора, быть может, впервые предпринявшего такую задачу иконографии в монументальных работах. Если, по принятому издревле порядку, которого образцы видим в древнейших мозаиках Равенны, алтарная часть храма назначалась для прославления Христа, Его завета и высших догматов церкви, то с появлением купольных храмов, эта основная мысль осложнилась, дифференцировалась и распределилась по куполам и всей центральной части храма. История событий евангельских и ветхозаветных является в древнейших мозаиках с характером сцен, приготовляющих верующего к воспринятию догмы и таинства; в эпоху же окончательной разработки византийской иконографии, события Евангелия становятся во главе ее, и размещаются по всем стенам обширных алтарей пышного собора в Монреале. В соборах средневековой Италии изображения из Протоевангелия размещаются даже в главной абсиде, под центральной сценою. Понятно, что мозаическая роспись мечети Кахрие – Джамиси стоит в средине этих двух направлений.

И прежде мы имели случай[342] указывать легендарное направление духовной литературы христианского Востока в VII – X веках, поведшее к окончательной обработке так наз. Протоевангелия, в связи с различными благочестивыми, апокрифическими преданиями. Век Комненов, принеся с собою, может быть, в лице замечательных женщин этой фамилии, особенное оживление почитания Богородицы (припомним типы монет этой династии с изображением Марии), представляет, очевидно, то время, когда последовало окончательное уложение обрядовой стороны этого почитания и когда эти сказания стали настольным чтением. Если, затем, и апокрифические сказания Протоевангелия пользовались на всем христианском Востоке большим авторитетом, распространялись во множестве списков на разных языках, излагались даже в речах, беседах и поучениях с церковной кафедры[343], как материал для наставления в благочестии, хотя и отрешенный в области церковного учения, то тем более понятно широкое пользование этими апокрифами в сфере иконописи. Примеры глубокой древности[344], хотя и немногие, освящали сюжеты этого рода в искусстве столько же, сколько и древние списки Протоевангелия Иакова, истории Иосифа, детства Христа и пр. Правда, этот почин в христианском искусстве Запада не развивался далее, а искусство Византии, вслед за богословской наукою Восточной церкви, должно было в течении многих веков остановиться исключительно на установлении типов. Тем не менее, новое движение византийской иконографии в X – XI вв. направляется решительным образом в эту сторону, т. е. согласно заветам Дамаскина, Германа, Андрея Критского и Семеона Метафраста, ищет нового содержания и в обширной области мистических дополнений к Евангелию. Восток, через посредство Византии, вновь берет на себя в XI – XII веках почин в развитии внутреннего содержания христианского искусства и создает темы, которыми в течение последующих столетий питается художественная деятельность Запада и на которых основалась наша иконопись.

В свое время мы будем иметь случай подробнее рассмотреть этот отдел византийской иконографии X – XI вв., которого первый пример монументального воспроизведения в мозаиках представляет именно роспись Константинопольского монастыря, начатая, по крайней мере, по идее времен Комненов.

Сообразуясь с порядком распределения сюжетов в мозаиках притворов, следует начать их описание с росписи внутреннего притвора (таб. 29), – обстоятельство, составляющее, по нашему мнению, результат позднейшего происхождения мозаик притвора внешнего. Ибо, если бы мозаическая роспись того и другого притвора возникла одновременно, порядок размещения сюжетов был бы обратный, то есть цикл сюжетов протоевангелия, именно Рождества и детства Богородицы должен был бы быть помещен в притворе внешнем, прежде сюжетов, представляющих младенческую жизнь Христа, которые получили бы свое место в росписи притвора внутреннего.

Ближайшее доказательство этой мысли находим в упомянутых мозаиках монастыря Дафни, церковь которого (XII – XIII в.), не будучи посвящена Богородице и содержа в центральном куполе и боковых нефах изображения: Христа Вседержителя, Распятие, Сошествие во ад, Вход в Иерусалим, Фомино неверие, а по парусам главного купола: Крещение, Преображение, Благовещение и Рождество, представляет именно во внешнем притворе остатки мозаик из жизни Марии. На стенах этого притвора видно Введение во Храм – любопытного перевода со многими фигурами, и Богородица, идущая за юношей на суд первосвященника. Все остальные мозаики обоих притворов разрушены, но колоссальные фигуры этих двух сцен, чисто византийского типа и еще прекрасного рисунка, могли бы, пожалуй, быть сочтены, как и мозаики Кахрие, за произведения западных мастеров.

Левый купол внутреннего притвора (G) окружен мелкими изображениями, размещенными на парусах и в люнетах этого отделения: Ангел благовествует Анне, Захария молится, преклонившись над киворием, Ангел слетающий с неба является Богородице, черпающей воду из источника[345], двое слуг предшествуют Богородице, идущей на суд к первосвященнику. По кайме перемычной арки изображено Целование Елисаветы, а на люнете и Иосиф, вводящий Богородицу в дом свой с юношей Симоном (табл. 40). В следующем слева отделении (Н) представлено в люнете Рождество Богородицы – сцена, заключающая в себе много обрядовых черт, и многоличная, как то принято и в иконописи позднейшей. На парусах крестообразного свода изображены две сцены из Протоевангелия (табл. 37), а именно: трех священников за трапезою, дающих свое благословение младенцу Марии[346], принесенной Иосифом, сцена, названная в Гомилии Иакова: e\ucaristòa t%hv basilidov, а здесь |h e\uléoghsiv t%wn ìeréewn; вторая сцена изображает Иоакима и Анну, ласкающих младенца Марию, – |h kolakeòa t%hv Qcou. На стене противоположной Рождеству Марии, первосвященник, возложив руку на голову малютки Девы, перед толпою народа подает чудесный жезл Иосифу. На перемычной арке представлен первосвященник, молящийся внутри кивория, а на другом конце пояса малютка Мария, стоящая на седьмой ступени храма (|h |eptabhmatòzousa). На соответствующей арке, по другую сторону центрального отделения изображена Мария, принимающая свою пищу от ангела, а на купольном своде над входом, как образ благочестия и молитвы, – Введение во храм. Весь купол взят для изображения одной сцены, обходящей вместе с процессией кругом, что дает Введению крайне оригинальный, еще неизвестный тип (см. табл. 38). Надпись tèa èagòa t%wn |agòwn указывает на символический смысл сцены, принятой не в историческом, но литургическом характере. Из дверей дома выходит 9 дев, держа зажженные свечи; из них 5 по одну сторону и 4 по другую (быть может, намек на дев глупых и разумных). Десятая дева есть малютка Мария, за которой сзади идут Иоаким и Анна умиленные; к Марии наклоняется первосвященник, одетый в далматику с нараменным лором; он стоит на последней ступени Святая Святых, которые представлены в виде пестромраморной круговой балюстрады, среди которой над престолом утвержден киворий на четырех колоннах. На престоле, в епископском троне сидит Мария, и ангел приносит ей хлебец. В том же отделении, в люнете изображено, как первосвященник, сидящий на большой софе вместе с двумя иереями, вручает Марии шерсть пурпурную; за малюткой Богородицею шесть дев (в античных одеяниях) выражают умиление к происходящему (табл. 39).

По сторонам входной царской двери, ведущей из внутреннего притвора внутрь церкви, в особо выложенных из разноцветного мрамора арках, находятся мозаические изображения апостолов Петра и Павла на голубоватом фоне, в натуральный рост[347]. Величавые фигуры верховных Апостолов с одной стороны помещены по сторонам самого Христа – изображения в люнете, с другой как бы охраняют вход в церковь, приглашая верующих вступить в нее в молитвенном настроении. Петр, держа в правой руке перевязанный тесьмою свиток, левою открытою указывает на вход. Павел с книгою в левой руке, правою благословляет. Древние типы или портреты Апостолов переданы здесь и с обычною характерностью и вместе экспрессивностью. Курчавые седые волосы Петра, короткий загнутый нос и плотно сжатые губы, при маленькой голове, конечно, отступают от древнейшего изображения апостола на известном бронзовом медальоне Каллиста, но за то приближаются более к типу еврейскому, тогда как медальон представляет нам тип римского рыбака. Точно также голова апостола Павла едва заметно изменилась против того изображения, которое встречаем в рукописи Космы Индоплова[348], но резко против образа на медальоне: мы видим здесь большую и полную духовной строгости голову, с орлиным носом, обрамленную густою, но низкою прической, с острою бородкой, с взлызлым лбом. Рядом во всех почти мозаиках тип Петра взят для изображения благочестивых старцев, добродушного Иосифа и пр.; тип Павла «учительный» – для Отцов Церкви.

В соседнем справа от входа отделении (К) по парусам купола и в одном люнете (табл. 36) изображены чудесные исцеления, также теща Петра, которую Христос поднимает с ложа, взяв за руки; двух слепых, сидящих у дороги, геморроиссы и глухонемого, поднявшего руку к правому уху, на поясе перемычной арки исцеление сухорукого; промеж парусов в замках сводов представлено в медальонах четыре Архангела.

В большом люнете этого отделения находится колоссальное полуразрушенное изображение так наз. Деисуса или моления, с уцелевшими еще верхними частями фигур преклонившейся справа Богородицы и Христа благословляющего. Не смотря на то, что во всем стиле преобладает черствая сухость, схематичная мелочность; глаза Христа смотрят налево; губы сжаты, и овал лиц слишком худ, а углы рта неприятно опущены, все же образ Спасителя, особенно его голова отличается замечательною мягкостью и величавостью.

В отделении (L) кроме двух сцен отделения имеются еще в люнете остатки мозаик по сторонам украшенного мозаическими орнаментами окна; но из немногих уцелевших фигур нельзя догадаться о содержании сцен. В прилегающем отделении (М) только местами сохранились куски мозаики, изображавшей, по – видимому, Вход в Иерусалим.

Все эти сюжеты, нося на себе характер буквальной иллюстрации к священному тексту, который ни толковать, ни выражать по своему не считает себя призванным иконописец, ведут свое происхождение от миниатюры и характеризуют определенными чертами[349] направление византийского искусства в эпоху вторичного его процветания в IX – XI веках. Вся чистота стиля, правильность рисунка и глубокий тон красок не выкупают сухого, бессодержательного направления этих иллюстраций. Это в собственном смысле декоративное искусство, как оно было выработано в Византии при Комненах в украшении их дворцов и как, затем, мы его знаем в дворцовой капелле (Палатинской) Норманских королей в Палермо.

Более интереса по содержанию представляют мозаики внешнего притвора, в которых иллюстрация текстов Евангелия и апокрифов отступают по временам от условной схемы и указывают на попытки оживить сцену натуралистическим направлением. Последнее заметно в особенности в крайних справа (F) сценах, представляющих Избиение младенцев в Вифлееме в двух люнетах; иконописная композиция заменена здесь грубою, но полною драматизма иллюстрацией: мы видим сперва (табл. 35) царя Ирода в золотой короне с лучами, отдающего приказания своим воинам; справа в толпе видны дикие схватки, бросается в глаза замечательная фигура матери, плачущей над ребенком, а далее открывается уже настоящая бойня, за холмом видна чудом укрывшаяся Елисавета с младенцем Иоанном, повторенная потом в особой сцене. Не смотря на утрированные византийские типы и уродливость фигур, сцена не лишена известной живости. По парусам сводов сцены исцелений, Воскрешения Лазаря, беседы с Самаритянкой.

Тем же характером грубого натурализма, разлагающего иконопись, но вместе с тем свидетельствующего о живом чувстве, освободившемся от оков условного подлинника, отличаются изображения чудес исцеления и других событий жизни Христа: волхвов, скачущих за звездою и являющихся к Ироду (табл. 34), сцены Брака в Кане Галилейской и умножения хлебов (на парусах среднего отделения) и сцен явления Христа народу. Хотя из этих последних большинство разрушено, но в сохранившихся мозаиках можно угадать изображение Предтечи, возвещающего пришествие Христа и указывающего на Иисуса, а также несколько сцен Искушения от дьявола. Сюжеты эти представляют уже интерес потому, что иных изображений в мозаике пока не встречено.

Но наиболее любопытно содержание трех хорошо сохранившихся мозаик в люнетах левой стороны наружного притвора. Первая по порядку сцена (табл. 31) иллюстрирует в хронологической последовательности путешествие Иосифа и Марии в Вифлеем; слева спящему на одре Иосифу является во сне Ангел; далее по дороге видна группа Марии, едущей на муле, Симона, несущего пожитки и Иосифа, идущего сзади. Мария, видимо, обращается к Иосифу, прося его (по Протоевангелию Иакова гл. XVII) снять ее с мула, так как наступило ей время родить – «oti tèo \en \emoèi \epeògei me prosekje_n. Сцена заключена горным ландшафтом, но за горою справа виден городок Вифлеем, в который входят, беседуя, две женщины, и одна из них сама Богородица, а другая, вероятно, бабка Саломея, провожающая Марию в город, чтобы отыскать помещение. Мы знаем изображения того же сюжета на барельефе из слоновой кости с кафедры Максимина в Равенне VI века и на другом, хотя современном, но варварской работы барельефе[350], в которых тяжелый натурализм падшего античного искусства выражается в страдающей фигуре беременной Марии. Обняв правой рукой Иосифа, она собирается слезть с лошади при его помощи (в первом барельефе Ангел, заступающий место слуги, останавливает мула, во втором сам Иосиф), чем и выражено текстуально содержание апокрифа, тогда как в мозаике св. Марка в Венеции этот натурализм уступает уже место утонченной сентиментальной идеализации факта, свойственной византийскому искусству позднейшего времени и отнимающей у него жизнь и характер.

Более оригинально, но вместе с тем крайне темно содержание второй по порядку мозаики (табл. 32), долженствующей изображать какое-либо из событий, относящихся к Рождеству Христа, так как она помещена между этим сюжетом и путешествием в Вифлеем. Слева, внутри ограды, за которой виднеются двухэтажные портики и экседры большого дворца, на кресле судьи восседает в пурпурной хламиде седой префект, держа в правой руке свиток; на голове префекта или правителя страны перистое украшение; по сторонам седалища стоят воины. Писец или секретарь записывает на развернутом свитке какие-либо показания, отбираемые от Иосифа и Марии, явившихся в сопровождении группы зрителей. Один из воинов, прикладывая руку к сердцу, должен изображать сочувствие св. Деве, которая стоит, по – видимому, молча в то время, как сам префект и один из зрителей выражают изумление, а Иосиф напрасно упрашивает ее объяснить префекту свои слова. Если эта сцена не представляет нам буквального воспроизведения факта записи Иосифа и Марии, при народной переписи в Вифлееме[351], то, скорей всего, должна быть отнесена в разряд сюжетов из Протоевангелия Иакова, относящихся к суду над Иосифом и Мариею по доносу писца Анны. Во всяком случае, мы имеем здесь пока единственный пример изображения этого неясного сюжета.

Третья мозаичная картина представляет Рождество Христово (таб. 33) в типическом переводе этого сюжета, хотя выработанном миниатюрами по церковной песне: «Слава в вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение», но сохраняющем все детали евангельских и апокрифических повествований[352]. Тип этот может быть сочтен в византийской иконографии наиболее удачным, (почему и передается в западном искусстве целиком до позднейшего времени под титлом: gloria in excelsis) по богатству мысли и поэтической концепции события. Как византийские миниатюристы, так и наша мозаика не забывает представить под видом дремлющего Иосифа наступившую ночь и покой в фигурах пастырей и овец их стада[353]. Быть может, благодаря установленности перевода, эта мозаика и сохранила наиболее изящества форм, сравнительно с другими, особенно с предыдущего сценою, в которой удлиненные пропорции тела доведены до крайности, отличающей собою эпоху XIII века.

Роспись наружного притвора сохранила, кроме этих мозаик, остатки других, напр. поклонения Волхов, а также несколько отдельных фигур святых, размещенных здесь по каймам перемычных арок. Типы этих святых, с большими белыми (серебряными) крестами в руках, ничем не отличаются от позднейших мозаик церкви св. Марка в Венеции; важнейшие между ними Георгий и Андроник, юные, кудрявые в княжеских облачениях с крестом и мечем в руках.

Особенно любопытно содержание фресок, которыми некогда был расписан весь придел или парекклисион (таб. 44) монастыря Спаса в Хоре, а стиль этих фресок получает важное значение в вопросе о переходе византийского искусства в Россию и на запад Европы. Как бы ни были обильны данные этого рода в других сферах византийского искусства, напр. в мозаиках, эмалях, миниатюрах, бронзах и пр., все же самые технические особенности этих производств препятствуют полному наглядному убеждению каждого в непосредственной близости византийских оригиналов и итальянских фресок XIII – XIV столетий. Между тем ранние византийские фрески представляют крайнюю редкость, и роспись придела Кахрие составляет счастливое исключение, как бы ни была она разрушена.

План фресковой росписи в приделе монастыря Хора

Уже при самом входе, по кайме свода, видим, кроме изображения наиболее популярных в Константинополе святых, между ними Феодора Тирона, патрона воинов, две любопытные в иконографическом отношении сцены: Пророк, держа развернутый свиток, останавливает движением руки ангела, поражающего мечем толпу; вверху изображен город; по другую сторону арки представлен храм с завесами или скиния; три священника вносят в сундучках святые мощи для престола: очевидно, в этих сценах, хотя неясных, по причине разрушения многих подробностей, живописец должен был изобразить милость Божию, получаемую молитвою. Этим библейским темам соответствует содержание фрески в люнете на левой северной стороне (на правой стороне фреска исчезла): с одного края полукруглого люнета было представлено здесь (сохранились только фигуры ангелов) видение праотцем Иаковом небесной лестницы и ангелов служащих Господу; по другой стороне изображен юноша Моисей, иззувающий обувь перед горящею купиной, в которой виден медальон с Богородицею «Знамение»; окно гинекея разделяет обе сцены, отличающиеся замечательно строгим стилем. Точно также и по тяге следующей арки две сцены с центральным образом Христа в медальоне представляют: служение двух первосвященников (одного с семисвещником, другого с золотым потиром на голове) и вновь Моисея перед купиной. Над всем этим отделением подымающийся купол (таб. 43) представляет в центре Богородицу с Младенцем на лоне, т. е. образ знамения, по радиусам 12 Ангелов Господних, а по парусам – четырех Евангелистов. Ангелы стоят на облаках, выделяясь своими светлыми одеждами и радужными крыльями на синем фоне неба; одежды эти у каждого ангела своего особого цвета, или светло-голубые, розовые, белые, пурпурные, светло – зеленые: хитон в широких складках как шерстяная одежда и наоборот, причудливо тонкая драпировка гиматия; низ хитона окаймлен светло-голубой каймою и под ним виден нижний белый хитон.

Второе отделение целиком заимствовано из новозаветного откровения и притом относится к первому как омега к альфе: там мы видели начало откровения, здесь венец его во Втором Пришествии, Рае, Славе Спасителя; Сошествие в ад, как образ Воскресения Христова, поправшего смерть, указывает нам и на особое назначение придела служить усыпальницею. Эта связь сюжетов и руководящая ими поучительная богословская мысль составляют важнейшую сторону всякой византийской церковной росписи.

В центре всех изображений имеем собственно Второе Пришествие Христово и в то же время Страшный Суд: а именно в средине крестового свода представлен Христос в миндалевидном ореоле, восседающий на радуге, среди 12 Апостолов, сидящих по его сторонам судей; за Апостолами сзади ряды ангелов. Христос смотрит влево и правою поднятою (не благословляющею) рукою делает движение отметания грешников. Жест этот хорошо известен нам по средневековым итальянским фрескам и считается доселе безусловно их оригинальною чертою, хорошею или дурною, – другой вопрос. Не разбирая теперь значения этого жеста в иконографии сюжета, еще весьма мало нам известного, укажу только на самое существование жеста в византийском оригинале, что можно считать крайне важным[354]. Слева от Христа изображен ад в виде нескольких пластических сцен (посильно разрушенных); справа подымаются из гробов праведники. Вокруг всего центрального изображения идут пять (четыре?) хора, из которых ясно различаются лишь два хора: святителей и отшельников, а на двух сохранившихся парусах видно изображение сидящего на престоле Архангела и Авраама на троне, держащего души в лоне.

Известно, что это последнее изображение символически прообразует собою рай в общем смысле этого слова, и что оно почти неизменно сопровождает позднейшие изображения Страшного Суда. Спрашивается, почему, однако, на левом люнете отделения мы встречаем второе изображение рая и притом совершенно в ином переводе? А именно в этом люнете посреди сцены представлена (табл. 45) райская дверь затворенная, с нарисованным на ней четырекрылым Херувимом; к двери подходит в радостном стремлении группа Апостолов и вторая Святителей (в крещатых фелонях). Справа от двери виден сад райский, и в нем около двери стоящий благоразумный разбойник; он держит большой крест (не символический) и указывает на группу слева. В этой группе видны теперь только два архангела по сторонам большого трона, но фигура Богородицы, долженствующая здесь быть, почти совсем разрушена. Очевидно, именно эта фреска и дает нам истинное изображение рая, как послесловие Второго Пришествия: это есть рай небесный, уготованный верующим, открывшийся прежде всех для доброго разбойника; он откроется и для праведников после Страшного Суда, – вот на чем настаивает эпическое изложение фрески, всегда представляющей группы праведных перед дверью. Но если живопись текстуально изложила здесь слова Писания, то, с другой стороны она удержала и прежнее символическое изображение Рая в виде лона Авраамова. Таким образом, получилось два изображения: апокалипсической жены райской или Богородицы в саду и Авраама с душами, и возникали соответственно толкования первого, как рая грядущего и второго, как «Лимба праведных», о чем мы будем иметь случай говорить в своем месте. Однако, пользуемся случаем, чтобы обратить внимание исследователей средневекового богословия и искусства на текст известной рукописи «Зерцала человеческого спасения» с миниатюрами XIV столетия: перед Сошествием в ад Христа (предварительно идут сцены Положения в гроб и пр.) изображаются пояса ада, и на первом поясе изображен Авраам с дужами, а на поясе надпись: iste est infernus sanctorum qui dicitur lymbus vel Sinus Abrahue.

Угол придела перед абсидою на южной стороне представляет сцену приветствия Христа Марфою и Мариею перед их домом: очевидно, что в противоположном углу находилось некогда Воскрешение Лазаря (Ин. гл. XI).

В люнете насупротив изображено Положение в гроб: Иосиф и Никодим несут плащаницу. В самой же абсиде было представлено Воскресение Христово в виде Сошествия в ад, но теперь сохранилось только в слабых очерках немногое: фигура Христа на половину в миндалевидном ореоле и нимбе и справа от него Адам. По кайме свода слабые следы изображения Спасителя в славе. Наконец, в особой нише на южной стороне находятся изображения протостратора и дукены с двумя их дочерями: фигуры представлены в натуральную величину, и судя по некоторым лучше сохранившимся – особенно лицу девицы красивого типа – были близкими портретами; все фигуры стоят лицом, приложив левую руку в груди и подняв молитвенно правую. Нижняя часть стен расписана была вся изображениями различных святых, также архангелов; тоны фресок приближаются здесь к позднейшему колориту иконописи по желтовато – оливковому телу; рисунок, видимо, слабеет, особенно, вследствие увеличения прежних типов миниатюры; моделировка еще сохранилась для лиц, хотя самые фигуры лишены рельефа. Между святыми можно узнать по надписям: Феодора Тирона, обнажающего меч, св. Мину с копьем и щитом, Гурия и Самона в костюмах вельмож, с крестами, и вновь св. воина Меркурия (?) с копьем; этот ряд патронов войсковых заканчивается двумя архангелами.

Уже из этого анализа внутреннего содержания и его исполнения в мозаиках мечети Кахрие можно было бы заключить, что они составляют произведение собственно византийского искусства, или, вернее, того художественного производства, которое, выработав в X – XI вв. свой запас форм, типов и приемов, создало небывалую дотоле массу работ во всех родах техники и художественной индустрии. Самый слабый очерк одной фигуры этих мозаик может свидетельствовать об истинном их происхождении, – так типичны, так характерны все детали этого шаблона. Но, в виду уже указанного сомнения относительно происхождения наших мозаик, будет, может быть, не лишним заключить описание взглядом на их отношение к произведениям раннеитальянской живописи XIII века с тем же содержанием. Замечательно, что в течении XI – XIV века мы встречаем иконописный цикл из Протоевангелия в трех главных школах Италии: римской, флорентийской и сиенской. В Риме церковь св. Урбана alla Caffarella[355] представляет среди легендарных фресок из жизни св. Урбана и св. Цецилии, очевидно, в параллель им, сцены из страданий Христа и из Протоевангелия. Византийский шаблон этих последних сюжетов воспроизведен здесь уродливо и без всякой художественной обработки. Римская же церковь св. Марии в Транстевере, играющая в истории местной школы ту же роль, что Ассизи для флорентийской, дает несколько блестящих по краскам и исполнению мозаических композиций того же содержания в поясе трибуны и триумфальной арки, приписываемых Пьетро Каваллини, художнику, доведшему до совершенства стиль римской школы Косматов[356]. Кавальказелле видит в этом памятнике, конец существования в Италии византийского стиля и начало новой, итальянской живописи, под влиянием работ Джиотто. Не ограничиваясь таким кратким приговором, другой знаменитый исследователь христианского искусства Джиов. Батт. де Росси подверг мозаики новому анализу и дает им следующую характеристику: «Римский живописец Пьетро Каваллини в своей первой манере, засвидетельствованной этими мозаиками (1291 г.), ясно принадлежит школе, более или менее подражавшей византийским образцам». И далее: «Верность этого художника условным типам всего круга и подлинника греческой иконописи, – по крайней мере, до знакомства Каваллини с Джиотто – выясняется до очевидности из сопоставления мозаик с миниатюрами (Менологием Ват. библ.) и другими работами X в. И, однако же, художник этот сумел так облагородить самую манеру представления отдельных фигур, движений и жестов, выражение и колорит и показал такой вкус в компоновке групп, что, созерцая прелестные сцены мозаик, сейчас видишь, что это уже не византийское искусство, а итальянское, и что такое начало пророчит блестящее будущее». В этих словах дано, конечно, лучше определение итальянского мастера, но не указано принципиальное отношение местных школ Италии к византийскому прототипу. По нашему мнению, самое совершенство работ Каваллини проистекло из того, что он впервые воспользовался всецело этим прототипом, именно со стороны композиции, типов, выражения, и колорита или красок и всей техники, тогда как предыдущие работы, напр. фрески церкви Урбана эксплуатируют только один облик византийской композиции. И если бы мы обратились к сравнению данного произведения с другими современными работами во Флоренции, Лукке, Пизе и пр. например с известными Распятиями, то увидели бы ясно, что именно существование византийского оригинала было причиною успехов первого, а его отсутствие обусловило самые недостатки вторых. Каваллини, как художнику, принадлежит лишь заслуга смягчения резкостей этого оригинала, или устранение излишней утрировки в экспрессии и представлении фигур.

Пользование византийскими образцами в эпоху начинания итальянской живописи могло иметь место и двигать ее вперед, понятно, лишь в том случае, когда эти образцы усваивались не в одной только манере, но брались целиком в самом сюжете, а именно это выпало на долю сюжетам Протоевангелия и жизни Мадонны. На этом основался успех работ Дуччио ди Буонинсенья, Сиенского мастера, в области иконной живописи совершившего те же преобразования, что Каваллини в мозаике. Иного рода духовную реформу, преобразование внутреннее представляют произведения с тем же сюжетом великого Джиотто и его школы (в ц. Мадонны dell’ Arena в Падуе, капеллах Ринуччини и Барончелли в флорентийской церкви св. Креста и пр.), давшие нам разработку византийских оригиналов на почве свободного умственного и религиозного развития Италии XIII – XIV века. В фресках Джиотто мы наблюдаем уже не внешнее облагорожение чуждого образца, но живую и глубокую мысль, лишь направленную им, но самостоятельно развившуюся далее, не риторически условное напряжение чувства, но истинный пафос вдохновленного художника. Сила экспрессии в этих сценах такова, что заставляет забывать и не видеть в них византийского шаблона, и его привычные формы в этом новом выражении становятся уже, таким образом, источниками художественного вдохновения. Сцены Рождества Христова, Сретения, Целования Елизаветы в Падуанской капелле проводят, по – видимому, те же мысли, что и в византийской иконописи, но то, что было лишь внешним в ней обликом, стало идеальной чертою. Тишина, разлитая на фигурах Рождества, не есть только тишина наступившей ночи, но внутреннее успокоение; задумчивость лиц, присутствующих при Сретении Господнем, гласит о совершившемся пророчестве. И как сильно искусство Джиотто и отчасти Дуччио (Жены у Гроба) именно там, где Они имеют дело с преобразованием внешнего художественного предания, так сравнительно слабы были пока по нашему мнению, попытки отделиться от него и путем натуралистических придатков перейти на иной путь (укажем на две сцены Обручения, Поклонение волхвов, удаления Иоакима в пустыню и др.).

И так, ни одно действительное произведение западного художества, ни фресковое, ни мозаическое не приближается настолько к византийскому оригиналу, которого свойства мы очевидно, узнаем в мозаиках мечети Кахрие – Джамиси, чтобы можно было долее смешивать эти два явления искусства, столь существенно между собою разнящиеся. Но не следует ли из этого и обратное, что если мы встречаем в мозаиках Сицилии, Южной Италии, Венеции и пр. черты того же оригинала, воспроизведенные вполне, то, стало быть, имеем перед собою памятники собственно византийского искусства и его мастеров? Художественное наследие Византии, и без того подвергшееся всяким бедствиям, расхищается и весьма усердно в пользу каких – то местных, самостоятельных школ искусства, созданных воображением патриотически настроенных исследователей. И именно, в этом давнем споре, для постановки вопроса на научно – историческую почву, мозаики нашей мечети, как один из немногих памятников византийского искусства на самом Востоке, должны и будут, по всей вероятности, служить одним из важнейших пунктов отправления для исследователя.

Глава V. Текфур – Серай или так наз. дворец Гебдонона. – Влахерны. – Церкви по берегу Золотого Рога: Богородицы Паммкаристы. – Монастырь Пантепопт. – Пантократор. – Церкви внутри Константинополя. – Памятники скульптуры и мозаики в Музее и патриархате.

Большие холмы мусора окружают мечеть Кахрие с Запада. Едва какой – нибудь десяток убогих хижин, уцелевших от последнего пожара, еще лепятся возле стен, образуя с ними подобие улицы и направляясь вдоль террасы поднимающегося к северу холма. Лишь, всматриваясь, замечаешь, что самая улица эта устроена еще в древности и что ее тротуары из больших плит, поднятых над мостовою, приближаются к древнему типу, известному нам в Помпее. В одном пункте пожар обнажил обширную площадь, и с нее открывается обширный вид сверху на весь Стамбул и через низменности Галаты на Золотой Рог и кварталы св. Димитрия по ту его сторону. Стены становятся как бы выше и грандиознее, они венчают здесь карниз террасы, господствующей над городом и образуют со стороны города ряды контрфорсов, могучими арками оцепивших холм. В самом конце этого ряда, где стена, следуя натуре холма, должна завернуть круто на Запад, за небольшим перерывом, который в виде светлой заплаты указывает, по преданию, турецкую брешь, над стенами высятся аркады большого здания (табл. 23) – так наз. Текфур (или Текир) – Серай, у греков дворец Велизария или Константина. Византий, по – видимому, совершенно правильно заключил (1. с. стр. 364), что турецкое название происходит от древнего имени Tèa Kéurou, прозванного от известного строителя храма Богоматери и константинопольских стен. Однако, вопрос, недавно поднятый Унгером и еще не поконченный, заключается не в этом имени, которое могло быть перенесено от квартала, вблизи лежавшего, на здание, но в том, что оно само собою представляет. Никто из исследователей не сомневался, что мы имеем в этом здании единственный византийский дворец, а, по мнению многих, и дворец императорский. Жилль (кн. IV, гл. 4-я) в бытность свою слышал одно лишь имя «дворца императора Константина», а «так как из многих имен византийских дворцов ни одно не подходило более имени дворца в Гебдоме», т. е., по мнению Жилля – на седьмом холме, то этот первый исследователь и предпочел это имя всем другим. Таковы основания Жилля, но его мнение было принято и утверждено, затем, Дюканжем, с обычным обилием документальных свидетельств. Мнению Дюканжа поверили на слово все, кроме одного Унгера, который выступил против этого мнения, как ошибки Дюканжа и высказал иной взгляд, но не разобрал, в чем состоит ошибка. Нам кажется, что Дюканж, подчинившись авторитету Жилля, вдался в ошибку в самом своде своих материалов. А именно: Дюканж остается безукоризненно верен истории, пока он трактует о Гебдомоне, не касаясь его топографии. Гебдомон было предместье столицы, proasteìon, Suburbium или как называли Византийцы \en prokéessy (уп. о дворце во Влахернах, Гиерии, Гебдомоне в Алекс. хронике) и в этом качестве могло считаться окраиною |h \escatòa города; в этом местечке была гавань, дворец, в котором останавливались императоры, приплывая из походов, а также где они показывались народу, когда собирались для триумфа или торжественного коронования вступить в город через Золотые ворота. Здесь в большом храме положена была Феодосием Великим глава Иоанна Предтечи и еще Константином построен храм Иоанна Богослова, также, по Никифору Каллисту, церкви пророка Самуила (еще в IV в.), св. Феодоты, Мины и Минея. Близ Гебдомона находился Campus – род Марсова поля и вместе загородного гулянья, где происходили ристалища, игры и пр. и где имелось здание трибунала, с которого император показывался народу. Известно, что в 447 году, в эпоху продолжительного землетрясения, сюда выселились жители города и долго жили на поле в палатках; после совершившегося чуда установлено было здесь моление, которое затем перенесено в церковь Христа – Хора. Имя «Гебдомон» Кедрин объясняет как имя равнины, отстоящей от Миллиария на семь миль, и, действительно, Византийцы выражались обычно: in Septimo или \en {Ebdéomy, а историки in Septimo Milliario. Таковы данные, бывшие в распоряжении у Дюканжа (кн. II, стр. 140, 172 – 3). Но Дюканж расстоянию семи миль не верит, находящего слишком большим для процессий; между тем, считает почему – то известным, что Гераклий, проводя свою сухопутную стену, от Феодосиевой до Золотого Рога, окружил ею Гебдомон и Влахерны, защитив эту (на самом деле, последнюю) часть города от нападений Аваров и Гуннов. Дюканж заимствовал будто бы это известие о Гебдомоне из Александрийской или Пасхальной хроники. Далее он утверждает, что по древнему описанию регионов, 14-й регион образовывали Гебдомон и Влахерны, – чего вовсе нет в описи, но что могло быть почерпнуто Дюканжем из компилятивного комментария к этой описи Панцироля. Что, однако, самое важное, в Александрийской хронике нет известия о постройке стен крутом Гебдомона и Влахерн, а сказано только о стенах кругом Влахернского храма[357], вне места, именуемого Птерон.

Нам кажется из этого достаточно ясным, что Дюканж не имел ровно никаких иных оснований в текстах, чтобы принимать заключение Жиля, а чем было вызвано это последнее, известно. Однако, благодаря ссылке (хотя неправильной) на Александрийскую хронику, и, главное, авторитету Дюканжа, редко оспариваемому, мнение, что Гебдомон находился где – то близ Влахерн, утвердилось. Против него высказался впервые и доселе один только Унгер[358]. Его общее заключение о Гебдомоне таково: предместье это лежало у седьмого милевого знака Византии, следовательно, на половине дороги к Рэгию, и как это последнее, было гаванью на Пропонтиде. В доказательство этого, Унгер приводит ряд свидетельств, которые согласно помещают Гебдомон у моря; наиболее ясно известие, что неприятельские флоты располагались от Гебдомона (или Магнауры – дворца в этом предместье, отличного от здания того же имени в Большом Дворце) до Кикловия. Но к этим свидетельствам Унгера может быть подобран целый ряд других и притом того же характера и еще более ясных. Так в русских сказаниях о Царьграде[359] читается: «присташа при брезе (Сарацыны) к Евдому, от них же брани по морю по вся дни на град бываху от вешнего времени и до осени, зимовали же отхожаху в Кизик». Далее, если уже Гераклий окружил будто бы Гебдом общими стенами с Влахерною, как думает Жилль и Дюканж, то как же Константин Багрянородный, возобновивший или построивший в Гебдоме дворец, мог говорить о Гебдоме за городом, перечисляя церкви и монастыри, воздвигнутые Василием в предместьях: Гебдоме, Рэгии, Анапле и пр. Церковь Иоанна Предтечи в Гебдомоне Аноним упоминает также между подгородними (Banduri, стр. 56). Еще точнее свидетельство[360], что Симеон Булгарский в 913 г., обложив сначала город от Влахерн до Золотых ворот, отступил затем (|upéestreye \en t%f legoméenf {Ebdéomy) к Гебдому. Путь Маврикия в Силиврию шел через Гебдомон, Рэгион и Ромф[361]: дорога в Болгарию – также, как видно из рассказа о проводах брачной четы после пира во дворце Живоносного Источника до Гебдомона[362]. Все эти места и множество им подобных будут совершенно лишены всякого смысла, если только принять обычный взгляд Дюканжа, Византия и других: по этому мнению, пришлось бы императорам, прибывшим по морю, ехать верхом к Влахернам, а оттуда назад к Золотым воротам и т. п. То же самое убеждение в ошибочности мысли Жилля и Дюканжа получится от простого пересмотра данных о триумфальных процессиях.

В этой ошибочности убеждает нас и осмотр самого дворца и окружающей его местности. Текфур – Серай представляет четвероуголыное здание в три этажа, которого два нижние этажа образованы, однако, двойными стенами Гераклия и Льва Армянина, отстоящими здесь друг от друга на расстоянии 17 метров, по измерениям Зальценберга; только третий этаж возвышается над стенами, так что его фронтоны опираются с одной стороны на внутреннюю, с другой на наружную стены. С восточной стороны дворца стены и башня (таб. 23) увенчаны перед фасом дворца пятнадцатью мраморными консолями, поддерживавшими открытый балкон или портик; с южной стороны сохранился небольшой балкон у средней арки: два окна фаса обделаны также мрамором. С этих. балконов открывается чрезвычайно обширный вид на весь Стамбул и море кругом до Перы включительно. Но, чтобы попасть внутрь дворца, нужно обойти всю стену вплоть до Егри – Капу и выйти через эти ворота из города. Огибать стены приходится здесь, идя почти прямо ведущею уличкою, отчасти еще в древности замощенною и все время направляющейся по карнизу террасы холма, круто спускающегося направо к Влахернам; по дороге встречаете много мраморных помостов, еще удержавшихся на месте и занятых мусульманскими постройками; внутри развалин разбиты огороды: жители христиане разместили у своих домов несколько больших капителей с крестами позднейшего типа. Пройдя под воротами Эгри – Капу, и повернув налево, около стен, встречаем сейчас за углом налево небольшую равнину, занятую ныне кладбищем (таб. 22): ее малые размеры сами по себе достаточны, чтобы убедить нас, что она никак не может быть почитаема за «поле трибунала Гебдома», под именем которого, однако, она известна почти у всех исследователей со времени Жиля. В правой стороне этого пола большая выступающая башня, в которой уже Турками проделаны были ворота, ныне заваленные и ведшие внутрь Текфур – Серая. Теперь, чтобы попасть внутрь его, приходится подняться по груде мусора сперва внутрь второго этажа башни, где имеется обширная комната, освещенная амбразурами, а затем узким турецким коридором войти во второй этаж дворца. Внутри дворца все находятся в состоянии полного разрушения: дворец служит теперь каменоломнею; потолок третьего этажа обрушился и только местами сохранились своды, покрывающие нижний. Между тем по стенам еще свежи следы бывшего здесь жилья: видны печурки мусульманского происхождения для ламп и шкапов. Нижний этаж служил некогда у Турок для помещения султанских слонов, о чем рассказывает Леунклавий; верхние были, по – видимому, казармою. Но выйдя из дворца наружу, во двор, лежащий перед ним на север, мы убеждаемся, что имеем перед собою только здесь передний фасад дворца (таб. 24) и что описание Зальценберга[363] грешит именно тем, что автор не указал этого лицевого фаса, смотрящего на север. Наш снимок воспроизводит его архитектуру вполне точно и показывает, что здание не могло быть построено ранее IX – X столетий. Затем, осмотр здания (что видно также и на снимке и рисунке Зальценберга) убеждает, что оно было конечным в ряду подобных ему дворцов; руины стен (скрывающие и в нижней части своей коридоры) справа и слева закрывают, как видно, по одной арке с каждой стороны, и очевидно, представляют собою боковые флигеля дворца; правый флигель доселе может быть узнан в виде подобного же ряда аркад, подымающегося над стенами. Затем, на известном расстоянии от дворца, гора мусора поперек двора есть остаток другого здания, которое тоже должно было иметь свой фас на север, а так как в этом месте холм понижается (по направлению к Эгри – Капу, о чем мы сказали выше), то этот второй корпус должен был стоять ниже, равно как и последующие корпуса, если они были в том же направлении. К сожалению, мы могли убедиться в существовании лишь этого второго корпуса[364] и не могли проследить дальнейших, как ни важен вопрос нам представлялся. В самом деле, продолжение этих зданий должно выходить как раз на тот пункт, где новейшие исследователи, и в частности, наиболее авторитетный из них Паспати[365] думают найти остатки Влахернского дворца. Местоположение Влахернского дворца в точности неизвестно, хотя, можно думать, раскопки укажут его со временем, так как нельзя же полагать, чтобы группа колоссальных зданий, занимавшая полтораста тысяч квадратных сажен могла исчезнуть бесследно. Известно: 1) что дворец находился на запад и северо – запад от церкви Влахернской Божией Матери; 2) между дворцом и церковью был стадий и ряд портиков, выводивших в церковь (см. выше слова Константина Багрянородного о шествии императора во Влахернскую церковь) и 3) кроме самых дворцовых жилых зданий, Влахернский перивол обнимал также несколько замков, kastéellia, несколько chateaux – forts, временами также служивших для помещения императоров, их родственников и пленников; к их числу принадлежала известная башня Анэма, как видно напр. из свидетельства Клавихо. Эта башня приходится в конце проведенной нами линии от Текфур Серая через пункт Влахернского дворца к северной стене, огибающей Влахернский квартал. Сам Паспати, правда, назначает помещение дворца исключительно на СЗ. от церкви, тогда как интересующая нас развалина приходится на ЮЗ. Далее в местности, указываемой Паспати, имеются также возвышенные пункты (хотя далеко не столь главенствующие над окрестностью, как Текфур – Серай), и совершенно правильно будет заключать тот, кто предпочтет входы во Влахернский дворец помещать ближе к северной стене. Однако, рассматривая всю местность Влахернского участка, мы более и более убеждаемся, что его дворец должен был, хотя в общем плане, походить на Большой Дворец, и если известная часть первого и могла быть возведена на искусственно укрепленных или даже целиком насыпанных террасах, все же этот дворец должен был находиться на возвышенностях холмов шестого и седьмого, огибающих Влахернскую низменность с Востока. Известно, что Влахернский дворец предпочтительно назывался «возвышенным» – |uyhléon, |uperiyhléon, и что в древности императоры искали здесь летнего помещения, ради свежего воздуха с Фракийских гор, и, главное, что дворец этот был обращен на север с тою же целью. В виду этого, нам кажется, и не усваивая себе мнения Леунклавия, что искомое здание Текфур – Серая есть именно Влахернский дворец, чего, действительно нельзя предполагать по характеру этого здания, вполне естественно было бы заключить, что мы имеем перед собою один из указанных укрепленных замков Влахернского дворца, прежде всего, назначенных столько же для помещения напр. императорской гвардии, сколько и для охраны дворца и самой столицы. В этом последнем назначении убеждает нас оригинальность постройки его внутри двойного пояса стен, явно стратегическое расположение входов и выходов и самое положение в одном из наиболее слабых пунктов сухопутной ограды. Изыскания в этом смысле должны сосредоточиться на изучении хроник последней осады, которые рано или поздно должны осветить роль этого передового укрепления в достопамятную эпоху взятия византийской столицы.

Доказательством той же нашей мысли может послужить точное известие Клавихо[366] о монастыре Иоанна Крестителя t%hv Péetrav или «Петрион». Проводники испанских послов показали им эту церковь наз. della Piedra прежде других, так как она была «возле императорского дворца» (т. е. Влахернского): это была та же церковь, о которой Антоний (стр. 128) говорит: «и есть монастырь, к Лахерней идучи, святого Иоанна Крестителя: и ту выпущают людий на праздник и на велик день трижды год до года, и кормят всех; а черниц не испущают из монастыря никогда же; черниц же есть двесте; а сел не держат, но Божиею благодатию и пощанием и молитвами Иоанна питаеми суть». А Стефан, что зовут церковь Ивана Бога богатым; тоже и дьяк Александр и Зосима. Мы полагаем доказанным, что монастырь стоял где – то поблизости Текфур – Серая, на высоте, и однако не в Петрионе, лежащем гораздо далее на ЮВ. Большинство исследователей помещают храм в той же местности, но считают его церковью Предтечи в Гебдомоне, согласно с данным этому месту именем. Легко доказать, что обе эти церкви не имели ничего общего. Церковь Гебдомона, знаменитая положением Главы Предтечи при Феодосии, была martéurion и не имела монастыря; ее строителем был Юстиниан. Монастырь Иоанна близ Влахерн был придворным, его ктитором был Иоанн Комнен, почему и монастырь зовется у русских паломников Калуяновым. Проследим в подробности показания Клавихо об этой последней церкви. Над входом в церковь была, говорит он, мозаическая икона Иоанна; вход был покрыт портиком, богато украшенным мозаикою же, которой удивлялись путешественники. За внешним портиком следовал двор, окруженный многоэтажными зданиями монастыря и наполненный деревьями и кипарисами; посреди двора мраморный фонтан под киворием на восьми колоннах. Церковь купольная, с колоннами зеленого ясписа; иконостасная преграда из четырех малых колонн с серебряными, позолоченными капителями, закрывалась шелковою завесою. Купол был покрыт мозаическими изображениями, из которых Клавихо упоминает только срединное – Бога Отца (Христа Вседержителя). В церкви находится левая рука Предтечи, окаймленная золотом и камнями. Император сам хранил ключи от ковчега с прочими мощами и святынями и от башни, где он стоял; не сразу добыли все ключи, и потому в другой раз посланники прошли в монастырь из Влахернской церкви. Красный ковчег, в котором находились святыни, был торжественно принесен, и из него вынуты один за другим по порядку на большие серебряные блюда из золотых ящичков: хрустальный флакон с кровью Спасителя, истекшей из раны, нанесенной Лонгином; кровь, чудесно излиянная иконою Распятия в Бейруте; флакон с власами из брады Господа, вырванными Иудеями; кусок плиты, на которую было положено Тело Господа по снятии с креста; острие копия, которым прободен был Господь; и кусок трости и губки; багряные ризы Господа, о которых метали жребий, свернутые и запечатанные, красного сендаля; наконец, кроме этих святынь, показан был даже хлебец, данный Иуде на Тайной Вечере и им не съеденный (почему – то упомянут у Клавихо первым предметом). Эти святыни у Зосимы поименованы в монастыре: «ту стояли страсти Христовы, и риза Спасова, и копье, чем его прободоша, и трость, на чем копье было насажено, и губа, чем его напоили оцета и желчи; и кровь Христова, кою икону Жидовины пробили в городе Варуте: и хлебец, кой на вечери яде со ученики своими Господь во святом Сионе; камень, кой клали Жидовины под главу Христову; и власы пречистыя Богородицы». Антоний же поминает (стр. 86) святыни эти, как виденные им во царских златых палатах (Влахернских, см. выше): «крест честный, венец, губа, гвозди; кровь же лежаше иная; багряница, копие, трость, повой святыя Богородицы, и пояс, и срачица Господня, плат шейный, и лентий, и калиги Господня»... В храме Предтечи в Гебдомоне находилась же только глава (или верх главы) Иоанна, и вероятно, по разрушении этого храма перенесена в Студион, где ее видел Антоний (стр. 102), прежде чем в 1206 г. она была перенесена в Амиенский собор.

Стоявшая поблизости от монастыря Предтечи неизвестная церковь Аэция сохранялась и после завоевания турецкого и, по словам Мартина Крузия, один очевидец упоминает в ней мозаические изображения во второй половине XV века[367].

Мы предпочитаем пройти мимо пресловутых развалин храма Влахернской Богородицы и заступающей его ныне жалкой часовни[368], которой вся роль заключается в точном указании места храма, благодаря и поныне вытекающему святому источнику, не пытаясь угадать в этих убогих грудах мусора и кирпича расположение знаменитого храма, описанное Константином Багрянородным и Клавихо. Все исторические свидетельства и предания достаточно тщательно сведены у Византия и Паспати. Гораздо более любопытного представляет поблизости от этого храма урочище, носящее имя Токлу деде в квартале Айван – сарай или кратко Ай – басари, что, по толкованию, сообщаемому у Паспати[369], должно значить купольный дворец – т. е. Влахернский, в северо – восточном углу стены, огибающей Влахерны. К этому урочищу принадлежит и небольшая ныне покинутая мечеть Токлу – деде – меджиди, в которой Паспати угадал церковь во имя св. Феклы, построенную при Исааке Комнене (1057 – 9) по особому случаю. Император после своей решительной победы над Печенегами, остановился у подошвы горы Ловитц, при чем армия была застигнута крайнею непогодою, грозою, и сам Исаак спасся как бы чудом, так как дуб, под которым он сначала укрывался, упал. В память этого дня – 24-го сентября – дня св. Феклы и была построена церковь Феклы при самом входе во Влахернский дворец. Весьма важно, однако, что Феодот, приписывая, видимо, ту же постройку еще дочери Феофила – Фекле, указывает место этой «часовни» – katèa taèv Blacéernav, тогда как церковь, о которой упоминает в этом рассказе Анна Помнена, была великолепным храмом. И, действительно, маленькая церковь (рисунок у Паспати), с разрушенной двускатной крышей, имеющая в длину всего 18 шагов, есть, скорее, та часовня, чем храм Исаака Комнена, и любопытна разве профилевкою своих стен и наружного алтарного выступа. От этой часовни в нескольких шагах имеется вход, переделанный мусульманами, на кладбище Токлу – деде, которое помещено между стен Гераклия и Льва. Место это наиболее походит на описанную нами местность Текфур – Серая, с тем, однако, различием, что здесь все бывшие внутри стен здания – а их было, по – видимому, не мало, уже исчезли и представляются лишь в виде куч мусора. Обширный четыреугольный двор разделен новою стеною на две части: мусульманское кладбище с священным тюрбе направо от входа и христианское урочище с святым источником, которым, однако, заведует тот же сторож кладбища, так как вход один. Против этого входа, в стене, на три четверти закрытые мусором, видны большие ворота, быть может, известные ворота Кинегиона или иные. За этими воротами, во всяком случае, шла дорога в монастырь св. Маманта и Космидиона, и ими же приходили в Византию все пришельцы Севера. В западном углу четыреугольника, в Гераклиевой стене имеется башня, особенно хорошо сохранившаяся, и на ней еще доселе виднеются остатки великолепной резной из мрамора надписи: имя имп. Михаила указывает, по мнению Паспати (стр. 37 – 8), на время постройки около 820 – 829 года. По куче мусора можно подняться до первого этажа башни и выйти внутрь через большое окно, с мраморною облицовкой: внутренность башни представляет несколько этажей, своды которых еще различимы на стенах: очевидно, что башня служила помещением многочисленной стражи. Второй двор, поросший уже как и кладбище, столетними деревьями, любопытен своими стенами, здесь лучше сохранившимися: на одном из массивных камней нижней части стены, еще наполняющей римскую кладку, сохранилось слабо барельефное изображение крылатого дракона. Кирпичи внешней стены снабжены иногда знаком креста с буквами ф, t, d э по четырем его сторонам. Паспати (стр. 35) полагает, что самый священный источник в восточном углу этого двора находится на месте древней церкви свят. Николая в квартале Василида (патриция времен Юстиниана), так как угловая башня, по найденной автором надписи, носит имя Святителя. Однако, увидав место, нельзя с этим согласиться, – так оно мало для помещения большого храма, притом лежавшего у самого моря; и ни одно прямое свидетельство не говорит нам, что Лев обвел свою стену также кругом этой церкви.

Обратный путь от северо – восточного угла Влахерн по главной приморской улице, вдоль Золотого Рога, через кварталы Балату, Фанар к патриархату, представляет древнюю дорогу, проходившую возле самых приморских стен, и по преимуществу, с внешней их стороны. По временам один ряд домов этой улицы прислонен к самой стене – так видим близ Айван – Серай – Капу. Здесь и стены сохранились лучше, и местами можно видеть заложенные в них мраморные плиты с орнаментами. Местность, видимо, изменилась со времен византийских, и там, где, может быть, в 1204 году суда подходили к самым башням, уже тянутся низменные кварталы – результат или обмеления Рога, или его векового засорения, а также и появления искусственных террас, которыми мало по малу отвоевываются здесь у моря новые места. Лишь в некоторых местах берег оказывается более возвышенным, и в одном из таких мест почти против ворот в стене, стоит древняя церковь – ныне мечеть Атик – Мустафа – паша. Константий (стр. 112) и за ним Паспати (стр. 317, рис.), а также Пюльгер (таб. 14) видят в этой мечети одну из древнейших построек, а именно церковь Апостолов Петра и Павла, построенную Гальвием и Кандидом, когда в 458 г. эти патриции принеси с собою из Иерусалима ризы Богородицы, о чем рассказывается и в повести о положении Ризы и у Симеона Метафраста. По нашему мнению, общее свидетельство о том, что церковь эта была близ Влахернского дворца, не дает еще основания видеть ее в этой мечети, а архитектура ее решительно этому заключению противоречит. План и разрез этой маленькой мечети у Пюльгера (к плану нужно присоединить нартэкс, забранный ныне досками и потому пропущенный этим архитектором) указывают на XI – XII столетие, что подтверждается и стилем колонн и многих баз, лежащих кругом мечети и происходящих, видимо, из разрушенного баптистерия. Стоящая вне церкви большая мраморная купель в виде крестообразного трилистника – в плане – со ступенчатым сходом на переди (см. Пюльгера, рис. XIV, 7) представляет также позднейший тип и не имеет ничего общего с древними крещальнями христиан.

От этой церкви наш возвратный путь по берегу Золотого Рога ведет сначала по низменным местностям Балаты, известной в Стамбуле своими грязными кварталами и населенной на половину потомками Евреев выходцев из Испании, затем круто поднимается на холмы древнего Петриона, близ Фанара. На одном из таких холмов, господствуя над грандиозною панорамою, стоит теперь одинокая мечеть Фетхие – джами, остаток громадного женского монастыря, построенного Михаилом Дукою протостратором и женою его Мариею Дукеною, сестрою имп. Алексея Комнена в XII столетии. Здесь погребены были Алексей, известная Анна Комнена, И. Палеолог, и в церкви под штукатуркой должны еще находиться их портреты. Церковь монастыря, как и самая обитель, освящены были во имя Божией Матери Паммакаристы, и судьбы ее тесно связаны с историей константинопольского патриархата: он был помещен здесь с 1455 г., при Геннадии, по повелению завоевателя, и церковь оставалась во владении Христиан до 1591 г.[370]

Теперь от монастыря ничего не осталось: истребленные пожарами, его постройки разнесены жителями, и вокруг церкви обширная площадь стоит доселе совершенно пустою. Ничего не видно и внутри церковной ограды, где деревянные бараки, расположенные вокруг обширного двора, указывают только место исчезнувших зданий. Но церковь замечательно сохранилась и по своей конструкции и изяществу постройки – один из важнейших и особенно цельных памятников церковной архитектуры Византии в позднейшую эпоху[371]. По наружному карнизу, с южной стороны еще можно различить резную по мрамору надпись вязью, доселе не прочтенная, хотя для этого достаточно было бы отбить покрывающую ее штукатурку. Внутри церкви также все побелено, за исключением одного бокового купола, в котором сохранились от покрытия мозаики: и здесь, как в Кахрие – джами, по тому же самому мотиву, что мусульмане пожалели этой побелки в боковом приделе мечети. В средине купола изображен Христос Вседержитель, в серебряном нимбе, с золотым крестом в коричнево – пурпурном хитоне и таком же гиматии, с Евангелием в левой руке и благословляя правою. От этого медальона или центрального круга идут двенадцать поясов, наполненных орнаментами, как бы 12 лучей, с пурпурными коймами. В треугольных отрезках между полос помещены изображения двенадцати Пророков, в живой драматической постановке, иные лицом, другие в профиль. Иезекииль, стоит лицом, со свитком, сед. Исаия обращается вправо, приложив руку к устам. Моисей смотрит влево перед собою, на голове его тиара; представлен седым и с бородою; Иеремия простирает перед собою руки; Софония стоит в ораторской позе; он и Михей отличены густою длинною бородою; прямо перед собою смотрит Иоиль, могучая фигура. Захария, с развернутым свитком, восторженно смотрит вправо, как и Авдей. Аввакум, со свитком в левой руке, безбородый, приникает к земле, как бы испуганный явлением Ангела. Иона – седой и лысый и Малахия в типе Предтечи – монументальные фигуры.

Краткая заметка Крузия[372] одна напоминает нам, как много скрыто мозаик в этой мечети под покрывшим им стуком: заметка эта указывает внутри церкви изображения Богородицы, Апостолов, портреты императоров. Далее, известно[373], что в 1560 годах была предпринята заново отделка патриаршей церкви, были сделаны золоченые, резные двери, повешены кадила золотые перед двумя главными иконами и Распятием, которое, по католическому образцу, помещено над алтарем; по иконостасу – изображено 12 Господских праздников и пр. и пр., причем греческая церковь, видимо, воспользовалась уже в свою очередь русскими образцами XV – XVI столетий.

Под холмом Фетхие – джами, в направлении к берегу стоит небольшая мечеть имени Ахмет – паши, отождествленная Паспати с древнею (и большою) церковью Иоанна Предтечи в Труле, с чем вряд ли можно согласиться, в виду малых размеров мечети.

Еще менее возможно согласиться с г. Паспати, который видит в современной мечети Гюль – джами древнюю церковь во имя Феодосии, мученицы за иконопочитание при Льве Исаврянине, неизвестного времени, но упомянутую у историка последних дней Византии Дуки, который рассказывает, что в ней происходили тогда моления и собравшиеся здесь женщины в богатых костюмах на праздник Святой 29 мая, попались в плен Туркам. Антоний (стр. 135) и Стефан ходили на поклонение ее мощам в женском монастыре (Дексиократа), бывшем при церкви, и согласно рассказывают о том, что серебряный гроб с мощами почитался целительным. Церковь эта, по пути Антония, была близ церквей Исаии и Лаврентия и, действительно, могла быть, пожалуй, на месте мечети Гюль – джами, в имени которой, быть может, также сохранено воспоминание о весенних празднествах и цветах, которыми была убираема некогда церковь (мечеть роз). Однако, и Константий, и Паспати, явно, ошибаются, если видят в этой мечети самое древнее здание, по словам последнего, вероятно, обновленное Турками. Стиль мечети указывает так очевидно на мусульманское ее происхождение, что, кажется во времени ее построения (XVII века) не может быть сомнения, и мы считаем даже излишним делать догадки о том, что могло сохраниться здесь от древней постройки[374]. Тоже сомнение в древности вызывает в нас вид церкви Панагии Мухлиотиссы (Монголов) в Фанаре, построенной Мариею Палеолог на исходе XIII стол.: от древности остался здесь разве купол, благодаря тому, что церковь перешла в руки Христиан[375].

Мечеть Гюль – джами стоит близ берега, а, поднявшись несколько выше от нее (и от ворот Джуббали – Капу), в одном из бесчисленных здесь закоулков, которого местоположение не поддается никаким границам, находим мечеть Эски – Имарет, т. е. «древней богадельни», предполагаемую церковь Паптепопта. Известный в эпоху Комненов обширный монастырь, которому принадлежала эта церковь, исчез почти бесследно, за исключением руин на южной ее стороне[376] (см. табл. 50). Но большая пустая площадь, тянущаяся позади церкви и открывающая виды на все стороны, оправдывает в достаточной степени и предположения археологов о существовании здесь монастыря и самое наименование. Монастырь Пантепопта, основанный Анною, матерью Алексея Комнена, был известен, по рассказам Никиты Хониата, как возвышенный пункт, с которого можно было наблюдать движения неприятельских судов в Золотом Роге. Более никаких оснований для отождествления мечети с этим монастырем, однако, неизвестно, и оно остается доселе в виде вопроса. Пюльгер[377] издал план церкви; разрез и несколько орнаментированных капителей с большею точностью, чем иные церкви в его издании, но, на наш взгляд, не сообщил более важных деталей, как напр. прекрасно сохранившегося гинекея, с мраморными колонками, карнизами и пр., профилевки абсид чрезвычайно живой и характерной и т. д. Церковь замечательна и своими пропорциями, и употреблением пестрых мраморов: два нартэкса богато ими украшены; эти мраморы указывают, что под штукатуркой в церкви должна скрываться мозаичная роспись. Церковь, по архитектуре, относится скорее к XII – XIII, нежели к XI веку.

К северу от Гюль – джами и на Восток от султанской мечети Селима, близ бань Муфти – Али, стоит прекрасная, хотя полуразрушенная мечеть Шейха Мурада, в которой Паспати[378] совершенно верно угадал древнюю византийскую постройку. Около церкви в саду имеется цистерна на четырнадцати колоннах.

Монастырь Христа Вседержителя или «Пантократор», как его кратко называли в старину, один из важнейших и наиболее сохранившихся памятников Византии. Очевидно, в силу изменившихся обстоятельств, он был построен в местности людной и торговой, но в эпоху Комненов уже опустевшей, и потому оказался ближе всех других (кроме дворцовых) монастырей. Глубокая долина и крайне путанная сеть мелких переулков отделяет его место от мечети Магомета. Равно и самый участок или приход монастыря, вероятно, расположен был от него на Восток, к Золотому Рогу. Отсюда и доступ к нему легок, и путь вполне ясен. От ворот Ун – Капан (мучной рынок), где начинается ныне безлюдный, некогда же единственный мост, связывавший Стамбул с Галатою, прямая, ровно подымающаяся и, явно древняя (по мнению Мордтмана, ворота эти носили имя Porta platea mesa) улица ведет мимо больших хлебных магазинов, паровых мельниц в промышленный греко – армянский квартал. И как во времена Жилля здесь тоже была сосредоточена хлебная торговля, то нет ничего невероятного в таком же назначении места и в древности. В конце улицы имеется по левую руку большая мечеть Зейрек – джами, а направо, над домами видишь каменные аркады субструкций (и вероятно, также цистерн), на которых насыпан холм. Монастырь Пантократор стоит на этом искусственном, насыпном холме[379], но его видно только с моря, и чтобы подойти к нему, надо обогнуть по карнизу холма с Запада, где для этого имеется и древний еще путь, выложенный камнем. Здание монастыря густо облеплено высокими деревянными домами, пожары которых не мало способствовали его разрушению (особенно в южной части). Ныне монастырь носит общее название Килиссе – джами, т. е. «мечети, превращенной из церкви». Издавна, едва ли не со времени Магометова завоевания знали и во времена Жилля живо помнили, что эта Килиссе – джами есть древний Пантократор[380].

Монастырь этот первейший между всеми в столице, во времена Комненов, был «царским» и мужским[381], имел до 700 монахов и пользовался особою милостью императоров и женщин царской фамилии. Он был построен Ириною, женою († 1124) Иоанна Комнена, отчасти на средства самого императора, и украшен затем окончательно Мануилом Комненом, известным в истории византийской столицы строителем и возобновителем ее храмов. Сама Ирина, ее невестка, жена Мануила, другая Ирина жена Андроника старшего и наконец сам Мануил с двумя своими сыновьями были здесь погребены. Русские паломники XIII и XIV вв. Антоний, Стефан Новгородец, дьяк Александр, дьякон Игнатий и Зосима говорят о монастыре после Софии и церкви Апостолов, к которой близко он и был расположен, и называют его «Спас великий монастырь, рекше Вседержитель», «великий честный монастырь» и пр. Главным предметом поклонения была там «доска, на ней же бысть Господь, егда сняша его со Креста, и тогда святая Богородица плакала, осязавши тело сына своего и Бога, и шли слезы ее на доску, и суть белы видением, аки капля вощаныя». Но русские паломники не упоминают при этом уже двух чудотворных икон Димитрия Солунского и Богородицы, писанной по преданию ев. Лукою и привезенной будто бы из Палестины. После латинского завоевания, когда монастырем завладели Венецианцы, большую часть Владычних икон его можно было видеть уже в церкви св. Марка в Венеции[382] (о чем подробно говорит грек Сгуропуло, там побывавший во время флорентийского собора). Здесь же был одно время патриархат, и Геннадий Схоларий дал мирянам свое «исповедание веры против латинян».

Первым памятником древности, бросающимся в глаза, когда подойдешь к западному фасаду церкви, представляется большой (2 1/2 м. дл. и до 2 вышины) саркофаг из verde antico, украшенный крестами, вырезанными на рельефных круглых щитах. Предание народное связывает эту гробницу с именем Ирины, и это есть единственный остаток от многих монументальных гробниц, некогда наполнявших отдельный двор – усыпальницу монастыря с западной стороны. Двор исчез, благодаря постройке обширной лестницы, ведущей к цистерне[383], которой устройство, очевидно, и требовало упомянутых выше субструкций[384].

Величественный фасад церкви обращает на себя внимание как, и подобный ему фасад Кахрие – Джами и многих церквей в Фессалониках, Греции и Малой Азии. Интерес этого архитектурного типа состоит, главным образом, в том, что он послужил образцом для западных и русских храмовых фасадов, отчасти же в том, что еще доселе многие отрицают самое существование фасада в антийской архитектуре. Фасад, говорят нам, есть важнейшее архитектурное данное романского средневекового искусства; его происхождение и источники идут, однако, издалека, еще от древнехристианской базилики; все архитектурные элементы фасада принадлежат, таким образом, Западу и тесно связаны с его излюбленной базиличной формою. Напротив того, восточная или византийская архитектура, основанная на куполе, была в основании своем и в своей истории, лишена архитектурного фасада. Это мнение, нами кратко изложенное, по его известности, основано на действительных фактах, но оно грешит в выводах и обобщениях. А именно, если верно, что фасад древнехристианской базилики был источником, прототипом романского и что этот, в свою очередь, играл важнейшую роль в средневековом искусстве, то отсюда нельзя еще выделять всецело купольную архитектуру Востока и этим отрицать факт взаимодействия двух архитектурных форм. Что это взаимодействие существовало и должно было существовать, можно было бы догадаться уже из таких крупных фактов, как слияние двух форм в итальянском Ренессансе (образцы: собор Флоренции, Сиены и пр.), но оно доказывается целым рядом последовательных фактов в истории самой средневековой архитектуры. Тип фасада ц. св. Марка в Венеции – один из самых характерных – есть тип византийского происхождения. В этом убеждаешься, осматривая именно церкви Константинополя. К сожалению, большинство памятников в том искаженном состоянии (которое, впрочем, началось задолго до завоевания Византии), которое мы теперь видим, мало поясняет историю этого типа. Дело в том, что многие церкви в древности имели фасады в виде открытых арок, тогда как нынче они замурованы. Доказательство этому мы находим в церкви Пантократора (также м. Пантепопту и друг.). Теперь его фасад представляет высокую стену с 7 глухими арками. Дверь в средней арке, которая несколько больше размерами, ведет в первый или внешний нартэкс, теперь крайне темный; пять дверей, ведущих из этого нартэкса во второй, еще сохранили свои косяки из пестрого мрамора с тонкою и сложною профилевкою в виде полуколонок. Второй нартэкс, еще темнее, освещается через двери и особые люнеты, проделанные над дверями. Очевидно, что освещение первого притвора некогда было гораздо сильнее, следовательно, что арки фасада были сначала открытыми, и замурованными лишь впоследствии, быть может, уже при турках. Между тем оба нартэкса были богато отделаны и кроме мраморного пола в них и теперь можно видеть выступающие из под стука части мраморной облицовки; что притворы были украшены мозаикою, можно судить по словам Стефана Новгородца: «идохом к Спасу Великому, монастырю, рекше Вседержителю: внити во врата первая, и есть над враты Спас мусиею утворен, велик бо образом и высок; также и в другия врата внити, тож в монастырь (из 2-го притвора внутрь церкви), видете здание чудно и красно, и церковь мусиею удивлена, аки сияет»[385]. Очевидно, что колоссальное изображение по грудь Спаса в люнете над дверью и уничтожено было при турках, когда пробили здесь два полукруглых окна. В люнете над дверью второго нартэкса могло находиться (если принять сходство близкого по типу монастыря Спаса в Хоре или Кахрие – джами, см. выше) мозаическое же изображение Мануила Комнена, подносящего модель церкви Христу.

Три двери внутреннего притвора ведут в нынешнюю мечеть. Она занимает одно правое или южное отделение – церковь тоже – прежнего храма. Весь храм состоит из трех подобных отделений или церквей, которые явились под условием монастырских потребностей[386]. Получился крайне оригинальный план храма, крытого четырьмя куполами: а именно правого и левого крыла – собственно церквей – крытых каждый одним куполом, и срединной меньшей церкви, крытой двумя. Возможно, что в праздничные дни служение совершалось совместно в среднем храме, и при нем могли присутствовать молебщики в обоих боковых церквах. Далее, из расположения средней церкви можно заключить, что эта средняя церковь назначалась исключительно для монашества, так как ведущие в нее из нартэкса две двери были отделены от других трех, предоставленных для публики; малые размеры ее и самая форма указывают, что эта церковь играла роль так наз. хора в западных церквах. В правой церкви купол (без барабана) опущен при посредстве четырех парусов на колонны, которые в нынешнем оштукатуренном виде представляют романские столбы, разделанные полуколонками; кажется, что именно об этих колонках Жилль говорит, когда упоминает столбы из Фиванского мрамора; их капители имеют вид трапеций, на которых легко различить чаши с ветвями в виде Ионических волют и окруженных пальметтами. И если таким образом даже на канителях штукатурка не скрыла сравнительно тонкой и явно византийского происхождения резьбы, то нет сомнения, что самая форма звездчатых колонн с декоративною профилевкою их полуколонками также первоначальна. Отсюда мы получаем любопытный факт существования этой романской (и готической) формы в Византии в XII столетии. Три арки на западной стороне открывают вид на гинекей или хоры, помещающиеся над внутренним нартэксом: арки опираются на тонкие мраморные колонки. И здесь, как в гинекее Сергия и Вакха, под штукатуркой скрываются мозаики. Но от всех украшений оставлены только мозаический пол и облицовка абсиды пестрыми мраморами, по рисунку св. Софии.

Три арки, опирающиеся на столбы, открывают широко среднюю церковь: имея квадратный план, она крыта двумя куполами: один овальный купол, расположенный по длине церкви и другой овальный же, накрывающий абсиду и расположенный поперек. В алтаре любопытны две пролетные арки, ведущие в алтарь жертвенника и ризницу, крытые полукуполами.

Третья церковь или левое крыло по своим пропорциям (она обширнее первой) и устройству купола на четырех широких столбах любопытна близостью своею к древнерусским постройкам, очевидно, усвоившим также и тип монастырских церквей Византии. Церковь эта имеет только один вход (в настоящее время?) с С. стороны, и купол, как и в первой, освещает и покрывает и покрывает собою ее переднюю часть; алтарь же образуется двумя большими арками и полукупольным сводом абсиды. Под обнажившеюся штукатуркой здесь видны фрески (церковь пострадала недавно от стоявшей в ней воды) и антаблементы из красного мрамора с резными пальметтами.

Восточные стены церкви весьма характерны по своему строению и архитектурной декорации: они столько же напоминают средневековые римские базилики, как и постройки грузинские: тонкие колонки и здесь обрамляют аркады вместе с пестрою профилевкой карнизов, поясов и пр.

Возле монастыря была пристроена с Северной стороны церковь или часовня во имя Константина монаха, преподобного Синадского, жившего при иконоборцах, как то видно из рассказа Антония[387]. «У Пантократаря же монастыря у задних врат святый Коньстянтин черьнец в теле аки жив лежит»... «Коньстянтин есть в теле явился цареви и повеле царь патриарху внести его в град (из Испигаса) и создати церковь во имя его и монастырь, и есть та церкви у Пантократаря монастыря. А той Коньстянтин первее жидовин бе и крещься, и научен бысть от Стефана нового». Преподобный Стефан был мученик при Константине Копрониме.

Спустившись с холма, на котором стоит Пантократор[388], через глубокую лощину, из которой особенно грандиозным рисуется на противоположном холме силуэт Валентова водопровода, приходится вновь подыматься вверх внутрь города, по одной, хотя не широкой, но прямой улице. Улица эта приводит на широкую неправильную площадь, носящую имя Вефа или Meфa и лежащую на Запад по прямой линии от Сулеймановой мечети и на ЮВ. от Мехмедие. От этой площади глухой переулок ведет к окраине холма, на которой стоит мечеть Килиссе (т. е. большая церковь) или Мефа – джами, на первый взгляд мало обращающая на себя внимания, так как подступ с Запада к ней недоступен, а с Востока улица и небольшое кладбище при мечети лежат выше мечети, и с этой стороны она целиком закрыта мусульманскими пристройками. Рисунок мечети сообщил впервые Ленуар[389], наименовав ее, по словам старожилов, церковью Богородицы «Лива»; с этим именем является она и в издании Зальценберга[390], причем последний находит, что это определение совпадает с показаниями у Дюканжа, по которым церковь во имя Богородицы, построенная патрицием Ливом при Льве Философе (886 – 911), находились где – то вблизи церкви свв. Апостолов, но своего мнения Зальценберг не сообщает. Патриарх Константий (стр. 94) церковь Лива указывает, напротив, на северо – восток от церкви Апостолов в квартале Чирчир магалесси в нынешней мечети Темир’джелар, а в мечети Мефа видит (стр. 104) церковь во имя св. Феодора Тирона в квартале Сфоракия. Паспати повторяет оба определения Константия и (стр. 325) прилагает рисунок мечети Темирджелар, который сам по себе ясно указывает в ней мусульманское происхождение, а не одну только перестройку древней церкви, почему эту мечеть мы и оставляем совершенно в стороне. Мечеть Мефа – джами является у Паспати также с именем церкви Феодора Тирона, равно как и у Пюльгера, издавшего особо ее план, разрезы, вид фасада и детали[391], мало дополняющие, однако, снимки Зальценберга. Ни один из вышеупомянутых исследователей не нашел нужным прибавить к этим определениям более подробных доказательств, а Константий, как известно, не имеет обычая сообщать мотивы своих догадок.

В результате, однако, молчаливого согласия других получается оригинальная путаница, особенно выдающаяся в учебниках и руководствах по Византии. Дело в том, что две церкви: Богородицы Лива и Феодора Тирона были крайне разнообразных эпох: первая – начала Х-го столетия, вторая же была построена патрицием Сфоракием во времена Аркадия и Феодосия младшего до 450 года. Именуя мечеть церковью Феодора Тирона, Паспати прямо объявляет ее древнейшим храмом Константинополя; другие же, как Пюльгер, относят к Х – му столетию, на том основании, что церковь Феодора Тирона была возобновлена Маврикием и Львом, забывая при этом, что весь план церкви они сами также относят к позднейшей эпохе.

Трудно сказать, будут ли когда-либо более основательные данные в пользу отождествления мечети с церковью Богородицы, кроме предания, руководившего Ленуаром, но, в свою очередь, и отождествление с церковью Феодора Тирона решительно не может иметь места. Для того, чтобы утвердить это наименование, Паспати обвиняет Дюканжа в ошибке, когда он, на основании свидетельств и мнения Жилля, помещает церковь близ Октагона, т. е. св. Софии, тогда как, по мнению (и только по мнению, без иных доказательств) Паспати, в данных свидетельствах разумелся другой Октагон, находившийся близ церкви Феодора Тирона. Мы, однако, не знаем вовсе этого второго Октагона (мы упоминали уже об Октагоне Пантократора, который отождествлен у того же автора с библиотекою, потому что единственный Октагон Большого Дворца, по Кодину, служил библиотекою) и даже склонны полагать, что здесь произошло явное недоразумение. Церковь Феодора указана (см. выше) Зосимой по пути от Софии к колонне Константина, а Антоний мощи св. Феодора Тирона видел будто бы в царских палатах, т. е. в придворной церкви этого святого, которая еще при Юстиниане, вместе с церковью Ирины древней, была подчинена клиру св. Софии. Кроме этой наиболее чтимой церкви во имя Феодора Тирона были две другие (одна при монастыре) но рано разрушились и отличаются от нашей тем, что не сохраняли в себе мощей святого, тогда как именно эта называется в упомянутых свидетельствах martyrium.

В виду этого и пока не будет дано иных фактов, а равно в виду характера самой мечети, относящейся ко времени не ранее Х-го столетия, мы предпочитаем держаться определения, данного Ленуаром и удержанного Зальценбергом, т. е. видеть в ней скорее церковь Богородицы Лива, нежели что – нибудь другое.

При этом мы считаем особенно нужным указать, как путаница в определениях топографии влияет и на взгляды археологические: так, тот же Пюльгер, хотя и держится общего художественного анализа, данного Зальценбергом, подчиняясь, с другой стороны, мнению Паспати, указывает на разные особенности и детали в церкви древнего стиля.

Церковь, сохранившаяся до нас под именем Мефа – джами, действительно, представляет много замечательного для истории архитектуры и притом едва ли не более всех других подходит к типу солунских церквей. Ее план, хотя в общем сходен с обычными пятикупольными церквами позднейшего периода Византии, однако представляет и оригинальные осложнения: внутренний нартэкс в средине накрыт также куполом, одних размеров с центральным; далее, внешний нартэкс покрыт в трех своих отделениях тремя куполами и выступает вперед по обеим сторонам церкви, которые, затем, были также окружены портиками или галереями (их остатки еще видел Зальценберг). Если наша церковь принадлежит, действительно, началу Х-го века, то в ней впервые встречается и особо свойственная позднейшему периоду византийской архитектуры манера декорировать фасад изогнутыми линиями (волною) выступающих наружу сводов внутреннего нартэкса (камар). Сверх того, как внешний портик, так и алтарная абсида образуют наружу колоннады, а в первом между колонн вделаны мраморные перила (саnсеllа)[392], украшенные резными орнаментами и крестами. Внутри церкви, как заметил уже Пюльгер, должны, хотя бы в куполах, скрываться мозаики.

От мечети Вефа путь наш лежит перевалом через холм, по которому идут колоссальные арки водопровода Валента (табл. 46). Арки эти образуют многочисленные ворота для мелких улиц и переулков, перекрещивающих холм; кроме этих ворот, нижний пояс арок заложен, а к стенам водопровода примкнули дома и огороды, и руины аркад густо обросли зеленью; деревянные постройки мусульманских кварталов густо лепятся друг возле друга, оставляя узкий путь, более подобный высохшему ложу ручья, нежели улице.

У священной для мусульман мечети Шах – Заде (быть может, занявшей место какого-либо древнего форума, а по догадке Византия – церкви св. Анастасии), мы вновь встречаем широкую улицу: явление настолько же редкое в Стамбуле, как, вероятно, и в древнем Константинополе, где население было гораздо гуще, а улицы были не шире современных. Эта улица ведет ныне к мечети Магомета, а в древности вела к церкви свв. Апостолов, которой субструкции, цистерны и самые фундаменты покрыты ныне широкою и пустынною террасою, на которой возвышается сложное, вздутое здание мечети завоевателя. В старину улица эта вела мимо церкви по окраине холма, заворачивала на Запад и выходила к адрианопольским воротам; неуклюжая терраса мечети, назначенная для пышных молений султана, в сопровождении всей султанской гвардии, обставленная рядами имаретов (богаделен), белеющих на подобие палаток лагерных, прерывает ныне путь, а склоны холма, на котором стоит мечеть, беспорядочно застроены, оставляя место только для узких переулков.

Но еще более узкие и глухие переулки начинаются на юго – запад от мечети Шах – Заде, там где на месте древнего форума выстроились по склону холма к долине Лика деревянные мусульманские кварталы. Дорогу найти здесь можно, руководясь лишь верхами минаретов; движения мало, и только утром и вечером можно наблюдать, как население подымается вверх и вечером – спускается обратно вниз. Между тем, эти глухие закоулки полны руин, мраморных плит и колонн. Мелкие мусульманские кладбища, здесь особенно попадающиеся – оазисы густой зелени, непременно бывают окружены разными обломками древности, еще не закрывшимися землею. Уединенно, в частном саду владельца (грека) возвышается здесь прелестная «колонна девы» (Кис – Таши), фотографически снятая нами едва ли не впервые (табл. 47), после рисунков Спона и других антикваров. Ее капитель и доселе сохранила императорских орлов; база имеет прекрасный профиль, а на пьедестале два крылатые гения (один сохранился очень хорошо), в тяжелом римском стиле, держат щит; на пьедестале надпись: (Principis?) HANC STATVAM МАRCIANI GENITORVM QVE... VOVIT QVOD TATIANVS OPVS (по чтению у Византия: Principis hanc statuam [cerne torumque] ter ejus vovit quod Tatianus [opus]). Но, кроме того, что эта колонна посвящена Маркиану эпархом или префектом столицы Татианом, мы ничего более о ней не знаем, так как все анекдотические подробности, сообщаемые Византием (стр. 371 – 4), основаны на предположении, совершенно произвольном, будто бы эта колонна та самая, о которой Кодин передает, что на ней стояла статуя Афродиты, которая, в свою очередь, рассказывала тайны женские и пр. и пр. Колонна, упоминаемая Кодином, стояла близ Зевгмы и монастыря Антония, и нет никакого основания смешивать ее с колонною Маркиана, как бы ни сильно было желание наше все знать и, главное, все уцелевшее от древней Византии разукрасить разными легендами – чем особенно страдает упомянутый писатель. Лучше сказать также, что мы не знаем причины, почему колонна получила свое легендарное наименование, впрочем, из разряда обычных имен на Востоке.

Спустившись от колонны в низменность, по которой протекает и доселе пресловутая реченка, носившая в древности имя Лик, встречаем большую пыльную площадь, застроенную по краям и весьма беспорядочно убогими хижинами шерстобитов, кожевников и пр. Этот конный рынок – Эт – Мейдан есть, конечно, остаток древнего форума, хотя мы не беремся решать, какого именно. Возможно, что где-либо поблизости, находился форум Амастрийский, столь же известный по своей обширности, сколько и по тому, что в качестве площади, наиболее отдаленной, служил местом казней, а также бунтов и народных волнений; в древнейшую эпоху он был украшен храмами Солнца и Луны, и в одном из них стояла будто бы статуя Зевса работы Фидия, которую (конечно, ошибочно) принимали за знаменитый кумир из золота и слоновой кости, поставленный ваятелем в храме Зевса в Олимпии. У византийских писателей имя Фидия было нарицательным для древнего изваяния, и, осматривая площадь современную, легко, кажется, убедиться в том, что здесь не могло быть такого громадного храма, который бы вместил статую, столь колоссальную, как это знаменитое произведение древности. Мы даже полагаем, что после пожара Олимпии в 408 году статуя бесследно пропала и что ее вовсе не было в Константинополе, ни здесь, ни во дворце Лаузийском. Однако, форум Амастрийский, быть может, потому опять, что был наиболее отдаленным и сравнительно глухим пунктом, удержал, видимо, долее других свою античную декорацию в виде храмов, мраморных групп, барельефов и пр. и стал рано предметом суеверного страха[393] для византийского населения, как в Риме иные площади в средние века. За этою площадью на северо – запад видны два купола мечети Фенари – Иеса, в урочище Халитзелар – киоск или Автзелар – киоск. Как древняя церковь, превращенная в мечеть, она носит также нарицательное имя Килиссе – джами. Мечеть отовсюду окружена садами, огородами и домами, но нигде в окружности не видно руин от монастырских зданий. Однако, по другим признакам, нельзя сомневаться, что мечеть эта была некогда церковью монастыря.

Большинство исследователей видят в этой мечети – древний мужеский монастырь во имя Богородицы Панахранты (Всенепорочной = Immaculate). Об этом монастыре мы узнаем лишь в самую позднюю эпоху Византии и у позднейших ее историков. А именно узнаем, что в церкви этого монастыря сохранилась голова Филиппа Апостола и в 1245 году была принесена в дар деканом Софии и канцлером империи и деканом этой церкви некоему Готфриду де Мери коннетаблю Латинской Империи, которые и послал эту святыню, обложенную золотом, к себе на родину. Затем, из Пахимера и Никифора Григории узнаем также, что в монастырь Панахранты удалился Иоанн Векк в правление Михаила Палеолога, по сложении с себя патриаршества. Паломник Антоний (1. с. р. 132) видел еще главу апостола Филиппа в церкви Всех Святых, но так как, вскоре после этого, вследствие землетрясений, постигших столицу в 1206 г., этот храм разрушился и был, как сказано, разобран впоследствии на постройку башен и золотых ворот, то естественно, что мощи могли быть перенесены в Панахрант. Между тем, хотя монастырь этот был во времена Антония, имя Панахрант в его списке не значится и встречается только у Стефана, который вслед за церковью Спаса Милостивого перечисляет разом четыре церкви во имя Богородицы и из них три монастырские: «И оттоле идохом в монастырь св. Богородицы: ту лежит глава Ивана Златоустого и мы грешнии поклонихомся и целовахом. И оттоле вдохом в монастырь Панагран: ту лежит глава св. Василия. И оттоле недалече монастырь Панданасый (Владычицы – Пантанассы): ту бо лежат замчены Страсти Господни на двое разделены. И оттоле идохом во вторник к Святой Богородице (Одигитрии) поклонитися выходней иконе» и пр. В этом отрывке имеем перечень церквей Богородицы, видимо находившихся около Большого Дворца, и святыня в них, упоминаемая, описана у Антония «в златых палатах». Действительно, Стефан рассказывает далее о церкви Еннея Клисия. Но еще яснее о церкви Богородицы Панахранты сказано у Зосимы (стр. 61): «Тамо же, близ св. Софии, есть монастырь женский Панахран, иде же есть ту глава Василья Кесарийского и стопы святого апостола Павла на камени воображени добре». Равно и прочие два монастыря Богородицы Зосима помещает поблизости церкви Одигитрии и Лазаря (см. план). Итак, мечеть Фенари – Иеса вряд ли может быть принимаема за древнюю церковь Панахранты.

Не доказывает этого и надпись позднейшего времени, свинцовая, снятая у патриарха Константия; \en péojou ãbruse tèon neèwn perikalléea Kwnstant... $on £olbion $emplewn o\uramòwn faéeon \oikéhtora kaì polio%ucon te \anéadeixwn Panéacrante proaòresin \antimetro%usa... naèov tèo d%wron m.... Имя «Панахранта», обращенное к Богородице, представленное здесь лишь обычным эпитетом. Наконец, в данной местности мы, скорее, ожидали бы встретить монастырь Богородицы Благовещения – Кехаритомены, или так наз. Кехаритомонит, бывший в то же время посвященным Иоанну Дамаскину.

Церковь достаточно удовлетворительно снята в плане Пюльгером[394]: она оказывается такою же двойною церковью, как и Пантократор, при чем с Южной стороны имеется еще особый придел в виде узкого коробового коридора, обходящего церковь и связанного с нартэксом, как и в монастыре Спаса Хора. Обе церкви имеют, кроме того, каждая внутренний нартэкс и один центральный купол; этот нартэкс введен уже в состав квадрата церкви. Вся архитектура церкви отличается особенною стройностью пропорций, живописностью узких боковых нефов (в одну сажень шириною), высотою сводов и арок. Еще более обращает на себя внимание выступающая местами декорация: арки абсид опущены на консолях, украшенных крестами; алтарные окна поделены колонками, орнаментированными во вкусе XI – XII в. из пальметт; на самых базарах прежний византийский листок превратился в крест, из основания которого (опрокинуты) выходят свешивающиеся листья аканта. Наконец церковь, на которую мы считаем нужным обратить особое внимание, в виду ее замечательной близости с русскою каменною архитектурою в XV и XVI веках, по своему внутреннему украшению, обещает со временем открыть целую серию византийских мозаик, или же фресок, скрытых под штукатуркой.

Заканчивая свое описание сохранившихся памятников византийской столицы, мы должны упомянуть также и о тех сравнительно мелких произведениях византийского искусства, которые можно изучать еще на месте в Константинополе. Какими бы недостатками ни отличались в разных отношениях собрания новоучрежденного (в 1882 г.) Оттоманского Музея, все же его устройство в Константинополе, в Чинили – Киоске (фаянсовый) в Серале полагает в известной степени предел тому хищению и, главное, той страсти к разрушению, на которое обречены предметы древности в Турции[395]. Правда, управление этого Музея занято не столько самым Константинополем, сколько различными провинциями и по преимуществу теми, в которых теперь сосредоточилась археологическая деятельность ученых и научных экспедиций, совершивших такие замечательные открытия в последнее время. Это управление задалось уже слишком ревниво мнимыми научными интересами Турции и, очевидно, забывает то простое соображение, что меркантильные прения о дележе еще не составляют главной цели, для которой музей основан, а строгие законы по воспрещению всякого вывоза памятников уместны лишь там, где они, действительно, охраняются, и никак не в Турции, где не только не начиналось еще их собирание, но продолжается разрушение. Великолепные капители лучшей эпохи Константинополя – IV и V столетий по – прежнему валяются десятками в мусоре по берегам моря, в разных захолустьях Стамбула. Но и те капители и барельефы, которые собраны уже для музея и расставлены в его саду, еще не составляют истинной заслуги, потому что большинство их не помечено даже, и нам навсегда, по – видимому, останется неизвестно их происхождение. Нельзя не быть, поэтому, признательным известному археологу С. Рейнаху за его, хотя краткие, сведения о предметах византийской древности, которые он дает в изданном им общем каталоге музея[396], хотя автора лично отдел христианских древностей не интересовал как специалиста. Автор делает в самом начале даже примечание, что все памятники христианского отдела лишены всякого художественного достоинства, т. е. представляют лишь ремесленные, часто грубые изделия. И, между тем, эти мелкие фрагменты разоренных зданий имеют свое историческое значение: между ними находим несколько барельефов с изображением Одигитрии, святых, архангелов, плит с орнаментами, капителей, украшенных фигурами, эмблемами, орлами, голубками и пр. и пр. Между капителями выдается особенно одна из св. Софии, с горельефными фигурами в листве, и другая с изображением гениев, несущих корзину с двумя голубями, и подобные им с гениями среди лиственных разводов. Особенно заслуживает внимания порфировый барельеф от крышки саркофага, стоящего и теперь у храма Ирины и почитаемого за саркофаг Константина, с изображением гениев, занятых сбором винограда: барельеф по стилю тождествен со скульптурами саркофагов, извлеченных из ц. св. Констанции в Риме и стоящих ныне в Ватиканском музее. Капитальною вещью в собрании музея, помещенного в главной зале, представляется мраморная статуэтка Доброго Пастыря[397], замечательная уже потому, что, как известно, наиболее значительный сюжет древнего христианского искусства воспроизведен на Востоке еще только в двух статуэтках музея Спарты и Афин, и на самом Западе сохранилось также лишь две подобных статуэтки ныне в Латеранском музее[398]. В данном обзоре памятников Константинополя мы должны также припомнить, что, по свидетельствам историков, изображения Доброго Пастыря украшали собою площади и фонтаны города в древнейшую его эпоху.

И вообще, самое краткое рассмотрение собранных в музее христианских древностей наводит yа мысль, что Византия первых императоров еще должна сохраняться под почвою нынешнего города, так как даже между этими обломками явно преобладают две эпохи: древнейшая, до VI столетия включительно и позднейшая, начиная с ХI-го века. В том же убеждает нас и общий осмотр различных руин в городе и характер многих находок последнего времени. В одном из домов близ водопровода Валента[399], нам показали напр. две барельефные плиты из мрамора с изображением двух гладиаторов, вооруженных короткими мечами и щитами на отвес; в поле по сторонам фигур изваяны венки и лавровая ветвь; фигуры сделаны горельефом; по верхней койме имеется надпись, наскоро нами списанная[400]; на одной плите:

EQANON

IOIRANNEIKHSASMENT

LEMOIRAKRATAIHHISAGE

HNKAINUNTUNBUSIPROKSIMAIESCATO

BIOTOUCEIRSINFONIAISAMARANTOU

в одном венке IND, в другом Г; на другой плите:

PIKTEISASPEM KS

NEMOUALBENoUDEISMOIRA

NETIEPRoToGARoUTWSE – / –

UPALAMAISINEMENNEKUN

ENEATAFHNAI

на щите гладиатора монограмма А В.

Во дворе патриархата, на стене самого дома патриарха можно видеть также большой, слишком в аршин высоты, барельеф: внизу изваяно изображение Христа благословляющего, над ним Архангел, держащий медальон или икону с изображением Христа; по рисунку головы Христа – насколько можно рассмотреть снизу – барельеф принадлежит эпохе иконоборства, или вообще ранее Х-го столетия. Другой барельеф с изображением юноши в античном стиле саркофагов не позже V-го века.

Варварски грубое исполнение многих скульптур древнейшего периода, Византии в глазах многих исследователей свидетельствует об упадке скульптуры в V или VI веках или о том, что эта отрасль искусства была в эту эпоху в загоне. Таковы барельефы пьедестала Обелиска на Ипподроме, которых тяжелый, еще римский пошиб, действительно бросается в глаза. Но как же должны мы примирить этот взгляд с общепризнанным совершенством диптихов из слоновой кости – произведений именно V и VI столетия? Очевидно, и здесь мы должны будем со временем различить две эпохи: позднеримского, ремесленного пошиба на византийской почве господствовавшего в IV и начале V века, и эпоху Возрождения греческого искусства со второй половины V-го столетия. Здесь было бы не место даже и кратко говорить по вопросу, за отсутствием именно в Константинополе материалов, его освещающих, и мы ограничимся только одним замечанием, что и по отношению к скульптуре должна быть приложена историческая мерка стиля, хотя бы в тех случаях, где иные данные отсутствуют. В самом деле, общее наблюдение Лабарта[401], что консульские диптихи, исполненные в Константинополе гораздо выше тех, которые были сделаны в Италии, и что это показывает на возрождение искусства на Востоке, относится именно ко второй половине V-го столетия и началу VI-го и может быть приложено к определению церковных диптихов и книжных окладов. Если позволительно гадать о том материале исторической науки, который откроется со временем для археологической науки на Востоке, то, действительно, раскопки в Константинополе должны дать множество памятников совершенной эпохи V-го, VI-го века, хотя бы бесследно пропали все барельефы из слоновой кости, которыми были украшены множество дверей св. Софии. От эпохи иконоборства и IX века должны сохраниться эти резные складни и иконостасы на слоновой кости и дереве, которые так любопытны для изучения русских древностей этого рода[402]; от позднейшей эпохи украшенные резьбой шкатулки, как бы много ни вывезли их после 1204 г. на запад.

Мозаические переносные иконы были в Византии с древнейшего времени (хотя византийцы должны были перенять мелкую мозаику еще от древней Греции) одним из наиболее редких видов иконописи; но прочность и драгоценность производства, и колоритность этой живописи в пределах простых, но глубоких тонов заставляли иногда в древнюю эпоху предпочитать этот вид другому, до тех пор, пока самое распространение икон и влияние иконоборческой эпохи не усилили работы красками. Ближайшее доказательство этого факта мы находим, по – видимому, у Никифора, который об иконоборческом патриархе Никите под 768 годом рассказывает[403] следующее: Tèav \en to_v \eke_se òdruméenoiv t%wn proéodwn oâkoiv, $av Rwma_oi sekréta (домики для крестных ходов или процессий) tèo te micrèon déomhma kaì tèo méega, to%u Swt%hrov kaì t%wn |agòwn o"usav dièa yhfòdwn crus%wn kaì khrocéutou $ulhv e|ikonografòav \apéexuse. По – видимому, затем уже с X-го столетия этот род икон становился более и более редким, и самое искусство изготовлять мелкие мозаические кубики для подобных работ было забыто. По крайней мере, известная икона флорентийской ризницы (Opera del Duomo) составлена уже из кубиков только частью, где нужно было сделать блики, контуры и пр., остальное же все на этой иконе сделано красками по левкасу. Не упоминая о других иконах мозаического изделия, находящихся на Западе, безусловно позднейшей эпохи и, кроме своей техники, мало чем замечательных, мы укажем на одну маленькую иконку в Московском Публичном музее, исполненную, быть может, около VIII – IX столетия, замечательно мелкою мозаикою по восковому фону. Не продолжая далее подобных указаний, которыми надеемся снабдить впоследствии скудную историю этого производства в общем очерке византийской мозаики, остановимся на одном памятнике, находящемся в Константинополе, в церкви патриархата.

Близ южной алтарной двери его главной церкви во имя св. Георгия, возле священной колонны, мы видим в большом окладе мозаическую икону Богородицы с Младенцем на левой ее руке по типу Одигитрии. Слегка наклонивши голову к Младенцу, Мария прижимает правую руку к груди; Младенец смотрит прямо, держа свиток в левой руке и благословляя правою[404]. Богородица одета в темно коричневый (древне – пурпурный) гиматий, с зелеными коймами; руки Богородицы и все тело Младенца, кроме лица, покрыты ризою. И хотя, при положении иконы, нам невозможно было рассмотреть ее подробно, ни сделать заключение о стиле и эпохе, все же древний характер этого произведения, исполненного из мельчайших кубиков мозаики, выступает в юном лике Младенца, в античной простоте лика Богоматери, румянце на ее щеках, красноватом оттенке тела.

Рядом с этою иконою, по другую сторону колонны[405], имеется другой мозаический образ Иоанна Предтечи, но уже из разряда монументальных икон, и по всей вероятности спиленный в древней церкви (Паммакаристы, откуда перенесена и колонна) патриархата. Стиль произведения этого указывает на XIII – XIV столетие. Предтеча держит в левой руке хартию с надписью, но нижняя часть фигуры или разрушена или так закопчена, что ее нельзя различить. Правая рука Иоанна поднята для проповеди, но самой руки не сохранилось. Темно – зеленый цвет одежд и толстые контуры из красно – кирпичных кубов, указывают также на определенную нами эпоху.

Факт крайней редкости – в музеях, частных собраниях, среди находок – на всем Востоке древних византийских эмалей, переносных мозаик известен: в музее Булакском в Каире обращают на себя внимание остатки резной шкатулки с античными рисунками, исполненными мозаиковой эмалью по тонким пластинкам, наклеивавшимся на дерево: в арках с витыми колонками видны завесы и за ними женские фигуры, одна зеркалом, другая в типе Музы со свитком, третья в образе Афродиты – памятник, по – видимому, наиболее древний из известных доселе эмалей инкрустированных (не перегородчатых), бывших в употреблении в позднейшую римскую эпоху, а, может быть, и в древней Византии или вообще в греческом мире между III и VI столетием по Р. X. В музее Варвакиона в Афинах можно видеть одно тябло диптиха, исполненное эмалью по меди, из рода эмалей наз. campleves, не ранее XIV века, но весьма любопытных по разнообразию красок: синему фону, зеленой траве, голубым стенам города, белым одеждам и розовому телу; пурпурным нимбам и желтым ореолам, черным волосам и пр.; сцена изображает бегство в Египет с деталями, присущими иконографии этого сюжета в миниатюрах: здесь изображен и город Египет – во вратах стоящая жена, венчанная диадемою, поклоняется Младенцу и Марии.

Быть может, в ближайшем будущем станут известны на Востоке и другие произведения промышленных византийских художеств, но пока мы знаем очень немного, и оглядывая убогие остатки их, хранящиеся ныне в Константинополе, невольно спрашиваем себя: неужели все бывшее богатство Византии пропало бесследно и от него уцелело только то, что хранится нынче на Западе, на севере России, в Грузии и Армении. Как ни богата сокровищница ц. св. Марка в Венеции, или как ни драгоценны мозаики и резные двери соборов Сицилии и Южной Италии, все же их древности и произведения не заменят нам недостатка памятников, выросших на самой почве; правда: между первыми мы встречаем напр. барельеф, хранящийся в Трире, который, хотя грубо, но представляет нам наглядную картину перенесения мощей с Востока в Царьград в IV или начале V века, но большинство, несомненно, дают нам лишь ремесленные изделия, подражавшие византийским оригиналам.

Народные бедствия, осады, нашествия иноплеменников действуют столько же разрушительно, сколько способствуют сохранению разных памятников в виде кладов. Если напр. в Киеве открываются с шестидесятых годов клады золотых и серебряных вещей, украшенных эмалями по византийским образцам, и теперь набралось уже пять таких известных кладов, то не в праве ли мы гадать о том, сколько подобных древностей скрыто от нас в колоссальном наслоении почвы в византийской столице. Константинополь перенес в свою тысячелетнюю историю двадцать четыре осады и обложения и притом пять в VII, пять в VIII столетии и три в IX веке, т. е. в ту древнейшую эпоху, от которой нам осталось так мало и которая, между тем, должна нас особенно интересовать, как время сложения северных и важнейших славянских государств. В той же Византии образовывались, запасались всем нужным вожди варяжских и славянских дружин. Это культурное («проникновение мира греческого и славянского в VIII и IX – м веках должно со временем подлежать изучению настолько же, как и события политической истории. Между тем кто же из исследователей средневековой народной старины не согласится, что современное знание ее обычаев, костюмов, вооружений, украшений одежд и пр. и пр. стоит особенно слабо, что еще продолжают ошибочно принимать византийские костюмы за германские, славянские и т. п., или же и вовсе остается для нас темным, какой именно народ представлен напр. на пьедестале Феодосиева обелиска в меховых шубах с широкими рукавами и мехом вверх, вожди которого вновь изображены на Аркадиевой колонне в свите императоров и у Бандури именуются союзными Римлянам Скифами.

Игнатий диакон при короновании императора Мануила под 1391 годом[406] говорит о множестве иноземцев, стоявших на торжестве на два лика: Римляне, Немцы, Фрязове, Зеновицы, Венейцы, Угры: «на персех ношаху овии жемчугом, овии обруч злат на шее, овии чепь злату на шее и на персех». Стало быть, сюда же к древней Византии, ее быту, костюмам и украшениям должны будем мы обратиться, когда потребуется научно поставить вопрос о национальности, времени происхождения, значении, технической стороне и пр. тех украшений и убранств из золота, серебра и эмали, которые составляют важнейшие памятники русской древности с VIII по XIII и XIV столетия включительно.

Итак, памятники древней Византии в современном Стамбуле приводят нас, с одной стороны, к общей постановке истории византийского искусства, с другой раскрывают нам внутреннюю религиозную жизнь православного Востока и заставляют нас пережить мысленно его тысячелетнюю историю и целого роя народов и местностей, по воле судеб сложившихся в недрах Византии. Как, сравнительно с этою задачею, ни бедны эти памятники в настоящее время, но их научное изучение было бы первым шагом в той науке сравнительного изучения памятников христианского Востока и Запада, которая должна со временем послужить основанием для средневековой археологии вообще. Как недавно было еще время, когда даже археологи специалисты решались утверждать, что Византия и в области искусства ничего не дала миру, кроме образцов роскоши, утонченных эмалей и расшитых одежд, и как быстро, затем, выступили противоположные гипотезы, что в религиозном искусстве первых веков христианства нет ничего в области идей, иконографических сюжетов, что бы не было дано Востоком, т. е. тою же Византией) в широком смысле этого имени. Давно ли историк византийского искусства (Унгер) объявлял даже основание Византии, ее смешанное население из греков и сирийцев, армян и фракийцев, иллирийцев и славян негодным для процветания искусства! И вот в последнее время путем изучения немногих памятников, но принадлежащих родной почве, история приходит к убеждению в высоком значении этой служебной роли византийской Империи на пользу юных народностей, ее окружавших или в нее вошедших, и в плодотворном влиянии взаимодействия старой культуры на свежие зерна этих народностей. Не далеко, следовательно, и то время, когда, при обоюдных усилиях археологии и истории, рассеется мрак, окутывающий доселе памятники христианского Востока, и они станут предметом такого же изучения, как памятники Запада, когда, иначе говоря, приговор Тэксье[407], будто бы обращением стран Малой Азии в христианство нанесен был искусству удар, от которого оно никогда потом не могло оправиться, или заявление того же знаменитого путешественника, что памятники Вифинии любопытны лишь по своей связи с историей Запада, уже не будут руководить исследованием. Археологическая наука станет самостоятельною и решающею в этих сферах, когда, изучив свои памятники ради их самих, она поставит их в узле путей своего исследования, но, не ограничиваясь эстетическим анализом, осветит эти памятники изнутри их самих и извне данными быта, культуры и политической жизни.

Наш обзор византийских церквей и памятников Константинополя имел целью показать, как много вопросов истории, религии, быта и самой политической жизни Византии возникает при первом беглом взгляде на эти памятники. Заняться этими вопросами нас обязывает столько же научный интерес, сколько и богатство и чистота предания, нам завещанного древнею Русью, ее паломниками. Будут ли приняты к сведению поднятые нами вопросы, как они будут разрешены и где – решит будущее. С своей стороны полагаем, что археологическая наука станет со временем в центре тех отрывочных занятий, которые именуются ныне историей культуры и руководятся доселе узким и ошибочным принципом, и верим, что эта наука начертает нам живую картину древнего Царьграда.

1886 г. Мая 20-го

Примечания

1

Christlich-griechische oder byzantinische Kunst, в Allgem. Encykl. v. Erseli u, Gruber. I, 84 Th., p. 301.

2

См. Texier and Pullan, Byzantine architecture, 1869, p. 49 sq.

3

L’Art de batir chez les Byzantins, Baris, 1882, p. 157 – 167.

4

Автор сравнивает между собою, как современные, храмы Сирии и Греции, Афин и Афона и пр. Справившись напр., даже у Couchaud, Choix d'églises byzantines en Grèce, 1842, он знал бы, что древний собор Афин ранее всех церквей Афона на нисколько веков

5

Хуссейн, автор описания мусульманского Стамбула, по Паспати, насчитывает в нем 481 мечеть, вместе с молельнями (меджид), монастырями (тэкие) и пр.

6

Савваитова, II. Путешествие Нов. арх. Антония в Царьград. Спб. 1872. стр. 162

7

Гиббон, История упадка и разрушения Римской Империи, 1883, II, р. 387.

8

Всякого рода указания, если не приводится особых ссылок, см. в поименов. соч. Дюканжа «Constantinopolis Christiana» 1680 г., под соответствующими именами.

9

«Церковная история», Patrol, gr., t. 67, cap. XVI.

10

Упомин. у Григория биографа св. Василия млад.

11

Чиампини в своем соч. De sa cris aedificiis a Сю. magno constructif 1693 p. 164 – 177 повторяет Дюканжа.

12

Игумны м – ря Дия именовались экзархами, а монахи были сначала из общины Акоймитов

13

Правда, в древности martéuria были почти исключительно часовни во имя Георгия, Феодора, Стефана, многочисленные в Сирии, см. надписи у Бёко, Corpus inser. gr. №8609, 10, 25, – 28 – 47, – 52, 53, 54, но также этим именем звались и церкви во имя Ап. Павла – № 8653 и пр.

14

Созомен, IV, 3: поддьякон Мартирий и анагност Маркиан были друзьями и сожителями св. Павла. Гробница их помещена была в средине большой церкви, конченной постройкой п – хом Сизиннием, вне стен. Место это, бывшее дотоле «лобным», стало чистым и освящено их чудесами. Текст гласит: «éo téafov oìa ge martéurwn mnhma eéukthrion oìkon perikeòmenov.

15

De aedificiis, Bоnn р. 111.

16

Тот же Чиампини Du aed. а C. Magno constv. 1693 перечисляет церкви во имя Марии: в Галлии по свид: Григория Турского, в Тибуртинском диоцезе – по догадке иез. Кирхера, Нерукотворного образа в К – пол по Кодину, Богородицы Жезла – по тому же авторитету, в Сигме – тоже, церковь, наименованную во имя Феклы при Юстине – уже по собственной догадке. Ни одно из этих свидетельств ничем не подкрепляется у историков, и сам Чиампини решается отрицать догадки о Константиновом происхождении ц. Марии Арачели и не поминает церкви Богородицы, по преданию, построенной Еленою в Иерусалиме (Сократ называет только 3 ее церкви: Св. Гроба, Вифлеема (Рождества) и Вознесения).

17

Дело в том, что храм с этим именем (и по характеру своем;-явно поздним) был построен, по историку Зонаре, патриархом Кириаком при Маврикии. Кодин прибавляет к этому известию, что имя это дано было храму, потому что сестра патриарха была там дьякониссою, – очевидно, измышление этого автора и Анонима. Имя это идет к известному представлению Богоматери Оранты в позднейшее время. Дюканж высказывает догадку, что это была та самая церковь, которую по Ник. Каллисту, Св. Олимпиада при Феодосии В. построила и которая сгорела в восстании «Ники».

18

Феодор Чтец у Дюканжа, IV, Ш.

19

Бароній, Annales Ecoles, a. D. 438, 439 приводит свид. Марцеллина в хроники, о перенесении мощей Стефана под 439 годом.

20

Lambecias Comment. III p. 96 – 7.

21

Storia dell’arte, vol. IV, p. 318, атлас Pittara, tar. 87

22

Sehlumberger, Sigillographie de I’Empire Byzantin P. 1884, стр. 148, с. Также стр. 37, прим. 3. См. также на древней булле р. 65, копий в Афинах р. 153. во Фракии р. 119, в Сицилии, Гераклей Понтийской; Эдесская того же типа р. 347 и пр.

23

Антоний И. с. стр. 94 – 5: «и иных святых мощей много в палатах (большом дворце) целовали же есма, и образ пречистыя Богородицы Одигитрия, юже святый апостол Лука написал, иже ходит во град п Пятерицею в Лахерную святую». – О месте церкви см. ниже.

24

Паспати, указ. соч. стр. 391, делает странную ошибку, называя 435 год первым годом правления Маркиана и Пульхерии.

25

Прокопий приписывает, правда, и самую постройку заново церкви Юстину, но такие исторические приемы были свойственны вообще византийским панегрикам. Архимандрит Cергий, в соч. «Полный месяцеслов Востока», II, cтр. 185 – 9, под 21 июля, подробно рассматривает вопрос о двух постройках Маркиана и Льва, составивших храм Влахернский, но не соглашается вполне с Дюканжем, который установил мнение об этой связи. Ср. Клавихо Jtineratio, par Ph. Brunn, p. 15.

26

Migne Patrol. gr. t. 112, pag. 1020 sq. Я опускаю в изложении все детали, касающиеся церемониала свиты императоров

27

Рис. см. у Паспати 1. с. стр. 390. См. ниже.

28

Ризница, как известно, находилась в виз. церквах на южной или правой стороне, как и здесь, и значит, Рака находилась на Юг от алтаря, а не на Север, как почему – то говорит Скарлат Византий Kownstantinoupoliv, 1851 I р. 537.

29

Eéiv tèon èagéion Fwteinèon имеется в тексте Константина, и в латин. переводе в патрологии переведено Sacellum S. Photini. Имя Féwtisma часто употреблялось вместо béaptisma, Fwtistéhrion вм. Baptisterium и т. д. Нe по тому ли же имени и последовало освящение возле Влахернской ц. часовни во имя св. Фотинии? Об этой часовне св. Фотинии у Антония непосредственно за описанием Влахернской церкви следует: «И оттоле есть церкви святые Фотинии Самаряныни и ту и мощи ее лежат». Но мы не можем решить вопроса, одна ли и та же церковь разумеется в обеих известиях, или здесь произошло совпадение имени, тем более, что в греческих минеях на 20 августа указывается церковь Фотинии «exw t%hv péorthv t%wn Blacern%wn, а праздник Палестинской мученицы этого имени падает на 13 февраля.

30

См. замечательный анализ этого жития в «Русско – византийских отрывках» В. Г. Васильевского, ст. VI, в «Журн. Мин. Нар. Пр.» 1877 г., июнь.

31

Известие об обычном чудесном поднятии по пятницам завесы перед иконою находится впервые у Анны Комниной (XII, 376) и стало известным на Западе, вероятно, со времени Латинского завоевания: в житии об этом чуде не говорится.

32

См. замечательные фототипии в известном, выходящем с 1881-го года в Венеции роскошном издании фирмы Онгания под общим заглавием: La Basilica di San Marco in Venezia, отдел: Dellagli di altari, monumenti, scultura etc. della Basilica, riprodotti da C. Jacobi, tav. 16.

33

Ibid. tav. 8. В том же издании таб. 259 – хороший, но тяжелого стиля и не чисто – византийский барельеф – Одигитрия с Младенцем на левой руке, благословляющим двуперстно, и табл. 299 дурная копия Одигитрии – средневековый барельеф; Младенец полулежит на левой руке Матери. Оба барельефа ХШ – XIV в.

34

См. Мурзакевича: О Влахернской иконе, в Трудах Киевского Археологического Съезда, II р. 131 слд.

35

Историю этой святыни см. у Скарлата Византия 1. с. стр. 587 – 590.

36

Garrucci, Storia dell’arte cristiana, vol. III, p. 13 сл. tav. 106 –7.

37

См. напр. Raccolta della imagini della В. M. A. Vergine, data in luce de P. Bombelli incisore, 4 тома in 16°. Roma, 1792. Также Durand, Julien: Note sur deux tableaux byzantins. Extr. du Bull. Monumental 5, 1879, Tours, p. 8 – 10.

38

«Собрание гравированных изображений икон Божией Матери», СПб. 1878, изд. Имп. Общ. Люб. др. Письм. Также издания свящ. Панова 1871 г., кн. Манухина 1884 г., Семена 1853 г. и др.

39

Sabatier, 1, с. рl. 45 fig., 11. Заметить должно, что кроме титула на лицевой стороне и обычной монограммы лат. буквами, есть и латинская надпись Maria наверху. Не указание ли это какого-либо древнего образа в Италии и того, что самые золотые монеты бились для Италии?

40

Sabatier, pl. XLVIII, fig. 9 ; XLVII, 9; L, 5; LI, 6; LIV, 13; LVII, 1; LVII 8 ; LIX, 3, 16.

41

Sabatier, pl. XLVII, fig. 18.

42

Ibid. L, 12; LI, 7, 9, 17; LII, 1, 8, 9, 12, 21; LIII, 18; LIV, 1, 14; LV, 11.

43

Sigillographie de I’Empire Byzantin, p. 15 sq., 35 – 39. Но так как автор задается иконографией лишь мимоходом, то материал по вопросу представляется в книге passim.

44

Тот же автор указывает, и греческий эпитет второго типа – tèhn bastéazousan tèon Kr. и третьего – brefokrato%uvan. Есть ли эпитет для первого изображения?

45

См. стр. 175, 189, 209 и пр. и пр. Лишь изредка вместо Panagia Blachernitissa автор называет просто Panagia или Vierge и пр. Замечаем это не в укор высокоуважаемому автору, но лишь для подтверждения того факта, как мало византийская иконография поставлена критически.

46

Напрасно, по нашему мнению, ссылаться при этом на мнение Дэтье стр. 37, что этот общеупотребительный тип мог быть вариант Влахернитиссы: если вариант, – то, прежде всего, не та самая икона.

47

См. на буллах Св. Софии, ibid. p. 147, также стр. 45, 57 и др. Также с именем Агиоритиссы стр. 640.

48

См. большую буллу из собр. Шлюмбергера XIV в. (?), изображающую Богородицу в типе Одигитрии, но с надписью |h \eleoéusa ibid. стр. 686.

49

Там же, стр. 317.

50

Martigny, Dicl. d. ant. chr. p. 662.

51

См. Schlumberger, стр. 39, 45, 56, 59, 61.

52

Ibid. p, 292, 601. Одну буллу с изображением Оранты на стр. 89 автор выдает за древнюю, т. е. VI – VII в. но эта булла, судя по рисунку, очень плохо сохранилась.

53

В позднейшее время смута в предании была причиною, что имя Богородицы Милостивой \eleoéusa стали относить к изображению Марии молящейся в профиль, тогда как иконы с этим именем были копией известной Панагии to%u Kéhkou – держащей на руках Младенца.

54

Ibid. стр. 21, 41, 43, 44, 49, 56, 57 – 9, 64, 135 – 41, 278 и пр., под именами тем и городов.

55

См. Riant, Exuviae S. G – politanae, II, 271 – 4; Didron, Ann. Arch. XX, 307.

56

«Месяцеслов Востока» II стр., 227, под 2 августа: «Перенесете мощей архид. Стефан».

57

Muralt, 1. с. р. 76, а. 463.

58

Свидетельство Феодора Чтеца, по Кодину – времен Аркадия, си. Du Cange IV, 123. Восточная церковь чтит память мученика 15 декабря, мощи ныне находятся в Риме.

59

Он же говорит о каком – то существовавшем при Льве храме Богородицы Кристалл потому будто бы прозванном, что с него упала раз на проезжавшего верхом императора льдина.

60

T%h panéagny Mhtr\i to%u Qeo%u t%h Zwodéocy phg%h m%allon \iéamata «h néamata bruoéus+, по тексту Кантакузена, Дюканж IV, 183.

61

Зосима, в «Сказ. Русского народа» Сахарова, кн. VIII, стр. 66 передает, что за ц. св. Георгия, на месте Диоклетианова дворца, на пути в Вифлеем, где дом Захарии, «есть ту кладезь, а глаголят: коли девицы испиют тое воды, а не охранили девства своего, ино им усты позлатеют; сия жe вода вдов есть на обличение».

62

Ibid. стр. 52.

63

Fabricii, Bibi. gr. VIII, 1802 pag. 617 – 24, Жил во времена Михаила Палеолога мл. (т 1321).

64

Du Cange, IV, р. 111.

65

IV, 116.

66

О мощах и храме aп. Фомы в Эдессе см. Арх. Cepгия 1. с. II стр. 321; была ли перенесена часть мощей и в Византию, не известно.

67

Кодин передает о построении храма св. Евфимии в Петрионе, но Феодор Чтец указывает, что эта церковь существовала уже при Феодосии В., который положил в ней мощи мучч. Теренция и Африкана, а Никифор Каллист выдает эту церковь за древнейшую из всех в столице (см. выше).

68

«Повесть о принесении риз» делает, быть может, обычную ошибку, смешивая здесь другую церковь во имя Ап. Петра.

69

Муч. Медиоланского, мощи обретены в 395 – 7 гг.

70

Муч. Палермской, часть мощей была в К – поле. Серий, ІГ, 45.

71

По И. Златоусту, просветителя Византии. Мощи из Патр перенесены в К – поль в 357. С 1205 г. в Амальфи.

72

Около нее стоял некогда крест на мраморной колонне среди улицы.

73

Близь базилики во имя Акакия, приписана Кодином Константину В.

74

Муч. около 293 г. Часть мощей из Библоса была перенесена в Византию; храм находился около цистерны Филоксена.

75

Муч. 362 – 4 г. от царя Опора в Визаде; праздн. 4 Авг. и 11 Сент.; мощи принесены в IV – V вв. Церковь уже обветшала при Юстиниане. См. арх. Сергия, II, стр. 233 – 4.

76

Преп. Авраамий (день 29 окт.) св. около 360 г.

77

Преп. муч. Дометий из Персии, скон. ок. 363 г. в Сирии, убит по повелению Юлиана.

78

Сконч. в 473 г., мощи находились в Палестине, в монастыре, где их видел игумен Даниил в ХII в. В К – поле была, вероятно, только обитель без церкви.

79

Еп. Самосатского (?), в 379 г. бывшего на соборе в Антиохии. Мощи были перенесены в К – поль.

80

Святые братья каменщики пострадали или при Адриане, или несколько позднее; мощи перенесены в К – поль будто бы при Константине.

81

Арх. Сергия, II, 19.

82

В другом месте (изд. Савваитова 155 – 6): «у Подромия есть церковь св. Ев –

фимии ... Сторон же с Безкоимитами святая мученица Иулиания» и пр.

83

Ibid. стр. 137.

84

Так как о многих из церквей Юстиниана мы должны говорить особо ниже, то здесь считаем нужным лишь упомянуть вкратце.

85

Описание Прокопия De ced. I, 3 напоминает внутреннее расположение церкви свв. Сергия и Вакха: tméhmata (segmenta,) мраморные вместо колонн, зкзедры в средине и пр.

86

В этом участке были храмы Сергия, Павла, Нотариев и др.

87

Впоследствии храм этот во имя Геспера и Зои (2-го мая) восстановлен Вас. Македонянином.

88

Храм во имя Петра древний, будто бы, по Кодину, основанный патрицием Пeтром при Юстиниане, вероятно, тот самый, что был внутри храма св. Софии, близ ризницы, где хранились узы Апостола.

89

Св. Ирина, ученица Тимофея, сотрудница ап. Павла, ск. во времена Домициана или Траяна; была родом из Иллирии и пострадала в Солуни.

90

Антоний, описывая Влахерны и окрестные места, I. с. р. 132, поминает: «И от святого Полиекта бывает исцеление злуницам (лихорадкам) и иным болезнем». Византий неправильно помещает церковь в Псаматии.

91

О кафарах или евнухах и их обособленном положении в церкви знаем и ранее, под 461г., что эконом Маркиан принадлежал к их общине.

92

Преп. Зотик римлянин и патриций времен Константина В. был патроном виз. орфанотрофов. Во времена Антония о святом сложилась уже легенда, будто Зотик мученически умер за то, что деньги, данные царем на постройку дворца, роздал нищим.

93

Пострадали при Лицинии. Мучения и чудесные явления при кончине описаны Василием Нисским. Мощи, скрытые в К – поле, найдены в 438 г. при Пульхерии, по Созомену кн. IX. гл. 2 я, в саду диакониссы Македониевой секты Евсевия за стенами города; по завещанию ее, над ее гробом были положены эти мощи, но монахи ее секты устроили тут же под землею и церковь, а над местом жилой дом, откуда и был у них ход вниз никому со стороны неизвестный. Некто Цезарий, сильный человек, построил и храм наверху во имя Фирса. Таким образом мощи оставались неизвестными, пока благочестивой Пульхерии (видение Фирсово сне) не удалось через одного старца монаха, пережившего вею общину, найти место и открыть под развалинами церкви усыпальницу и мраморные плиты, закрывавшие гробницы, и loculus мучеников. Tèo dèe \epéiqema t%hv qéhkhv $wsper e\iv |ieran \exhskeito tréapezan. Вверх от гробницы подымалась небольшая лючерна (tréuphma), вероятно, освещавшая подземную церковь. Кругом найдено было много алавастров и две серебряный пиксиды с мощами.

К сожалению, это был едва ли не единственный случай открытия в К – поле катакомб и притом имевший место в V веке.

94

Знаменитый евнух Нарзес, завоеватель Италии, умер в 567 г. в Риме.

95

Гиббон I. с. стр. 173. Из Феофилакта III 1 – 4; VI – 7, 8, 10; VII, 1, VIII, 6.

96

Муч. при Траяне, епископ. Мощи перенесены в К – поль до 404 г.

97

Пасхалън. хроника, изд. Дюканжа стр. 397, Patrol. Migne vol. 92, p. 1016.

98

Неизвестный продолжатель «Церковной Истории» Никифора Каллиста делит в предисловии (Patrol: gr. t. 95 p. 618) икономанию на две войны: при Льве Исавре и при Льве Армянине, но изложение это в 20-й и 21-й книгах не дошло до нас (от 19 – 23 кн.).

99

См. прим. к слову Константина Логофеста у Tougard, L'hist profane dans les Actes grecs, P. 1874 p. 25 – 29.

100

См. указ. «Житие Стефана Нового» и статью о нем В. Г. Васильевского. І, с., стр. 304 – 5.

101

Migne, Раtr. gr. t. C., p. 1120. Там же, стр. 1113, говорится, что иконоборцы истребляли всюду, где только были изображения Христа, Богородицы и Святых, или огнем ($g purka=i%a – иконы на дереве), или соскабливанием ($g \anoréuxei фрески), $g \anacréisei (быть может, мозаики). «Где же (разумеется не о церквах) встречали деревья, птиц, зверей бессловесных в изображениях, или даже сатанинские ристалища, конские охоты, театральные сцены и цирковые, там честью поправляли и чистили». Так, по тому же Житию (стр. 1171, на Милии в одном из открытых для публики портиков Копроним велел уничтожить изображение 6 вселенских соборов и заменить их цирковыми сценами, в которых прославлялся один его возница, им прозванный «небесным».

102

Германа п – ха послание, Patrol, gr. t. 98 p. 213 sq.

103

Многие монастыри, хотя и не обозначенные именем города, могут быть Никейские и вообще азиатского берега Босфора.

104

См. мою «Ист. виз. иск. по миниатюрам греч. рукописей», стр. 101 – 7.

105

Симеона Mar., Patr. gr. t. 109 p. 688: déuo méegista $organa.. kaéi déendron créuseon, \en $y strouqoi.. mousik%wv \ekeléadoun.

106

См. Unger, Griech. Kunst в Энцикл. Эрша и Грубера, т. 84, стр. 415 – 7. Labarte, Le Palais Imp. de C – ple, 1861, стр. 71, 144 – 158 слд. Theoph. Cont., Patrol, gr. c. c. t. 119 p. 153 – 160.

107

Theopf. Cont. ibid.: Tèa d $anw \ek crusoaug%wn yhféidwn \agéalmata tina trug%wnta karpoèuv. – В Камиле по верху déendra dée tina poikéilmata \ek praséinwn $econta to leipon yhféidon \anaplhroéumenon.

108

Зонара у Дюканжа IV p. 156: t%hn monèhn t%wn Gastréiwn èwv dèe tinev léegousi kaèi tèhn monèhn a\utèhn \ekeéinh [Qeoktéisth] \edeéimato. Theoph. Cont. Patrol, gr. p. 104, что Феоктиста поселилась в своем доме «enqa de |t t%wn Gastrèiwn monèh tèhn p%hxin «ecei tèa n%un kaèi |idréusin.

109

1. с. стр. 124.

110

Cp. Nicolai, Gesch. d. byz. Literatur, Encyclop. v. Ersch u. Gruber, 87, стр. 276 слд.

111

Внук его Константин передает сложенную ко обычаю времени историю чудесных сновидений матери и игумена монастыря Диомеда, которому будто бы Святой обещал и увеличение обители и т. д., и в этой истории вряд ли возможно отделить семейный роман от действительности. «Жизнь Вас. Мак.» гл. 9-я.

112

Patrol, gr. t. CIX, pag. 332 sq., с. 73 – 95.

113

На стенах были эмалевые иконы Спасителя – «h to%u kuréiu morfèh metèa cumeéusewv \ektetupéwtai. Const. Porphyr., Bonn. p. 329.

114

Или же возобновлена, так как против свидетельств Константина и других Дюканж IV р. 114 выставляет известие Григория М., что ораторий построил Маврикий и в нем положена глава Апостола.

115

Текст Константина в Patrol. Migne, t. 109, стр. 350 – 1.

116

Labarte 1. с. p. 195 – 6, по Константину, помещает церковь вне дворца, на склоне террас его к морю, но Фотий (стр. 196) указывает место \en méesoiv a\uto_v \anaktéoroiv.

117

Вслед за Гезениусом Ренан, Mission en Pxenicie p. 225, по поводу церкви Илии в Велате, в окрестностях Библоса. Ср. палестинские легенды о камнях, превращенных на Кармсле пророком в плоды и пр. упоминаемые в соч. Герена и др.

118

Из Кварезмия Elucidatio Terrae S. в Acta SS. 20-го июля, об изображении будто бы Пророка на скале в образе спящего.

119

Acta Sanctorum, 20-го июля, pag. 8: в Сицилии при Рожере 1080 г.

120

См. в моей «Истории виз. иск. по миниатюрам» описание рукописей Псалтыри, Библий, Менология, стр. 133 след.

121

Речь, названная описанием – «ekfrasiv, приветственный панегирик Василию, изд. у Бандури и в Боннском собрании, Georgius Codinus, стр. 194 – 202.

122

Догадки Лабарта о том, что в церкви были престолы и алтари Богородицы, арх. Гавриила, Илии и Николая Чудотворца, произвольны и грешат против понятий греческой церкви. Достаточно, если предположить алтари двух последних святых.

123

Лабарт, по нашему мнению, ошибается, когда думает, что эти галереи тот же атриум, 1. с р. 199 – 201. У автора ясно сказано об этих галереях, как о чем – то особом от атриума. Предполагать же, что они имели вид данный Лабартом, было бы аномалией.

124

Peréipatov kulindroeidèhv \ex \enéulwn graf%wn kathgla=ismenov tèhn \orofèhn

125

1. с. p. 92.

126

Yhféa – !enja yhf%_dav !ejov %hn pwle_n. Etienne. По Кодину, De aedif. Bonn., p. 88, место это называлось кварталом Мавриана, и там жил частным человеком Маврикий.

127

Codinus. de aed, Bonn., p. 37, 11. Подобный портрет по – видимому, Константина, сделанный серебряною мозаикою \en calkéf kòoni, У Кодина De Signis, p. 65, 12.

128

Кодина, De aed., p. 77.

129

Ibid., стр. 160, 166.

130

Скабалановича Византийское государство и церковь в XI веке, 1884. Введение.

131

Кроме известий, собранных у Дюканжа 1. е. IV р. 128, также Слово Никифора Каллиста о Марии Магдалине, Patrol, gr. 1. с. р. 574.

132

Святая великомученица римская Параскева чтится 23 июля и пострадала при Антонине; подобно сожженной ей мученице времен Диоклетиана, родилась в пятницу и наименована в честь дня крестной смерти Христа. «Парасковия – Пятница – Христовым страстям причастница».

133

См. мою «Ист. виз. иск.» и пр. стр. 180. Параскева ошибочно названа Пелагией.

134

См. Акад. А. Н. Веселовского «Опыты по истории развития Христианской легенды. II. Берта, Анастасия и Пятница. Журн. Минист. Нар. Просв. 1876 г., Февраль, март, апрель, май и июнь.

135

Chiostro, что нельзя переводить словом cloitre, как в изд. проф. Вруна, стр. 8

136

См. в том же издании: Constantinople etc. Fragment de l'Itinerario de Clavijo par Ph. Brunn. Odessa, 1883, note 13.

137

Бондельмонти, у Дюканжа p. 188 помещает м – рь за городом, равно Кантакузен, называющей и ворота близ Адрианопольских p. \aswméatwn. По – видимому, ц. была или в Гебдомоне, или за Влахернами.

138

Сахарова, стр. 53. Но Стефан делает большую неточность, переходя от этого Ипподрома (Гебдомона или Влахерн) к известному Ипподрому близ Большого Дворца и продолжая: «ту есть монастырь Сергия и Вакха».

139

Ibid. стр. 101.

140

Аноним и вовсе не знает этой церкви, что указывает, между прочим, на время составления его Origines.

141

См. любопытный данные в указ. соч. г. Скабалановича, стр. 433.

142

См. ниже разбор текста Антония о святынях Халькопратийской церкви.

143

См. печать XI в. с именем Богородицы Евергетессы в указ. соч. Шлюмбегера р. 38, 679 – 680. Мария держит Младенца на правой руке.

144

См. печать совр. ibid. р. 39. Богородица держит Младенца на правой руке и поддерживает левою. Известная икона на Афоне.

145

Никита Хониат, кн. VII, 3, v. Ducange, 1. с. I р. 2.

146

Церковь находилась близ Влахерн «при море», но ее надо отличать от церкви Николая Чудотворца во Влахернах на месте Василида, о которой говорят Византий стр. 597. У Дюканжа обеих церквей нет.

147

Exuviae Sacrae Const – nае, G. 1878 p. XL.

148

Проф. Ф. И. Успенского Византийский писатель Никита Акоминат стр. 139.

149

Полн. собр. Рус. Лет. III стр. 28 – 9.

150

Что общие жалобы Греков на Латинян в данном случае не внушены лишь ненавистью и мало преувеличены, видно из последующего. Однако же, нельзя пройти мимо и таких чисто детских жалоб на нечистоту Латинян, как напр. у Пахимера кн. II, гл. 31: Влахернский дворец для помещения царя оказался негодным, потому что был закопчен и наполнен итальянским смрадом, которым повара Балдуина, по крайней неопрятности пропитали стены дворца так, что трудно было очистить их.

151

Указанное соч. Exuviae Sacrae С – роlitanae. G. 1878, 2 т. in 8°.

152

Риан, I стр. 174 полагает, что это три имени одной церкви.

153

1. с. II р. 116.

154

Квартал неизвестен, как и заменивший его в актах Папеброша platea quae dicitur Pulchra: ibid. p. 180.

155

См. окончательное решение вопроса о тождестве имен: Néea, t%wn \ennéea, или просто t%wn tagméatwn, téaxewn, «девяточинная», Еннея Клисия и Néea basilikéh \ekklhsòa у Г. С. Дестуниса «Топогр. ср. К – п.» 1. с. стр. 245 – 6.

156

Ник. Григора, кроме того, три раза упоминает также какой – то монастырь на холме Ксиролофе, куда удалился патриарх Афанасий – \askhtéhrion peri tèon Xhroléofon, но не сообщает его имени.

157

Паломник называет (Сахаров 1. с., ѴШ, р. 51) положительно патриарха, но прибавляет: «а на патриаршество поставлен бысть шестое лето», и потому изд. считает 1347 год от 1342 года. Но Исидор был поставлен по хронографии Муральта в 1347 г. и умер в 1349 г., согласно актам, ср. Muralt, II, р. 610, 626.

158

Сведения об источнике и месте см. у Константия, 1. с. стр. 37 – от церкви Спаса Халке, построенной Цимисхием; у Скарлата Византия I, р. 181 – от имени ц. Néea, У Паспати 1. с. стр. 104, прим. 2.

159

Сахарова 1. с. VIII, стр. 54.

160

Labarte 1. с. р. 99; Паспати 1. с., р. 104

161

}H Kwnstantinoupoliv. H perigrafh topografikh, arcaiologikh kai istorikh.... Aqhohsin. 1851, р. 136 sq. Суждение и критику см. в статьях Г. С. Дестуниса, «Топография средневекового К – поля», Ж. Мин. Нар. Пр. за І882 г. январь, отд. оттиски стр. 23 след.

162

Buzantinai meletai topografikai kai istorikai meta pleistwn eikonwn. Kp. 1877. 8°, 415 стр., 36 рис. вне текста. О труде см. разбор в указ. ст. г. Дестуниса, ibid. II, 250 слд.

163

От Яли – Киоска, до Семибашенного замка.

164

См. ниже очерк памятников христианской скульптуры в К – поле.

165

Филиппа Терновского «Изучение византийской истории в древней Руси». II, 1876, Киев, стр. 4 – 17.

166

Веневитинова, М. А. изд. «Хождения», Правосл. Палестинского Сборника, I, вып. 3, предисловие.

167

Ibid. стр. 12 – 13.

168

Изд. Прав. Палестинского Общ., вып. V, стр. 25, 75.

169

Арх. Леонидом указано в ст. Обозрение цареградских памятников и святынь XIV и XV веков по русскими паломникам, в «Чтениях И. Моск. О. Ист. и Др.» 1870 г., кн. IV, стр. 18 – 62.

170

Прямо на запад, что вполне оправдывает план Лабарта, 1. с. рl. 2, № 4, на котором статуя Юстиниана помещена на З. против западного угла Софии.

171

Место, явно, испорченное, но нет никакого основания выбрасывать эти три слова, как то делает г. Савваитов (см. прим. стр. 96), не лучше ли: «к ней внидет» – т. е. к себе возвращается. Мы же знаем, что икону носили во Влахернский дворец и м – рь Хора, оттуда назад через Петрион.

172

Т. е. смотрели мы и церковь Богородицы Влахернской. Г. Савваитов неправильно слил (через точку с запятою): «и пятерицею в Лахерную святую» – тогда как икону носили во дворец, не в церковь.

173

Как видно из прим. на стр. 96 и г. Савваитов под этими словами разумеет церковь Влахернскую, что иначе и невозможно.

174

См. о Влахернской церкви выше и текст Стефана Нов., удостоверяющий, что в ХIII – ХІV святыни были собраны во Влахернской церкви. Впрочем, Бандури в Комм. II, р. 617, замечает, что свидетельства об этих святынях и их месте крайне разнятся. По Никиф. Калл., Дюканж – во Влахернах, так и наши паломники.

175

По Анониму – в Халкопратийской церкви, см. Бандури ibid., как и все последующие святыни и придел Иакова.

176

Г. Савваитов сводит в прим. тексты Стефана, Зосимы и Ник. Каллиста (по Византию), гласящие, что святыня была положена под известную колонну Константина, как о том шло в Византии предание, вместе с секирою Ноя и алавастром Марии Магдалины.

177

Здесь новая странная вставка: «А оттоле мощи святого Мамонта, ту же есть и монастырь его», находившийся как известно, на самом северном углу столицы. Но притом, правильно догадывается г. Савваитов, прим. 142, здесь смешаны ворота Crus%h с Carsòa, и два монастыря поставлены рядом.

178

В Житии упоминается м – рь Дия, куда переданы были мощи мученика, а монастырь был по близости Золотых ворот.

179

См. прим. г. Савваитова 151 – е к стр. 117 – 8 к изд. «Путешествия», а также на стр. 119 догадки его о м – ре Омонойа, который он полагает возможным разуметь под женским монастырем, в котором Антоний видел мощи 10 мучеников и дочери Копронима.

180

Не храм близ Ипподрома, но церковь прозванную téhn Péetran, katèa tèo béoreion méerov Византии и пр., построенную Дикором и возобновленную в виде монастыря В. Макед., как достаточно разъяснено г. Савваитовым стр. 134, прим.

181

Эту церковь узнают в современной мечети Beфa – Джами близ Пантократора, хотя вряд ли догадка эта имеет какое-либо основание, см. показание Стефана Новгородца выше.

182

Ph. Brunn. Constantinople. Fragment de l’itinerario de Clavijo, trad, et notes. Odessa, 1883. 8°.

183

Из рукописи путешественника, находящейся в Париж. Нац. библ. ныне под №№ 4824 и 4825, на лат. яз., издано впервые Дюканжем в дополнение к соч. историка Киннама 1670 г., перепечатано в Боннском изд. его же стр. 179 и Migne Patrol, gr. t. 133. p. 695 sq. См. также план К – поля, составленный Бондельмонти, изд. у Бандури Imp. Or. II p. 448 и указания Лабарта в соч. Palais Imp. de C – ple, указатель.

184

Едва ли не единственный случай упоминания у путешественников церкви, известной в древнейшую эпоху и доселе сохранившейся (см. ниже).

185

Подробный обзор сочинений по исторической топографии средневекового Константинополя, от средины XVI века до новейшего времени, сделан проф. Г. С. Дестунисом, в трех статьях его по «Топографии средневекового Константинополя», в Журнале Мин. Нар. Просв., за 1882 и 1883 гг. Этот основательный критический разбор всего научного материала представляет лучшее руководство по данному вопросу.

186

В самое последнее время, а именно в конце 1885 г. сделано напр. любопытное открытие в мечети Одалар меджиди, в кв. Салма тобрук, недалеко от цистерны Аспара и Адрианопольских ворот. Еще Паспати 1. с. р. 363 – 4 угадал в мечети остатки византийского м – ря и различил на стене Фресковое изображение Благовещения. Теперь извещают (Zeitsch. f. bild. K., Kunstchronik, 1886, № 19, 18 Februar, p. 330), что имам мечети однажды провалился в ней в подземелье со сводами, которого стены оказались украшены Фресками и в абсиде которого имеется изображение Христа. Рядом с подземною ныне церковью оказался ряд келий. Фрески будто бы относятся к XVI – XVII вв., но так как церковь б. превращена в мечеть Кеманкеш – Мустафа пашею лишь в 1643 г., то фрески греческого происхождения.

187

Этот последний материал может быть открыт только с большим трудом и при самой строгой критике. Достаточно просмотреть даже один Ватиканский Менологий Василия II Македонянина, чтобы убедиться в том, как условно (по античному) византийские иконописцы и миниатюристы изображали архитектурную обстановку своих религиозных сюжетов. Так напр. в данной рукописи (по изд. Альбани «Menologium Graecorum etc. 1727) под 22 и 27 января и 18 октября, по случаю памятования дня перенесения мощей свв. Апп. Луки и Тимофея и И. Златоуста в К – поль, в ц. свв. Апостолов, изображена пятиглавая церковь Апостольская, с высоким нартэксом (подобным Софийскому); далее церковь Богородицы Кира – по случаю видения Роману Песнопевцу 1 октября, и св. София – под 24 октября по случаю погребения св. патриарха Прокла. Эти рисунки близки к действительности, тогда как другие дают нам лишь общий тип монастырей (рис. 25 Сент.), оград, патриарших атриумов, церковных и дворцовых пропилей и пр., что имеет значение лишь общее.

188

Оглавление плана на двух яз.–лат. и нем.: Constantinopolis amplissima, роtentissima et magnifleentissima Urbs et sedes Imp. Turcici in Provincia Romania ad Bosphorum Thraciae Sita и на нем. с прибавкой: verlegt von М. Sentter S. R. K. Geogr. in Augsp., ниже мелким шрифтом Anjezo in Verlag bey Johan Michael Probst, Chalcogr. in Augsburg. Под планом слева боковая приписка объясняет места под буквами А – Н. Итальянское происхождение можно, пожалуй, видеть в Seraglio. Перою называется побережье близ Топхане, Галатою же город далее по Золотому Рогу, верхней Перы еще вовсе нет. См. фотографию плана, изд. в К – поле.

189

Гаммер подробно говорит о двух этажах этой цистерны, нижний третий считается недоступным.

190

См. план К – поля, изданный при соч. Зальценберга, тот же – гиде Изамбера (Кауффера, Лешевалье, Гаммера и Мольтке) новый – Штольпе, поверенный до 1880 г. при Guide de C – ple par A. D. Mordtmann, C – ple, s. a. 16°.

191

Паспати полагает, что он нашел следы храма, стр. 115 слд.

192

Константия, стр. 130.

193

Изд. г. Савваитова, стр. 90.

194

Этой купели мы уже не нашли на месте.

195

Дюканж предлагает для этой церкви имя храма Богородицы Халькопратийской, который находился по близости дворца. Это могла быть также и церковь Богородицы Диакониссы (ныне указываемая близ Вланга Востани). Возможно, что та же церковь носила название «Богородицы Небесной \en o\urano_v и показываемой в Минеях 9 дек. у Великой церкви.

196

1. с., р. 95 sq.

197

Знаменитый храм великомуч. Димитрия Солунского был на самом Акрополе, т. е. на холме, а не у его подножия, как считает Лабарт и др.: Дука наз. это место Megadhméhtrion \akréopolin, в Ист. гл. 38 – 9.

198

Паспати, 1. с. стр. 102.

199

Хотя известие Кодина, что Константинов храм был прежде капищем (тоже о ц. Ирины) единично, и Бандури опровергает его, свидетельствами других, однако оно очень любопытно, и главное, довольно вероятно. См. Banduri Comm. к кн. IV, т. 2-й р. 764.

200

Кодин в соч. Perì \agéalmatwn. Bon. p. 64, рассказывая о том, что Юстиниан распорядился вынести 420 статуй из св. Софии и распределить по городу, поясняет, что эти статуи, в большинстве языческие, были поставлены в древней базилике, когда она служила языческому культу – e\iv e\idwleèion teloéushv.

201

Текст Кодина почти буквально совпадает в описании с Анонимом, т. е. прямо взят из него. Мы будем указывать их варианты.

202

Opus cit. p. 23.

203

Указываем по этому случаю на любопытный, хотя совсем не ученый спор между известным драматургом Сарду и А. Дарселем по поводу постановки трагедии «Феодора» (см. Chronique des В. A. 1885 Fevr.): спор велся и о том, была ли до Юстиниана ц. Софии круглой и купольной.

204

Легенда, передаваемая Марцеллином, Ducange ib. p. 8, что огонь чудесно возгорелся из патриаршего престола, дала повод к другой легенде о подножии патриаршего места в нынешней церкви Патриархата, которое будто бы есть этот самый престол Златоуста: это место поставлено на цоколе из нескольких мраморных плит, по – видимому от бывшего пола.

205

Descript. СР., кн. 2-я, гл. 3-я.

206

Ограничиваемся ссылкой на лучшее сочинение Зальценберга, которое подробно трактует вопросы по архитектуре Софии, предлагает и лучшие снимки, но требует и дополнения в живописном издании Фоссати 1852 г. Кроме того, оба сочинения пополняется материалами у Дюканжа и Бандури, Нам кажется, однако, что уже наступило время свести все данные вместе в одном сочинении и проверить критически общие взгляды, установившиеся на арх. св. Софии. При чтении Зальценберга легко видеть, как избегал он важнейших вопросов о времени, стиле, смешивал орнаменты V и X стол., заранее отрицая прогресс или даже разницу. Его сочинение вполне основательно лишь в этих указанных общих границах.

207

Иное дело в позднейшую эпоху: ц. Софии была наполнена иконами, как видно из свидетельства Антония и рассказа о том, что ворвавшиеся в 1453 г в церковь турки выкалывали глаза святым на иконах. Стефан стр. 52 видел иконы в «улицах» церкви.

208

Сравни напр. пустое и напыщенное, без всякого фактического содержания «Слово Прокопия ритора о св. Софии», помещ. в Patrol. Curs. compl., ed. Migne, s. gr., t. 87, pag. 2827 – 38. или его же риторический «плач о Софии, разрушенной землетрясением», ib. р. 2838 – 42.

209

Самое трудное понять, что разумеется: у олтаря направо и от олтаря налево, но здесь помогает, как увидим ниже, указание, что так наз. самаритянская купель в виде камня, доселе будто бы находящегося над отверстием цистерны по левую сторону от входа, показана у Антония в ряду предметов и святынь у олтаря на правой стране.

210

Сличи обычное положение больших соборных ризничих или Opere del Duomo в Италии, напр. во Флоренции, против Ю. В. угла собора, ради понятной близости к алтарю во – первых, соблюдения предания во – вторых.

211

Как видно из показаний других паломников, собранных г. Савваитовым в прим. 20, и никак не в портике, как полагает арх. Леонид.

212

Под мозаикою бронзовый карниз двери украшен и теперь Евангелием, на которое сходит Дух Святой, на листах слова: «я есмь пастырь добрый» и пр.

213

Прим. с отр. из сказания в изд. Савваитова, № 36. Почти современный Аноним: «{o naèov Agòa Sofòa {o léogov to%u Qeo%u |ermhneuéomenov», Banduri lib. IV p. 70.

214

Reise d, russ. Gesandtschaft im 1793. 2 Th. in 4°. S. Pet. 1803 Mit Kupfern u. 1 Karte.

215

Летопись в известии о взятии Царьграда в 1204 г. передает: «и святое Софие притвор погоре, идеже nampuapcu вcu написани, иподрумье и до моря». Полн. собр. Рус. лет. III стр. 28.

216

lb. р. 88.

217

Француз, путешественник судит по образцу готических храмов.

218

Но он может быть закрыт.

219

Но была ли она вообще, подлежит сомнению.

220

Летописец о разграблении К – п. крестоносцами: «солнчю всходящю, внидоша в св. Софию, и одраша двери и расекоша, а онбол окован бяше весь сребром» и пр. Полн. Собр. Рус. лет. III. 28.

221

Зальценберга 1. с. р. 8 указывает на рис. Грело, но отказывается признать его верность, отчасти по ошибкам его в других частях Софии.

222

Лестница эта, но только в 5 ступеней, существовала уже во времена Жилля, о чем см. Ducange 1. с. р. 24. Уже во времена Бандури II р. 750, т. е. в начале прошлого столетия, ступеней было 12 как и теперь: так выросла почва снаружи.

223

Grelot у Banduri р. 747 в тексте с рисунками сообщает, что этот храм служил прежде ризницею, что он сходен с ризницею ц. св. Петра в Риме, а по форме напоминает римскую церковь св. Стефана Круглого. В его время это был сеновал для конюшен Сераля.

224

Церковь указана в Origines Ср. !opisjen t%hv }Agòav Sofòav.

225

См. Георга Францеса III, гл. 8, Bonn. р. 289: naèon – tèon o\uranèon tèon \epògeion, tèon jréonon t%hv déoxhv to%u Qeo%u, tèon Ceroubikèon !ochma kaì steréewma deéuteron, tèhn Qeo%u ceir%wn poòhsin и пр.

226

Зальценберг 1, с. р. 16.

227

Тоже сомнение в числе мозаик, существующих в Софии и переданных Зальценбергом, выражено у Байэ Recherches sur l'histoire de la peinture et de la sculpture chretienne en Orient, P. 1879, p. 89. Его же L'Art byzantin p. 51.

228

Как уверяет, впрочем, Кодин, Bonn. p. 144. Но разве леса не были нужны и для исполнения мозаик? Что Аноним Banduri, IV, 78 дает тоже свидетельство, не доказательство, так как Кодин черпал свой текст или из Анонима, или из общего их источника.

229

Доселе мнения разнятся: Лабарт Hist. des arts industr. IV, p. 182 след. – относит к веку Юстиниана; Шнаазе Gesch. d. bild. К. III p. 201 – 3 – к этой эпохе лишь фигуру Архангела; тоже – Унгер 1. с. р. 433.

230

Recherches etc. p. 88.

231

Salzenberg 1. с. Bl. 27.

232

Часть их, открытая еще в 1858 г., описана Д – ром Нерутцос – Беем в Бюллетене Александрийского Института, засед. 30 Апр. 1875, стр. 215; также Вешером в Bull. di arch. chr. 1865, Agosto. Ныне большинство катакомб и базилика исчезли бесследно.

233

Байе стр. 90 указывает на текст К. Порфирородного, гласящий, что мозаики эти времен Василия Македонянина.

234

Кресты и клавы сделаны у Зальценберга красною и синею краской: думаю, что на деле они пурпурные, и что лишь рефлексы были причиною этого разделения одной краски, которая должна была означать нашитый или вытканный крест. Впоследствии иконография приняла вместо темного пурпура черный цвет.

235

Нижняя часть фигуры представлена разрушенною и, тем не менее, рисунок Зальценберга возбуждает наиболее сомнений.

236

Salzenberg. XXX, 3.

237

См. мою Ист. виз. иск. по миниатюрам стр. 96. Ср. типы мозаик в ц. Преображения Синайского монастыря в моем Путешествии на Синай 1882 г., стр. 81 – 4.

238

Зальценберг, стр. 32, уверяет, что оно разрушено.

239

Слепок Арундэльского общества. Рисунок у Байе L’Art. Byz. p. 91: автор верно указывает на оригинальность нового типа, сравнительно с античным

240

По Созомену и Феофану, обе церкви назывались даже будто бы «базиликою» в единственном числе, при чем они обе, имели при Константине базиличную, т. е. продолговатую Форму. Дюканж, II, р. 7

241

Altchristliche Bandenkmale von Constantinopel, Berlin, 1854, fol. p. 5.

242

Паспати, стр. 113. Автор, найдя в соседних развалинах, капители с изображением голов быка и льва, полагает, что они происходят из этого дворца.

243

Кодин, De aed. Bon. p. 100, выражается точно: «Tèa \epéanw to%u teéicouv paléatia to%u Boukoléeontov.

244

Г. Савваитов ошибочно принимает, прим. 200 – ссылка на прим. 169, что здесь разумеется церковь св. Георгия, о которой Антоний же упоминает, описывая церкви от Романовских ворот.

245

Codinus, De Orig. Cp. Bon. p. 22.

246

Этот портик при Феофиле шел уже до Влахерн, см. рассказ о ц. св. Анны, Codinus. De Aed. p. 88. Храм Антония в Зевгма естественнее поместить в н. Балук – Базаре на месте мечети Валиде. Но Кодин De Aed. p. 93 там же в Зевгма помещает и храм свв. Космы и Дамиана и храм Стефана, а этот последний находится в регионе Х – м гораздо дальше по Зол. Рогу. И, действительно, вернее отнести конец портика до местности близ Фанара.

247

Ibid. р. 25.

248

Кажется, Лабарт поддался здесь тому же увлечению, что и известный Беккер (в топографии Рима), нагромоздив множество зданий в очень малом и узком пространстве, которое находится между площадью св. Софии (часть Августэона) и Ипподромом. Всякому туристу, посетившему Константинополь, это место очень известно, часть его занята немногими бараками, на всех планах опускаемыми.

249

Во 2-й ст. г. Дестуниса, стр. 237 на это указано и в известных границах отдана справедливость Унгеру.

250

Мы не имеем возможности разбирать здесь. какая именно часть дворца здесь находилась и был ли это дворец Лавзийский или иной. 1) данном спорном вопросе важны и предания: доселе предание держится у жителей, что над цистерною 1001 колонны находился дворец Константина. См. напр. Voyage du duc de Raguse, 1837, II, p. 24.

251

1. с. стр. 140, не повторено в главе о Нури Османие стр. 436 – 7.

252

1. с. р. 351. Паспати не видел церкви внутри, п. ч. она была кругом застроена.

253

Kalender – Chane – Dchamissi zu C. Zeitschr. f. bild. Kunst, 1886, 2 p. 49 – 51. Пользуемся извлечением из этой статьи, потому что сами церкви внутри не осматривали.

254

Убедиться в этом факте вполне можно только при обзоре церкви внутри. Внешность ее (см. фотографию г. Берггрюна) обнаруживает плоский барабан на подобие церкви Ирины и Кучук – Ая – Софии, и притом не поделенный полуколоннами иди пилястрами как в памятниках позднейших. Стены с обширными аркадами как в ц. Ирины.

255

План и разрез церкви в изд. архит. Пюльгера Les anciennes eglises byzantines de C – ple, Vienne, 1878. pl. XII.

256

Считаем нужным выставить это сближение лишь ради того, чтобы утвердить последовательность рассказа Стефана: Студийский м – рь, Перивлепт, Андрей Критский, ц. Тарасия, м – рь Богородицы, ц. Евфимии, Даниила.

257

Ibid. стр. 354 сл.

258

См. Дюканжа указание на Кодиново толкование géastra – араб, название медных сосудов, в которые были будто бы Еленою посажены иерусалимские лилии, IV, p. 157.

259

Михаил Студит в «Жизни Д. Студита» переводит имя Студия греческим e\upreptèov.

260

1. с. р. 344.

261

См. Дюканжа, р. 100 – 102.

262

Вот полный текст Никифора Григоры (VI, 6, Bonn., р. 190): t%y ne%y to%u Stoudòou lamprèon \epijeìv tèon !orofon (\hréhmwtai gèar |oc%wrov \ekeònov parèa Datònwn kaì mhléobotov \hn \ek pollo%u) «epeita ste\r|rèon periéhgage fragmèon kaì, peròbolon kaì pollo_v to_v \analéwmasin e\iv monazéontwn katéesthsen \askéhthrion, o\udèen «h mikrèa to%u palaio%u carakt%hrov \apodéeon \ekeéinou.

263

Constantinople, ses sanctuaires et ses reliques. Fragment de l’itinerario de Clavijo. Odessa. 1883, стр. 9, прим. 14.

264

Палаты – коробовые оводы дворцовых зал и хоров (полатей) гинекея, см. у Антония стр. 80, 83, 106, 107 и др.

265

Константий 1. с. р. 71 считает, что колонна стояла до 1695 г., Гаммер до 1719:

этот год вернее. В 1670 годах ее видели Спон и Уэлер, см. Reiseheschreibung ubers. v. Menudier, Nurnberg, 1681. В 1703 г. – Турнефор, см. Relation d'un voyage du Levant, 1718, II p. 10.

266

Исторические свидетельства см. у Дюканжа, кн. 1-я, стр. 78 – 9 и 81, общий рисунок колонны (Феодосия), доставленный из Пар. библ. св. Женевьевы. Решение вопроса о колонне Аркадия дано у Бандури, кн. II. стр. 507 – 8 и пред. кн. I, стр. ХIII, также рисунки на таблицах 1 – 18 по известным очеркам будто бы Джентиле Беллини, исполненным при Магомете II. Важные для доказательства тождества этих рисунков именно с колонною Аркадия на Аврет – базаре ссылки на рисунки других лиц и свидетельства их см. у Бандури в предисловии, там же.

267

Д’Аженкур в своем атласе, Sculpt, tab. 40 дает снимки, по его словам, сделанные вновь с рисунков Беллини в Париж. Ecole des Beaux Arts и указывает в Storia dell’arte, III p. 155 на издания 1702 г. и венецианское конца ХVIII в. с объяснением, нам неизвестные. Тут же Даженкур верно замечает, что рисунки эти по манере не могут принадлежать Беллини (начала XVII в.?)

268

С трудом различимые сюжеты. Спон 1.с. р. 47, видел будто бы на пьедестале изображение Аркадия и Гонория, венчаемых Викториями; вокруг императоров сенаторы, ниже аллегории Рима и Константинополя. Тот же сюжет указан Турнефором, 1. с. II р. 11.

269

De сеrітопііs aulae byz., lib. I App. Migne, t. CXII, p. 936 – 964. Гаммер занят в своей книге о К – поле определением одного пути от Золотых ворот к св. Софии.

270

И так, на пьедестале изображено то самое, что видели Спон и Уэле, Турнефор и др. (см. выше). Unger, 1. с., р. 366 – 7, передает то же самое и думает, что рисунок Дюканжа снят с той же колонны Аркадия, но грубо и по – детски.

271

Banduri, Anonymi I, p. 14.

272

Только для соображения укажем на место Кодина, который, рассказывая о барельефах, находившихся на площади Быка, прибавляет, что и на Ксиролофе были \ayòdev (ниши)» ecousai tèa \agéalmata pollèa kaì lijònav òstoròav.

273

Очевидно, в этой колонне относится известное место Кодина, ibid. p. 43. упоминающее о полой колонне (kòwn {o ko|ufov) и о той, что на Ксиролофе. Паломник Зосима, Сахаров, VIII, 61: «И есть столп идучи к Студийскому монастырю весь подписан, что на свете есть; сей столп поставил царь Аркадий на память свою».

274

Banduri, 1. с. I р. 420, кн. IV., гл. 9 Цитируем по изданию Бандури, так как Эльзевировское 1632 г. не удовлетворительно по расстановке знаков, см. I р. 314

275

Один барельеф, если не изображал двух соглядатаев, вернее представлял Геракла, несущего двух Керкопов.

276

См. цитату у Дюканжа I р. 53 и заметку у Византия ib. p. 324, что в 1647 году барельефы уже исчезли.

277

Pararthma to%u ID}tomou. Arcaiologikov carthv twn cersawn teicwn Kwnstantinoupolewv. 1884. 8.

278

1. с. р. 75 – 83

279

Историю церкви см. у Паспати 1. с. стр. 318 – 320. План, разрез и четыре рисунка колонн у Пюльгера, таб. ХV. В плане есть недосмотры: нет купола малого в правой части нартекса и третьего в средней и т. под.

280

Hist. byz. Bonn., VI. p. 178.

281

Так именуется преподобный, почивающий «иже в Крисе» по прологам и сказанию Метафраста, Сергия арх. 1. с. II стр. 332 под 27 Окт.

282

Кн. VI, гл. 2, Bonn., р. 167.

283

См. замечание Паспати к рассказу о мошенничестве должника Еврея и об указании Византия стр. 319.

284

См. напр. заметку Пюльгера стр. 30 его брошюры, где он признает оригинальность Форм, но находит, что в пропорциях высоты есть недостаток.

285

В прошлом году напали на следы этого дворца и начаты раскопки, которых результаты пока нам неизвестны.

286

Nichforou Kallistou to%u Xanjopoéulou Perì sustéasewv to%u sebasmòou oòcou t%hv \en Kwnstantinoupéolei Zwodéocou Phg%hv kaì t%wn a\ut%y |uperfu%wv telesqéentwn jauméatwn. Kaì |o bòov to%u \en |agòoiv Kgéhmentov \arciepiskéopou Boulgéarwn, suggrafeìv parèa to%u |agiotéaton \arciepiskéopou... Qeofuléaktuu. N%un pr%wton téupoiv \ecdojéenta \epistasòa Ambrosòou {Ieromonéac to%u Pampéerouv. awéb (1802). s. 1. 8°. 140 стр. Библиографическая редкость.

287

Небольшая часовня – Монастир’меджиди указана у Паспати, как бывший храм Богородицы, поставленный на месте древней и большой церкви мучениц уже в 1340 г., 1. с. р. 376 – 7.

288

Паспати, там же, стр. 304 след.

289

Только внешний вид церкви у Паспати, плана не снято.

290

Сделан фотографом К. Берггрюном в К – поле. Паспати относит барельефы к XII (!) веку и считает византийскою работою. Ж. П. Рихтер в ст. Abendl. Mal. и. Pl. im Orient в Zeitsch. f. bild. K. XIII, считает, по – видимому, работою XVI в.

291

Ibid., стр. 363 – 4.

292

Ibid. стр. 361.

293

De Constantinopoleos topographie. Libri ІV. L. В. 1632 кн. IV гл. 4.

294

Constantinopolis Christiana. Libri IV P. 1680, p. 180 – 1.

295

Constantinopolis und der Bosphoros, 2 Bnd. 1883 Pesth p. 471.

296

Пюльгер в кратком текстt к таблицам своего издания : Les anciennes eglises Byz. de C – ple, 1880, XXX pl. in fol. 6 livr., почти ничего не говорит о мозаиках, а только об архитектуре мечети Кахрие. Более сообщает К. Лютцов, очевидец памятника, в рецензии издания Пюльгера, в Zeitschrift f. bild. Kunst, 1880 p. 156 – 8. В последнее время г. Мюльман сообщает перечень мозаик в статье Kahrije – Djami a C – ple в Revue Orientale, 1886, №1, 2. С своей стороны мы издали в 1881 г. описание мозаик с видами и снимками некоторых мозаик в контурах; предлагаемое здесь описание есть переработка предыдущей статьи, которую мы сочли нужным опубликовать здесь, ради важности самого памятника и желания объяснить издаваемые ныне впервые фототипические снимки с мозаик.

297

Конечно, дело не пошло пока далее простых догадок, ничем не подкрепленных, но уже один любитель раннеитальянской живописи счел нужным посвятить целую публичную лекцию (читана в Константинополе) доказательствам, что мозаики сделаны одним из учеников Джиотто. Далее известный исследователь христианской археологии и искусства Ж. П. Рихтерг, вероятно уступая сложившемуся взгляду, в своей статье: Abendlandische Malerei u. Plastik in den Landern des Orients, помещенной в Zeitschrift f. bild. Kunste, Bd. ХIII считает (как видно из общего заглавия статьи) мозаики произведением западного искусства и сближает их с Дуччио Сиенским.

298

Снимки эти исполнены с фотографий, снятых г. Раулем. Притворы Кахрие – джами настолько узки, что для полного фотографирования всех мозаик понадобилось бы делать леса или эшафоты, прибегать к искусственному освещению и пр. Извинением нам да послужит, что мы сделали все что могли: faciant meliora potentes! В упомянутой статье г. Мюльман извещает о будущем выходе в свет в этом году своей полной монографии Кахрие – джами в сотрудничестве с гг. Левалем и Вегнером, но в виде рисунков не обещает полного собрания мозаик, а лишь несколько снимков. Кроме нашей коллекции фотографий филологический силлог владеет также известным количеством фотографий, исполненных Берггрюном по заказу одного англичанина; эти снимки крайне слабы и мутны. Наше собрание снимков с мозаик и фресок Кахрие состоит из 25 фотографий в лист и нескольких акварелей; воспроизведены 15 фотографий (см. таб. 30 – 45). Мюльман 1. с, упоминает коллекцию фотографий с мозаик, изданную К – польским фотографом Зебахом в 1886 г. с каталогом Леваля, но мы не видали этой коллекции.

299

Самое имя Кахрие – Харие – Хайрие или даже Кхарие, как произносить в Константинополе, вероятно, происходит от испорченного «Хора», как для краткости, по словам Кодина, называли монастырь в Византии. См. Hammer ib. p. 385.

300

De aedificiis C – pol., Bonn., p. 121: ’Ecléhjh dèe Céwra, siéoti t%wn Buzantòwn cwròon ^hn \ece%i. Céwra не только страна, но и вообще большая местность, часть обширного пространства, в отличие от téopov; в срдв. греч. яз. – поле, выгон, урочище, площадь.

301

Каковое напр. было в 14 участке Византии – Гебдомоне и называлось kéampov.

302

Цитаты из этих писателей (равно как и разные исторические свидетельства по вопросу о судьбах нашего монастыря) сведены в сочинении Дюканжа, а оттуда взяты в сборник Костантиноп. д – ра медиц. А. Г. Паспати: Buzantinaì meléetai, topografika_ kaì |istorikaì, metèa pleòstwn e\ikéonwn. ’En K – péolei, 1877. 8° p. 326 – 332. Кроме того укажем на выражение обычное у Прокопия \en t%h céwra (\en céwry) prèo to%u peri, béolou и т. п.

303

Таких monasteria Suburbana в Константинополе было сорок семь; они лежали вне стен Феодосия Вел., проведенных со стороны суши – tèa cersa_a teòch и могут быть сравниваемы с московскими обителями. Дюканж посвящает им особый XV отдел во 2-й книге своего описания Константинополя р. 180 – 191.

304

Georg Phrantzes I, с. VII, Bonn. p. 36: megéalou logojéetou to%u Metocòtou to%u notèe \anacainòsantov tèhn monèhn to%u Zwodéotou t%hn kalouméenhn t%hv Céwrav.... Также Кантакузен, кн. IV гл. 24: monèh to%u \acwréhtou céwrav to%u Swt%hrov Cristo%u prosagoreouoméenh...

305

Виз. писатели: Nic. VI. 18 и др., рассказывают, что Приск, куратор, логист морского дела и Патриций, за попытку возмутить Каппадокию, был заточен в м. Хора и там умер: Лев М. 148, 1; Зонара XIV, 15 и Глик. 511, 19, другие – что ІІриск был изгнан императором. См. Muralt Сhron. Byz. 1. p. 271, 703 а. 612.

306

Ducange, C – polis christ., II, p. 180. Монастырь назван в Синак. 18 Дек.: monèh megòsth.

307

Синаксар. янв. 8 и мая 12. Theophanes, Bonn. I, p. 648. Из монастыря «Хора» мощи св. Германа, по взятии Константинополя Латинянами, были похищены и перенесены по частям во Францию, см. Riant, Exuviae sacrae C – pol. II, 6 – 8 etc., но, к сожалению, в актах и дипломах этого перенесения не упоминается самый монастырь.

308

Никифор, Ист. виз. I, 459, по изд. Migne Patrol, ser. gr., t. 148 p. 653, так рассказывает о возвращении Феодора Метохита из своей ссылки в Византию и о поселении затем на жительство, вследствие разрушения собственного дома патриция, в монастыре «Хора»:.... mohèn t%hv Céwrav, $hn pollo_v a\utèov \analéwmasin \anecaònise (т. e. Феодор М.) préoteron, to_v |odo%usi to%u créonou dein%wv koptoméenhn \idéwn. ’Edoméhjh gèar a$uth to \arcaìon prèov to%u Basilèewv Ioustiniano%u \epiméhkhv tèo sc%hma. E\ita to%u crèonou taéuthn méecri krhpòdwn suntròyantov «allon \ec béajrwn anéhgeire neèwn, e\iv $o kaò n%un |or%atai scéhmatov, |h to%u Basiléewv Aléexiou to%u Komnhno%u penjeréa. To%u dèe créonou péalin fjorèan \apeilo%utov o\utov \abrotéera crhséamenov dexi%a, pl\hn to%u mesaitéatou neèw péanta kal%wv \epeskeéuasen.

309

Хотя Прокопий в предисловии соч. De aedif. I, 2, 15 оговаривается, что церквей, построенных Юстинианом, столь много, $wste leptologe_sjai \am\f a\uto_v \améhcana e_nai, но он сообщает полный список их. В этом списке напр. указывается (І, 4, 15), церковь св. Феодоты \en proasteòw kalouméeny }Ebdéomy, – что соответствует загородной местности, но монастырь «Хора» помещался там, где не было проастейона, и Пр. мог опустить монастырь в описании цц. столицы. Вероятно, поэтому Паспати 1. с. р. 328 делает догадку, что Юст., если не построил, то мог возобновить наш монастырь, – но Прокопий пересчитывает и все реставрации Юстиниана.

310

Les anciennes eglises de C – ple pl. XI – XXX. Издание это имеет интереса последней новости, но, к сожалению, лишено критического изучения памятников и некоторые рисунки крайне не точны.

311

Может быть, один из них, а именно ексонартекс или внешний, пристроен впоследствии – на это указывает его связь с приделом, низкое положение, сравнительно с внутренним, далее иной характер украшений, напр. скульптурных и отсутствие облицовки, наконец иной стиль мозаической росписи, что увидим ниже.

312

Этому не противоречит выражение историка Никифора: «когда вновь время начало свои разрушительные действия» – это не более, как обычная фигура визант. историков.

313

L. с. I, 303, 309. Geor. Phrantzes. 1. с.

314

Мозаика – этот вековой род живописи при благоприятных условиях – страдает, однако же, и очень легко от запустения зданий, течи и сырости вообще: мозаики Италии пострадали крайне именно за последнее столетие, вследствие небрежного содержания памятников в смутные времена, и теперь все возобновляются. Исаак Ангел, по словам Никиты Хон., III р. 5 должен был возобновить мозаики во всех церквах столицы.

315

Укажем пока на один известный факт призыва монтекассинским аббатом Дезидерием в 1066 г. мозаистов из Константинополя и, может быть, дожем Доменико Сельво в 1071 – 84 гг.: далее на мозаические работы при Мануиле Комнене во дворцах и в Вифлееме и пр.

316

Если верить изображенной в мозаике модели храма, то этот придел возник даже после Ф. Метохита.

317

Пюльгер 1. с. р. 37 полагает, что обе эти арки украшали прежде одну дверь нартэкса, после перестройки замурованную контрфорсом при Метохите, но надпись одной арки явно этому противоречит.

318

Многие орнаментальный детали этих арок сходны с живописными орнаментами, преимущественно фресковыми – придела и нартэксов, см. Pulgher, pl. XXIV 2; XXV, 6, 7. Но еще важнее, по нашему мнению, голубой фон, на котором резьба была позолочена-явное подражание византийским эмалям, встречаемое впоследствии в восточных фаянсах.

319

Надпись изд. в атласе Пюльгера pl. 27, р. 43 вполне правильно.

320

Догадка принадлежишь г. префекту Марцианы Велюдо, см. его письмо к г. Пюльгеру іb. р. 43.

321

Почтенный префект Марцианы в доказательство своего мнения сближает выражения надписи с Фактами деятельности Димитрия – но мы, признаемся, не видим этой близости.

322

Коноставл или Контоставл, производ. от kéomhv t%wn basilik%wn staéulwn – comes stabuli, откуда connestable, есть чин, слагающийся окончательно лишь в позднейшую эпоху (ХIII – XIV в.) Византии. См. Godinus, De off., Gretseri et Goari Comment. Bonn. t. I p. 181 – 2.

323

Сам Михаил Палеолог при дворе Феодора Ласкариса, когда находился в особенно хороших отношениях с императором, был облечен этою должностью. Nicephor. Greg. I, 60.

324

Без сомнения, рисунки орнаментов, представленные Пюльгером на 4 таблицах, крайне недостаточны и неудовлетворительны в передаче именно красок, и для того, чтобы вполне убедиться в различии, надо видеть мозаики в оригинале. Впрочем, ср. табл. 24, 1 и 30, 1.

325

Pulgher, pl. XXV, 6, 7. Ср. фресковую орнаментику церквей Греции: Couchaud, Choix d’eglises byz. en Grece. P. 1842, pl. 36, 37.

326

Pulgher, pl. XXII. 1 и XXX, 1; но в обоих рисунках даны по 2 половинки, следовательно снимки четырех медальонов.

327

Ср. табл. XXIV, 2 и XXII, с табл. XXVII.

328

Ibid. pl. XXII, 4, 5, 8.

329

Ib. pl. XXX, 1, 2.

330

Пример удачного развития этого самого шаблона на табл. XXX, рис. 5 и 7.

331

Черты технического упадка подобны тому, который наблюдается в миниатюрах ХIII стол. см. «Историю виз. иск. и иконогр. по миниатюрам» стр. 263.

332

Монастырь t%hv Pammakaròstou основан в начале XII в. О мозаике купола, изображающей Пророков, равно как и о других будет говориться ниже.

333

Первые дна купола меньших абсид, как мне известно, сохранили также мозаики (см. также и Pulgher, 1. с., р. 32), но мне не удалось исследовать их, так как эта часть храма, служащая амбаром, загромождена лесами, по – видимому, была оштукатурена.

334

Кодин, De off. Ср. с. II. р. 9 v. 15 указывает, что Андроник Палеолог именно для Метохита прибавил к сану Логофета эпитет «великого»; Bonn. ed. Comm, p. 182 – 3. В надп. эпитет опущен из религиозных мотивов.

335

Ср. с фигурою патриция Льва в ркп. Библии Ват. Библ. корол. Христ. № 1: «История виз. иск. и иконогр. по миниат. стр. 157, прим. 2, и атлас табл. X.

336

... tèon kalèon Metocòthn logojéethn méegiston sofòav l%hxin foro%unta crus%hn \erujrèan tèhn kaléuptran $hn d%wron \aut%y... «anax {o lamprèov paréescen\ Andréonikov, Sathas. Bibl. med. aevi, I. p. 51. Сафас, там же, стр. 50, прим. 3 объясняет, что подобные колпаки были носимы в Константинополе перед греческим восстанием различных званий людьми и знатною райею. В дополнение привожу еще любопытное место у Никифора Григори XI, 11, Bonn. p. 567; Perì ge mèhn t%hv \epì kefal%hv kal|uptrav \epèi men t%wn préoteron basiléewn $ejov, to%uv mèen créonw probebhkéotav \en to_v basileòoiv cr%hsjai kaléuptraiv. puramòdov mèen \ecoéusaiv sc%hma, Shriko_v d \endéumasi katèa tèo \anéalogon \ekéasty \axòwma kaluptoméenaiv; «osoi d éan |hlikòa, toéutouv dèe péantav kajéapax \akéalupton «ecein tèhn kefaléhn; \epi dèe t%hv a\uto%u basileòav (Андроника III) \ev tosouton !e\r|rei tèo «ejos toutì |wv kaléuptraiv mèen kecr%hsjai péantav |omo%u kaì néeouv kaì |aféhlikav, |omoiéwv $wsper \en |agro_v, o$utw kaì basileòwn \entèov, polueidéesi d o!un kaì tauètaiv kaì |allokéotoiv kaì oãaiv |ekéasty prèov bouléhsewv &hn; oì méen gar latinika_v \ekéecrhsto taéutaiv, oì dèe ta_v \ek Mus%wn kaì Triball%wn omoiaiv, oì dèe ta_v Suròav kaì Foinòkhv \ioéusaiv etc. Также Льва Аллация о различиях в костюме разных Логофетов в Diatriba de scriptis Sym. Metaphr., Patrol, gr. t. CXIV, p. 24 – 6.

337

Ed. Bonn, p 20, 15. Tèo to%u logojéetou to%u geniko%u skiéadion leukèon bléation metèa margellòwn. Tèo kabbéadion \ek t%wn sunéhjwv politeuoméenwn blatòwn.

338

Margéellia – quaevis vestium ornamenta et iis assuta. Ducange Gloss, v.; flos seu herba anagallis, quae rubore corallium mentitur, Grets. Comm, ad Codinum. p. 224.

339

Kabéadhv kabadòon и пр. – toga, Supparum, Sagum из рода \endéumata \epiléorika. Кодин VI, 50 производит этот наряд императоров и вельмож с известными украшениями из Персии. Du Cange Gloss, gr. v. Tèo dèe skaréanikon cruséoleukon, bléatinon supmatéeinon, «econ «emprosjèen te kaì «opisjen tèhn to%u basiléewv e\ikéona diagéelaston, «wsper kaì to%u primmikhrìou kaì «aneu dikanikòou.

340

Quid sit Scaranicum, non admodum proclive est divinare. Du Cange. Gloss gr. V, Grets. et Goar, comm. различают два вида одежды

341

Diagéelaston: imago Imperatoris stantis depictam ac vitro pellucido tectam – так. Ducange; Gloss, gr v.; imago ex liquato ad pigmentum metallo. – Grets. et. Goar. Comm, Bon. ed. p. 20.

342

История виз. иск. по миниатюрам, стр. 218 – 220.

343

См. также перечень Отцов церкви и историков, пользовавшихся Протоевангелием Иакова: Thilo, Codex apocryphus N. Т. I. p. LXIII – IX.

344

Укажем на мозаику триумф. арки в ц. Марии Маджиоре в Риме с апокрифом о Дуке Афродисии: История виз. иск. по миниатюрам, приложение; (миниатюра 12-я Акафиста Синод. Библ. в Москве № 429, дает тот же сюжет); также на свидетельство Анастасия библ., что при папе Льве III в базилике св. Павла была изображена история Иоакима и Анны.

345

См. табл. XI из ания «Мозаик Кахрие – джамиси».

346

Сходно с миниатюрой из Гомилий монаха Иакова: История виз. иск. по миниат., стр. 224; рис. Labarte, Hist, des: rts industriels pl. 87. Но в мозаике представлены только три старца по соображениям, явно, символического характера.

347

Исполненные нами снимки не могли быть сняты фотолитографией. Изображения эти держатся закрытыми, каждое особливо, деревянною дверцею.

348

Атлас к моей Ист. виз. иск. по миниатюрам, таб. VI.

349

История виз. иск. по миниат. стр. 7, 139, 235 и др.

350

Rohault de Fleury, L’Evangile, I pl. X, 1, 2. Для первого фотография Luigi Ricci, № 174, на которой ясно можно видеть все указанный черты; ibid. pl. X, 3 рис. мозаики Марка.

351

В апокрифической истории Иосифа плотника, Thilo, Codex аросr. N. T., 1832,

I. p. 17 на араб. яз. передается (по переводу): «Et venerunt Bethleemum Inscripsit autem nomen suum catalogo... . История виз. иск. по миниат. стр. 217, где указано ркп. Святцев с миниатюрою сходного содержания.

352

См. Историю виз. иск. по миниатюрам, стр. 199, 203, 217, 243 и др. Особенности мозаики след.: три пастуха, представляющие три возраста человека, помещение дремлющего Иосифа справа и др.

353

Протоевангелие Иакова, Тhilo, 1 с. р. 241 – 3, рассказывает, что когда Иосиф

отыскивал бабку, то в момент Рождения он увидел, что природа замерла. «И птицы остановились среди своего полета, и рабочие сидя за вечерею, не брали пищу, а поднося ко рту, не принимали, и глядели на небо. И овцы не паслись, а стоили неподвижно, и козлы, стоя в воде не пили и т. д.

354

К сожалению, разрушение фрески и несовершенство наших фотографических аппаратов не дозволили представить здесь снимки. Впрочем, мои слова может проверить каждый на месте.

355

Изд. в очерках у Даженкура, Peinture., pl. XCV. Crowe и. Gavalcaselle, Gesell, d. ital. Malerei, ubers, v. Jordan, I. p. 53.

356

Crowe и. Cavalcaselle, ibid. I. p. 91 – 2. Rossi de, G. В. Musaici cristiani delle chiese di Roma, fol., fasc. VII – VIII.

357

Péerix to%u oâkou t%hv despoònhv |hm%wn t%hv Qeotéokou. Chron. Pasch. Bonn. p. 726.

358

Указ. соч. Chr. griech. oder byz. Kunst, стр. 295 – 8. также в его Quellen der byz. Kunstgeschichte, 1878. I Band., p. 113 – 7.

359

Изд. проф. Яковлевым, 1868, стр. 23.

360

Theoph. cont. Patrol. Migne, t. 109, p. 401. Также y Сим. Mar. ibid. стр. 784.

361

Muralt 1. с. p. 249.

362

Ист. Романа. Лаканена, Migne ibid.. p. 332 – méecri to%u |ebdéomou. Георгия мон. ibid. стр. 962.

363

1. с. Bl. XXXVII р. 36 – 8.

364

Остатки здания этого, выдаются многими за развалины будто бы церкви во имя чинов ангельских, бывшей в Гебдомоне.

365

Паспати 1. с., стр. 83 – 99. Археол. карты стен К – поля, изд. филологическим Силлогом, парартима ІV-го т., № 135. I Schlumberger. Les Iles des Prinses etc., 1884, p. 332 – 359.

366

Указ. выше изд. проф. Ф. К. Бруна, стр. 4 – 6, 16 – 18, примечание. Издатель, по примеру других, смешивает церковь Гебдомона с Петрионом, хотя Дюканж должен был их различать.

367

Дюканжа, IV, 152.

368

См. нашу статью Древности Константинополя в журнале Новь за 1885 год, II, № 17, стр. 2.

369

Паспати, 1. с. р. 357 наз. местность Гебдомоном.

370

Подробности у Паспати, стр. 298 – 302. Ср. сведения у Мануила Малаксы о Геннадии, Migne 1. с. т. 160-й. стр. 316.

371

См. ниже помещаемую подробную статью об архитектуре этого замечательного памятника А. Г. Люикса.

372

В примечаниях к Малаксе, Дюканж IV, 93.

373

Hist. patr. C – pol. Bonn. p. sq. 203.

374

См. рис. у Паспати, стр. 320.

375

См. Паспати, стр. 388 – 9, рис.

376

Против времен п – ха Константия (стр. 106).

377

1. с., рі. ХIII.

378

1 с. 382.

379

Паспати стр. 310 говорит об «искусственном холме», но возможно, что холм этот насыпной лишь в одной своей западной части, и видимые с Ю. субструкции имели целью укрепить эту насыпь; на В. холм спускается полого к морю.

380

Мы не могли себе разъяснить, почему, однако, нынешнюю мечеть также называют Зейрек, и так упоминается она у Паспати, стр. 309, который, однако, из Хадиката сообщает сведение, что она называется также Килисса – джами. Не знаем, какое имя употребительнее, но проводники и муллы уверяли нас, что Зейрек – джами есть мечеть налево от улицы (см. выше), а Килисса – есть Пантократор.

381

Брун 1. с. прим. вполне основательно предполагает, что Клавихо, видевший в Пантократоре женский монастырь, не ошибается, т. е. что там было две обители.

382

Разумеются ли здесь исключительно живописные иконы, почти без исключения исчезнувшие, или же и мозаики? Если бы так, то легко можно было бы объяснить ту резкую разницу, которая существует между стенными мозаиками св. Марка, сделанными на месте, и отдельными плитами в Ю. и С. нефах.

383

В К – поле уверяют, хотя без всякого основания, что в этой цистерне есть пустая зала, наполненная саркофагами и мраморами. Возможно, однако, что где – нибудь под деревянными домами скрыто много древних памятников.

384

Проведена ли сюда вода из ветви Валентова водопровода, или особо, мы не могли этого узнать. Но эта цистерна одна из обширнейших и обильнейших водою.

385

Сахаров, Сказ. Рус. Нар. VIII, стр. 53.

386

Быть может, эта форма была обусловлена совместным существованием двух монастырей.

387

1. с., стр. 146, 161.

388

Близ монастыря Пантократора Паспати указывает (стр. 352, рис.) небольшую мечеть Шейх – Сулейман, восьмистороннее здание и определяет его как «библиотеку Пантократора». Ученого, видимо руководили в этом случае воспоминания о древнем Октагоне. Ни об этом определении, ни о самой церкви ничего более сказать не можем, так как напрасно пытались отыскать ее.

389

Lenoir, Albert. L'Architecture monastique. 1852, I p. 269. – вид фасада; p. 310 – план, 324 – разрез.

390

Стр. 34, таб. 34 – 5.

391

Pulgher, Les anc. eglises byz. de C – ple, pl. I – VIII, p. 24 – 6 V.

392

Рисунки у Пюльгера, таб. VIII, 1 – 7 этих канцелл, с ромбоидальными и волютообразными плетениями, в которых вписаны кресты в кругах или восьмилучевые звезды (вместо монограммы), достаточно ясно указывают на X – ХІ – е столетие.

393

Codinus De aed. Bonn. p. 45.

394

1. с., атлас, pl. XI. К сожалению, в издании недостает рисунков детальных, имеющих особый интерес в этой церкви. Профиль восточной стороны имеет ломанную линию, а не волнообразную, как у Пюльгера.

395

В замечательном собрании Филологического Силлога, в его доме по улице Топсилар № 14 сохраняются по преимуществу надписи.

396

S. Reinaсh. Catalogue da Musee Imp. d’Ant. C – ple. 1882, IV, p. 54 – 62. В предисловии к каталогу управление обещает полный научный каталог, но и поныне он desideratur тогда как каталог Рейнаха изъят почему то из продажи, – на что указывает и сам автор в Revue Arch. Chronique d'Orient за 1886 год. См. также заметки пок. А. Дюмона о древностях в арсенале ц. Ирины (ныне часть их в музее) в Rev. Arch. за 1868 г. и каталог Гуда изд. в 1871 с плохим текстом и несколькими литографиями.

397

См. рисунок на последней странице.

398

G. В. de Rossi, Bull, darch, christ, 1869, 1879, A. Фон – Фрикена Римские катакомбы и пам. христ. иск, 1872 – 1885, III стр. 1 – 33, IV стр. 89 – 91, 140. Мнение последнего автора, что константинопольская статуэтка принадлежит IV столетию, кажется нам вернее, чем отнесение ее к V веку.

399

Близ Терах – чилар – капу, дом № 28, во владении Асим – паши.

400

Сообщая этот список, не ручаемся за его верность, а на эcтампаж не последовало согласия владельца.

401

Histoire des arts industr. I p. 197.

402

Одна створка подобного иконостаса из дерева, с резными изображениями Воскрешения Лазаря и Успения, с резною колонкою, украшенною во вкусе звериного стиля IX – X веков, найденная в Родопе, и принадлежащая автору, представляет замечательный образец древней византийской резьбы на дереве.

403

De rebus post Mauricium gestis, Migne, т. 99-й, стр. 990. О том же прод. Феофана ibid. стр. 987, прим. 61

404

По причине темноты храма, фотография, нами снятая передала обе иконы очень смутно, и мы не решились издавать этого снимка.

405

Реймерс, указ. соч. о путеш., стр. 220, видел будто бы здесь по сторонам колонны две иконы Мадонны мозаические прекрасной древней работы.

406

Сахаров. Сказ. рус. н. VIII стр. 103.

407

Asie Mineure, I р. XIII.

Content

Никодим Павлович Кондаков
Византийские церкви и памятники Константинополя

Предисловие

Глава I. История Констатинопольских церквей

Глава II. Топография церквей Константинополя

Глава III. Св. София. Церкви и памятники Константинополя по берегу Мраморного моря. Студион. Колонна Аркадия.

Глава IV. Сухопутные стены. Золотые ворота. Монастырь Хора

Примечания