Алекс Коваль

Семья для чемпиона

© Коваль А., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Часть первая

Глава 1

Ярослав

– Яр, послушай, тут такое дело… тебе срочно нужно найти семью.

– Чего-чего? – выпадаю я в осадок, отрывая взгляд от контракта.

– Семь-ю, – по слогам повторяет мой спортивный агент, нетерпеливо мельтеша перед глазами.

– Да, я расслышал. Со слухом у меня порядок. А вот у тебя с речью явно проблемы – ты несешь какую-то пургу, Стас. Какую еще семью?

– Нормальную такую. Обыкновенную. Нет, в идеале как на картинке, – тычет мне тошнотворно идеальным рекламным плакатом в нос Стас, – чтобы, глядя на вас, все пускали слюни, слезы и сопли умиления.

Я откладываю ручку и смотрю на Стаса в упор.

Определенно: мой агент окончательно рехнулся. Я ему давно говорил, что работа двадцать четыре на семь триста шестьдесят пять дней в году до добра не доведет. Станиславу Эдуардовичу срочно нужно в отпуск. О чем я ему и сообщаю.

А тот и бровью не ведет, упорно продолжая гнуть свое:

– Общество любит примерных семьянинов, Яр. Оно готово прощать им едва ли не все их маленькие и не очень грешки. А нам такой пиар сейчас не помешает. После скандала с твоим младшим братом. Ты же не хочешь, чтобы эту тему продолжали мусолить в прессе, полоща в его дерьме твое честное имя?

– А ты бы хотел?

– Вот! Поэтому нам нужно выдать не менее шокирующую новость, чтобы сместить фокус внимания прессы. Клин клином вышибают. Работает безотказно, я тебе гарантирую.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но ты мой спортивный агент, а не пиар-менеджер.

– Джонсон со мной согласна.

– Вы чокнутые, – качаю головой. – Давай шокируем чем-нибудь более приземленным.

– Не прокатит. Семья – единственный козырь, что есть у нас в рукаве. Да и, по-моему, ты уже сильно подзадержался в статусе завидного холостяка.

– Ты сейчас напоминаешь мне мою мать.

– Я не шучу.

– Так и я тоже. Просто… как ты себе это представляешь? Нет, серьезно, что значит «найти семью»? Так не бывает. Это так не делается.

– В этом мире делается все. Важна только цена вопроса.

– Нет, – отказываюсь наотрез. – Исключено. Я не буду искать себе фиктивную жену, если ты об этом.

– И ребенка.

– Ах, ну если жену и ребенка, то конечно… Стас, ты себя вообще слышишь? Какая жена? Какой, к черту, ребенок? Люди не дураки и понимают, что по щелчку пальца семья не появляется.

– Если спортсмен достаточно скрытный, то почему нет? Тебя треплом не назовешь. В социальных сетях ты не зависаешь. На сайтах знакомств тоже замечен не был. Может, ты просто не афишировал свою личную жизнь? Кстати, это общественность уважает!

– На клюшке я вертел твою общественность.

– А хамство порицает.

– Скажи честно, ты издеваешься надо мной? – откидываюсь на спинку стула, покручивая в пальцах бумажный стаканчик с двойным эспрессо.

– Я пытаюсь спасти твою карьеру, Ремизов.

– А есть ли смысл спасать то, что неизбежно пойдет ко дну? Сколько мне осталось играть? Год? Два? Мне тридцать семь. Я уже досыта наелся бесконечных сборов, предсезонок, матчей и шибанутых фанаток. У меня за жизнь было уже столько этих контрактов, – отшвыриваю от себя папку, – что я могу на туалетной бумаге сэкономить на пару лет вперед.

– Ты сейчас на пике формы. В прошедшем сезоне взял кубок за океаном. Весной – золото чемпионата. А в следующем году у тебя есть все шансы поехать на Олимпиаду. И ты реально считаешь, что сейчас самое время повесить коньки на гвоздь? Я так не думаю. А значит, нам нужно воскресить твою хорошую репутацию, влюбить в тебя общественность и найти тебе жену и ребенка. И все это в максимально сжатые сроки.

Я отвожу взгляд, делая глоток кофе.

Образцов – чертовски умный ублюдок и знает, на какие мозоли давить. Сложно не согласиться с его доводами. Я к этой Олимпиаде шел всю свою сознательную жизнь. У меня было две попытки, и обе провальные: третье и четвертое места. В следующем году у нашей сборной есть все шансы взять золото. И я хочу его выиграть. И гордо повесить на шею еще одну медальку перед завершением профессиональной карьеры. Правда. Но скандал вокруг брата нехило меня подкосил…

Все началось с того, что в крови Ремизова-младшего нашли допинг. Лошадиную дозу. Прямо перед чемпионатом мира. Что логично – его отстранили от игр. Но раздолбаю Гордею и этого было мало: пару недель назад он вляпался в историю с наркотой. Неприятную, грязную и скандальную. Младшего братца поперли из команды. Мне же вежливо намекнули, что пора бы уступить свое место в Национальной хоккейной лиге молодым и перспективным, хотя чуть ли не вся команда держалась на моей, с*ка, пятерке!

Но положа руку на сердце я даже могу понять руководство своего бывшего клуба. В прессе после инцидента с Гордеем поднялась настоящая волна хейта. Столько дерьма на меня не выливалось даже в годы бурной молодости. И что самое паршивое, я в этой ситуации тупо пострадавшая сторона, никаким боком не имеющая отношения к употреблению братом запрещенных веществ. Знал бы, каким он балуется дерьмом, надавал бы ему хороших подзатыльников и нос сломал. Заранее. Чтобы вдыхать эту дрянь было нечем! А так я всего лишь разок хорошенько зазвездил ему в рожу, что тут же вызвало дикий общественный резонанс. Видео облетело весь интернет, и меня за компанию с Гордеем-наркоманом выставили буйнопомешанным неадекватом. Одно из изданий даже предложило проверить меня на содержание запрещенной пакости в крови. Серьезно?!

Короче, как оказалось, быть родственником преступника – это уже по умолчанию соучастие. Дать в нос брату – смертный грех. А журналюги нынче такие звери, что их никакими угрозами и подкупами не заткнуть. Поэтому теперь я здесь. Дома. В Москве. Завис в кабинете генерального менеджера столичного клуба с контрактом на руках. Контракт на кругленькую сумму и с самыми выгодными условиями в лиге.

Я должен был бы отбивать чечетку от радости, потому что за эти самые «условия» Стас бодался с управленцами клуба не один день. Но, занося ручку над строкой «подпись игрока», чувствую, что радоваться у меня совсем не получается.

– Ты принял правильное решение, дружище, – хлопает меня по плечу Стас, когда я отодвигаю от себя подписанные бумаги.

– Я еще ничего не принял. Я только пообещал подумать на досуге.

– Знаю тебя, это уже плюс пятьдесят процентов к моей победе. Ты же помнишь, что ответ нужно дать до начала сезона?

Итого: у меня неделя на то, чтобы смириться с мыслью, что мне придется корчить из себя примерного папашу и мужа перед лицом общественности. Улыбаться на фотосессиях, обниматься с чужим мне ребенком и клясться в любви левой бабе. Кайф! Тридцать семь лет я, как последний баран, мечтал о настоящей семье с любимой женщиной и до чего домечтался.

Эту мысль надо переварить.

– Помню. А если вдруг забуду, то у меня есть дотошный спортивный агент, который, если ему надо, и мертвого из могилы поднимет.

– Это называется не дотошность, а щепетильность.

– Одинаково приятно.

– Я уже поговорил со Стеллой. Она все сделает красиво. Даже не сомневайся. Обернет твой обмен в Россию в яркий фантик романтичной истории любви. Заокеанские клубы еще драться будут за право заиметь тебя к себе в команду.

– Хорошее слово «заиметь». У меня реально такое ощущение, что меня имеют все кому не лень. И ты в том числе, – поднимаюсь на ноги, подхватывая со стола телефон и ключи от тачки.

– Обижаешь, Ремизов, – сквозит искренняя обида в тоне товарища. – Я просто хочу помочь.

– Ладно, прости, – иду на попятную. – Настроение просто паршивое последнее время, вот и срываюсь. Задолбался я. Ты тут ни при чем.

– Мой тебе совет, пока не начался сезон, найди себе бабу, свали за город и хорошенько выпусти пар. Если ты понимаешь, о чем я, – хмыкает Стас.

– У тебя на все один рецепт, да? Баба. Если тебе хорошо – трахни кого-нибудь от радости. Если тебе хреново – трахни кого-нибудь с горя. У тебя в жизни вообще есть что-нибудь святое, кроме работы и бесперебойного потока женщин в постели?

– Есть. Пес Барбос. И нам с ним хорошо. Меня все устраивает.

– А еще говоришь, что я в холостяках засиделся.

– Ну, у меня до твоих тридцати семи еще два года в запасе, и я, по крайней мере, хотя бы пытаюсь с кем-то сконнектиться. А ты?

А у меня уже поперек горла стоят безуспешные попытки растормошить в себе хоть какие-то теплые чувства к женщине. Страсть, влечение, желание, похоть – разумеется. Я же здоровый мужик традиционной ориентации. Стоит у меня исправно. Но с недавних пор я понял, что на одном сексе далеко не уедешь. Как бы мастерски они все ни раздвигали ноги, меня не вставляет настолько, чтобы ввязаться во что-то большее, чем перепих на пару-тройку ночей. Быстро загораюсь, быстро тухну. Клиника.

– А я уже отчаялся найти то, что надо. Не повторяй моих ошибок. Не будь сильно избирательным тормозом, Образцов.

– Собираешься поменять «команду»?

– Да иди ты в пень, – хохочу, в шутку пихая друга в плечо. – Все, ладно, время задушевных разговоров закончилось. Я погнал. Нужно покончить с медкомиссией.

– Гони. И да, не забудь, что завтра после тренировки презентация. Явись на нее с чуть более счастливым взглядом. И морду побрей, выглядишь как абориген! – летит мне вдогонку. – Не забывай, что ты до одури счастлив и дико влюблен.

– Я еще не сказал «да», – бросаю, не оборачиваясь. – И сомневаюсь, что вообще скажу, – это я уже бурчу себе под нос, шагая по широким коридорам пустого в выходной день ледового. Который, согласно только что подписанному мной контракту, станет моим домом как минимум на ближайший календарный год.

Быстро перебирая ногами по ступеням, спускаюсь на первый этаж. Вокруг гнетущая тишина, которую разбивают только звуки отскакивающих от штанги шайб на арене. Притормаживаю у входа в один из секторов. Тренировка основной команды стоит завтра. Бросаю взгляд на наручные часы. Один хрен, к врачу за заключением я сегодня уже не успеваю. Сейчас в городе начнутся пробки, а мне пилить в самый центр.

Забиваю. Решу этот вопрос завтра утром. Заворачиваю на арену, она здесь добротная. Новая, чистая, одна из самых крутых в нашей лиге. На такой играть – одно удовольствие. Перевожу взгляд на лед, там под цепким взглядом тренера шпана со всей дури лупит шайбами по пустым воротам. Отрабатывают кистевой бросок. Занятно.

Поднимаюсь повыше и сажусь, наблюдая за пацанами. Им всем десять-четырнадцать лет. Не больше. Пылкие и резвые мальчишки с горящей в глазах жаждой прогнуть под себя этот суровый спорт. Неужели когда-то и я таким был?

Внутренний голос говорит – был. Только с тех пор столько воды утекло. Молодая дерзость изрослась. Запал покорить мир спорта пропал. Но любовь к хоккею – это уже что-то на генетическом уровне. Как бы паршиво временами ни было – хоккей у меня уже в ДНК.

Глава 2

Аврелия

– Ава!

– Господи, да? – испуганно выдыхаю в трубку. – Оглушила. Чего ты так кричишь? Что случилось? Ты мне весь телефон оборвала за последний час.

– Ты не отвечала.

– Я была на встрече с заказчиком. Мне было неудобно разговаривать.

– Ладно, проехали. Лучше скажи: ты слышала эту бомбическую новость?!

– Для начала – привет, сестренка. У меня все хорошо. Спасибо, что спросила.

– А, да, приветики! У меня тоже все тип-топ.

Человечку двадцать девять лет, а у нее в лексиконе до сих пор есть слова «приветики» и «тип-топ». Как думаете, нам с родителями уже стоит начинать бить тревогу? И хоть я старше Марты всего на три года, но иногда они кажутся пропастью. Особенно в такие моменты.

– Родители там как, Март?

– Вы не виделись всего неделю. За эти семь дней ровным счетом ничего не поменялось. Они все так же сокрушаются по поводу вашего с Димкой переезда в Москву и по-прежнему пытаются выдать меня замуж и заставить рожать им внуков.

– Хм, и твоя бомбическая новость как-то связана с последним?

– Щас, – фыркает мартышка, – не дождетесь. Я чайлдфри.

– Ну-ну, – посмеиваюсь я.

Снимаю с машины сигнализацию и забираюсь в салон. С неба начинает моросить. Куда ни глянь – зависли и давят серые свинцовые тучи. Сдается мне, накрапывающий дождик – это только начало. Первая неделя сентября совсем погодой не радует. И куда подевалось обещанное метеорологами бабье лето?

Я ставлю сумочку с рабочим лэптопом на пассажирское сиденье и завожу двигатель. Прижимая плечом телефон к уху, включаю печку, ежась от пробирающей до костей сырости. Что-то я озябла, пока бежала от крыльца кафе. Не простыть бы. Это сейчас будет совершенно не вовремя и не к месту.

– Ава, ты еще тут?

– Тут, тут.

– Чего молчишь?

– Задумалась. Так что там за новость? – спрашиваю, чувствуя по нетерпеливому сопению сестры на том конце провода, что если она мне ее немедленно не сообщит, то взорвется.

– Ты готова?

– К чему?

– К новости!

– Да… нет… наверное, – теряюсь. – Марта, не томи.

– Ладно, но ты хотя бы сидишь?

– Насколько это возможно, да. Говори уже.

– Ярослав Ремизов вернулся в Россию! Прикинь? И угадай куда? – Торжественная пауза. – Он подписал контракт с московским клубом. Бамс!

– Э-э-э… – зависаю я, искренне не понимая, как на это реагировать. – И-и?

– Что «и-и»? – удивленно переспрашивает сестра.

– Мне нужно этому событию порадоваться, или что?

– Ну ты чего, Рель? Он – Москва. Ты теперь тоже – Москва. Не улавливаешь?

– Прости, но нет.

– Он прилетел две недели назад. И вы с Димкой переехали на ПМЖ в столицу две недели назад.

– Допустим.

– Это судьба!

– Бред. Знаешь, сколько сюда ежедневно переезжает людей на ПМЖ? При чем тут судьба?

– Аврелия, не тупи! У вас же были шуры-муры по молодости! – вздыхает сестренка так тяжело, будто разговаривает с абсолютной и непроходимой тупицей. – А сейчас ты одна. Он тоже, судя по тому, что пишут в сети, один. Судьба дает вам второй шанс. Смекаешь?

– У нас с Ярославом никогда не было никаких «шур» и уже тем более «мур». Я встречалась с его младшим братом, ты забыла?

– Забудешь тут! У меня от этого козлины классный тринадцатилетний племянник. Хорошо, сын не в папашу пошел. А Ярослав вообще-то не такой, как Гордей.

– Он старше меня на пять лет.

– Так сказала, как будто на двадцать пять.

– Я это к тому, что не факт, что Ремизов меня вообще узнает при встрече. Да и когда это было? Вспомнишь тоже. Мы если и пересекались на сборах, то он всегда смотрел в мою сторону с полным безразличием.

– Ключевое – смотрел.

– Мартышка, заканчивай пачками глотать любовные романы и возвращайся в реальность. Я была ему неинтересна тогда, и сейчас вряд ли что-то изменится. Да и не будет никакой встречи. Глупости.

– Кто знает, кто знает. Шарик круглый, мегаполис маленький. Вы вполне можете где-нибудь пересечься. Да хоть на той же ледовой арене.

– Сомневаюсь. Их в Москве знаешь сколько?

– Сколько?

– Много! И как раз на одной «из» мне нужно быть через час. У Димки закончится тренировка, а я обещала его забрать. Поэтому, солнце, прости, но я отключаюсь и помчала.

– Эх, скучаю я по вам, Релька. В нашем унылом городишке хоть от скуки вой!

– Я тебе уже говорила: пакуй чемодан и давай к нам.

– У меня Питти.

Питти – забавный питомец сестры. Пес породы французский бульдог. Потешная, слюнявая животинка, в которой Марта души не чает. Хотя к двадцати девяти годам пора бы души не чаять в собственных детях, от мысли заводить которых сестренка упорно открещивается.

Блин, кажется, я опять начинаю говорить словами мамы. Тревожный звоночек.

– Бери его с собой. Питти своего.

– И куда же мы там вчетвером поместимся в вашу скромную двушку в тридцать квадратов?

– В тесноте да не в обиде, знаешь ли…

Мне, между прочим, пришлось продать роскошную трешку в центре родного города и взять немаленькую ипотеку, чтобы у нас с сыном была эта собственная «скромная двушка» в Москве. А потом еще и в кредит влезть, чтобы сделать ремонт.

Если бы не Димка и его явный хоккейный талант, который в нашем областном задрюпинске только губили, то я бы в жизнь не решилась перебраться в столицу. Москва – большой и шумный город. Здесь вечно кто-то куда-то бежит, торопится и опаздывает. Шум, гам и суета. Я же предпочитаю жизнь спокойную, тихую и размеренную.

– Я бы с удовольствием, но не могу, – вздыхает Марта, – у меня здесь работа.

– Ты парикмахер, Мартышка. В столице сотни, если не тысячи салонов красоты.

– Но нет моего. Ты же помнишь, сколько я вложила сил и средств, чтобы открыть свой небольшой кабинетик и расширить его до салона?

– Значит, пора ставить новые цели.

– Не смогу.

– Я же смогла.

– Ты – другое дело, Релька. Из тебя такой классный вышел иллюстратор, что издательства с руками и ногами оторвать готовы. Ты уникальна. А парикмахеров у нас сейчас куда ни плюнь.

– Ты сильно себя недооцениваешь. Но спорить и уговаривать я тебя не буду. Просто знай, если что, мы с Димкой будем безумно тебе рады. Поняла?

– Поняла, – вздыхает сестренка. – Ладно, езжай уже, не заставляй нашу будущую звездочку ждать. И передавай ему привет от любимой тетушки.

– Обязательно, – улыбаюсь я. – Тетушка.

Распрощавшись с сестренкой, отбиваю вызов и трогаюсь с места. Выруливаю из кармашка и пристраиваю свой красный «жук» в плотный автомобильный поток, тут же застревая на светофоре. Замечательно. Иногда у меня складывается ощущение, будто в этом районе такое сосредоточение трехцветных регулировщиков, сколько их во всех остальных районах Москвы, вместе взятых, не наберется. Серьезно.

Откидываю голову на подголовник. Барабаню пальцами по рулю и невидящим взглядом наблюдаю за бегущими на красном табло цифрами. По крыше мерно стучит капель. У меня в голове роится целый ворох суматошных разрозненных мыслей. Не замечаю, как в один момент хватаюсь за единственную – самую яркую и громкую.

Яр вернулся.

Не сказать, чтобы мы были хорошо знакомы. Не понимаю, с чего Марта взяла, будто у нас с Ремизовым-старшим была или будет какая-то связь. Иногда ее энтузиазм, возникающий на ровном месте, убивает! Наивная она у нас, да еще и фантазерка. У нас с Ярославом нет и никогда не было ничего общего. Он – мировая звезда хоккея. Я – подающая надежды фигуристка. В прошлом. Разумеется, у нас были сборы на общих базах. И да, мы пересекались. Но не более того.

Ярослав старше меня на пять лет, и в тот год, когда я познакомилась и поддалась очарованию его младшего брата, Яр подписал жирный контракт с заокеанской лигой и улетел в Штаты. Отношения у братьев всегда были натянутые. Общались они редко. Пока я встречалась с Гордеем, толком о Яре ничего и не слышала, кроме того, что бывший считал старшего брата зазвездившейся выскочкой с непомерно раздутым эго.

К слову, мне Ярослав таким никогда не казался. Конечно, я пялилась на него со стороны! А как иначе? Заглядывалась и восхищалась. Но уже тогда понимала: где этот парень, а где я? За ним бегали все наши девчонки постарше. Спортивный, высокий, настоящий красавец. Спокойный, уравновешенный, да еще и перспективный игрок, которому все пророчили блестящее будущее. Гордей на его фоне мерк, и это его неимоверно бесило…

Потом я забеременела. И фигурное катание пришлось оставить, так и не осуществив свою мечту об олимпийском золоте. В девятнадцать я родила и окончательно завязала со спортом. Обстоятельства так сложились. Приоритеты сместились в пользу сына. И если Ярослав и приезжал на базу, когда выступал за сборную страны, то больше я его не видела. Поводов не было. И, вопреки уверенности сестры, Москва не такой уж и маленький город. А вероятность пересечься здесь катастрофически мала.

Интересно, Гордей тоже вернулся?

А впрочем, прислушиваюсь к себе и понимаю: нет, неинтересно. Мартышка наверняка и это знает. Она любит следить за новостями из мира звезд и засорять свой мозг ненужным хламом. Но десять лет назад я наложила табу на имя отца Димки в нашем доме. С тех пор лишний раз она о нем не заикается. О появлении сына я не жалею, но его отец – редкостная скотина, которой не было и не будет места в нашей жизни…

Из мыслей выныриваю под оглушительные сигналы клаксонов. Черт! Задумалась и не заметила, как загорелся зеленый. Стройные ряды машин уже рванули вперед, а стоящие за мной нетерпеливые водители бесятся и нервно дышат мне в бампер.

Я выругиваюсь и давлю по газам. Щелкаю по мультимедийной системе. Включаю первое попавшееся радио и прибавляю громкость, развеивая забойными ритмами современной попсы воспоминания былых лет. Что было, то прошло. Сейчас у меня все замечательно. Классная работа, красавец сын и полная свобода действий. А любовь? Да кому она нужна…

Глава 3

Ярослав

Сегодняшняя тренировка выжимает из нас с парнями все соки. После вчерашнего постыдного проигрыша не самой сильной команде лиги тренер вставляет такие пистоны, что после двух часов на «земле» и часа на льду мы еле гребем ногами в раздевалку.

Я стягиваю с себя насквозь пропитанную потом амуницию. Мышцы забились и «стонут». Сажусь на лавку. Упираю локти в колени и даю себе две минуты передохнуть. Может быть, я и на пике формы, только в тридцать семь телу уже требуется гораздо больше времени на то, чтобы восстановиться после вот таких адовых забегов, нежели молодым парням, кому по двадцать. Таких у нас в команде пятьдесят процентов, и они вон скачут резвыми козликами в душ. Мы же – старички – переглядываемся и понятливо хмыкаем.

Нет, я не жалуюсь. Это моя работа, и я сам ее выбрал. Скорее намекаю Вселенной, что совсем не отказался бы сейчас попасть в нежные и заботливые женские руки. Ласки хочется. И не только ее.

– Вы как хотите, а я пошел к нашим костоправам, – заявляет Миха, наш вратарь. – Пусть хорошенько промнут, иначе завтра не разогнусь.

– Да уж, сегодня было особенно больно, – поддакивает ему защитник Леха. Ему сегодня вообще шайбой под щиток зазвездили. Теперь у него на боку красуется охеренно здоровый фиолетовый синяк, на который он смотрит, сокрушаясь:

– Жена меня убьет. Или бросит. Уже и так запилила. Вечно, говорит, ходишь как собака побитая.

Завидую. Мне бы его проблемы. Меня никто не пилит и о моем здоровье не заботится. Мать разве что. Но это несравнимо другое. А так хотелось бы… но мне в ближайшее время если женское внимание и светит, то только продажно-покупное. Фиктивное.

– До свадьбы пройдет, Лех, – подкалывают ребята.

– До чьей?

– Как чьей? Твоей.

– Ну, жена же бросит.

– Да ну вас на хрен, шутники! – отмахивается Леха, посмеиваясь.

– И чего разгунделись, как девочки? – заглядывает в раздевалку тренер. – Устали? Ничего. Будете знать, какова цена ваших нелепых ошибок и глупых поражений. Все живы?

– Так точно.

– Еще дышим, – наперебой выдают парни.

– Это хорошо. На вас еще пахать и пахать. Ремизов?

– Я, – подаю голос.

– Отлично отработал в связке с Черкасовым и Бессоновым. Так держать.

Мы с парнями переглядываемся, кивая друг другу. Пожалуй, комфортней партнеров по пятерке, чем Бес и Черкас, найти было бы сложно. У одного бешеная скорость, у второго кошачья ловкость. Раздавать шайбы, когда ты центровой в такой связке, – чистый кайф.

– Спасибо, тренер.

– А я? – ржет наш главный шутник в команде – Елисей Еремеев. – По-моему, я сегодня был просто фантастически хорош на льду, Иван Федотыч. Вам так не кажется?

– Кажется, – хмыкает тренер, – кажется, что на следующей игре, Еремеев, ты будешь фантастически хорошо смотреться на скамейке запасных, если не научишься давать пас в руки сокомандникам. Усек?

– Усек.

– Завтра тренировка на час раньше. «Земли» не будет, настраивайтесь сразу на лед. В расположение клуба прибыть за два часа. Разберем вчерашний матч. Всем все ясно?

– Так точно, Иван Федотыч.

– Ясно как белый день.

– Все. До завтра, парни.

Тренер уходит, и команда медленно рассредоточивается кто куда. Одни уже из душа сваливают домой, а другие только тащат свое тело в душевые. Я всегда из вторых. Припозднившихся и тех, кого дома никто не ждет.

Подставляю спину под упругие горячие струи. Приятно до звезд в глазах. Ребята переговариваются, образуя вокруг монотонный гул из голосов. Я отключаюсь, пропуская их треп мимо ушей. Неторопливо смываю с себя пот и усталость прошедшего дня. Круговыми движениями разминаю шею и плечи. Напряжение начинает медленно разжимать свои тиски. В башке свистит ветер. Пожалуй, один из плюсов нечеловеческих нагрузок – ты устаешь настолько, что функция думать отрубается.

Прогревшись до самых костей, я резко переключаю воду с горячей на бодряще-холодную. Кожу обжигают ледяные иглы. Организм просыпается. И только потом выхожу из душа, обмотав полотенце вокруг бедер.

Одеваюсь. Сгребаю вещи в спортивную сумку и покидаю раздевалку позже всех парней в команде. На телефоне висит три пропущенных от матери. Сомневаюсь, что это что-то срочное, но мысленно ставлю зарубку – перезвонить. Бросаю взгляд на часы. Время подбирается к пяти. В самый раз. Закидываю сумку на плечо и уже проторенными дорожками поднимаюсь на трибуну, занимая свой «пост».

Пять раз в неделю по два часа здесь тренируется подростковая команда. Аккурат после нас. И сейчас парни в сопровождении главного тренера выкатываются на лед. Жужжат и трещат, как потревоженный улей, пока Трофим Сергеич их не усмиряет. Раздает цеу и свистком объявляет начало тренировки.

Я наблюдаю. Вторую неделю подряд. Честно говоря, и сам не заметил, как втянулся. Все пацаны такие разные. Кто-то дерзкий, кто-то борзый. Есть те, кто откровенно лажает, есть и парочка бесперспективных. А есть… да вон как тот русоволосый парень – талантище. Играет так, будто у него не руки, а клюшки, а на ногах не коньки, а реактивные торпеды. Жилистый, юркий, резвый и соображает быстро, что в хоккее играет не последнюю роль. Подрывается моментально. Стреляет прицельно. Наблюдать за ним одно удовольствие. Правда, с такими навыками ему бы нападающим быть, а не защитником.

– Здоров, Яр, – хлопает меня по плечу подошедший со спины второй тренер подростковой команды. – Преемника себе в команду присматриваешь? – Присаживается рядом.

– Привет, Кирюх. Годика два еще поиграю, а потом было бы неплохо найти мне годную замену. Кто-то же должен ваш клуб к кубку тащить, – хмыкаю.

– Прям-таки всего два?

Я пожимаю плечами.

– Что будешь дальше делать, не думал?

– Пес его знает.

– Перепрофилироваться в тренера не думал? Я слышал, что ты и вышку окончил по соответствующей специальности. За таким тренером, как ты, очередь из клубов встанет, чтобы тебя к себе в штаб заиметь.

– Тенденция меня «заиметь» уже откровенно начинает пугать.

– В смысле?

– Забей. Я так, о своем. А по поводу тренерства – одно дело играть, и совсем другое – преподавать. Тебе ли не знать? Не знаю, выйдет ли из этого какой-то толк. Рано пока об этом говорить.

– А я-то думал, ты готовишься. Уже не первый раз вижу тебя на тренировках парней. А ты, выходит, реально просто из любопытства? Или…

– Или что?

– Протежируешь кого?

– Не переживай, бастардов тут моих нет, если ты об этом. Слушай, Кирюх, как зовут вон того парня? – Кивком головы показываю на светло-русого защитника в белом свитере, пулей пересекающего коробку.

– Которого? Двадцать пятый? Так это Димка Фомин. Новенький наш. Только пару недель как к команде присоединился. Из области с матерью переехал в Москву. Скажи, хорош, правда?

– Да, – киваю, – очень даже. – Слежу за каждым движением пацана, а самого переклинивает. На фамилии Фомин. Где-то я ее уже слышал. Причем очень отчетливо и не раз.

– Батя у него хоккеист?

– Насколько я знаю, нет.

– Мать?

– Нет, – ржет Кирюха, – мать у него красотка. Ладненькая, маленькая, хрупкая, как куколка. Но в хоккей не играет, насколько мне известно.

На информации о матери парня не зацикливаюсь. И то, что Кирюха ее всю просканировал и запал, меня не удивляет. Он тот еще бабник. Некоторым даже штамп в паспорте пускать слюни и торчать причиндалами на других баб не мешает. Каждый живет как умеет. А вот фамилия пацана покоя не дает. Любопытно, откуда я могу ее знать. Может, просто чей-то однофамилец?

– Он сам захотел играть на позиции защитника? – спрашиваю.

– Он в своей старой команде был в защите. Пошел по накатанной.

– Не его это. С его хваткой и скоростью – ему бы в нападение. Вратари вешаться будут – играть против такого противника архисложно. Почти нереально просчитать ход его мыслей.

– Трофимыч тоже такого мнения. Вот, а говоришь – в тренеры не пойду, – хмыкает Кирюха, – у тебя вон как глаз наметан. Ты подумай об этом.

– Обязательно подумаю.

– Ладно, – поднимается на ноги Кир, – пойду работать. Рад был повидаться, Яр.

– Взаимно. Давай, удачи.

– Бывай.

Пожимаем руки, и Кирюха удаляется на свой тренерский пост.

Я упираюсь локтями в колени и не свожу глаз с номера двадцать пять. Он со своей пятеркой играет в пас. Разыгрывает одну из примитивных комбинаций, которую вратарю прочитать как нефиг петь. Но… Момент – и шайба в воротах, с подачи угадайте кого?

Улыбаюсь. Я же говорю, талант этот Дмитрий Фомин.

Дима.

Фомин.

Или Фомина?

В голове начинают крутиться шестерни. Медленно и со скрипом. Я приклеиваюсь взглядом к нашивкам на свитшоте парня, когда краем глаза замечаю движение по левую руку от меня. Ничего интересного. Скорее всего, кто-то из бдительных родителей подкатил.

Мажу быстрым взглядом по еще одному «зрителю» и отворачиваюсь.

Момент.

Меня словно током прошибает узнавание. Снова оглядываюсь. Внутренности скручиваются замысловатыми бантиками. Фомин – Фомина. Да быть того не может!

– Ава? – окликаю девушку, замершую у перил.

Она неуверенно оборачивается. Смотрит на меня долгое мгновение расфокусированным взглядом. Изучает, пытаясь сообразить, кто я такой и откуда знаю ее имя. Наконец-то отмирает, удивленно спрашивая:

– Ярослав?

Глава 4

Аврелия

– Ма-а-ам, ты меня слушаешь вообще?

– Слушаю, конечно.

– И что я только что сказал?

– М, что-то про тренировку?

– Дело – труба. Я сказал, мне нужны новые клюшки. Ты говорила, что в начале сезона закажем. А он уже вовсю идет, – шагает вперед спиной передо мной сын, со спортивной сумкой наперевес. Такой высокий и взрослый, что временами бывает сложно поверить, что это действительно я его родила.

– Да, – потираю переносицу, – точно. Я совсем закрутилась и забыла. Прости, пожалуйста, Дим. Завтра после тренировки поедем и все сделаем. Идет?

– Окей, – тянет Димка. – И краги тогда закажем.

– Мхм.

– Новый шлем тоже не помешает. У старого крепление разболталось.

– Крепление можно подтянуть.

– Ну мам!

– Хорошо.

– А, да и коньки надо.

– Ну вы сильно-то не наглейте, молодой человек! – наигранно охаю, снимая сигналку со своего «жука». – Я, может, и закрутилась, но пока соображаю.

– Эх, не прокатило, да?

Я смеюсь и треплю своего любимого хоккеиста по русоволосой шевелюре.

Димка брыкается:

– Да мам, прическу испортишь!

– Ладно-ладно, не трогаю я твою прическу. Лучше расскажи, как твой день прошел?

– Так я же уже рассказал.

– Когда?

– Пять минут назад.

– А, да?

– Родитель, слушай, а у тебя все в норме?

– Разумеется. А почему ты спрашиваешь?

– Ты какая-то странная сегодня.

– То есть? – удивленно оглядываюсь на сына, замирая у открытой двери с водительской стороны.

– Тормозишь немного.

– Вот спасибо!

Димка смеется и ныряет в салон.

– И ничего я не торможу! – возмущенно протестую. Хотя кому я вру? Сын знает меня как облупленную, и я действительно сегодня малость притормаживаю. Встреча с Ярославом выбила меня из колеи. Буквально за час «до» Мартышка прожужжала мне про него все уши, всколыхнув воспоминания, а потом вот…

Оказывается, новости не врут. Ремизов действительно вернулся в Россию и подписал контракт с клубом, которому принадлежит этот ледовый дворец спорта. То есть видимся мы в первый, но далеко не в последний раз. И я пока понятия не имею, как к этому относиться.

– Ты опять зависла, ма. Мы едем или как?

– Едем, – посмеиваюсь, садясь за руль.

– Я жутко хочу хавать!

– Как насчет огромной пиццы? Мне сегодня так лень готовить.

– У меня спортивная диета, ты забыла?

– Это значит «нет»?

– Это значит, ты самая крутая мама на свете. Давай сразу две? Разных!

– Ну и аппетиты у тебя, ребенок.

– Я растущий организм.

– Растущий организм, расти помедленней, а? Я не успеваю насладиться счастливыми годами материнства. Ты уже почти с меня ростом.

– Не почти, а с тебя, – довольно задирает нос Димка. Тот самый, по которому я его в шутку щелкаю.

– Ай, ма, ну ты чего со мной как с маленьким?

– А ты для меня есть и всегда будешь маленьким. Понял?

– Понял. Только не вздумай со мной сюсюкаться, – смешно хмурится Димка.

Бойкий он у меня, за словом в карман точно не полезет.

– Да какие уж тут сюсюканья, – вздыхаю, – ты даже в младенчестве был серьезный. Хмурился и пыхтел, когда бабуля с Мартой пытались с тобой агукать. Кстати, Марта звонила и передавала тебе привет.

– Принято. Ей потом тоже передавай. И бабе с дедом. Слушай, ну поехали уже, а?

– Принято, – передразниваю сына и завожу машину. Включаю щетки, смахивая капли дождя с лобового. Морось усиливается. Пока двигатель прогревается, глаза интуитивно устремляются к служебному входу на ледовую арену. Зачем? Не понимаю. Но точно зря. Сын будет ругаться, потому что я снова зависаю, и опять по той же самой причине.

Ярослав.

Ремизов выходит из ледового и, накинув на голову капюшон своей толстовки, широким шагом пересекает служебную парковку.

За те годы, что мы не виделись, он стал еще больше. Раскачался. Массу набрал. Возмужал и отрастил модную нынче щетину. Хотя чему удивляться, ему сейчас сколько? Тридцать семь или восемь? Если в молодости я заглядывалась на симпатичного молодого парня, то сейчас Ремизов – шикарный и немного пугающий остротой своего взгляда мужчина. Мужчина, знающий, как на него реагируют женщины.

Мне стыдно, но я снова на него засматриваюсь. Как будто мне не тридцать два, а все те же восемнадцать. И я не мама взрослого сына, а робкая и наивная девочка, не искушенная в вопросах мужского внимания. Нет, я не то чтобы заядлая разбивательница сердец и прыгаю из романа в роман! Я вообще после отца Димки встречалась только с одним мужчиной. Но, боже, я же уже старая, чтобы так реагировать на противоположный пол! Пусть даже такого шикарного представителя, как Ярослав…

– Ава? – слышу окликнувший меня незнакомый мужской голос.

Оглядываюсь и впадаю в легкий ступор. Да ладно! Быть того не может. Мартышка, похоже, накаркала.

– Ярослав?

– Он самый, – улыбается Яр. – Привет.

Я неловко переступаю с ноги на ногу и тоже растерянно улыбаюсь.

– Здравствуй.

Рассматриваю его внимательно до неприличия. В этом взрослом мужчине с ходу и не узнать того худенького парня, по которому сохла вся наша команда фигуристок. Пройди он мимо, я бы точно опозорилась, не поздоровавшись.

А вот он меня узнал. Запомнил как бывшую девушку своего брата? Скверно, я бы хотела запомниться другим. Но в любом случае – о-бал-деть.

– Ты так внимательно на меня смотришь, – хмыкает Яр. – Что, так сильно изменился?

– Изменился, – говорю честно. – Сильно.

– В худшую или в лучшую сторону?

– Ну, мы не сказать чтобы были хорошо знакомы, – замечаю. – Но визуально да, тебя теперь не узнать.

– Сколько времени прошло? Когда мы виделись последний раз? Десять лет назад?

– Почти четырнадцать.

Яр присвистывает.

Последняя наша встреча тет-а-тет была в столовой, на тренировочной базе. Яр угостил меня кофе, который был на редкость отвратным. Просто на базе другого не готовили. И самым вкусным в моей жизни манговым эклером, которые пекли только в одной пекарне в городе. Моей любимой пекарне. В тот момент мне даже показалось, будто между нами что-то проскочило. Ну, знаете, искры? Вот только в тот же день на базе появился Гордей и спутал все карты.

С тех пор много воды утекло. Это факт. Я за эти четырнадцать лет успела вляпаться в отношения с его братом, родить от Гордея ребенка, превратиться в мать-одиночку и завязать с профессиональным спортом. А ты, парень, чем похвастаешься?

– Обалдеть, – кивает Ярослав и замечает: – А вот ты ни капли не изменилась, фигуристочка.

Фигуристочка? Мой пульс учащается. Он помнит!

Голос звучит странно сипло, когда я спрашиваю:

– Это плохо?

– Обидно. Меня, видать, жизнь потаскала, – посмеивается Яр. – А вот от тебя все так же не отвести глаз, Аврелия.

– М, и как часто ты говоришь это женщинам?

– Ты единственная, кому я за свою жизнь повторил это дважды.

Мои щеки непроизвольно краснеют под его пристальным взглядом, которым он оценивающе сканирует меня с головы до ног. По позвоночнику проходит микроразряд тока. Я уже давненько перестала теряться рядом с мужчинами. Но Ярослав – это что-то особенное. Был, есть и будет. Что-то, от чего ноги становятся ватными. И не важно, сколько тебе лет.

– Присядешь? – убирает толстовку, освобождая соседнее сиденье мужчина. Хотя в секторе еще примерно с полсотни свободных скамеек, и, если бы я хотела присесть, точно без места бы не осталась.

– Нет, спасибо, – вежливо отказываюсь.

– Я не кусаюсь.

– Я ненадолго. Тренировка уже скоро закончится. Я сегодня не рассчитала и приехала чуть раньше, чем обычно.

Ярослав кивает. Переводит взгляд на хоккейную коробку. Какое-то время мы оба неловко молчим. Это так странно. Мы не виделись тучу лет. Оба выросли, поумнели и изменились. Я уже не девочка, он уже далеко не мальчик. Но легкое волнение между нами никуда не исчезло. То самое, что щекочет подушечки пальцев и поднимает волоски дыбом.

– Двадцать пятый номер, – говорит Ярослав, первым нарушая установившуюся между нами тишину.

– Что?

– Твой парень?

Я напрягаюсь. Думаю, это нормальная реакция матери-одиночки. Я понятия не имею, говорил ли Гордей своим родным, что у него есть сын. Но, судя по тому, что за тринадцать лет ни папаша, ни его родные не пожелали хотя бы раз поздравить ребенка с днем его рождения, – нет. Полагаю, что семейство Ремизовых в полном неведении. Врать я, конечно, не стану, но и развеивать неведение тоже не собираюсь.

– Да. Мой.

– Дима, да?

Я киваю.

– У пацана талант.

– Да, мне говорили.

– Можно нескромный вопрос?

– Попробуй, – улыбаюсь.

– Твой муж – отец Димки – хоккеист?

Как интересно сформулирован вопрос. Будто в нашей жизни все мужья – это биологические отцы своим детям.

Я увиливаю от ответа, говоря:

– Я не замужем.

Ярослав, кажется, теряется. Смотрит на меня нечитаемым взглядом и задумчиво хмурится. Возможно, в этот самый момент складывает «два плюс два».

На льду раздается свисток тренера и громогласное:

– Все молодцы, парни. Тренировка окончена. Давайте по домам!

Мальчишки, переговариваясь, быстро покидают лед.

– Мне тоже нужно идти, – говорю, разворачиваясь в сторону выхода. – Рада была повидаться, Ярослав.

– Пацаны сейчас как минимум на полчаса зависнут в раздевалке.

– И?

– У нас есть время выпить кофе.

– У меня весьма предвзятое отношение к кофе, который подают в спортивных заведениях. Психологическая травма молодости, – посмеиваюсь.

– Здесь в служебной столовой он не такой ужасный, как был тогда, на базе. Клянусь.

Я улыбаюсь. На языке навязчиво крутится решительное «нет». Но от того, как смотрит на меня Ремизов, этот же самый язык не поворачивается, чтобы это «нет» озвучить. В итоге я сдаюсь и киваю:

– Кофе – отлично…

В местной столовой мы надолго не задержались. Ярослав не обманул, кофе там варят действительно неплохой. А вот разговор как таковой у нас не заладился. Мы больше молча переглядывались, каждый думая о своем. Сидели, пока мне на телефон не прилетело сообщение от Димки, который писал, что ждет меня в фойе.

И сейчас, и тогда из сладкого морока я выныриваю благодаря сыну, который прямо у меня над ухом восхищенно охает:

– О, ма, ты знаешь, кто этот чел?!

– Какой?

– Вон тот, в черной кофте у крутой тачки.

Очевидно, мое чадо про Ярослава, который в этот момент тормозит около черного, наглухо тонированного дорогого внедорожника.

Да, знаю. Но Димке об этом сообщать не тороплюсь. Наш разговор с его дядей на трибунах сын не заметил. Может, оно и к лучшему.

Спрашиваю, прикидываясь дурочкой:

– И кто же?

– Ремизов. Ярослав. Офигенный хоккеист! Он в НХЛ до этого года играл. Кубок Стэнли с «Вашингтоном» взял. И до этого дважды, представляешь? Лучший бомбардир плей-офф! И капитаном был в сборной на этом чемпионате мира. Прикинь? А в следующем его, сто пудов, возьмут на Олимпийские игры. Крутой чувак, да?

– Крутой, – задумчиво киваю. – Да.

Оказывается, Яр времени тоже зря не терял. Пока я познавала радости материнства, Ремизов познавал радости чемпионства, отхватывая кубок за кубком и медаль за медалью. А так по нему и не скажешь. Ну что он богатый и знаменитый. Ни разу не пафосная выскочка, каким мне всегда расписывал его Гордей.

– Я, когда вырасту, буду как Ярослав. Клубы за меня драться будут! Вот увидишь, мам.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, сынок, – улыбаюсь, в молчаливой поддержке сжимая его коленку. – Я в тебя верю и всегда поддержу.

– Блин, вот бы его автограф замутить.

– Замутишь. Вы целый год на одной арене будете играть. Может, представится счастливый случай.

– Ну ты наивная, ма. Взрослая, а все в сказки веришь, – фыркает сынок.

– Эй, почему это сказки?

– Парни из команды после тренировок разъезжаются сразу. Вряд ли мы где-то пересечемся. А лучше провел бы Ярослав у нас мастер-класс, пацаны из моей прошлой команды обзавидовались бы!

Мы с Димкой задумчиво замолкаем.

Ремизов обменивается с каким-то мужчиной рукопожатиями, перекидываясь парой фраз. Кивает и закидывает сумку в багажник. Закрывает его, скидывает с головы капюшон и… оглядывается.

Мое сердце запинается.

Не знаю, каким таким чудесным образом, но глаза мужчины безошибочно в десятке припаркованных машин находят именно нашу с Димкой. Мы встречаемся взглядами.

Неужели он почувствовал, что мы на него пялимся?

Ярослав стоит примерно в двух десятках метров от нас, но ощущение, будто он смотрит на меня в упор. И от этого мое сердце набирает разбег, начиная нездорово частить. Странная реакция. Сегодняшняя встреча вообще творит с моим организмом что-то невообразимое. Мои гормоны сошли с ума!

– Ма, он что, на нас смотрит, что ли?

– Похоже на то, – сиплю я.

– Или на тебя все-таки?

– Даже не знаю, что тебе на это ответить, сын.

– Вы, случайно, не знакомы?

С моих губ слетает нервный смешок.

– С чего бы ради?

– Ну…

Димка теряется. Я ничего не отвечаю. А Ярослав, будто ему и этого мало, берет и едва заметно мне… кивает. Заставляя мое чадо окончательно офигеть от такого поворота событий. Потом садится в тачку и стремительно покидает парковку.

Я же только сейчас понимаю, что все эти долгие мгновения сидела не дыша. Зато сейчас выдыхаю, давлю на педаль газа и по новой напрягаюсь, когда слышу елейное:

– Мамуль, ты точно ничего не хочешь мне рассказать?

Глава 5

Аврелия

– Да ты рофлишь?

– Зуб даю!

– Значит, вы с Ярославом давно знакомы?

– Очень давно. Тебя тогда еще даже в планах не было, – улыбаюсь, стаскивая из коробки кусок остывшей пиццы.

– И вы больше десяти лет не виделись и не общались?

– Не-а.

– И он все равно тебя узнал.

– Мхм, – мычу, с аппетитом жуя любимую пеперони.

– Очуметь, мам. По ходу, он на тебя запал.

Я от неожиданности закашливаюсь. До соплей и слез! Это что еще за умозаключения? Таращусь на Димку огромными красными глазами. Он лыбится, паразит! И хлопает меня по спине, издевательски приговаривая:

– Ну ты чего, осторожней, мам.

Я немного отхожу от шока, запиваю вставший поперек горла кусок пиццы соком и возмущенно выдаю:

– Дмитрий! Что за разговоры? Что еще за «запал»?

– Ну а что, не так, что ли?

– Почему сразу «запал»? Может, у Ярослава просто хорошая память. А еще он вежливый и внимательный мужчина. А не то, что ты себе нафантазировал!

– Ну-ну, – поигрывает бровями сын.

– Димка, хватит строить мне глазки.

– Мне не пять, чтобы верить в единорогов.

– Между мной и Ремизовым ничего не было, нет и не будет. Точка.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Твои слова.

– Дима! – охаю я, подхватывая диванную подушку. – А ну иди сюда!

Сын хохочет. Подскакивает с дивана, перелетая через подголовник, и улепетывает так быстро, только пятки сверкают и паркет скрипит. Бедные соседи снизу!

– Ну все, это война, парень!

– Бой подушками?

– Только чур на этот раз не поддаваться!

Есть один существенный плюс стать мамой в девятнадцать: когда тебе всего тридцать, ребенок уже достаточно взрослый, чтобы быть с тобой на одной волне. Подраться подушками? Да запросто! Залипнуть на модный сериальчик? Святое! Помышковать из холодильника вкусняшки посреди ночи? Любим, умеем и практикуем.

Битва получается не на жизнь, а на смерть. Набегавшись до упаду и насмеявшись до колик в животе, разгромив спальню парня, мы заваливаемся на его огромную двуспальную кровать. Я таращусь в потолок и пытаюсь отдышаться. Моему спортсмену хоть бы хны! Вот что значит хорошая физическая форма.

– Между прочим, ма, я был бы совсем не против, если бы у меня был такой крутой батя.

– Ты опять?

– Не опять, а снова.

Я хватаю и швыряю в сына подушку.

Он смеется, ловко ее перехватывая прямо на лету.

Об отце Димы мы говорим редко. Вернее, никогда. Сын знает, что он где-то есть. Жив, здоров и радуется жизни. Но понятия не имеет, кто он конкретно. У него даже в свидетельстве о рождении в графе «отец» стоит гордый прочерк.

Однажды я попыталась завести разговор о Гордее. Дима абсолютно равнодушно заявил, что ему это знать не обязательно. Сказал: почему я должен интересоваться тем, кто мной не интересуется? Л – логика. Д – детская. А с ней не поспоришь.

А вот ухажеров моих Димка не видел. Их было немного за тринадцать лет. С кем-то я ходила на свидание, с кем-то на два. А с парочкой даже до секса дошло. Но на этом все и закончилось. Мое убеждение, что ребенок не должен видеть меняющиеся мужские лица в жизни мамы, – твердое и непоколебимое. Так что…

– Слушай, а чего бы и нет? – не унимается сын. – Ты у меня классная! Умная, красивая, добрая и вообще самая крутая мама! Тоже бывшая спортсменка, кстати. Понятно, что Ремизов на тебя заглядывается.

– Дима, перестань, – закатываю я глаза, – я морально не готова к тому, что ты уже взрослый и мы можем вести диалоги на подобные темы.

Шучу, конечно, но с легкой горечью думаю, что еще немного – и мы уже будем обсуждать личную жизнь не мою, а сына. Он влюбится. У него появится девушка. А потом не за горами окончание школы, выгодный контракт, дом, собака, свадьба, внуки… Черт.

Морщу нос:

– Димка, я такая старая.

– Чего?

– У меня скоро будут внуки, – канючу.

– Ты с дуба рухнула, ма? Мне тринадцать! Какие внуки?

– Пять лет пролетят – не заметишь. А потом у тебя появится жена и своя семья. Ты от меня уедешь, и останусь я одна-одинешенька в этой шумной Москве…

– Не останешься, – фыркает Димка. – Мы тебе мужика классного найдем.

– Правда?

– Я те говорю, ма, Ремизов – идеальный вариант. Надо брать!

Я взрываюсь хохотом. Даже в своей самой смелой фантазии я не могу представить, каким образом мы с Ярославом могли бы оказаться вместе. Завязать отношения. Или, боже, стать семьей – это вообще космос! Жизнь – слишком сложная штука. Я в такие чудеса не верю.

– Ну и чего ты угораешь?

– И не надейся на наш роман с Ярославом, чемпион, – расстраиваю чадо, отсмеявшись. – Да и то, что он хороший хоккеист, не значит, что он хороший мужчина и примерный семьянин. Нельзя судить о крутости человека только по его спортивным регалиям. Ясно?

– Как белый день, – вздыхает Димка, закладывая руки за голову. – Ясно, что мой мастер-класс все-таки обломился.

– Увы, – щиплю сына за бок и встаю с кровати. – Пойдем убирать со стола. Сегодня твоя очередь мыть посуду.

– Ну ма-а-ам…

После мытья посуды и незапланированной генеральной уборки в комнате Димки мы заваливаемся с попкорном на диван в гостиной и включаем новый боевик.

Проходит ровно тридцать минут, как сын начинает клевать носом. А еще через двадцать – сдается. Желает мне спокойной ночи, чмокает в щечку и уходит.

Я честно пытаюсь сосредоточиться на сюжете фильма и проникнуться сочувствием к главному герою, которого играет неподражаемый Джейсон Стетхем, но мысли все равно крутятся вокруг другого, не менее неподражаемого представителя мужского пола.

Ровно в одиннадцать часов ночи я, устав терзать себя пустыми догадками, сдаюсь и набираю Мартышке. Буквально после третьего гудка слышу:

– Сестренка?

– Ты ведь знала, да?

– М, о чем?

– С каким клубом Ремизов заключил контракт. В жизни не поверю, что твои слова и наша встреча – это просто совпадение!

– О-о, ты сказала «ваша встреча»?! – переходит на радостные ультразвуковые сестренка. – Так вы виделись сегодня?!

– Представь себе.

– И как прошло?

– Марта, я тебя покусаю.

– Я далеко. Не достанешь.

– Серьезно, ты почему меня не предупредила?

– Потому что в таком случае ты бы обходила ледовый десятой дорогой. Уж я-то тебя знаю! И в свое оправдание скажу: я тебе намекнула, а ты даже слушать меня не захотела. Что, как он тебе? Хорош, да?

– Неплох.

– Неплох? Просто неплох? Я видела его фотки, женщина, не ври мне! Он – ходячий секс!

– Вы что, сговорились все, что ли?

– О чем ты?

– Сначала Димка мне расхваливает его, выкатив целый список регалий. Теперь ты. И все так настойчиво пытаются нас женить! Алло, я тридцатидвухлетняя брошенка с тринадцатилетними сыном – я такому, как Ремизов, на хрен не сдалась! Спуститесь с небес на землю, господа.

– Ты не права. Тридцать два – это самый сок! А ребенок, такой как твой Димка, подарок, а не балласт.

– Сказала чайлдфри, которая ловит паническую атаку всякий раз, когда вспоминает, что ей через год стукнет тридцать.

– Язва, – слышу по характерному звуку, что Мартышка показала мне язык.

– Какая есть, – пожимаю я плечами, выключая телевизор. – Главное, не вздумай поделиться с родителями своими сказочными планами на мою жизнь, Марта. А то не видать мне покоя.

– Ну…

Ничего конкретного на мою просьбу Мартышка не говорит. Отнекивается размытыми формулировками в духе лучших политиканов, из чего я делаю вывод, что как минимум матушка уже в курсе. Дело дрянь.

Пообещав Марте, что при первой же встрече я обязательно дам ей хорошего старшесестринского пинка за ее длинный и болтливый язык, я прощаюсь.

Я откладываю телефон и устало растираю переносицу. Прикрываю глаза и даю себе пару минут передышки от бесконечного потока мыслей, шума и разговоров, которые сегодня, черт возьми, крутятся исключительно вокруг одной темы. Ощущение, будто вся моя жизнь сузилась до одного конкретного человека, и это… бесит. Но еще больше пугает.

Я не хочу никаких сложностей. Моя одинокая жизнь прекрасна! Отношения – это сложность. Строить семью – это сложность. Р-р-р! Я вполне самодостаточна, чтобы не мечтать о свадьбе, муже и всем сопутствующем. Да, конечно, я не ставлю на себе крест. Вполне осознаю, что влюбиться и жениться – это дело одного случая. Буквально одна встреча может перевернуть все с ног на голову. Но конкретно в этот момент я к таким переменам не готова. Да и Ярослав – брат отца Димы. Насколько вообще будет этичным закрутить роман?

Какой роман, Фомина, окстись! Даже думать не смей. Это все Мартышка и Димка. Это все они поселили в моей голове эти мысли. Чур меня! Лучше займусь делом, у меня как раз дедлайн намечается. Один популярный сетевой автор заказал обложку на свой фэнтезийный роман. И завтра мне нужно сдать готовую работу. Так что помечтали о богатом муже, и будет. Ипотека сама себя не закроет.

Я накидываю на плечи кардиган и устраиваюсь в своем любимом ротанговом кресле на балконе. При ремонте его по моей просьбе переделали в рабочий кабинет. Мое уютное место силы. За окном небо, звезды и огни ночного города. В руках стилус, рабочий планшет и чашечка крепкого чая с чабрецом. Атмосфера самая что ни на есть комфортная для работы на фрилансе.

Я открываю рабочее приложение, собираясь вернуться к черновику обложки, когда прогрузившийся интернет начинает лихорадочно закидывать меня почтовыми уведомлениями. Из-за плотного графика и бесконечных дел в последние два дня я совершенно забила на свой «ящик». Непорядок. Многие рабочие вопросы я решаю посредством переписки. Поэтому открываю почту и пробегаю глазами по скопившимся письмам.

Это ерунда.

Это спам.

С этим заказчиком я уже встретилась и переговорила.

А этот снова чем-то недоволен.

Хм…

Взгляд цепляется за эмблему популярного в нашей стране издательского дома. А это, интересно, что такое? Рекламная рассылка? Так я вроде на них не подписана. Спам?

Я щелкаю по заинтересовавшему меня письму и внимательно вчитываюсь в текст, который начинается с: «Добрый день, Аврелия Марковна! Меня зовут…» – и это точно не в стиле массовой рассылки.

Чем дальше я читаю, тем выше ползут мои брови от удивления. А пробежав глазами по всему тексту, я возвращаюсь в начало и перечитываю вновь. Охаю. Взвизгиваю. На глаза наворачиваются слезы радости. Руки начинают слегка подрагивать.

Да быть того не может! Я уже и думать о них забыла! Еще год назад наобум заполнила анкету соискателя и отправила свое портфолио, особо не надеясь. Год! А теперь они приглашают меня на собеседование. В пятницу. Через три дня. Утром. Уф! Сама главный редактор издательского дома – Анна Львовна Фишер – хочет встретиться со мной и обсудить новый проект, куда меня хотят пригласить в качестве иллюстратора. О-бал-деть!

Не сдержавшись, подскакиваю на ноги и радостно выдаю парочку замысловатых па. Господи, господи, господи!

Так, стоп! Где твоя сдержанность, девочка? Никогда нельзя радоваться раньше времени. Ситуации бывают разные. И все может оказаться не так безоблачно, как кажется на первый взгляд…

Да и пофиг! Главное, меня заметили! Девочка-перфекционист внутри меня валяется в счастливом обмороке. Еще три года назад никто не верил, что у меня получится добиться чего-то значимого в области искусства. Без опыта, без образования, на голом энтузиазме. Но я смогла! Вот так-то! Уи-и-и!

Глава 6

Ярослав

Обычно на следующее утро после игрового дня я предпочитаю подольше поспать и дать организму восстановиться. Тем более, как правило, на день после матча у команды в расписании стоит выходной.

Так вот, вчера мы неплохо надрали задницу сопернику. Помогли нашему вратарю засушить игру, набрали очки и поднялись с третьей строчки в турнирной таблице на вторую. Иван Федотыч был на седьмом небе от счастья. А мои сокомандники расходились по домам с довольными рожами и в приподнятом настроении. А те, кто не разошлись – я и еще пара-тройка человек, включая холостого Беса, – завалились в спорт-бар. Пропустили по паре бокалов безалкогольного пива, отметили победу и уже потом разъехались по домам. Кто один, а кто, как я, в приятной женской компании. И в этой же «компании» мне наконец-то, впервые за эту долгую неделю, удалось хорошенько расслабиться и вытрахать все лишние мысли из головы. Уснули мы под утро.

Короче, по всем пунктам выходило, что сегодня я должен был топить в подушку до обеда. Но на кой-то черт шары сами собой вылупились ровно в девять ноль-ноль и закрываться больше не желали. Как я их ни уговаривал.

Вздохнув, оглянулся. На соседней подушке с ангельским выражением на полном апгрейда лице спит блондинка. Бесстыжим образом закинув на меня свою стройную ногу и уперевшись явно ненатуральными сиськами мне в бок. Дышит размеренно. Выглядит сладко. Так сладко, что сахар на зубах скрипит.

Смотрю на нее и понимаю, что я даже не помню, как ее зовут. Хоть я и был трезв. Как мы познакомились, тоже помню смутно. Оно вышло само собой. Как и всегда. Зато как вместо нее под собой представлял совершенно другой образ и другую женщину – помню отчетливо. Безнадега какая-то. Уже три дня прошло. Три! А эта зараза не выходит у меня из головы. Хотя с чего бы?

За эти три дня я был дважды на тренировке ее сына. Каждый раз я шел на трибуну в надежде, что вот сегодня Ава приедет за Димкой и мы как-то, где-то случайно пересечемся. Ждал, как сталкер, на парковке, пока ее пацан не выйдет из ледового. Караулил. Хрен-то там! Все три дня парень ездит на метро. И да, я так скоро чокнусь…

Бывшая брата. Гордей ее никогда не заслуживал. Каким гондоном был, таким и остался. Ничего не поменялось. Просто по молодости он умел неплохо пускать пыль в глаза. Особенно таким молоденьким и наивным, как Ава. Я никогда не верил, что у них получится что-то серьезное. И оказался прав. Братец и близко до нее не дотягивал. Только почему-то она, один хрен, выбрала его. Может, и неосознанно. Даже и не понимая, что делает выбор. Но тем не менее…

А я не видел ее хренову тучу лет, и все равно меня на ней странным образом ведет. Это злит. Вероятней всего, это тупо физика. Может, стоит уже законнектиться разок всеми частями тела, и пройдет? Да, я определенно хочу эту девчонку. Только она точно не из тех, кто душу дьяволу продаст за возможность быть оттраханной хоккеистом. Другая она. Чистая и нежная. Бесит!

Особо не беспокоясь о безмятежности сна незнакомки, вытаскиваю у нее из-под головы руку. Сажусь на кровати, растираю ладонями лицо. Разминаю шею и плечи.

Девушка начинает возиться на постели, сонно промурлыкав:

– Что, уже утро, Яр?

– Утро, – бурчу я не особо приветливо. Я вообще по утрам не самый милый на земле человек. До первой чашки кофе мне хочется убивать.

Слышу по шуршанию простыни, что блондиночка тоже поднимается. Двигается ко мне ближе, обнимает со спины и шепчет на ухо:

– Тебе куда-то нужно, котик?

– Нет, – фыркаю. – Котик.

– Тогда чего ты подскочил? Давай еще поспим… – ползет ладошкой по моей груди. – Или можем не спать, м? – царапает ноготками живот и ныряет под покрывало, подбираясь к паху.

В последний момент я перехватываю ее ладонь и встаю. На ноги. Там, конечно, тоже встаю, но настроения продолжать ночные развлечения нет. Я же говорю – утром я хочу только все крушить, ломать и ругаться матом.

– У меня режим. Прости.

– В выходной?

– Именно.

– Хм, ну ладно, я тогда…

– А ты едешь домой, – перебиваю.

– Что? – удивленно хлопает ресницами девушка.

Я поднимаю из вороха шмоток на полу брюки и дергаю из заднего кармана бумажник. Вытаскиваю оттуда крупные купюры, демонстративно выкладывая на прикроватную тумбу. Брови блондиночки очаровательно взлетают на лоб, выражая крайне оскорбленное достоинство. А ты чего ждала, «котик»?

– Все было круто, спасибо за ночь. Тебе пора.

– Это шутка такая?

– Здесь хватит на такси и на моральную компенсацию раннего отъезда.

– Ты за кого меня принимаешь, качок тупоголовый?! – взвизгивает девчонка, вскакивая с кровати, прикрываясь простыней. – Я тебе не шлюха какая-то! Я приличная девушка!

– Я не качок, а хоккеист, а ты, приличная девушка, давай без истерик. Достало.

– Ты… – пыжится «актриса», – я… да ты…

– Давай помогу? Я тебе ничего не обещал. Ты мне ничего не обещала. Потрахались и разбежались. Уговор был такой. Я не сказочный принц, да и ты тоже не нежная фиалка. В чем теперь претензия?

– Я думала, что ты другой, Ремизов!

– Значит, сюрприз – я такой. И я пошел в душ, а к тому моменту, как я выйду, тебя здесь быть не должно. Я не шучу.

– С-сволочь ты, Ярослав! Конченая сволочь!

Ну вот так всегда. Все хотят оказаться в койке с крутым парнем, соглашаясь на любые его условия в надежде, что в них влюбятся с первого, блин, стона. Зато, когда утром дамочек догоняет реальность, разбивая розовые очки, я становлюсь сволочью, скотиной, козлом, ну и дальше по списку. Хотя ни разу за свою жизнь я ни одну не обманул. Считайте, «оговорить условия» перед тем, как снять какую-то девочку, – мой гребаный пунктик. Никаких ожиданий, никаких планов и никакого продолжения. Никогда.

Выйдя из душа, с удовлетворением окунаюсь в звенящую тишину, царящую в квартире. Так-то лучше!

Прохожу в спальню, скидываю полотенце и достаю из комода боксеры. Натягиваю вместе со штанами. Девчонка ушла. Деньги забрала. Ну да, кто бы сомневался?

А это что еще за на фиг?

Сдергиваю висящий на ручке прикроватной тумбы кружевной лифчик и лежащую рядом записку: «Думаю, мы друг друга не так поняли. Для тебя я доступна двадцать четыре на семь, Яр. Позвони». Номер телефона и красный отпечаток женских губ, как долбаная печать. Охереть! Уязвленная гордость девочки оказалась не такой уж и уязвленной? А говорила, не шлюха.

Вот и как жить эту жизнь и строить отношения, когда каждая вторая с гнильцой? Звезданулись совсем.

В дверь раздается звонок. Смотрю на экран видеодомофона. На пороге топчется Образцов. Как всегда, при параде и с невероятно серьезной миной. Такой, что иногда я искренне задаюсь вопросом – а он хоть в детстве-то улыбался?

Открываю:

– Какими судьбами в такую рань?

– И тебе привет, дружище. Пустишь?

– А у меня есть варианты? Здоро́во.

Отступаю. Стас проходит. Мы обмениваемся рукопожатиями.

– Кофе будешь?

– Не откажусь.

– Греби на кухню.

– Я смотрю, ты наконец-то воспользовался моим советом?

– Ты о чем?

Образцов кивает. Я опускаю взгляд. Блин! В руке все еще зажат чужой лифчик.

– Или ты себе прикупил? – лыбится шутник.

– Да иди ты, – открываю пустой ящик и зашвыриваю чужое нижнее белье туда вместе с запиской. Завтра придет клининг, скажу, чтобы выкинули.

Заряжаю кофемашину и подставляю две чашки. Аппарат начинает приятно гудеть. Образцов присаживает свою задницу на высокий барный стул и нервно барабанит костяшками пальцев по столешнице. Каждое «тук-тук» – как отбойным молотком по вискам.

– Стасон.

– Чего такое?

– Прекрати. Раздражает.

– Что-то ты не выглядишь как человек после бурной ночи с сексуальной красоткой. Она оказалась настолько плоха, что вы вместо трах-тибидоха смотрели на звезды?

– Я смотрю, ты сегодня в хорошем настроении?

– А ты злой и помятый. Серьезно, у тебя все пучком, Яр?

– Ты прикатил в половине десятого утра, чтобы обсудить мое настроение? Оно паршивое. Как и каждое утро, независимо от того, просыпаюсь я один или с женщиной.

– Вообще-то нет. Твое настроение точно не моя забота. Я привез… погоди, – лезет в черную кожаную папку мой спортивный агент, выкладывая на стол передо мной какие-то бумаги, – вот.

– Что это?

– Статья. Стелла сегодня скинула. Ее подготовили для одного из самых рейтинговых журналов в нашей стране. Она уже готова уйти в печать. Для нас держат первую полосу и разворот. И мы подготовили пресс-релиз. Его я кинул тебе на почту. Почитай, скажи как тебе. Вообще Джонсон уже запустила целую пиар-компанию, дело встало за неимением кандидатур на роль фиктивной жены и ребенка. Нам нужны фотки. Срочно.

– Фак, – ругаюсь я, растирая ладонями лицо. – Я совсем об этом дерьме забыл, – хватаю со стола бумаги, пробегая глазами. – Семья для чемпиона? – морщусь. – Прикалываешься?

– Че ты морду корчишь, Ремизов? Что не так?

– Все не так. Все совершенно не так.

– Джонсон подготовила шикарную историю вашей с «женой» любви. Продумала все до мелочей – не прикопаешься. Встретились, влюбились, скрывались. Тайные отношения и прочая лабуда – бабоньки умоются слезами, прочитав. Особенно когда узнают, что ты взял женщину с ребенком. Типа такой благородный ублюдок. По-моему, это вообще пушка!

– Вот именно, что я чувствую себя лживым ублюдком. Я по-прежнему не уверен, что это хорошая затея, – забираю одну чашку кофе, вторую протягивая приятелю. – Я не умею играть на публику. У меня же на роже написано – трепло.

– Ты больше десяти лет играл в национальной лиге, тебя как капитана чаще всех дергали на интервью и выжимали на пресс-конференциях. Вы горели три-ноль в прошлом сезоне, а ты всем заливал, что у вас в команде все прекрасно. И после этого ты говоришь, что не умеешь играть на публику?

– Ну ты меня и не на хоккее жениться просишь. Отношения с женщиной – это в разы сложнее, чем с шайбой и клюшкой.

– Я тебя и отношения заводить тоже не прошу. Воспринимай это как своеобразную услугу, которую тебе предоставляют. Вот и все.

Я падаю за стол напротив Образцова и делаю глоток кофе. Крепкая арабика приятной дрожью прокатывается по телу, согревая и бодря. Бросаю взгляд в окно и на статью. На статью и в окно…

Шикарный все-таки ЖК построили. Высоко, просторно, и вид бомбический открывается с тридцатого этажа. Особенно ночью. Всю столицу видно. Интересно, Аве бы понравилось? Любопытно, где они с сыном живут?

А впрочем, какая мне разница!

А у Димы сегодня тренировки нет…

Проклятье!

Одергиваю себя. Думать о чем угодно, только не о насущной проблеме, – не выход. Образцов уже дыру своим цепким взглядом в моей черепушке высверлил. Насел и слезать не планирует, судя по всему.

– У тебя есть кто-то, кто смог бы нам помочь, Яр? Подруга, знакомая, бывшая.

– Адекватных нет.

– А неадекватных?

– А неадекватные наделают столько шума, что после статьи о тайной свадьбе мы будем запускать статью о скоропостижном разводе и фееричном завершении моей профессиональной карьеры.

– Ладно, понял. У меня есть на примете одна девчонка. Хорошая, спокойная, за славой не гонится, а вот деньги не помешают. Я ей наберу, – хватается Стас за телефон.

– А ребенок? У нее есть ребенок?

– Черт. Ребенка у нее нет. Хм, – задумчиво тянет друг, – где можно нанять ребенка, как думаешь? Начинающего актера? Может, какое-то агентство подключить?

– Ты упал? Чтобы о нашей многоходовке узнало сразу полгорода, а потом и вторая подтянулась, когда пошли бы сплетни? Исключено. Если мы хотим провернуть эту аферу, то нужно искать женщину сразу с ребенком. А никак не отдельно. И знать об этом должен ограниченный круг доверенных лиц.

– Ну, – хмыкает Стас, откладывая мобильник, – допустим. И какие у нас варианты, гений?

Я пожимаю плечами. Вариантов нет. Сколько бы я ни перебирал в голове все свои настоящие и прошлые знакомства – нет подходящих женщин, которые не доставили бы проблем и которым мне было бы элементарно комфортно улыбаться. А если такие и есть, то все они остались в Штатах. Вообще-то у меня последние почти пятнадцать лет жизни прошли там.

Я делаю еще один глоток кофе. Взгляд снова цепляется за заголовок подготовленной статьи: «Семья для чемпиона». Сюда нужно что-то значимое. Весомое. Пустоголовые и перекроенные куклы – дохлый номер. Таких не проведешь. Женщина нужна с умным и добрым взглядом. И ребенок не смазливый актеришка. Семья…

Перед глазами яркой картинкой встает образ Авы с Димкой.

Меня прошибает.

И как я раньше об этом не подумал? Мы бы неплохо смотрелись втроем. Пасынок – начинающий хоккеист. Жена – бывшая фигуристка. Что, если их появление в моей жизни именно в этот момент – не просто счастливый случай? Убью одним махом двух зайцев: развею в своей голове образ идеальной Аврелии и выгребусь из той помойной ямы, в которую меня загнала пресса.

– Знаешь, есть один вариант, – говорю, подтягивая к себе макет разворота.

– Стопроцентный? – встрепенувшись, оживает Стас.

– Практически идеальный.

Идея максимально завиральная. Шансы почти нулевые. При всем моем обаянии я понятия не имею, что могло бы подтолкнуть Аврелию согласиться на мое предложение. И опять же, я не знаю, в отношениях ли она. Но… чем черт не шутит?

Глава 7

Аврелия

– Дим.

– Ась?

– Можешь помочь? – заглядываю в спальню сына.

– Без б, – закидывает рюкзак на плечо мой ребенок. – Че там?

– Как я тебе? – кручусь вокруг своей оси, нервно приглаживая ладонями полы серого пиджака. – Достаточно солидно выгляжу?

– Обалдеть, мам, – показывает два больших пальца Димка. – Просто космос.

– Думаешь? Или, может, все-таки брючный костюм? Джинсы – это как-то повседневно…

– Мам, двадцать первый век. Брючный костюм уже не в тренде. Ты же не пятидесятилетняя тетка! Ты очешуенно стильно выглядишь в джинсах и пиджаке. Ничего не надо. Забей.

– Уф! – выдыхаю, почесывая кончика носа. – Точно? – окидываю скептическим взглядом свое отражение в напольном зеркале. – Я все-таки сомневаюсь.

– Ты самая лучшая. Сто проц. Мы едем?

– Едем. Я закину тебя в школу и помчу на собеседование.

– Окей.

– Я так жутко волнуюсь, ты бы только знал!

– Все будет пучком. Я уверен. Ты у меня огонь. Они просто не смогут устоять перед твоими работами.

Я улыбаюсь. Мне бы хоть капельку уверенности сына!

Рабочая неделя пролетела как один день. В делах, заказах и заботах я оглянуться не успела, как уже пятница. Через три часа у меня назначена встреча с той самой Анной Львовной Фишер. Я волнуюсь. Нет, не так – я на страшной панике! Сегодня всю ночь не спала. Пролежала, глядя в потолок, прокручивая в голове предстоящий разговор. Издергалась вся! А сейчас, утром, своими нервными сборами достала и сына. Мне хочется выглядеть на все сто. Сразить весь издательский дом наповал! Но в моем состоянии я разве что повеселю работников компании своими трясущимися коленками и клацающими от страха зубами, блин. Как будто свет клином на этом издательстве сошелся!

Вдох-выдох. Прорвемся. Как всегда.

Надеваю туфли на высоком каблуке, хватая сумочку.

– Все взял, Дим?

– Ага.

– Проездной, ключи, телефон?

– Да, мам, – закатывает глаза ребенок.

– Спортивную форму?

– Взял.

– А деньги на обед?

– Мам, я все взял, – невозмутимо машет рукой Дима, подпирая плечом косяк на пороге, – успокойся. Лучше проверь, ты взяла ключи, телефон и это… как его там… портфолио?

– Да… а-а-а, нет! Дьявол! Портфолио, точно. Спасибо!

Чмокаю ребенка в лоб. Димка мило возмущается, ругаясь, что я испачкала его помадой. Несусь через всю квартиру в обуви, стуча каблуками по паркету, мысленно чертыхаясь на то, какая я страшная растяпа! В отличие от сына, который временами выглядит гораздо рассудительней и взрослее своей непутевой матери.

Я хватаю с обеденного стола черную кожаную папку со своими работами и залпом допиваю остывший кофе в кружке.

– Все, теперь точно готова!

От дома до школы Димки мы доезжаем за час, что достаточно быстро, учитывая утро и пробки, которыми славятся мегаполисы. У ворот школы я притормаживаю, Дима приободряюще подмигивает мне, протягивая кулак:

– Ни пуха ни пера, ма.

– К черту! – отбиваю пять своим кулаком. – Хорошего дня, сынок.

– И тебе. Давай. На связи.

Я провожаю взглядом сына до дверей. Лихо вливаясь по дороге в компанию однокашников, уже на последней ступеньке крыльца Димка оборачивается. Машет мне, улыбаясь. Я коротко ему сигналю. Мой умница сын заходит в школу, и только потом я срываюсь с места. Забиваю в навигатор адрес головного офиса издательства «Меркурий» и всю дорогу до пункта назначения пытаюсь взять под контроль свое разбушевавшееся не на шутку волнение.

Безуспешно.

Успокоиться мне удается только непосредственно в кабинете суровой мадам Фишер. Видать, мой организм исчерпал все свои лимиты переживаний на многие месяцы вперед. Ну или подействовал ромашковый чай, который я выпила в приемной в ожидании начала собеседования. Он реально был классный…

– Это восхитительно, – сдвигает стильные очки на кончик носа главный редактор издательского дома. – Это свежо, – листает мое портфолио Анна Львовна. – А вот это крайне креативно. Да, Аврелия Марковна, мне более чем импонируют ваши работы, – захлопывает мою папку, откладывая на край стола.

– Это прекрасно, – улыбаюсь я, нервно сжимая пальцы в замок и стискивая губы, чтобы они ненароком не разъехались в счастливую улыбку. Рано.

– Мы пригласили вас к нам офис, чтобы обсудить с вами возможность тесного сотрудничества. Я знаю, что вы предпочитаете фриланс, но мы хотели бы предложить вам работу на совмещении. Скажите, вы готовы рассмотреть такой вариант?

– Да, почему бы и нет. Все зависит от объема и направления работы.

– Что касается объема, то он достаточно большой. Сами понимаете. Мы не бульварная газетенка. А направление вот, – протягивает мне увесистую папку женщина, – посмотрите.

– Что это?

– Наше издательство запускает новую линейку детских журналов для наших самых маленьких читателей. Что-то вроде литературного сериала. Автора мы нашли. Историю подготовили. Теперь нам нужен художник для правильного оформления текста. У вас в руках макет первого выпуска.

– М-м, любопытно, – пробегаю я глазами по картинкам на глянцевых страницах.

– В том-то и дело. Любопытно, но не более того. А нам нужно, чтобы, глядя на героев сказки, дети им верили. Чтобы это было живо, модно и креативно. Понимаете, о чем я?

Ну да, понимаю. Ни первого, ни второго, ни третьего в первом выпуске я не вижу. Все слишком сухо и безынтересно. Детей таким не завлечь. Даже несмотря на яркие цвета иллюстраций. С красками художник явно переборщил.

– Я давно наблюдаю за вами, – продолжает Анна Львовна. – Заприметила еще с того момента, как ваша работа выиграла на конкурсе, где подбирали разворот для детского журнала. И должна признаться, что никого другого в роли главного редактора нашего нового проекта не вижу.

– Оу, – удивленно вскидываю я взгляд, – спасибо, конечно, за доверие. Мне приятно, правда. Но это такая большая ответственность. Не уверена, что я смогу…

– Я уверена. Вы справитесь.

Я неловко улыбаюсь.

– Правда, есть один нюанс. Крошечный совсем. Аврелия, скажите: вы замужем? Я знаю, что у вас есть сын. Сколько ему?

– Эм, – теряюсь я. – Нет, я не замужем. А сын действительно есть, ему исполнилось тринадцать. Простите, а как это относится к теме нашего разговора?

– Хм, – тянет задумчиво главный редактор, – а вот это плохо. Это может стать проблемой.

– Что?

– Отсутствие мужа.

– Прошу прощения, не поняла…

– Дело в том, что спонсор данного проекта очень консервативный мужчина. Человек старой закалки. Вырос в большой семье, и у самого семеро по лавкам. Мужчина хороший, но упрямый! Единственным и основным его условием спонсирования было, чтобы во главе проекта стоял человек… ну, скажем, семейный. Состоящий в браке.

Я на мгновение теряюсь.

– Какое отношение имеет штамп в паспорте к детским рисункам в журнале?

– Наш спонсор считает, что холостые художники могут передать неправильный посыл подрастающему поколению. Так же, как и авторы. Оговорюсь сразу, создатель истории – молодая девушка – замужем.

– Детям? – заламываю я бровь. – Посыл? Через рисунки? Слушайте, насколько я могу судить по вашему макету, целевая аудитория – это дети четырех-пяти лет. В этом возрасте они смотрят на картинки и видят картинки. Просто яркие, пестрые картинки. Без анализа. Без поисков глубинных смыслов. Разве я не права?

– Правы. По большей части. И я понимаю ваше негодование. Но я сделала все возможное, чтобы его переубедить. Ответ был просто «нет штампа – нет журнала».

Я растерянно хлопаю ресницами, откровенно таращась на мадам Фишер большими от удивления глазами. Нет, в этой жизни много самодуров. Куда без них? Но чтобы настолько? Если уж на то пошло, то и штамп в паспорте не гарантия того, что художник или сказочник донесет «правильный посыл». Глупости!

А еще большая глупость – потерять свою работу мечты из-за статуса личной жизни. Утихшая было паника просыпается вновь, только теперь подтягивая за собой волны раздражения. Я от досады стискиваю кулаки и делаю пару глубоких вдохов.

Замужнюю им, видите ли, надо…

Да и шут с ними! Я и без этой работы неплохо справляюсь!

– Что ж, – отмираю первая, – выходит, что ваше предложение уже неактуально, – поднимаюсь на ноги. – Я вам не подхожу.

– Может, вы могли бы как-то решить это вопрос? Мне бы не хотелось терять такого художника-иллюстратора, как вы, Аврелия, – поднимается следом Анна Львовна.

– Простите, «решить вопрос»?

– Именно.

– Это вы мне замуж, что ли, выйти предлагаете?

– Ну если говорить прямо, то да. Поменяйте статус личной жизни с «холостая» на «замужем», и все препятствия исчезнут. Наше издательство – мастодонт на рынке. Ваше сотрудничество с нами принесет вам хорошие рекомендации и расширит клиентскую базу. В разы.

О-о, звучит потрясно! Вот только моя мать тринадцать лет мечтает, чтобы я «решила этот вопрос». И предпринимает все возможные и невозможные попытки, пачками подкидывая к порогу женихов – сплошь примерных сыночков подруг. Как видите, пока безуспешно. Я свободна, как ветер в поле, и одинока, как песчинка, бороздящая просторы космоса. И, кстати говоря, не жалуюсь.

– Боюсь, это невозможно.

– Но вы все же подумайте, – тянется к стикерам Анна Львовна, отрывая один. Берет со стола ручку и размашисто чиркает число, от обилия нулей в котором мои глаза непроизвольно лезут из орбит, а челюсть звонко ударяется о пол.

– Это ваш гонорар за один выпуск, – двигает бумажку ко мне ближе. – У нас планируется их двенадцать. По одному в месяц. Для начала. Вы все же подумайте хорошенько, Аврелия Марковна. От таких предложений не отказываются.

Это точно. Надо быть идиотом, чтобы проигнорировать такой подарок судьбы! С такими гонорарами я за этот год запросто закрою кредит, ипотеку и свожу сына на море. Трижды! Нет, конечно, я и на рынке, как свободный агент, заработаю эти деньги, но… лет так за пять. В лучшем случае.

Но роспись? Серьезно? А главное, с кем? Это почти нереально, совершенно абсурдно и странно – выйти замуж только ради получения работы.

Из кабинета Анны Львовны я выхожу, пребывая в состоянии задумчивой растерянности. Мы договорились, что у меня есть время до конца недели, чтобы дать исключительно положительный – выделила интонацией мадам Фишер – ответ.

Прокручивая в голове слова женщины, я как сомнамбула вызываю лифт и захожу в кабину, а потом падаю за столик в кафе соседнего бизнес-центра. Окна у них тут обалденные: панорамные, с видом на центральную улицу. Не будь я в такой прострации – восхитилась бы.

– Добрый день! Желаете сделать заказ? – появляется у моего столика официант.

– Здравствуйте. Принесите мне латте «Соленая карамель», пожалуйста. И что-нибудь с горьким шоколадом. Мне нужно заесть стресс, – улыбаюсь вежливо.

Пунктик у меня такой – когда нервничаю, тоннами поглощаю темный шоколад. Ничего не могу с этим поделать. Привычка из фигурного прошлого, когда сладкое было под запретом.

– Классический «Брауни»?

– Идеально. Спасибо.

– Момент.

Официант улыбается и исчезает. Я, в ожидании заказанного кофе, достаю и прокручиваю в руках бумажку с выведенным на ней гонораром. Изящные косые цифры, от которых глаза непроизвольно лезут на макушку.

Проклятье. Это очень и очень заманчиво. Но я же не думаю всерьез о словах Анны? Где я найду себе мужа за пару-тройку дней? Это исключено. Да и в принципе невозможно! У меня даже и мужчин‐друзей-то близких нет, к кому я могла бы без стыда обратиться с подобной просьбой.

Попросить кого-нибудь из знакомых Мартышки?

А как я объясню подобную аферу Димке?

Нет. Рехнулась, что ли, мать? Поверить не могу, что я и правда до сих пор не похоронила эту идею под той тонной абсурдности, что она за собой несет! Зло разрываю стикер на мелкие клочки и отодвигаю подальше. С глаз долой, как говорится.

У дома я оказываюсь задолго до возвращения Димки из школы. Заскакиваю в супермаркет, набрав полные руки пакетов. Еле дотаскиваю покупки до квартиры, извернувшись причудливым образом, чтобы достать ключи из сумки и открыть дверь. Сбрасываю туфли и топаю на кухню, по привычке начиная сразу распихивать продукты по полочкам. Увлекшись, не сразу соображаю, что кто-то нещадно терроризирует мой дверной звонок.

Бросаю взгляд на наручные часы. Кто бы это мог быть? Подругами в столице я еще не обзавелась. Дима с ключами. А ходить к соседям за солью в наше время не принято. Тем более когда в этом же подъезде на первом этаже большой продуктовый магазин. Любопытно.

Я скидываю на ходу пиджак и иду открывать.

У двери торможу и заглядываю в глазок. Сердце делает кульбит. Оторопело зависаю. Да ну. Это шутка какая-то? Еще раз смотрю в глазок. Нет. Не шутка. Серьезно? Да ладно?

Звонок вновь начинает дребезжать на всю квартиру. Я аж подпрыгиваю от неожиданности. Гость явно терпением не отличается. Лихорадочно проворачиваю ключ в замке, распахивая дверь. Мое бедное сердечко снова выписывает странное па.

Голос звучит глухо и испуганно, когда я спрашиваю:

– Ярослав? Т-ты как здесь?

– Привет, Ава. Разговор к тебе есть. Пустишь? – говорит Ремизов и улыбается так, что не пустить просто невозможно.

Глава 8

Ярослав

– Д-да, – розовеют ее щечки, – разумеется, проходи.

Ава явно нервничает и чувствует себя некомфортно. Это мило. Переступает с ноги на ногу, а потом и вовсе едва не отшатывается от двери, предоставляя мне возможность протиснуться с пышным букетом и тортом в небольшую прихожую своей квартирки.

Небольшую настолько, что я, честно говоря, пару мгновений тупо примериваюсь, оценивая свои габариты и шансы ничего здесь не свернуть. Как слон, блин, в посудной лавке.

Девушка это замечает. Улыбается смущенно:

– Если поместишься, конечно. У нас тут… скромненько.

– Думаю, я справлюсь, – улыбаюсь и захожу, даже закрывая за собой дверь. Да, я молодец.

Пробегаю взглядом по стройным ножкам фигуристки, обтянутым джинсами, стараясь сильно не заострять внимание на том, какая отпадная вздернутая попка мелькает в отражении зеркала у нее за спиной. Напоминаю себе, что сейчас не до этого. Говорю:

– Потрясно выглядишь.

– Эм… спасибо.

– Куда-то уходишь?

– Наоборот, только вернулась.

– Значит, я вовремя.

– Яр, прости за нетактичный вопрос, но как ты узнал наш с Димкой адрес? В ледовом сказали, да?

– Секрет фирмы.

Чтобы раздобыть ее номер, мне пришлось поднапрячься. А уж с адресом и подавно побегал. Сутки выносил мозг всем, кому можно. Поднял связи двадцатилетней давности. Извращался, короче, пока через одного знакомого не вышел на младшую сестру девчонки. Марта, кажется? Золотой человечек. По гроб жизни ей буду благодарен.

– Ясно. Не скажешь, значит?

– Не скажу. Привет еще раз, – подаюсь вперед и мажу губами по щеке девушки. На микромгновения задержавшись, втягиваю носом аромат ее духов. Пробирает до самой селезенки!

Ава смущена, но увернуться не пытается. Принимает поцелуй и улыбается:

– Здравствуй, Яр.

– Тебя всю неделю не было на арене.

– Работа не позволяла вырваться. Димка ездил сам. Один.

– Его похвалили на прошлой тренировке.

– Правда?

– Он в команде поставил рекорд по скорости шайбы. Ты не в курсе?

– Нет. Он не хвастался. А мне, похоже, пора начинать волноваться оттого, что ты о жизни моего сына знаешь больше, чем я.

– Просто небольшой контроль. Считай, я примеряю на себя роль тренера. Кстати, – спохватываюсь, – это тебе, – протягиваю нежно-розовые герберы, и сам плохо понимая, почему в цветочном я схватил именно их.

Хотя вру. На самом деле все просто. Они нежные. Мягкие. Невесомые. Как девушка, что в этот момент восхищенно распахивает ресницы и утыкается носиком в бутон.

– Спасибо, Яр. Обожаю герберы.

– Серьезно? Тогда есть шанс, что к концу нашего разговора они не прилетят мне в голову. Тебе просто будет их жаль.

– Да я в принципе букетами не раскидываюсь. Цветы-то не виноваты.

– Мои шансы выйти в эту дверь непобитым растут в геометрической прогрессии.

Мы переглядываемся, посмеиваясь.

– Проходи. Я поставлю цветы в вазу и включу чайник. Ты будешь чай или кофе?

– Чай.

– Какой пьешь? Черный, зеленый, каркаде?

– Черный. Без сахара. Спасибо.

Ава убегает на кухню, начиная там суетливо шебуршать. Я скидываю кроссовки и прохожу в гостиную. Озираюсь с интересом по сторонам. Квартирка – куколка, как и ее хозяйка. Маленькая и компактная. Продуманная до мелочей двушка. Со стильным ремонтом и совершенно новенькой на вид мебелью. Из чего я делаю вывод, что купила или сняла Ава ее не так уж и давно. Занятно.

Краем глаза заглядываю в приоткрытую дверь спальни – судя по всему, это комната сына. Разбросанные на столе у окна учебники и тетради. Брошенная в углу спортивная сумка, с которой парень гоняет на тренировку. И чисто пацанские темно-серые тона в обстановке. А комната Авы, очевидно, гостиная? Что ж, для детей исключительно самое лучшее. Ава – хорошая мать, это факт. Другого от нее и не ожидаешь.

Скидываю бомбер и прохожу на кухню, спрашивая:

– Давно вы с Димкой в Москве?

Она – кухня – здесь совмещена с гостиной и сделана по типу студии.

– Не поверишь – две недели как, – суетится, доставая тарелки из шкафа девушка. – Еще не до конца привыкла. Диму взяли в местную хоккейную команду. Вот мы и переехали. А ты? Надолго планируешь здесь задержаться?

– Пока контракт на год, а там будет видно.

– Почему вернулся из-за океана, если не секрет?

– Обстоятельства так сложились, – плавно съезжаю с темы. – Сын в школе?

– Да, на уроках.

– До скольких его не будет?

Ава оглядывается. Я перехватываю ее взгляд.

Она, нервно посмеиваясь, спрашивает:

– Мне стоит бояться?

– То есть?

– Не пойми меня неправильно, но такие вопросы малость… напрягают. Мы с тобой тут одни и…

– Ты за кого меня держишь? – искренне охреневаю я.

– Да я… – смущается, – в смысле… не обращай внимания. Просто твой приезд правда был неожиданным. Я в растерянности и несу всякую чушь, – отводит взгляд. – Забудь.

– Я приехал просто поговорить, Ава.

– Это я уже поняла. Но ты мог бы позвонить. Если тебе дали мой адрес, то и телефон у тебя наверняка тоже есть.

– А если я скажу, что это не телефонный разговор?

– Тогда я окончательно потеряюсь в догадках.

Ава ставит на обеденный стол тарелки с тортом. Хватается за чайник, разливая кипяток по кружкам. Я вижу, как дрожат ее руки. Слегка. Но это нехило так напрягает. Я что, настолько страшный тип?

То есть я вполне осознаю, что повел себя по-свински, заявившись без предварительного звонка. Но, набери я ей, не факт, что она согласилась бы встретиться. После тренировки Димы из столовой она от меня едва ли не убегала. Тогда я списал ее поспешность на неловкость, сейчас я просто и не знаю, что думать.

Выдаю самую нелепую версию, спрашивая:

– Я тебе неприятен?

– Что? Нет, конечно.

– Ты меня боишься?

– Скорее я боюсь себя, – говорит Ава тихо, но я стою достаточно близко, чтобы расслышать. – Ты тут точно ни при чем.

Ах вот оно как? Значит, это то самое женское волнение? В квартире буквально искрит от напряжения. И сейчас я понимаю, отнюдь не от страха девушки передо мной. Скорее от страха сломаться. И, может, я покажусь слишком самоуверенным говнюком, но Ава хочет меня.

Что ж, а я хочу ее. Тоже мне новость, правда?

И мне не надо многого, чтобы распалиться рядом с ней. Одного взгляда на ладненькую фигурку, упругую задницу и огромные доверчивые глаза достаточно, чтобы мысленно я истекал слюной и бился в предсмертных от воздержания конвульсиях.

Но, мать твою, я не маньяк какой-то! Я умею держать себя в руках и заталкивать свои «хочу» глубоко и надолго. Конечно, предпочтительней было бы «заталкивать» глубоко кое-что другое. Но, видимо, не в этот раз. Тем более когда на повестке дня моя карьера и ее спасение в лице бывшей девушки долбодятла братца.

– Я просто спросил, чтобы знать, сколько у нас в запасе времени. Потому что разговор нам предстоит и правда… любопытный, – пытаюсь оправдаться.

– Да все нормально. Я поняла.

– Тогда перестань так трястись.

– Я не трясусь.

– В самом деле? Я слышу, как стучат твои зубы от страха.

– Я не… – охает Ава. – Ауч! – шипит. – Черт!

– Что там? Давай помогу, – дергаюсь вперед. – Обожглась?

Девушка протестующе взмахивает руками:

– Нет, не надо, я просто… блин! – неловко задевает локтем пустую кружку и с оханьем пытается ее поймать. Не удается. Керамическая посудина с грохотом приземляется на пол прямо у босых ног Авы, разлетаясь на осколки. Она подпрыгивает, отскакивая.

– Осторожно.

– Вот же растяпа! – ругается, присаживаясь на корточки. Начинает суетливо подбирать остатки разбитой посудины в ладонь.

– Не порежься, – приседаю рядом, забирая мусор и откладывая в сторону.

– Димка расстроится, это была его любимая.

– Купим новую.

– Не получится, – трогает грустная улыбка карамельные губы, – ему ее за самую первую победу в областном чемпионате подарили. Вечность назад! Больше таких нет.

– Я что-нибудь придумаю.

– Да ты вроде как и не обязан. Это я, неуклюжая мать, разбила.

– А я приперся с тортом на чай. Так что…

Аврелия улыбается.

В какой-то момент мы тянемся к одному и тому же осколку кружки. Наши ладони соприкасаются. Ава вздрагивает, но руку отдернуть не успевает. Я ее перехватываю, зажимая ее пальчики в своей ладони.

Она вскидывает взгляд. Чистый, светлый, голубой. В таком запросто можно захлебнуться от восторга и утонуть. Взгляд, который медленно стекает на мои губы. Ава нервно облизывает свои, делая вдох.

– Яр, что ты делаешь? – шепчет.

– Понятия не имею.

Не знаю, о чем думает она, но я уже в красках представляю себе эти губы на моем члене. Натуральные, пухлые, карамельные. Ощущаю каждую ямочку и впадинку. В штанах моментально твердеет. Особенно когда наблюдаю, как ее щеки трогает румянец.

В башке коротит. Извилины завязываются в узелки, перекрывая доступ к здравомыслию. К черту все! Я подаюсь вперед, одной рукой зарываясь в ее волосах, второй хватая за руку и дергая на себя. Поднимая.

Ава вскакивает на ноги. Переступает на носочках через осколки, впечатываясь грудью в мою грудь. Взвизгивает удивленно. Я нападаю своими губами на ее губы. Целую, вжимая задницей в кухонный гарнитур и врезаясь языком в ее горячий ротик, который она приветливо раскрывает мне навстречу.

Наши языки соприкасаются. Я не могу сдержать утробного рычания. Горячая, мягкая, нежная девочка! От верхней головы до нижней прокатывается опаляющий разряд тока, сшибая и вышибая все предохранители к хренам. Вот и поговорили…

Ава тихонько стонет, упираясь ладонями в мою грудь. В какой-то момент она пытается меня оттолкнуть, но быстро прекращает потуги. Впивается пальчиками в тонкую ткань джемпера и льнет ближе.

Я ласкаю ее рот, почти имея своим языком. Держу за затылок, утопая в шелковистых волосах, не давая даже малейшей возможности к побегу. Целую, кусаю, посасываю, в порыве страсти проникая по самые гланды. Вкусная, сладкая, охеренная!

Пробираюсь ладонью под тонкую ткань блузки. Добираюсь до груди. Сжимаю поверх кружевного бюстика полушарие. Ава вздрагивает и прогибается в спине навстречу моей ласке.

– Я-Я-Яр… – стонет так сладко, что мой член уже почти порвал ширинку на джинсах.

– Нравится? – шепчу, спускаюсь губами к ее шее.

Она мычит тихонько от удовольствия.

Я прокладываю дорожку из поцелуев до ее ключиц. Она тянет за край моей кофты, стягивая через голову. Поддаюсь. А чего бы и нет? Такой «разговор» меня устраивает гораздо больше.

Ава царапает ноготками мою грудь, проезжает по прессу. Мышцы напрягаются и твердеют от ласк. Я подхватываю ее на руки, впиваюсь в губы поцелуем и буквально вслепую дотаскиваю до дивана. Укладываю. Раздвигая коленом ее ножки, ложусь сверху, придавливая своим весом. Дергаю ее за бедра ближе к себе. Не разрывая губ, нащупываю «собачку» на ее джинсах, с кощунственно-громким, отрезвляющим девчонку «вжиком» дергая вниз.

– Яр, нет! – пытается протестовать дурочка.

– Да, – рычу я и кусаю в подбородок. – Да.

– Мы не можем…

Я склоняюсь над ней, упираясь лбом в ее лоб. Ловлю ее ошалелый взгляд и частые-частые выдохи. Целую, кусаю и снова целую. Спрашиваю:

– Кто нам запретит? – и ныряю ладонью в ее расстегнутые джинсы.

– Остановись… – просит, а сама крепче обнимает за шею.

– Ты правда этого хочешь?

– Хочу, – звучит жалобный всхлип. – Перестань…

– Нет, не слышу уверенности в тоне, фигуристочка.

– Мы не должны… Яр… а-а-а-а! – вскрикивает, когда я касаюсь пальцами между ног поверх трусиков. Мокрые. Хоть выжимай! Повторяю свои манипуляции, надавливая на бугорок сквозь кружево. Ава стонет и подается навстречу моей руке. Хорошая девочка.

Хочет она. Только не чтобы я остановился, а чтобы показал ей небо в алмазах хочет. Прямо здесь и сейчас. Скинем уже это сексуальное напряжение, что протащили за собой больше десятка лет и наконец-то перейдем к конструктиву. Правильно? Абсолютно! Я больше чем уверен, что после меня перестанет так жестко на ней клинить. А она перестанет так страшно передо мной робеть.

– Мы… мы хотели поговорить, Яр, м-м-м…

– Обязательно поговорим, – запускаю ладонь ей в трусики, касаясь влажной нежной киски. – Обязательно, – обещаю.

Ава откидывается затылком на диван и закрывает глаза. Ее грудь вздымается часто-часто. Я покрываю поцелуями каждый оголенный участок ее бархатной кожи и начинаю круговыми движениями ласкать ее клитор, теребить бугорок. Девчонка ерзает подо мной и стонет. Так сладко стонет, что мой член, все еще пребывающий в штанах, готов туда же и разрядиться мощным залпом. Она впивается пальчиками в мои плечи и подстраивается под один с моей рукой ритм. Сама прижимается промежностью к моей ладони.

Я наваливаюсь на нее плотнее. Прижимаю подушечкой большого пальца ее закусанную зубками губу, оттягивая. Второй рукой раздвигая складочки, вводя два пальца. Ава распахивает глаза и смотрит на меня удивленным затуманенным взглядом. Сглатывает тяжело.

Я прохожусь кончиком языка по ее губам и начинаю трахать ее рукой. Быстро, интенсивно, проникая на всю возможную глубину. Срывая поцелуй за поцелуем с ее губ, довожу ее до пика, ощущая, как мышцы вокруг моих пальцев сжимаются все плотнее, вибрируя от напряжения.

С очередным толчком внутрь Ава вскрикивает и прогибается в спине, кончая. Бьется в сладких судорогах, сжимая ладонями мои плечи и хватая ртом воздух. Я стискиваю челюсти и догоняю ее оргазм своим. С опустошающим отчаянием понимая, что, как зеленый юнец, спустил в штаны. Накрыло так, что напряглась каждая мышца и извилина. Выстрелило все до последней капли в яйцах и звезд в глазах.

На мгновение в квартире повисает осязаемая тишина. Я утыкаюсь носом в висок замершей подо мной девчонки. Пипец как телу охрененно! Оно в раю. Ава нервно сжимает и разжимает пальцы, царапая своими ноготками мою голую спину. Когда последние отголоски оргазма стихают, я поднимаю взгляд и ловлю губами ее губы.

Ава не дышит. Принимает поцелуй как что-то необходимое. Смотрит на меня ошалевшим взглядом. Губы подрагивают, будто она пытается собрать слова во что-то внятное, но так и не успевает. Прежде чем растерянная девушка издает хоть звук, у входной двери слышится шорох.

Я напрягаюсь, прислушиваясь. Ава делает один рваный выдох. Звук вставляемого в замочную скважину ключа отрезвляет, как ушат ледяной воды. Аврелия, сталкивая меня с себя, подскакивает на ноги и лихорадочно поправляет на себе одежду. Смущенно прячет взгляд, выпаливая испуганно:

– Это Димка. Черт! Он сегодня раньше, чем обычно…

Глава 9

Аврелия

Я теперь не смогу спокойно смотреть на этот диван. И сидеть не смогу. И спать. Со сном могут возникнуть особенно серьезные проблемы! Мне будут сниться жаркие картинки, где его руки на мне и губы на моих губах. А пальцы? Пальцы творят что-то невообразимо прекрасное внутри меня…

Господи, мы испортили диван! Его надо выкинуть. Немедленно вынести на помойку.

Так, нет, сначала нужно встретить сына.

– Ну почему именно сегодня он вернулся раньше? – выдаю сокрушенно на выдохе, дергая и дергая застрявшую на молнии джинсов «собачку». – Че-е-ерт! – хнычу.

– Спокойно, – поднимается на ноги Ярослав. – Давай помогу, – подходит ко мне в два широких шага и с фантастическим проворством застегивает на мне эти гребаные джинсы так легко, будто всю жизнь только этим и занимался. – Мы не сделали ничего плохого, Ава. Без паники.

– Как я… мы… все это… объясню? – хватаюсь за голову. – Боже! Я даже двух слов связать сейчас не в состоянии, уже не говоря о том, что я вообще не умею врать!

– Эй, – хватает пальцами меня за подбородок мужчина, заставляя посмотреть ему в глаза. – Не кипишуй. Никто никому не будет врать. Все хорошо.

– Ничего хорошего. Димка сейчас придет сюда и увидит…

– Он увидит тебя, меня и больше ничего.

– Он поймет. Точно поймет, чем мы тут занимались.

– Тебе лет сколько? Твой сын не знает, что у его матери может быть личная жизнь?

Знает. В теории. На практике же – мой сын никогда не видел меня в подобном помято-блаженном состоянии и видеть не должен, это неэтично! Но выдаю я совершенно другой аргумент:

– Но не с таким, как ты, Яр!

– А чем, позволь…

В прихожей слышится щелчок замка.

Ярослав замолкает, поджимая губы. Не дожидаясь, когда Димка откроет дверь и зайдет в квартиру, кидает:

– Я в ванную, приведу себя в порядок и выйду. Обсудим это потом.

И, быстрее, чем я успеваю ввернуть какую-нибудь шпильку вроде: тебе этого не понять, мужчина подхватывает с пола кухни свой джемпер и закрывается в уборной.

Я мечусь из стороны в сторону. То хватаюсь за куртку Ярослава, то за сбитые диванные подушки, то вообще рву когти в сторону погрома на кухне, дрожащими руками пытаясь быстро навести порядок…

Психую. Бросаю. Господи, Ава, соберись! Ярослав прав. Ты взрослая женщина и ничего преступного не совершила, а всего лишь получила оргазм! Сногсшибательный оргазм со сногсшибательным мужиком. Миллионы женщин в мире делают это ежедневно, а некоторые и не один раз. Все! Проблема всего лишь в том, что теперь нужно как-то объяснить сыну нахождение у нас дома Ремизова. Но как? Что я ему скажу? Мировая звезда хоккея шел мимо нашего седьмого этажа и зашел? С тортом и цветами? Ар-р-р!

– Ма, ты дома? – доносится из прихожей.

Вдох-выдох, девочка.

Вдох-выдох.

– Д-да. Да, я дома, Дим.

Приглаживаю волосы, одергиваю блузку и выхожу ребенку навстречу. Ноги все еще ватные, а по телу мелкой крошкой рассыпается дрожь. С полувзгляда можно понять, что со мной что-то не так. Хороша мать, ничего не скажешь.

– Привет, родной. Как дела в школе? – спрашиваю, а голос хрипит от волнения, как прокуренный. Вот только этого не хватало!

– Здоров, ма, – чмокает меня в щечку Димка, скидывая кроссовки. – Да все как всегда. Училка по физике бесит. Уперлась и не хочет исправлять ту залетную двойку, прикинь? – жалуется, проходя в свою спальню, бросая под стол рюкзак.

– Прикидываю.

Вроде ничего не заметил.

Или заметил?

– Я ей уже две контрольных работы сдал на пять! Вот че она ко мне привязалась, а?

– Ну… – закусываю губу, неловко пряча руки в задние карманы джинсов. Перекатываюсь с пятки на носок. В голове свистит ветер. Он же, зараза, и выдул все слова, что я только что услышала от сына. Не зацепилось ни одно. Поэтому я растерянно хлопаю глазами, не понимая, что я должна ответить.

Мое молчание затягивается. Димка это замечает и оборачивается. Снимает пиджак и смотрит на меня удивленно. Рассматривает слишком внимательно.

Или это мне только кажется?

Да нет, точно рассматривает!

А потом заламывает в удивлении бровь – и где только научился, пакостник, – и спрашивает:

– Ма, все нормально?

– Да. А что?

– Ты опять какая-то, ну, не такая.

– А, кхм, какая?

– Ну у тебя нет температуры, там? А то лицо красное. И голос странный, как будто ты простудилась. Давай я градусник дам? – дергается в сторону кухни заботливый сын.

Я торможу его:

– Нет-нет, все хорошо. Душно, – обмахиваю ладонями лицо, – просто дома ужасно душно. Сейчас открою окно, и все пройдет.

– Да я бы не сказал. Но, – пожимает плечами, – лады. Как прошло собеседование?

– Да-а-а, там, – отмахиваюсь. – Не особо, в общем.

– Не взяли?

– Выдвинули странные условия. Я отказалась.

– Ясно, ты просто расстроилась, да? Поэтому такая? – сочувственно морщит нос ребенок. – Ну и фиг с ним, они тебя не заслуживают!

Официально – я ужасная лгунья-мать, не заслуживающая такого хорошего сына!

Хриплю:

– Да, расстроилась немного. Но ничего. Прорвемся.

– Сто пудов! Ты закинешь меня сегодня на тренировку?

– Да, конечно.

– Я тогда по-быстрому сгоняю в душ, – говорит сын, решительно шагая в сторону уборной.

– Дима, стой, там…

– Ополоснусь, похаваем и пое… ох, блин! – хватается за ручку двери как раз в тот момент, когда она распахивается сама. Благо ребенку не по носу, а вовнутрь.

В квартире виснет неловкое молчание. Скажу больше: в такой звенящей тишине я слышу, как тикают часы на руке Ярослава и гавкает собака соседа с первого этажа!

Димка от неожиданности делает пару шагов назад, отступая и тараща глаза на Ремизова. Яр вполне приветливо ему улыбается. Я же просто отчаянно силюсь мимикрировать и исчезнуть, гадая, как я до такой жизни докатилась.

Договариваю одними губами и скорее для галочки:

– …гость там, Дим. Не успела тебя предупредить.

Ярослав выходит из ванной и останавливается в дверном проеме. Максимально собранный, ни капельки не помятый и совсем не растрепанный. Выглядит так, будто только что сошел с обложки спортивного журнала, но никак не мужчина, что считаные минуты назад творил со мной пошлое непотребство на моем диване.

– Привет, – протягивает руку моему сыну Ремизов, первым нарушая тишину. – Ярослав.

– Д-да, – выдыхает Димка, пребывая в полнейшем шоке. – То есть привет! Я… э-э-э, Дмитрий. Дима, – по-мужски крепко пожимает протянутую Яром ладонь мой ребенок, а потом тут же совершенно по-детски выдает: – Офиге-е-еть!

Я возвожу глаза к потолку и беззвучно стону.

Да, блин, еще какое о-фи-геть. Сама в шоке, сынок.

– Ма, это же Ремизов у нас в ванной!

– Дим, – смотрю на сына укоризненно. – Некрасиво.

– Ой, – смущается он, – простите. Просто… да очуметь просто, как неожиданно!

– Все нормально, – улыбается Ярослав. – Рад с тобой познакомиться, парень, – хлопает Димку по плечу, – наблюдал за тобой на тренировках – мне понравилось, как ты контролируешь шайбу. Так держать, и далеко пойдешь.

– С-спасибо, – забавно мямлит Димка, что случается с ним крайне… э-э, да никогда. Он у меня парень такой, что за словом в карман не полезет. А тут мой маленький мужчина смущается. Впервые за много-много лет я вижу, как щеки моего ребенка слегка розовеют, и это так мило, что я, не сдержавшись, прикладываю к губам пальцы и прячу за ними улыбку.

Судя по тому, что сын мне рассказывал, Ярослав едва ли не его кумир. А давайте честно, кто из нас не будет пребывать в растерянности в ситуации, когда твой кумир оказывается у тебя дома? Правильно, я бы уже валялась в счастливом обмороке. А Димка просто растерял весь словарный запас. Смотрит на меня полным мольбы взглядом, а его сдвинутые на переносице темные бровки так и кричат: ма, спасай!

Я, откашлявшись, перевожу тему на нейтральную, спрашивая:

– Может, чаю, мальчики? У нас есть торт. Яр… – запинаюсь, – …рослав купил.

– Да я… щас я, быстро! Школа, физра и… – пятится к двери ванной комнаты Димка, по дуге огибая фигуру Ремизова. – И я только в душ и вернусь, лады?

– Лады. Тебе черный без сахара?

– Умгум, – бурчит невнятно мое чудо и прячется в уборной.

Господи, ох уж эта спасительная ванная комната. То один там прячется, то другой. Мне бы в какой угол забиться? Особенно сейчас, когда взгляд гостя перетекает с закрытой двери на меня. Такой тяжелый, мужской.

И как он только это делает? Моментально переключается с обаяшки-спортсмена на пугающе сексуального мужика, от взгляда которого начинают подгибаться колени и скручиваются в тугие жгутики внутренности?

– Все нормально? – спрашивает.

– Насколько это вообще возможно, да, – киваю и, чтобы хоть чем-то себя отвлечь от поползших в голову неприличных мыслей, топаю на кухню.

Ставлю чайник и убираю остатки многострадальной разбитой кружки. Достаю еще одну тарелку и тянусь к ящику со столовыми приборами. Дергаю за ручку. Охаю. Потому что Яр слишком тихо подходит со спины. Встает опасно близко. Одну руку укладывает на столешницу гарнитура, второй со звоном захлопывает отсек обратно, прошептав мне на ухо хрипло:

– Ну и чем я тогда плох?

– В-в смысле? – теряюсь.

– Почему с таким, как я, у тебя не может быть личной жизни, Ава?

Ах, вот он о чем…

Боже, мало того, что он охрененный спортсмен, шикарный мужик, так еще и память у него хорошая. Должен же у него быть хоть один существенный минус?

– Не принимай на свой счет. Это была просто фигура речи.

– Ты в отношениях?

– Тебе не кажется, что это нужно было спрашивать «до»?

– К слову не пришлось.

Он смеется надо мной?

– Ну да, – шепчу, – как же.

Я таки открываю ящик со столовыми приборами и ныряю в отсек с вилками. Достаю три. А потом, крутанувшись в кольце его рук, говорю твердо:

– В любом случае здесь не место и не время это обсуждать. У меня сын дома. Достаточно взрослый, если ты не заметил. Мне не хотелось бы, чтобы он видел нас вот в таком, – машу вилками между нами, – тесном положении.

– Зря. Прекрасное положение.

– Для тебя – может быть. А мне потом придется объяснять ребенку, что его мать не женщина легкого поведения, когда твой запал позаигрывать со мной сойдет на нет и ты исчезнешь из нашей жизни.

– То есть такой я, по-твоему, человек, Аврелия?

– А не такой? Еще скажи, что жениться на мне собрался? – посмеиваюсь.

– Может, и собрался, – улыбается Ярослав, бесстыже шаря взглядом по моему лицу. – Почему нет? Мы бы неплохо смотрелись вместе.

– Смешно, – киваю я. – Димке такое не ляпни, Яр. Я серьезно. Ты видишь, как он на тебя смотрит? Как на божество. Ты у него пример для подражания и оставайся, пожалуйста, правильным примером.

Ремизов хмыкает.

Я выныриваю у него из-под руки и принимаюсь разливать чай по кружкам, все еще каждой клеточкой ощущая на себе чужой взгляд. Это нервирует, вышибает из колеи и заставляет каждое действие совершать запредельно плавно, чтобы ненароком не налить кипятка вместо кружки себе в карман. С меня станется.

Закончив с чаем, нарезаю торт. Разворачиваюсь, чтобы поставить тарелки на обеденный стол, когда слышу потрясающе самоуверенное:

– Я отвезу Димку.

– Что?

– Поедем вместе на моей машине.

– С чего бы это? Зачем?

– Закинем парня на тренировку и где-нибудь посидим. Там рядом с ледовой ареной есть неплохой паназиатский ресторан. Пообедаем и поговорим.

– Яр, слушай…

– О чем вы поговорите? – появляется на кухне Димка, выскакивая из-за угла неожиданно, как тот самый чертик из табакерки. – Вы мою маму на свидание поведете?

– Дима, – шикаю.

– Что? Это здоровое любопытство, ма, – скалится парень.

– Нет, это нездоровое пихание своего носа во взрослые разговоры. Давай за стол.

– Никуда я его не пихаю, и я тоже уже взрослый. Вообще-то мне тринадцать, если ты забыла, – бурчит сын. – А про свидание вы все-таки подумайте, Ярослав. Мама у меня полностью свободна. И сегодня, и завтра, и в любой другой день.

– Дмитрий! – охаю я, легонько приезжая сыну кухонным полотенцем по попе. – Ну-ка, прекрати немедленно!

Димка хохочет, плюхаясь на стул. Ярослав улыбается, стреляя в меня глазами. Я краснею, как красный сигнал светофора! Предупреждаю грозно:

– Никаких свиданий. Поняли оба?

Нет, по правде говоря, от мысли о свидании с Ярославом в груди что-то щелкнуло, а в сердечке треснуло. Я вечность не была на свидании с мужчиной. А с таким, как Ремизов, – ни-ког-да. Но с моей стороны было бы опрометчиво и глупо в свете произошедшего сегодня нафантазировать себе всякого прекрасного, потому что потом меня неминуемо ждали бы разбитое сердце и сломанные розовые очки. Спасибо, увольте.

Мужчины молча переглядываются.

– Ну-ну, – лыбится Димка. И вместо того чтобы мягко поставить его на место, Ремизов берет и… подмигивает ему!

Они знают друг друга считаные минуты и уже спелись! Зараза…

Глава 10

Аврелия

Разумеется, Димка пришел в восторг от идеи Ярослава подвезти его на тренировку. Хоть виду и не подал. Всю дорогу до ледовой арены я молчала, а мужчины трещали о своем – мужском, то бишь о хоккее. Оба оперировали малопонятными мне терминами и обсуждали плохо известных мне личностей. Но одно я поняла точно: удивительно, как быстро могут найти общий язык два разных поколения, которых объединяет одно общее дело.

Однако, несмотря на переполняющую моего ребенка радость от знакомства со своим кумиром, выскакивая из машины, Димка все равно задвинул напоследок милое:

– Просто предупреждаю: маму мою обижать нельзя, даже такому крутому чуваку, как ты.

– Понял, – кивнул ему Яр с улыбкой, – принял. Удачи на тренировке, спортсмен.

– Ага, пасиб. Пока, ма.

– До вечера, сынок.

Дождавшись, когда Димка зайдет на арену, Яр давит по газам, увозя нас в сторону того самого паназиатского ресторана, о котором говорил.

Место здесь и правда неплохое. Я бывала пару раз, пока ждала ребенка с тренировки. Облюбовала уютные столики на втором этаже у окна. Вечером отсюда открывается особенно потрясающий вид на широкий проспект и сверкающую огнями ледовую арену. Обычно в дни матча сюда не пробиться. Однако сегодня у команды нет игры, и свободных столиков предостаточно.

Ярослав, как настоящий джентльмен, придерживает дверь и пропускает меня вперед. Девушка хостес по моей просьбе находит для нас свободное укромное местечко, провожая до столика, при этом буквально пожирая глазами моего спутника. И да, я даже не могу ее в этом винить. Высокий, под два метра ростом, большой и спортивный Ярослав априори не может не привлекать к себе всеобщее внимание. Тем более с учетом того, какая он известная в мире спорта личность.

Мы делаем заказ. Я обхожусь облепиховым чаем, Яр останавливает свой выбор на американо. Официант уходит, оставляя нас одних. Мы переглядываемся, но молчим. Ремизов без ложного стеснения гуляет взглядом по моему лицу. Хочется съязвить, заметив, что он за эти пару часов уже успел изучить каждую мою мимическую морщинку. Но я не язвлю. Я отвожу свой взгляд, нервно комкая в пальцах бордовую салфетку и нетерпеливо покачивая ногой под столом. Чего он тянет? Что-то непохоже, что тема разговора, с которой он приехал, так уж для него важна, раз он молчит, всячески оттягивая момент.

Буквально через считаные минуты наш заказ оказывается на столе. Я делаю глоток горячего чая с ярким привкусом облепихи. Грея озябшие ладони о кружку, решаюсь заговорить первая, начиная с нейтрального:

– Сильно отличается жизнь в Штатах от жизни в России?

Когда-то в далеком прошлом я грезила Нью-Йорком. Это была большая мечта маленькой девочки из глубинки. Девочки, которая подавала надежды, но за пару лет до Олимпиады оступилась, так и не сумев вернуться в большой спорт после родов.

– Достаточно, – кивает Яр. – Но на самом деле быстро привыкаешь.

– Так и не расскажешь, почему ты вернулся? В то, что устал, не поверю. Судя по тому, что сказал Димка, тебе еще играть и играть.

– Новости ты не читаешь, надо полагать?

– Предпочитаю держаться на расстоянии от инфомусора.

Яр кивает. Не сводя с меня взгляда, делает глоток кофе и спрашивает, кажется, тщательно подбирая слова:

– За жизнью Гордея тоже не следишь?

Я мешкаю. Я предполагала, что рано или поздно имя брата Ярослава всплывет между нами как что-то неопределенное и далекое. Но не думала, что так быстро. Отстраненно провожу пальцем по бортику кружки, стирая след от помады, и задаю, как по мне, вполне справедливый вопрос:

– А ты следишь за жизнью своих бывших?

– Не особо. На то они и бывшие.

– Вот ты сам и ответил на свой вопрос, – улыбаюсь.

– Почему вы расстались?

– А почему люди расстаются?

– Ты на все мои вопросы будешь отвечать своими, Ава?

– Я просто плохо понимаю, к чему ты клонишь. Говори конкретней.

– Хорошо, – кивает мужчина, – я сейчас кое-что спрошу, – подается вперед Ремизов, сцепляя пальцы в замок, – только ответь мне честно.

– Не обещаю, но постараюсь, – говорю, а сама внутренне подбираюсь.

– Если мы говорим о конкретике… Отец Димки – Гордей?

Я прикусываю язык и до боли сжимаю кружку ладонями. Смотрю Яру прямо в глаза, даже не думая юлить. А смысл? Рано или поздно этот вопрос все равно бы прозвучал. Ярослав далеко не дурак…

Секунда.

Вторая.

Мама всегда говорила, что у меня слишком живая мимика и все мысли живописно написаны на лице. В фигурном катании это прекрасно помогает передавать эмоциональный посыл номера. В жизни это скорее мешает. Но конкретно в этот момент я благодарна судьбе, что мне даже рта раскрывать не приходится. Я не представляю, что в данный момент видит перед собой Ярослав, но когда он стискивает челюсти и выдает:

– Мудак, сука! – Я просто пожимаю плечами. А что я еще скажу? Все эти стадии от отрицания до принятия я прошла еще тринадцать лет назад. Я не могу винить Гордея в случившемся. В неожиданной беременности я виновата ровно настолько же, насколько и он – ни больше ни меньше. Его огромный косяк был разве что в том, что, когда я сообщила ему эту новость, он тупо слился, бросив девятнадцатилетнюю маленькую дурочку одну разгребать наши проблемы. Дурочку, которая до его появления была невинной девственницей, которая о сексе толком и не знала ничего.

Не передать словами, насколько в тот момент мне было страшно, больно и обидно. Я тонула в болоте под названием «депрессия». До последнего верила и надеялась, что мы как минимум пройдем через это вместе. Однако Гордею было по хрену. И тогда, и все тринадцать лет жизни сына я ни разу не пожалела о его рождении, даже несмотря на то, какой его отец «мудак, сука», как выразился Ярослав. Горько, грустно, но что теперь? Мой стакан всегда наполовину полон – у меня растет прекрасный сын.

– Он знает? Гордей знает про сына?

– А ты как думаешь?

– Гнида, – со свистом выпускает воздух сквозь сжатые зубы Ярослав. Проводит пятерней ото лба до макушки по короткому ежику волос и машет головой, будто все еще не в силах поверить в услышанное.

Он злится, это и дураку понятно. Наверное, в этот момент степень моего уважения к Ремизову вырастает в разы, а безумная часть меня думает, что лучше бы я забеременела от Ярослава. Такой, как он, точно бы не позволил девушке барахтаться в проблеме в одиночестве. Да, честно говоря, такой, как Яр, вероятней всего, вообще никакой беременности бы не допустил. Даже сегодняшнее маленькое «происшествие» дает понять, насколько он чуткий и осторожный любовник. Так что да, лучше. Однако кому лучше? Точно не ему, который за эти тринадцать лет построил блестящую карьеру. Имея отвлекающий фактор в виде сына, кто знает, как сложилось бы у него в хоккее.

– Мало я ему врезал. Надо было расквасить его морду в фарш. Только кто бы знал, да, Ава? Почему ты не сказала нам?

– Кому «вам»? – ухмыляюсь я горько.

– Мне?

– Мы с тобой никогда близкими друзьями не были, если ты помнишь. И да, ты улетел в Америку, Яр.

Ремизов мрачнеет.

– Нашим родителям хотя бы.

– Зачем?

– Что значит «зачем»? – рычит Яр. – Это же ребенок, мать твою! Наша плоть и кровь. Их единственному внуку уже тринадцать лет, а они об этом ни сном ни духом.

– Это был выбор отца ребенка. Я не посчитала нужным совать свой нос в чужую семью.

– Плохо ты посчитала.

– Тебе этого не понять, Ярослав.

– Как ты вообще не испугалась его оставить? Сколько тебе было тогда? Восемнадцать?

– Девятнадцать. И, разумеется, я испугалась.

– Поэтому ты завершила карьеру так рано?

– Мне тогда сильно помогли мама с папой. А вот тренер, которой я доверяла едва ли не больше, чем своим родителям, поставила на мне крест. Больше в фигурное я так и не вернулась. Не смогла найти в себе сил.

Я выдаю все как на духу совершенно без злобы. Я не хочу стравливать родственников Гордея. Не хочу, чтобы мой сын имел что-то общее со своим биологическим родителем. И в целом не хочу бередить прошлое. Нам с Димкой вполне комфортно в нашем настоящем.

Вот только Ярослав не на шутку заводится, принимая максимально близко к сердцу ситуацию. Его глаза буквально наливаются кровью, а огромные кулачищи опасно сжимаются и разжимаются, заставляя мое сердце трепетать от страха. Дискомфортно, честно говоря, когда перед тобой сидят два метра и сто килограммов закипающих от злости мускулов. А судя по гуляющим на лице желвакам и напряженным плечам, Ремизов на грани взрыва.

С этим надо что-то делать, пока он не наломал дров. И я не придумываю ничего лучше, чем накрыть его сжатую в кулак ладонь, лежащую на столе, своей ладошкой. Слегка сдавливая горячие пальцы мужчины, улыбаюсь:

– Эй, чемпион, выдыхай.

Яра это слегка отрезвляет. Я чувствую, как от моего прикосновения он вздрагивает. Опускает взгляд на наши руки и… перехватывает своей ладонью мою. Обхватывает мои пальцы, сжимая.

– Я его убью, – цедит сквозь зубы.

– Ты с ума сошел? Брось!

– А если бы не мое возвращение в страну? Ты бы так и поднимала Димку одна? Эта сволочь ведь не платит алименты?

– Я не одна. У меня есть родители, которые нам помогают.

– Это неправильно, Ава! Нечестно, блин, что он спускает все деньги на шлюх и травку, когда ты одна впахивашь и поднимаешь вашего сына. Хоккей – это дорого!

– Да жизнь вообще штука несправедливая, если ты не заметил.

– Меня убивает твое спокойствие, – выдыхает Ремизов. – Просто убивает!

Я посмеиваюсь:

– Просто за тринадцать лет я уже тысячи раз прокручивала подобные диалоги в своей голове. Злилась, бесилась, тратила кучу сил и энергии на глупую ненависть к судьбе за ее несправедливость, пока не поняла, что меня ведь все устраивает в моей жизни, – пожимаю плечами. – Я счастливый человек. У меня классный сын. Здоровые родители и любимое дело. Мне не на что жаловаться.

Ярослав качает головой:

– Ава.

– Ну что? – улыбаюсь я.

– Ты просто святая. Другая на твоем месте хорошенько бы Гордея поимела. И была бы права.

– Гордей – грязь. А я не люблю мараться.

Ремизов заламывает бровь. Хмыкает и качает головой. Кажется, вот теперь его окончательно отпускает. Растирает ладонями лицо и затылок. Смотрит на меня из-под бровей и снова качает головой.

Да, вот такая я странная. Мне плевать, в каком дерьме погряз Гордей, это его жизнь и его проблемы. Моя жизнь – Дима, и я расшибусь, но дам своему ребенку только самое лучшее. А такой отец, как Ремизов-младший, точно к этой категории не относится.

Я подливаю себе чая из чайничка и делаю глоток, смачивая пересохшее горло. Легкая облепиховая кислинка бодрит. Ставлю чашку на блюдце, звякнув ложкой, и интересуюсь:

– Может, ты уже скажешь, что у тебя ко мне был за серьезный разговор? Или ты передумал?

– Отчего же передумал, – машет головой Яр, словно стряхивая тяжелые мысли после неожиданной новости. – Теперь я, как никогда до этого, уверен в том, что обратился к правильному человеку. Только умоляю, выслушай меня и не отказывайся сразу, Ава.

– Опять говоришь загадками, – улыбаюсь. – Может, уже скажешь прямо, чего ты хочешь от меня, Ярослав?

– Сущий пустяк, по сути.

– И?

– Аврелия, выходи за меня замуж?

Глава 11

Аврелия

Я давлюсь чаем и долгое мгновение перевариваю услышанное. Переварив, начинаю хохотать. Закатываюсь так звонко и от души, что Ярослав наблюдает за мной и тоже улыбается. Отсмеявшись, я смахиваю слезы из уголков глаз и говорю:

– Забавная шутка.

Ремизов улыбается:

– Это не шутка.

– Ну да, ну да. Кольцо тоже приготовил?

– Не знал размер. Купим вместе.

Я хмыкаю. Замолкаю. Снова хмыкаю. Забавно. Это какой-то новый модный, как там Димка говорит? Пранк? Да вроде бы Ремизову не семнадцать, чтобы так прикалываться. И как далеко он готов зайти в своей шутке?

– Ладно, давай, – решаю подыграть.

– Правда?

– Да, а чего нет?

– Ава, я серьезно. Мне нужна жена.

– Да я тоже от мужа бы не отказалась.

– Разговор напоминает бред, – вздыхает Ремизов.

– Да потому что это и есть бред, Ярослав, – посмеиваюсь я, пряча взгляд в кружке с чаем. – Выйти замуж. Вот это ты ляпнул, конечно.

– Нет, просто я не оттуда зашел. Давай по-другому, ладно? Ава, мне нужна твоя помощь.

– Яр, ну хватит, уже не смешно.

Мой спутник жестом просит подождать и тянется к своему телефону. Пара быстрых свайпов по экрану, и Ремизов передает мне свой мобильник, командуя:

– Прочитай.

– Что это? – пробегаю глазами по заголовку и фотографии, сопровождающей статью. На ней плохо видны лица, но я почему-то ни капли не сомневаюсь, что знаю обоих этих мужчин. Ярослав и Гордей. Первый с размаху дает в нос второму. Снимок явно соскринили с видеозаписи, причем не самого лучшего качества.

– Ты спрашивала, как я оказался в России и почему? Вот, – кивает Ремизов.

Смеяться как-то расхотелось.

Я пробегаю глазами по статье, которая, очевидно, была опубликована в каком-то журнале, и чем дальше, тем больше мне становится тошно. Судя по тому, что здесь написано, Гордей влип в не самую приятную историю с наркотиками, потащив за собой на дно Ярослава. Старший брат, в свою очередь, слетел с катушек, случилась потасовка, и Яр расквасил младшему нос. М-да…

И какой из Гордея отец? Какой ему ребенок? Какой пример этот человек, что сам на себя уже не похож от постоянных загулов, может дать нашему сыну? Моему. Моему сыну. Ответ очевиден – никакой, и Гордея нужно держать от Димки как можно дальше.

– Что ж, Гордей получил заслуженно, как по мне. Только я все еще не понимаю, при чем тут твой переезд и наша свадьба?

– В прессе поднялась волна хейта. Журналистов стало не заткнуть. Меня мягко попросили «освободить место в команде».

– Но это же нечестно!

– Не ты ли мне пять минут назад говорила, как несправедлива жизнь? – мягко улыбается Яр, зато я теперь закипаю, как старый ржавый чайник. Еще чуть-чуть, и из ушей повалит пар, а из носа свист.

– Говнюк! Сам жить не умеет и другим все портит!

– Чтобы пресса сместила фокус своего внимания, мне нужна бомба‐новость. Такая, что перекроет этот скандал. Мой пресс-секретарь вместе с агентом считают, что свадьба может стать такой. Мы уже подготовили пресс-релиз. Историю продумали до мелочей. Мне только нужны фото и фиктивная жена. Так что, Ава, я прошу тебя мне помочь…

– Но почему я? – искренне не понимаю. – У тебя что, нет девушки, подруги, женщины? Да не поверю, что у тебя нет любовниц, Ремизов!

– Любовницы есть. Но в том-то и проблема, что все они сидят и ждут этого предложения как манны небесной. Я потом из такого фиктивного брака не выпутаюсь. Ты, Ава, другое дело.

А вот сейчас стало обидно.

– Меня не жалко, и поэтому можно использовать?

– Я не… – теряется мужчина, – я такого не говорил.

– Но прозвучало именно так.

– Это ты предпочла интерпретировать сказанное мной подобным образом. Я просто имел в виду, что ты лицо во мне не заинтересованное. А еще адекватная и разумная женщина. Ты не будешь устраивать истерик и скандалов. С тобой у нас может получиться идеальное партнерство. Только лишь всего.

– М, – хитро щурюсь я, – адекватная, спокойная, разумная – правильной дорогой идешь. Еще пару комплиментов, и, возможно, я скажу «да».

– Да?

– Боже, конечно, нет! – закатываю глаза. – Ты хоть понимаешь, о чем ты меня просишь? Ты гребаный капитан олимпийской сборной! Тебя вся страна знает. И ты хочешь протащить мое лицо по всем журналам и газетам? Мне не нужна такая слава. Да вообще никакая не нужна. А Димка? Как я объясню это Димке?

– Скажем ему правду.

– Как у тебя все просто.

– А разве нет?

Я на мгновение затыкаюсь. Кручу в руках кружку и бодаюсь с Ремизовым взглядом. В его глазах слишком много эмоций и невысказанных слов. Напряжение, растерянность, мольба – столько я просто не вывезу.

– Нет, Яр, – выдыхаю сокрушенно, – я не могу. Если бы я была одна, может, и согласилась бы. Но Дима… нет.

– У него не будет проблем. Я обещаю.

– Ты не можешь этого обещать. Это сотни тысяч людей. Миллионы! Даже при всей своей власти ты не сможешь проконтролировать всех. А у него школа, хоккей, он только переехал в большой город. Еще и возраст такой непростой. Пойдут слухи, кривотолки. Вокруг до фига и больше ядовитых и злых людей, которые будут говорить. О нас. И говорить не самые приятные вещи…

– Он у тебя умный парень, Ава. Он все поймет и со всем справится.

– Тебе не кажется, что это эгоистично – заставлять ребенка справляться с чем-то, что возникнет не по его вине?

– Ава… – выдыхает Ярослав.

Я отрицательно машу головой.

Ремизов сдается. Ссутулившись, отводит взгляд, проводя ладонью по затылку. Растирает переносицу и на пару мгновений зажмуривается. Он расстроился. Уголки губ опустились вниз, между бровей залегла хмурая морщинка. Черт, почему я чувствую себя виноватой? Я ведь права. Ну права же? Я мать и в первую очередь должна думать о своем ребенке, а не о мужчине, пусть даже и таком хорошем, как Ярослав. Который, кстати, спрашивает:

– Может, я могу сделать что-то взамен? Проси что угодно. Деньги, бизнес, квартиру, машину, не знаю… Все, Ава. Я готов на любое твое условие.

– Билет на прогулочный рейс до Луны.

– Ты серьезно? – встрепенувшись, переспрашивает. – Я могу…

– А ты серьезно пытаешься меня купить?

– Ни в жизни не поверю, что тебе не найдется выгоды от нашего брака! Ладно, к популярности и славе ты не стремишься. Деньги ты не возьмешь из гордости. Понятно. Но что-то точно должно быть.

Честно говоря, есть. Выгода. Правда, я вспоминаю о ней только сейчас. Сотрудничество с издательством. Надо же, как забавно получается: «решение вопроса» подоспело само, а главное, так вовремя. Но какой я буду лживой эгоисткой, если ради своей карьеры продам спокойствие сына? Блин, ему не пять! Он уже взрослый мальчик, который все видит, чувствует и понимает. Возможно, даже больше, чем мне бы того хотелось. Как я могу?

– Я вижу, что ты задумалась, – хватается за мою заминку Ярослав. – Выкладывай, давай?

– Я. Не. Могу. Яр.

– Можешь.

– Не могу, и все тут! – вспыхиваю раздражением. – Димка…

– Если вся проблема в нем, давай спросим его мнение. Он взрослый парень, и я думаю, мы вполне можем положиться на его решение.

– Ты доверяешь свою судьбу тринадцатилетнему ребенку?

– Не просто ребенку, а племяннику.

– Но ему мы об этом не скажем, Яр! Да же? – добавляю с нажимом.

– Разумеется, – кивает Ремизов. – Так, значит, это «да»?

Я вздыхаю. Качаю головой, растираю виски указательными пальцами и снова качаю головой. Господи, ну как под таким прицельным взглядом можно вообще сказать «нет»? Но это же просто бред! Чушь! Я пожалею. Обязательно об этом пожалею. Но говорю:

– Значит – ты сильно не надейся. Через час у Димы закончится тренировка, и мы попробуем с ним поговорить. И я поверить не могу, что я реально это сказала.

Мужчина улыбается, поигрывает бровями, самодовольно заявляя:

– Поверь, ты не пожалеешь. Я буду очень хорошим мужем.

Как же…

– Оставим решение за Димой, – сдержанно говорю я, а у самой в груди закручивается торнадо из чувств.

Браво, Ава, молодец, Ава, очень зрело перекладывать решение на плечи ребенка. Мать года просто!

Глава 12

Ярослав

Нетерпеливо барабаня пальцами по рулю, прикладываю мобильник к уху и слушаю длинные гудки, мысленно отсчитывая секунды. Образцов отвечает на третьей:

– Рем, у тебя две минуты, я мчу на встречу.

– Я справлюсь за одну. Организуй на ближайшее время фотосессию, и пусть Стелла договаривается об интервью. Издательство должно быть проверенным. Вопросы тоже согласуйте заранее. С заявлением в ЗАГС я разберусь, есть знакомые в этой структуре. А ты потрещи с юристами, нужно, чтобы грамотно составили брачный договор, девушка волнуется.

– Правильно ли я понимаю, что это значит… – зажигается азарт в голосе моего агента.

– Правильно. Я нашел себе жену и сына, – говорю, а сам до сих пор не верю, что реально собираюсь это провернуть. И еще круче, что уже через пару дней мы с Авой будем жить под одной крышей, закольцевавшись. И близко не представляю пока, какие за этим решением потянутся последствия для нас двоих, но буду наглым треплом, если скажу, что меня такое положение вещей не окрыляет. Моя бы воля – забрал бы их с Димкой уже сегодня.

– Понял, дружище. Принял. Как зовут-то женушку? Кто она? Человечек надежный?

– Надежней не бывает. Моя давняя знакомая, еще времен старта карьеры. Аврелия зовут.

Образцов присвистывает:

– Уже одно имя – чистый секс!

– Слышь, ты, секс, губу закатай, – порыкиваю, сжимая пальцами баранку руля.

Эта девочка моя. Пока не понимаю насколько, но моя.

– Ладно ты, не рычи, – ржет Стас, – просто к слову пришлось.

– При ней такого не ляпни. Она не из тех «заек», что вокруг нас вьются.

– Сын ее? Сколько лет?

– Ее. Тринадцать. Тоже хоккеист. Начинающий и перспективный.

– Просто зашибись! Ты выбил страйк, дружище. Я тебя понял, сделаю все в лучшем виде и завтра тебе наберу. Идет?

– Идет.

– Все, давай, я полетел.

– Бывай.

Отключаюсь и откидываю телефон на соседнее сиденье. Страйк… Очень может быть. Удивительная коллаборация: до сегодняшнего дня одна только мысль полноценно пустить на свою территорию женщину вызывала во мне волну дикого протеста. Все внутри резало и пекло в нежелании делить свою холостяцкую берлогу с какой-то левой бабой. С Авой же, мать твою, я жду этого момента. Предвкушаю. Да и язык не поворачивается назвать ее «левой бабой». Тем более в свете вскрывшихся сегодня подробностей.

Разминаю шею, растирая ладонями. Двигатель молотит, поддерживая комфортную температуру в салоне тачки. С неба начинают моросить крупные капли осеннего дождя, размытыми полосами скатываясь по лобовому. Промозглая, серая унылость.

Я выглядываю в окно – в квартире Авы и Димы горит свет. Я только что подвез их до дома. На чай напрашиваться не стал, полагая, что матери с сыном есть что обсудить, а теперь вот сижу около их подъезда, как дятел, и понимаю, что возвращаться к себе не хочется. Там тихо, пусто и одиноко. Хотя в прошлом меня это редко угнетало.

Договориться с Димкой не составило особого труда. Рассудительный парень все взвесил и дал добро на нашу с его матерью маленькую авантюру. Я в этот момент выдохнул, физически ощутив, какой огромный булыжник рухнул с моих плеч. Ава же все еще металась в сомнениях. Как родителя, что хочет любой ценой защитить свое чадо, я ее понимаю. Но как профессиональный спортсмен считаю, что Димке не помешает подготовиться к самостоятельной жизни без мамкиной юбки. Еще пять лет, и велика вероятность, что его заберут за океан и парень с головой окунется во взрослые суровые будни, когда пресса ходит за тобой по пятам, а за каждым вторым кустом поджидает репортер. Так что учиться отбиваться от нападок журналистов нужно начинать уже сейчас. Но, разумеется, право голоса мне как такового никто не давал, поэтому я промолчал.

Зато оно есть у Гордея. Это право. Номинально, но… Поверить не могу, что эта сволота заделал ей ребенка и слился. Гондон!

Я помню, какими девчонка смотрела на него влюбленными глазами. Меня это резало по живому. В двадцать с небольшим я не сказать чтобы был сильно смелый и дерзкий. В отличие от Гордея. Не менял баб, как использованные презервативы, и не скакал из койки в койку. С детства более рассудительный, более спокойный и уравновешенный тип, нежели младшенький. Это сейчас, с возрастом, пришел к здоровому пофигизму и начал пользоваться своим положением, снимая девочек. Зачерствел, наверное. А тогда у меня с этим были проволочки. Особенно если девочка где-то откликалась глубоко в душе…

Помню тот момент, когда впервые увидел Фомину на льду, завис. Наша команда как раз освобождала каток после тренировки, а Ава вышла разминаться. Черные облегающие штаны и водолазка. Хрупкая, тоненькая, как тростинка, и изящная вся, до мизинчика. Один брошенный в ее сторону взгляд, и моя задница сама нашла лавку. Я стянул с себя шлем и проторчал тогда на льду целый час, не спуская с фигуристочки глаз. А уходил оттуда, уже зная, кто ее тренер, сколько ей лет и, самое главное, как ее зовут.

Она парила надо льдом так легко, как будто для нее это совсем ничего не стоит. Разрезала идеально ровную поверхность лезвием, выписывая сумасшедшие фортели. Я на коньках с трех лет, но до сих пор не рискну так скакать и крутиться. Высока вероятность, что я просто сверну себе шею. Девчонка же вкладывала в каждое свое движение душу. Каждое! Вплоть до взмаха кистью. Она даже это делала особенно изящно. С тренером не спорила. Все приказы выполняла четко и беспрекословно. Всего раз за этот час мазнула по мне быстрым взглядом, тут же отвернувшись, как мне тогда показалось, пряча улыбку и покрасневшие щеки.

Хотя, может, мне это реально только показалось.

Прошло долгих две недели, пока в суете и бесконечных тренировках сборной я умудрился поймать ее в столовой. Наше расписание неудачно накладывалось друг на друга. В тот момент, когда был свободен я, – Ава занималась, и наоборот. Вечерами у нас был режим. Тренеры загоняли в номера и строго‐настрого запрещали покидать комнаты. Разумеется, мы один хрен выходили. Кто через балконы, кто через черный ход. Уловками и хитростью сваливали из расположения сборной. Только у Фоминой тоже был график. За ней и следили посерьезней, чем за группой мужиков от восемнадцати до сорока. Да и она была девочка примерная – максималистка, нацеленная на результат.

Так что я феерично просрал целых две недели, за которые мог бы с Авой сблизиться. Но не случилось. А когда мы столкнулись в столовой, я позвал ее выпить кофе и угостил манговыми эклерами из единственной приличной кондитерской в городе. Узнал через знакомых девчонок‐фигуристок, что Ава их обожает, хотя и строго соблюдает режим питания.

Интересно, сейчас она все так же неровно дышит к манго?

В тот момент мне казалось, будто между нами что-то проскочило. Не знаю, как правильно сформулировать, разве что ванильно: искра. Взаимопонимание, интерес друг к другу, короче, произошел коннект. Хотя сейчас, спустя годы, я понимаю, что, видимо, просто желаемое всеми силами выдавал за действительное. Потому что прибывший в расположение сборной Гордей на следующий же день подкатил к Фоминой шары, и девчонка сдалась. Он пригласил ее на свидание, Ава пошла. Я не виню ее. Я сам мудак и тормоз. Но Гордея мне хотелось убить.

Я бесился. Тогда я впервые в жизни бесился так, что готов был собственными руками свернуть младшему брату шею! Впоследствии он еще не раз доводил меня до нервного тика и кровожадных мыслей. Но тогда…

Не представляю, чем бы закончилась вся эта история, если бы не мой спортивный агент, который в тот момент вовремя толкнул меня в сторону НХЛ. Это был мой первый и не самый выгодный контракт с зарубежной лигой. Но я согласился и улетел. Улетел и предпочел затолкать эту историю на самые задворки памяти, не распечатывая ее до сегодняшнего дня…

Выныриваю из воспоминаний, понимая, что на улице уже порядком стемнело. На подъездах зажглись фонари, а дождь прекратился. Тачка по-прежнему молотит, дымя на весь двор, а уровень топлива в баке упал опасно низко, практически приблизившись к красной зоне. Дерьмо.

Утром забыл заправиться. И если я проторчу здесь еще хоть час, придется кидать машину у дома Авы и вызывать такси. А завтра ранняя тренировка. Такси – хрен вызовешь. Пацанов в моем районе нет – большинство предпочитают жить за городом. Почти у всех свои дома в близлежащих поселках. Нет, оставить тачку – не вариант.

Бросаю последний взгляд на окна Димки и Авы, пристегиваюсь и с ревом двигателя срываюсь с места, покидая двор старенькой многоэтажки. Есть у меня еще один нерешенный вопрос.

Тянусь к телефону и в пару кликов набираю матери. Гудок, и слышу мило-возмущенное:

– Ну наконец-то, Ярослав! «Мама, я тебе перезвоню» – и неделя тишины. Сын, у тебя совесть есть?

Улыбаюсь:

– Где-то была, я ее обязательно поищу, мам.

– Шалопай! Как ты? У тебя все хорошо?

– Все хорошо и даже лучше. Ма, слушай, у меня есть для тебя новость, – притормаживаю на светофоре, почесывая подбородок. – Ты это… сидишь?

Глава 13

Аврелия

Чайник громким щелчком оповещает о том, что закипел. Я ставлю на обеденный стол кружки и в очередной раз выглядываю в окно – внедорожник Ярослава наконец-то срывается, освобождая парковочное место у подъезда.

Уехал. Долго он простоял. Часа полтора, не меньше. Интересно, почему? Тоже не находит себе места перед предстоящим нам с Димкой переездом? Должно быть, холостяку Ремизову тоже не так-то просто впустить чужую женщину с ребенком на свою территорию…

Засмотревшись на блики от фонарей, гуляющие в лужах, проваливаюсь в воспоминания.

– В понедельник утром у меня тренировка, а потом я заберу вас к себе. Поедем домой – вить семейное гнездышко, – шутит он, конечно, но пьяные мурашки, побежавшие по моим рукам, этого явно не понимают.

– Это точно необходимо, Яр?

– Переезд? Конечно, – прячет руки в карманы джинсов Ярослав. – Ты вроде как моя жена. Логично, что мы будем жить вместе. Семьей. Разве нет?

– Ну да… – нехотя соглашаюсь, зябко ежась под холодным порывом ветра.

Мы стоим у нашего с Димкой подъезда. Сын убежал в канцелярский магазин за ручкой, оставив нас с Ремизовым наедине. Я, еще не до конца смирившись с принятым решением, пребываю в состоянии растерянности, а Ярослав уже бойко продолжает:

– Завтра я весь день занят, а в воскресенье скатаемся купим кольца? Потом можем проехаться по магазинам. Обычно продуктами у меня затаривается домработница, а нам с тобой нужно оборудовать две гостевые спальни всем необходимым, чтобы вам с Димкой было комфортно. Уборкой, кстати, у меня тоже занимаются специально нанятые люди, так что о таких мелочах не беспокойся.

Чем дальше говорит Ярослав, тем больше я проваливаюсь в паническое: куда я лезу?! Домработницы, уборщицы, гостевые спальни – не мое это все. Не мой мир. Не моя жизнь. А что, если я банально переоценила свои возможности и не вывезу? А если правда просочится в прессу? Это же будет позор! Не только мой, но и Димки. А Яр? Я подставлю хорошего человека…

– Эй, птичка, – слышу и вскидываю удивленный взгляд.

Птичка? Он назвал меня «птичка»?

– Не переживай, – говорит, слегка сбавив напор мужчина, – квартира у меня большая, места всем хватит. При желании мы можем свести все пересечения к минимуму. Если тебя напрягает мое… присутствие, – по-своему трактует мою заминку Яр. – Наш уговор тебя ни к чему не обязывает, кроме как улыбаться мне на публике. Ладно?

– Я… нет. Я не поэтому. Просто голова кругом, – признаюсь честно. – Мне нужно немного времени, чтобы отойти и переварить. И как долго мы будем изображать семью?

– Год. Может, чуть больше. Как пойдет.

– Ты же понимаешь, что мне нужны гарантии того, что это просто фарс и однажды он закончится?

– Разумеется, Ава. Мы составим контракт.

– Брачный?

Ярослав улыбается:

– Если хочешь, пусть будет брачный.

– Ну, вообще-то, тебе с твоим состоянием как раз такой и нужен. Вдруг я окажусь коварной мошенницей и решу отсудить у тебя половину всего имеющегося имущества? – шучу, но голос слегка дрожит. Собственно, так же, как и мои руки, которые нервно сжимают лямку сумочки.

Мужчина посмеивается, спрашивая:

– Ты пытаешься защитить себя от меня или наоборот? Не думала, что, может, это я злой гений и решу у тебя что-нибудь отсудить?

А вот тут я уже слегка нервно посмеиваюсь, спрашивая:

– Огромную ипотеку на два десятка лет? Да пожалуйста!

Я всего лишь безобидно шучу, но мужчина хмурится:

– Ваша московская квартира в ипотеке?

– Д-да, – слегка теряюсь. – Это что, проблема?

– Я ее закрою.

– Чего? Ремизов, мы еще не начали изображать семью, а ты уже забываешься. Ты мне не муж и не обязан решать мои проблемы. Я закрою ее сама.

– Я просто хочу тебе отплатить за помощь, а то выходит какая-то игра в одни ворота.

– Я не продаюсь, – бурчу. – К тому же я тебе уже сказала, какая мне будет выгода с этого брака. Работы в издательстве мне будет достаточно.

– Ава.

– Разговор окончен.

– Ну и что подумают люди, когда узнают, что у меня хренова туча денег на счетах, а жена сама разгребает такую кабалу?

– Подумают, что я сильная и независимая женщина, которая вышла замуж по любви, а не по расчету?

Ярослав качает головой:

– Ты невыносимо упрямая.

– У тебя еще есть возможность найти другую жену, – напоминаю. – Договор мы еще не подписали, кольцо не купили и наши отношения не обнародовали.

– А если я не хочу другую?

– Тогда придется играть на моих условиях, – улыбаюсь.

– Ты ведь понимаешь, что это до поры до времени? – спрашивает Яр чуть добавляя в тон хрипотцы, отчего вопрос сразу приобретает интимный оттенок. – Я нападающий, Ава. И я привык брать бразды правления в свои руки, – делает шаг, вероломно проникая в зону моего комфорта. – Что в жизни, что в игре.

Я утыкаюсь взглядом в ямочку на его шее, Яр укладывает свои ладони мне на талию. Невинно совсем, даже и не обнимает толком, только заставляя переступить, делая к нему шаг. Но мое сердечко уже начинает барахлить. Отчего следующие слова выходят менее воинственными, чем предполагалось:

– Значит, придется… отвыкнуть, – поднимаю взгляд глаза в глаза. – В семье балом правит компромисс. Ты уступаешь мне, я уступаю тебе. Только так у нас получится идеальное партнерство. Только так…

– Ма, наш суп уже на пороге, – выдергивает из мыслей смешок сына.

– Что, прости? – оборачиваюсь.

– Ужин, говорю, убегает.

– Ох, проклятье!

Я кидаюсь к плите, где закипевшие щи фонтанируют брызгами во все стороны.

– Вот я растяпа! – выключаю конфорку, снимая крышку.

– Да норм, – отмахивается Димка, падая на стул. – Такое бывает.

– С кем это бывает?

– С влюбленными.

– Дмитрий! Хватит, уже не смешно!

– Ну а чего ты тогда на него так пялилась в окно? И вообще надо было на ужин пригласить. Мы же теперь типа семья.

– Бери ложку.

– Взял.

– Ешь. Когда твой рот занят, он не мелет всякие глупости.

– Ой, – хмыкает ребенок, – подумаешь, – фыркает, послушно отправляя в рот ложку супа. – Ты, кстати, пересолила, – замечает, поморщившись.

– Что?

– Щи, – лыбится поганец довольным котом.

– Я тебя сейчас отправлю спать голодным.

– Я тоже тебя люблю, ма.

Я закатываю глаза, понимая, что просто физически не могу на этого сорванца злиться! Эта его улыбка, хитрый прищур и елейные подкаты – бо-же! Дай мне сил.

– Он ведь понимает, да, что нам придется перевезти почти всю нашу квартиру? – ворчит Димка после ужина, собирая все школьные тетради и учебники в походный рюкзак.

– Очень на это надеюсь, – перебираю папку со старыми эскизами и набросками, прикидывая, что из этого мне пригодится на новой работе. – В конце концов, мы не на луну переезжаем, а в другой район города, сынок. Если что, мы всегда можем заехать домой.

– Тащиться через все пробки? Прикалываешься?

Я пожимаю плечами, Димка топает в гардеробную комнату. Замирает на пороге, выдав многозначительное:

– Уф!

– Что такое?

– А из вещей что брать?

– Все.

– Все? Ма-а-ам…

– Что «мам»? Между прочим, это ты сказал Ярославу «да».

– Между прочим, хорошим людям надо помогать.

– Ну-ну, – посмеиваюсь. – Сделаю вид, что твое согласие никак не связано с обещанием Ремизова провести для вашей команды мастер-класс и раздать автографы твоим друзьям из старой школы. Купил он тебя, признавайся?

– Вапще ни разу! – возмущается сын. – Ладно, начну с хоккейной формы. На выходных все равно тренировок нет.

– Правильно. И физкультуру не забудь, а то вечно бросаешь ее где попало.

– Уа-а-а! – воет сын, я посмеиваюсь.

Видит бог, не о таком начале семейной жизни я мечтала. Совсем не о таком. Хотя, наверное, наш с Ремизовым случай не так уж и ужасен. То есть – совсем не ужасен. Да, это звучит и выглядит странно – буднично рассуждать о покупке обручальных колец и регистрации брака, но точно не ужасно. Мы же не возлюбленные?

Партнеры. Нужно только лишь вдолбить себе в голову это простое – партнеры. Ничего личного, стыдного и неприличного. Исключительно дружба и холодный расчет.

М-да, ты сама-то в это веришь, Фомина?

– Что мы скажем бабе с дедом?

– То же, что и всему миру, – влюбились, женились.

– И Марте?

– И ей тоже. Хотя сдается мне, что с Мартышкой такой финт не прокатит. Я потом с ней лично поговорю.

– Слушай, ма, – падает рядом со мной на диван Димка, – а ты-то не против, что я согласился на предложение Ярослава? Ну… это же тебе с ним там обжиматься и целоваться придется.

Я вспыхиваю от смущения, как спичка. Краснею до кончиков ушей. Вскидываю взгляд на ребенка и выдаю поспешное:

– Мы не будем с ним целоваться!

– Почему это? – удивленно интересуется сын.

– Потому.

– Содержательно. Но в щечку-то придется. Вы же муж и жена. Кстати, а фиктивный братик или сестренка у меня не появится? Если что, для справки, я не против появления мелкой.

– Димка!

– Чего? Снова сую нос не в свое дело, да?

– Именно. Фиктивный брак на то и фиктивный, что он не предполагает отношений и уж тем более появления детей. А ты, ребенок, иди собирай вещи, а то я сейчас откушу твой любопытный нос! – клацаю зубами.

– А собаку можно?

– Нет.

– Кошку?

– Исключено.

– Ну хотя бы рыбок, ма?

– Так, а ну-ка идите сюда, молодой человек! – откладываю планшет.

Димка хохочет, подскакивая на ноги. Бросив:

– Ну и ладно, я у Ярослава спрошу! – шуршит тапками обратно в гардеробную.

Я провожаю его жилистую фигуру взглядом и улыбаюсь. Наверное, я поступаю неправильно как мать, втягивая ребенка в подобную авантюру. Ложь, она и в Африке ложь, какой бы ни была благородной и безобидной. Вероятней всего, ни я, ни Дима еще не понимаем до конца весь масштаб последствий, которые ожидают нас, когда весь мир узнает о наших с Ремизовым «отношениях». Возможно.

Вот только я давно не видела, чтобы у сына так горели глаза. Если бы я не чувствовала, что он искренне зажегся этой идеей, то даже близко не позволила бы Ремизову сулить ребенку мастер-классы и золотые горы. Для Димки этот брак – сродни игре. А может, подсознательное желание почувствовать, хоть и временно, каково это, когда у тебя есть… отец?

Хотя, давайте честно, мое женское либидо тоже радостно скачет, предвкушая ощутить себя в кои-то веке за мужем. Даже если и фиктивным. Главное, не заиграться и не забыть, где проходит та тонкая грань между выдумкой и реальностью…

Глава 14

Аврелия

Воскресное утро в нашей с Димкой квартире начинается преступно рано для утра выходного дня. А все потому, что ровно в девять ноль-ноль, когда мы с сыном еще сладко сопим в подушку, дверной звонок разражается противным звоном.

С трудом разлепив веки, морщусь от ударившего по глазам солнечного света и неторопливо потягиваюсь. Звонок снова начинает дребезжать, настойчиво и нетерпеливо.

– Ма-а-а, дверь, – слышу сонный бубнеж Димки и со вздохом сползаю с дивана, на котором, вопреки моим опасениям, все так же классно спится. Топаю босыми ногами по холодному паркету открывать. И знаете, что я хочу вам сказать? Я бы больше удивилась, если бы, открыв дверь, увидела на пороге не Ремизова, а кого-то другого.

– Утро доброе, – улыбается бодрый Ярослав, сжимая в одной руке картонную подставку с тремя стаканчиками кофе, а в другой бумажный пакет из кондитерской. – Спите?

– Странно, да? В девять-то утра, в воскресенье? – ворчу беззлобно. – Проходи, – отступаю от двери, пропуская гостя в квартиру. – Ты чего в такую рань?

– Не спалось, поэтому решил не тратить время зря.

– М-м, и как часто тебя мучает бессонница? Просто интересуюсь на будущее.

– В моей жизни это редкий зверь, но бывает. А ты не хочешь что-нибудь накинуть? – с улыбкой стреляет глазами в мою сторону мужчина, облизывая губы. – Нет, я не против, конечно, что ты меня встречаешь вот так. Но…

– Прости? Как так? – переспрашиваю и опускаю глаза. – Ох, черт! – прикрываюсь руками. Растяпа! Выперлась в шелковой пижаме! И ладно бы она была приличной, но, как назло, последняя такая вчера порвалась и пришлось напялить последний подарок Мартышки. А вкус у нее на вещи весьма… раскрепощенный. Поэтому на мне скорее топ и трусы, нежели шорты и майка.

Накидываю халат, суетливо завязывая пояс, смущенно бросаю:

– Прости, я еще сплю на ходу.

– Тебе совершенно не за что извиняться, – говорит Ремизов, проходя и оставляя пакет с кофе на обеденном столе, – классная пижамка. Много у тебя таких, Птичка?

– Одна, а что?

Яр не отвечает, тогда я оглядываюсь.

Зря-зря-зря…

В теле моментально становится тесно, а в квартире душно. Губы мужчины насмешливо улыбаются, а глаза при этом совсем невесело пожирают меня голодным взглядом. Таким тяжелым, мужским, от которого в районе позвоночника начинается легкое покалывание, а грудь наливается, выдавая мое желание четко проступающими под тканью халата острыми пиками затвердевших сосков. И Яр это видит. Считывает тут же, перемещая взгляд с моих губ на грудь.

Меня бросает в жар. Мне с огромным трудом удается сделать вдох. И с еще большим заставить руки прийти в движение и прикрыться. Спрятаться, до крови закусив губу изнутри, потому что даже легкое прикосновение к груди томительной болью отзывается внизу живота.

– Обычно я не хожу в таком, – оправдываюсь зачем-то.

– Зря. Тебе идет. Особенно утром, – делает шаг в мою сторону, понижая голос до шепота, Ярослав, – когда твои волосы соблазнительно всклокочены, лицо потрясающе сонное, а на щеке милый след от подушки.

Я хлопаю губами, как выброшенная на берег рыба, не понимая толком, что хочу сделать: то ли смутиться, то ли возмутиться. На минуточку – он сам пришел неприлично рано! Я просто не успела привести себя в порядок! И вообще… Прикладываю ладони к щекам, трогая. Бурчу неуверенно:

– Нет там никаких следов…

Ремизов улыбается. И, прежде чем я успеваю среагировать, подается вперед и чмокает меня в щечку. И если до этого там и был всего лишь маленький незаметный следик, то теперь полыхает жаркое клеймо его губ.

– Яр!

– Краснеешь ты, кстати, тоже очаровательно.

– Что ты тв…

– О, Ярослав, привет, – выныривает из спальни заспанный Димка.

– Здоро́во, чемпион, – пожимают руки мои мужчины.

Мои? Мои, Ава?! Твой тут только один. Не забывай об этом.

– Ох и круто вы вчера омичей натянули!

– Дмитрий! – охаю я. – Что за выражение такое?!

– Ну а как, мам? Пять – ноль же, ну!

– Выиграли, победили, одолели, одержали победу, – выдаю нравоучительно, нахмурившись. – Чтобы больше я такого не слышала до восемнадцати лет. Понял?

– Ва-а-а, – закатывает глаза сын.

Ярослав смеется.

– Не слышу, Дима?

– Понял-понял. И все равно игра была крутая! – отбивает кулаком Ярославу пять сын. – Ладно, погнал умываться. Да, кстати, утро доброе, родитель, – клюет меня в щеку Димка.

– И тебе того же, ребенок.

Димка утопывает в ванную. Мы с Яром провожаем его взглядом, а когда дверь закрывается, оставляя нас в гостиной наедине, слышу смешок:

– Сначала нас натянул тренер, потом мы натянули омичей. Круговорот натягиваний в хоккее.

– Ярослав! – хохочу я, припечатывая мужчине ладошкой по плечу.

– Что? Мне тоже до восемнадцати нельзя выражаться? Окей. Только давай уточним, Птичка, до моих восемнадцати или Димкиных?

– Иди отсюда, – хохочу, выталкивая мужчину на кухню. – Раз уж приехал ни свет ни заря, готовь завтрак.

– Эй, я в кухарки не нанимался.

– Ничего не знаю.

– Ава! Мы еще даже не расписались, а ты уже командуешь?

Я кусаю губы, сдерживая рвущуюся наружу улыбку. Кричу:

– В нижнем ящике у духовки есть милый фартук с барашками. Надень, а то испачкаешься еще…

Завтрак у Ремизова вышел отменный. Вернее, у кондитерской в соседнем доме. Потому что пили мы принесенный им оттуда черный кофе и заедали их же пончиками в глазури. Правда, Димка успел схомячить пару бутербродов и тарелку заварной каши, пока я приводила себя в порядок. А потом незаметно куда-то смылся из дома, постфактум кинув мне эсэмэску, сообщая, что пошел с одноклассниками в кино. Короче, слился, хитрый жук! И больше чем уверена, что сделало это мое сообразительное чадо намеренно. В итоге по магазинам мы с Ярославом поехали одни.

Несмотря на утреннюю легкость и мою браваду, оказаться с Ремизовым наедине, да еще и в ювелирном – было сверхнеловко! Особенно когда я поняла, что заруливаем мы к одному из самых дорогих в городе бутиков.

– Ты уверен, что мы хотим купить кольца именно здесь? – рассматриваю элегантные белые буквы на черной вывеске над крыльцом.

– Уверен, – паркуется Ярослав, глуша двигатель. – А почему нет? – бросает на меня взгляд, отстегивая ремень безопасности. – Имеешь что-то против «Картье»?

– Это дорого, – говорю, тут же добавляя: – В смысле для фиктивного брака – дорого. Мы могли бы обойтись чем-нибудь попроще. Жалко потратить уйму денег на кольцо, которое через год я все равно сниму, Яр.

Ярослав хмыкает:

– Серьезно?

– Абсолютно. Это логично. Разве нет?

– Ясно.

– Что тебе «ясно»?

На это мужчина предпочитает ничего не ответить. Молча выходит из машины и под моим прицельным взглядом огибает капот своего внедорожника. Открывает мою дверь, подавая руку:

– Идем.

– Ярослав, я серьезно. Это же непрактично. Сам подумай!

– Ава, выйди из машины, или я вытащу тебя силой, – звучит спокойное. Ремизов даже бровью не ведет. Интуитивно понимаю – вряд ли он пошутил. Вытащит, если буду сопротивляться. Поэтому сдаюсь.

– Ладно, – берусь за его руку, – только мы купим что-то попроще и не сильно вычурное. Договорились?

– Как пойдет, – обещает мужчина, ставя машину на сигналку, и, не выпуская моей руки, решительным буксиром устремляется в сторону входа в вопиюще дорогущий салон.

Не подумайте, я не прибедняюсь! В моей жизни тоже есть хорошие вещи и дорогая техника. Кухонная и рабочая. У меня достаточно неплохой заработок для среднестатистического жителя столицы. Я могу себе позволить оплачивать жилье и спортивные занятия сына, при этом не считая каждую копейку на продукты. Но я предпочитаю не экономить на комфорте. А побрякушки – тем более такие дорогие – это не поддается никаким законам логики и здравого смысла в ситуации, когда тебе дарят эту вещь не из любви и на всю жизнь, а на короткий промежуток времени. Это просто блажь и каприз! А я за тринадцать лет воспитания сына научилась давить в зародыше свои капризы. Поэтому, когда нас окружает целая стайка одетых с иголочки консультантов, нам приносят кофе, усаживая в бархатные кресла, как царских особ, и Ярослав заявляет:

– Нам нужно самое лучшее помолвочное кольцо и два обручальных. Мне и моей невесте. Цена вопроса значения не имеет, – мой писк:

– Имеет вообще-то, – тонет в предупреждающем взгляде «жениха». На лице мужчины большими буквами написано: лучше помолчи. Я и замолкаю, капельку надувшись.

Правда, до тех пор, пока с моего пальца не снимают мерки и не начинают устраивать целый бешеный калейдоскоп колец у меня перед глазами. Их выносят столько, что уже через десять минут у меня в глазах начинает рябить от чистоты бриллиантов и их же количества. Одно за одним примеряя на безымянный палец, в конце концов я не выдерживаю:

– Камни – они все огромные, Яр!

– Прекрасно.

– Ничего прекрасного, у меня уже болит рука от их веса!

– А мне нравится.

– Значит, себе такой и купи, – огрызаюсь. – Девушки, можно что-то такое же вопиюще дорогое, раз так хочется моему мужчине, но не настолько орущее о своей цене, а? Чтобы, когда я пойду по улице, меня не тяготила мысль, что я несу на своем пальце целую квартиру в Москве?

Ярослав фыркает, пряча улыбку в чашке кофе. Девушки переглядываются с таким видом, как будто у меня только что выросла вторая голова! Наверное, этот салон таких капризных еще не видел. Ей булыжник в пять каратов, а она нос воротит. Но правда, правда, правда: не мое это!

– Вообще-то есть, – кивает одна из консультантов, та, что поспокойней и помоложе, – только оно не белое золото, а платина. Тоже с бриллиантами, но основной акцент сделан на центральном камне – это сапфир. Он не такой вычурный, как в этих изделиях, и смотрится изящно. Кстати, сапфир будет очень хорошо гармонировать с цветом ваших глаз, – улыбается девушка, эм… Лилия, судя по бейджику.

– Прекрасно, Лилия! Я хотела бы на него взглянуть.

Вся честная компания работниц, собирая выложенные передо мной драгоценности, отправляется за тем самым изящным кольцом с сапфиром, а я растираю уставший от бесчисленных примерок пальчик, когда слышу смешок Ярослава:

– Птичка, ты откуда такая взялась на мою голову?

– Ты сам меня нашел. И что опять не так?

– Учись принимать подарки, Аврелия. Я серьезно. Со мной ты можешь не смотреть на цены.

– Я не хочу такие подарки, Ярослав. Это дорого. Это непрактично и нелогично. Все, что ты в данный момент делаешь, это соришь деньгами.

– Я тридцать четыре года впахивал на льду, ухреначивая свое здоровье, чтобы у меня были эти деньги. Так почему я теперь не могу ими сорить?

– Так вот и будешь тратить их потом на свою семью, а не на нас с Димкой.

– Сейчас вы моя семья, Ава. Ясно? В конкретно этот момент у меня есть только вы. И не факт, что другая вообще в моей жизни появится. Я не привык спрашивать позволения, чтобы порадовать дорогого мне человека. И ты привыкай. Ко мне такому.

– Причем «дорогого» здесь используется в прямом смысле этого слова.

– Разговор закончен.

– Нет, не закончен! – рычу. – Мне не…

– Компромисс, помнишь? – перебивает меня Ремизов, поднимаясь на ноги. – Почему на него должен идти только я один, соглашаясь на твои условия? Давай уж по-честному, девочка. Шаг ты – шаг я.

– Я тебе не девочка. И тебе напомнить, что все эта затея была твоя?

Яр хмыкает, разминая шею:

– Кажется, у нас намечается первая семейная ссора. Очаровательно.

– И это мы еще даже не семья. Ты все-таки хорошенько подумай, может, у тебя найдется любовница посговорчивей, которая с радостью обвешает себя дорогими побрякушками и на все твое «надо» будет выдавать свое решительное «гав»?

Ярослав долгих пару секунд сверлит меня взглядом, а когда я открываю рот, чтобы снова выдать что-нибудь колкое, заявляет:

– Если ты сейчас откроешь рот, то я тебя поцелую. Клянусь. Прямо здесь и прямо у всех на виду, Ава. И срать я хотел, кто и что подумает.

Тот самый рот захлопывается сам собой. Не от страха перед угрозой, а из упрямства. Губы возмущенно поджимаются. А глаза… наши глаза встречаются и откровенно потешаются друг над другом. Уф! Кажется, нам обоим еще учить и учить этот урок под названием «компромисс».

В итоге в ювелирном мы убиваем почти два часа своей жизни. С горем пополам выбрав кольца, выходим из салона во втором часу дня. Центральная улица города в это время уже забита снующим мимо народом. Кто-то гуляет, кто-то торопится, а кто-то, судя по отстраненному выражению на лице, все еще не проснулся до конца.

Ремизов натягивает на голову черную кепку и капюшон толстовки, низко сдвигая на глаза. Слегка ссутулившись, берет меня за руку и ведет к машине. Маскарад, очевидно, в целях конспирации? Не думаю, что для его фанатов и фанаток реально станет проблематично его узнать, если приспичит.

– Прячешься? – спрашиваю, слегка сжимая пальцами ладонь мужчины.

– Мы же не хотим зависнуть еще на два часа, раздавая автографы?

– И часто ты так?

– Обычно я предпочитаю не таскаться по людным местам в выходной день. А по продуктовым, я уже говорил, сам и подавно не хожу. Этим занимаются специальные люди.

– Тяжело быть звездой.

Яр оглядывается. Щелкает иммобилайзером, снимая со своей машины сигнализацию, и открывает, придерживая для меня дверь, замечая:

– А женой звезды, думаешь, много проще?

– Тогда какое счастье, что это всего лишь на год.

– Успокаивай себя этой мыслью, Птичка.

Огибаю Ремизова и заглядываю в его поразительной глубины серые глаза с четкой черной окантовкой по краю радужки. Каждый раз, когда он смотрит на меня вот так: сверху-вниз, прямо и внимательно, будто в самую душу заглядывая, у меня в груди начинает разгораться огонек. Пока мало понятно, что значащий и к чему возникающий, но совершенно точно не сулящий ничего хорошего для меня и моего сердца. Он вероломно выжигает в легких кислород и распускает обжигающие искры по всему телу, зажигая тысячи таких же огоньков в самых неприличных местах.

– И что это значит, Яр?

– Только то, что за год может многое произойти, Ава.

Глава 15

Аврелия

– Например, что?

– Ты влюбишься в меня. Я влюблюсь в тебя. Фиктивный брак вполне может стать реальным, а семейная жизнь затянуться до нашей глубокой старости. Лично я такой возможности не исключаю.

– Ты бредишь, – качаю головой. – У меня есть сын от твоего брата.

– И? Ты думаешь, меня это остановит? А тебя?

– Если ты намекаешь на то, что произошло между нами в пятницу…

– Кто я такой, чтобы намекать. Сейчас я говорю прямо. Я хочу тебя.

Вот так запросто? Серьезно? Как мы вообще пришли к этому разговору и почему именно сейчас, стоя на парковке в центре города? Собственно, последнее я и решаюсь озвучить. На что получаю ответ:

– Я думаю, будет честно обсудить такие нюансы сразу, на берегу.

Огонек в моей груди вспыхивает, разгораясь до повсеместного пожара. Желание, заворочавшись, как потревоженная змея, расползается по телу, будоража и возбуждая. Однако вслед за ним подтягивает когти скребущая на душе обида.

Вот, значит, как? Ремизов казался мне благородным и умным мужчиной. Не может же он всерьез надеяться, что я буду расплачиваться за его «подарки» своим телом? Или я что-то не так поняла?

Мне удается удержать маску спокойствия на лице и спросить:

– Честно? Тогда и ты скажи честно: тебе нужна любовница или фиктивная жена, Ярослав? Я соглашалась только на второе. И если ты думал, что купленные дорогие побрякушки заставят меня чувствовать себя должной по отношению к тебе, то ты ошибался.

– Что? Господи, это-то тут при чем? – стискивает челюсти Яр. – Я только имел в виду, что мы вполне можем совместить приятное с полезным. Тебя ко мне влечет, меня к тебе тоже. Почему нет? Просто секс. Просто физика, Ава.

Просто? Как все просто в его жизни, однако! Как вообще в голове мужчин все просто! Конечно, они не страдают потом от разбитого сердца и не едят себя с дерьмом за неправильные решения. Я же уже однажды пережила разрыв с человеком, которому открылась и доверилась. Второй раз, боюсь, не выгребу.

– Этого не будет. Я не про физику. Наши отношения должны остаться в рамках партнерства, если ты хочешь, чтобы эта авантюра не рассыпалась как карточный домик. Близость все испортит.

– Разве в этой жизни хороший трах вообще способен что-то испортить?

– Я предлагаю закрыть эту тему.

– Птичка, я здоровый мужик, мне нужен секс. И как ты предлагаешь мне жить без него год?

– А ты подумал об этом до того, как пришел ко мне со своим предложением?

– Ну…

– Вот и «ну». Ты сказал, что у тебя есть любовницы. Они тебя им и обеспечат, разве нет?

– Серьезно? Ты мне сейчас прямо даешь добро пойти налево?

– Раз тебе нужен секс, – пожимаю плечами, – что еще я могу тебе предложить? Я продала тебе свой статус, но тело мое, Яр, точно не продается, – говорю и, не дожидаясь ответа Ремизова, сажусь в машину.

В конце концов у меня есть гордость! А вот чувство такта у чемпиона отсутствует напрочь. Кто в здравом уме так резво нападает, а? Никакой изворотливости и хитрости. Прет напролом, как танк! Уф.

Пристегиваю ремень и сжимаю в пальцах сумочку, замирая каменным изваянием, когда слышу:

– Значит, ты будешь не против, если я буду трахать баб направо и налево, так, что ли? Тебе как спаться-то, нормально будет после этого, жена?

Так и хочется заорать: что ты, блин, от меня хочешь?! Но я молчу. В висках пульсирует кровь, жилка нервно бьется. К горлу подкатывает тошнотворный ком, стоит только представить Ярослава в объятиях другой. С той, которую он будет так же пылко обнимать, страстно целовать и нежно любить, после возвращаясь домой под покровом ночи как ни в чем не бывало. Принимать душ и ложиться спать в свою кровать, чтобы утром быть бодрым и свежим, продолжая играть свою роль примерного семьянина. Это ужасно больно бьет по самолюбию! И если он правда соберется налево, я, конечно, его пойму, но, боюсь, загнусь от боли. А сейчас молчу.

– Это будет сложнее, чем я думал, – не дождавшись ответа, вздыхает Ярослав и захлопывает мою дверь. Огибает машину и садится за руль, скидывая кепку с капюшоном. Заводит двигатель, и только тогда я решаюсь заметить:

– У тебя все еще есть возможность передумать. Я не обижусь, – кручу на пальце помолвочное кольцо. – В таком ключе о нашем «браке» я не думала. Моя ошибка, – стягиваю платиновый обруч с пальца.

Яр перехватывает мою ладонь, накрывая своей, сжимая:

– Глупостей не говори. Я просто пошутил.

– Значит, было не смешно. И ты прав. Ты мужчина, тебе это нужно. Как ты себе представляешь год воздержания?

– Смутно, Ава. Очень смутно.

Домой Ярослав возвращает меня уже ближе к вечеру. Благо больше за весь день мы ни разу не спорим. Мы вообще, после разговора у салона, мало говорим. Между нами повисает невидимое, но вполне осязаемое напряжение.

Я обозначила ему свою позицию. Он обозначил мне свою. Выхода из этой ситуации я не видела. Кроме одного – завернуть всю эту идею с росписью, пока не стало слишком поздно. Возможно, Ярославу и правда было бы проще найти кого-то менее… принципиального и сложного, чем я. Кого-то, кто к близости относится в разы проще и на контакт идет охотнее. Но Ремизов пресек все мои попытки завести подобный разговор.

Я открываю ключом дверь и сваливаю пакеты с покупками на пол в небольшой прихожей. Во всей квартире, как всегда, горит свет. Экономить на электричестве мой сын совсем не умеет.

Устало падаю пятой точкой на бежевый пуфик и упираюсь затылком в стену. Поднимаю к глазам ладонь, поигрывая пальчиками. Синий чистейший сапфир ярко переливается на безымянном. Игра света в камне завораживает. Ладно, признаю, это очень красивое помолвочное кольцо. Тонкое, аккуратное, элегантное и… сильно дорогое. Как весь этот фарс закончится, я обязательно его верну Ярославу. Это даже не обсуждается.

– О, ма, привет, – заглядывает в прихожую Димка.

– Привет, сынок.

– Ты чего тут сидишь? Устала?

– Есть немного. Как кино?

– Фигня для мелких.

– А ты у меня уже не мелкий, значит? – улыбаюсь. – И когда это ты так вырос, а?

– Ой, ма! О, а чего не хвастаешься? – хватает меня за руку Димка, рассматривая колечко. – Это Ярослав тебе подарил, да? Офигенное!

– Только по необходимости, Дим. Не фантазируй себе.

– Знаешь, а мне кажется, что ему реально нравится проводить с нами время. Без шуток.

Я вздыхаю, поднимаясь на ноги, сбрасывая кроссовки.

– Не хочу об этом говорить.

– Ну сама посуди? Он приехал сегодня в такую рань, как будто только этого и ждал. А еще с кофе и пончиками. И прокатал тебя до самого вечера! Кольцо вот купил. И вообще…

– И вообще, почему у меня начинает складываться ощущение, что ты Ремизова любишь больше, чем меня, м, ребенок?

– Глупости!

– Вот и я говорю – глупости.

Димка сдается.

Вечер дома выходит спокойным. Мы вместе ужинаем, а потом занимаемся каждый своими делами. Я берусь за эскиз новой обложки. Сын закрывается в комнате и садится за уроки. В одиннадцатом часу рассредоточиваемся по своим спальным местам, выключая свет. Желаем друг другу сладких снов, и буквально через десять минут я понимаю, что Димка уснул.

А вот мне не спится. Я кручусь на диване, пытаясь найти себе место. То подушка неудобная, то под одеялом жарко, а без него резко становится холодно. Перекатываюсь с одного бока на другой, в итоге укладываясь на спину. Смотрю в потолок, на котором играют блики от проезжающих по двору машин, и думаю. Сложно сказать, о чем конкретно. Будто бы обо всем и сразу. Проваливаюсь в черную дыру мыслей, совершенно забывая про сон и время. А выныриваю в реальность в начале двенадцатого ночи, и то только потому, что телефон отрывистой вибрацией сообщает о прилетевшем на него сообщении.

Провожу пальцем по экрану, щурясь от яркой подсветки. Открываю мессенджер.

Уже завтра? Обалдеть. Как все просто в этом мире, если у тебя есть связи и деньги. Кто-то этого события ждет месяцами, а кому-то понадобилось всего два дня.

Не выдержав, набираю:

Ответ прилетает почти мгновенно.

Улыбаюсь и отправляю со смайликом, закатывающим глаза.

В ответ прилетает фиолетовый чертик с рогами и ухмылкой.

Я заношу палец над буквами, толком не понимая, что написать в ответ: пошутить или просто пожелать спокойной ночи. Мужчина меня опережает. Прыгающие три точки быстро исчезают, а на экране всплывает целая очередь из сообщений:

Я вздыхаю, усаживаясь на постели. Подтягиваю колени к груди и набираю:

Немного подумав, отправляю:

Сердце колотится в груди, отбивая глухое «бум-бум». Я долго кусаю губы, сидя в тишине и темноте квартиры, перечитывая снова и снова это – «просто доверься». Сложно, когда однажды тебя уже предали. Хотя сравнивать Ярослава и Гордея – это как сравнивать человека с обезьяной. Вроде млекопитающее не глупое и повадки те же, что у человека, но до настоящего разумного существа – века эволюции.

В итоге набираю только:

Сообщение тут же прочитано. Я жду ответной вежливости вроде «Сладких снов, Ава», но… ответа так и не приходит. Абонент исчезает из сети.

Глава 16

Ярослав

Спокойной ночи, Ярослав…

Перечитываю и зверею. Я прошу ее о доверии – она посылает меня на хрен. Не прямым текстом, но посылает. Я говорю ей о том, что хочу ее, – она отправляет меня к любовницам. В какой момент я вообще решил, что выбрать в качестве фиктивной жены Аву будет просто? Стукнул бы меня тогда кто-нибудь по голове, чтобы мозги на место встали. Потому что если с кем будет непросто из всех возможных кандидатур – так это с Аврелией-мать-его-Фоминой!

Не нашедшее выхода в пятницу желание, накапливаясь за эти выходные как снежный ком, трансформируется в злость. «Спокойной ночи» становится последней каплей. Я взрываюсь! Откидываю мобильник и поднимаюсь с кровати. Натягиваю шорты и, не включая свет, топаю в спортзал. Благо в свое время хватило мозгов выделить в квартире одну комнату и воткнуть туда пару-тройку спортивных снарядов. В такие моменты, как сегодня, это становится огромным плюсом.

Едва сдерживая внутренние порывы что-нибудь расхреначить об стену, тейпирую руки и натягиваю боксерские перчатки. И, да простят меня соседи, начинаю со всей дури лупить поставленным ударом по груше, вымещая на бедном снаряде все свое не нашедшее выхода иными способами желание. Было бы проще снять себе проститутку. Куда проще! Вытрахать из головы сегодняшний день, наш разговор и Аварелию-мать-ее-Фомину. Возможно, позже я так и сделаю. А пока…

Удар за ударом до полного изнеможения и пота градом. Долблю снаряд, стиснув челюсти, забивая на правильное дыхание. Как следствие, уже очень скоро легкие начинает драть. Мышцы стонут от напряжения. Завтра, на тренировке, я об этой своей горячности сильно пожалею. Но это будет завтра…

Не знаю, сколько времени от драгоценного сна я убиваю в зале. Просто в какой-то момент заношу кулак для последнего удара и… выдыхаюсь. Перчатка врезается в кожу груши в тот момент, когда в дверь раздается стук. Громкий, требовательный стук.

Какого хрена там принесло среди ночи?

Подцепив зубами застежку, скидываю перчатки и иду открывать. На экране видеодомофона морда незнакомого мне мужика в халате. Открываю и слышу:

– Чувак, имей совесть, час, мать его, н… – Гость затыкается, сфокусировав взгляд на моей потной красной роже. Правда, ненадолго. Сменяя гнев на милость выдает:

– Охренеть! Вы Ярослав Ремизов? Ни-хре-на-се-бе! Я это… сосед. Снизу. Венцеслав, – протягивает руку щуплый очкастый парень.

Я пожимаю протянутую ладонь:

– Какие-то проблемы, Венцеслав?

– Автограф дашь?

Поджимаю губы. В час ночи, потный и вонючий, автографы я еще не раздавал.

– Ручка есть?

Мужик шарит по карманам махрового халата:

– Н-нет.

– Жди.

Ныряю в квартиру и нахожу первый попавшийся чистый лист. Размашисто чиркаю свою закорючку и отдаю соседу. С соседями надо дружить. Особенно когда имеешь привычку хреначить боксерскую грушу посреди ночи.

– Спасибо! Ну ты это… классно вчера закатал ту шайбу. Молодцом.

– Старался, – киваю сдержанно. – Шуметь сегодня больше не буду.

– А да… да не проблема, – отступает Венцеслав, – колоти себе на здоровье. Доброй ночи.

– Доброй, – хмыкаю и закрываю дверь с щелчком замка, снова окунаясь в глухую тишину апартаментов. Провожу ладонью ото лба к затылку, ероша влажный после тренировки ежик волос. Уже завтра в этой квартире будет значительно живее. При условии, что мы с Птичкой не будем шарахаться друг от друга и отсиживаться, закрывшись по своим комнатам.

Я не хочу. Но и рядом с ней физически долго не могу. Держать себя в руках и контролировать свои порывы сложно. Особенно когда не понимаешь, почему ты должен это делать. Я ей не неприятен. Ее тело выдает с головой. Однако к этому телу она меня не подпустит. Вопрос: какого хрена?

Хорошо, я лукавлю, возможно, я все понимаю. Видать, ситуация с братцем сильно пошатнула веру Авы в мужчин. Допускаю даже то, что она боится снова обжечься. А еще я очень упрям, напорист и прямолинеен. Для нее. Но разве то, что я откровенно сказал ей о своем желании, не делает меня гребаным честным человеком? Я мог бы вообще не поднимать эту тему. Так было бы проще. Опять же – для нее. Но… блин семейная жизнь – это гребаный ребус! А у меня с ними всегда было плохо.

Ладно, по хрену, пора в койку. Завтра сложный длинный день. А сегодня тяжелая и короткая ночь, потому что спать осталось от силы часов шесть. Федотыч на тренировке сожрет меня и не подавится, если буду клевать носом.

Уже двигаю ногами в сторону спальни, когда в дверь снова раздается стук. На этот раз тише, чем в первый. Что опять-то? Венцеслав своих соседей привел?

Крутанувшись, дергаю ручку, распахивая дверь со словами:

– Наглеть-то надо в меру.

Да затыкаюсь, потому что это не очкастый сосед снизу. Далеко не он.

– Привет, Ярослав, – поет женский голос. – Соскучился?

– Привет, Анжела, – прохожу взглядом по длинным стройным ногам знакомой. Визуально очерчиваю тонкую талию и большую грудь, едва умещающуюся в узком лифе короткого платья. Сосредотачиваюсь на хитром прищуре шоколадных глаз. – Каким ветром здесь?

– Мимо проезжала, увидела у тебя свет.

– На тридцатом этаже?

– У меня хорошее зрение, – улыбается гостья.

– Или информаторы.

– Прости, что ты сказал?

– Забудь. Так зачем приехала?

– Соскучилась. Я не вовремя?

– А ночью может быть вовремя?

– Что, и не пустишь? Или ты не один? – пытается заглянуть мне за спину. У меня на языке вертится решительное «нет, не один». Но мозг говорит, что я трепло. А тело напоминает, что пару дней назад его жестоко «обломали», вчера ему жестко досталось на льду, а сегодня его безжалостно выжали досуха. Теперь ему не помешали бы женская ласка и нежные руки. Те самые, которые, не дожидаясь моего приглашения, проходят ноготками по торсу и царапают затылок, обнимая.

С Анжелой нас познакомил Образцов. Она как раз из той категории «знакомых», которые спят и видят себя в статусе моей законной супруги. Опасная категория, секс с которыми может повлечь за собой гребаную кучу неприятных разборок и нервотрепки. И тем не менее я ее не останавливаю. Вопреки сопротивляющемуся сердцу.

Отступаю, позволяя гостье сделать шаг и переступить порог. Принимаю ее поцелуй, подтягивая к себе за талию. Толкаю дверь, закрывая ее за нами…

Глава 17

Аврелия

Следующим утром Ярослав за мной не заезжает…

Ровно в семь я провожаю Димку в школу и брожу по квартире, от волнения не находя себе места. А потом вообще, как последняя дурочка, непонятно зачем наряжаюсь. Нахожу в своем гардеробе простое, но элегантное кремовое платье-футляр и вытаскиваю из закромов серебристые лодочки на каблучке. С педантичной тщательностью укладываю волосок к волоску и наношу легкий макияж. Кручусь перед зеркалом, снова и снова разглаживая невидимые заломчики на подоле. Убеждаю себя, что мне просто хочется быть красивой. Для себя. А не для Ярослава. И что сегодняшний поход в ЗАГС ровным счетом ничего не значит. Но руки от этого трястись меньше не стали и сердце не начало биться ровнее.

Ровно в десять я уже сижу на пороге в ожидании звонка или стука в дверь. Ремизова нет. Кручу на пальце помолвочное колечко, затыкав кнопку блокировки экрана телефона, боясь пропустить вызов или сообщение от Ярослава. Тишина.

В десять тридцать прихожу к мысли, что, похоже, Яр передумал. А может быть, последовал моему совету и нашел себе фиктивную жену посговорчивей. Кто знает?

К одиннадцати я успеваю обрадоваться, а потом до жгучей обиды расстроиться. И когда уже собираюсь плюнуть на все и сварить себе кофе, потому что, очевидно, наша игра в семью не состоится, мне в мессенджер падает СМС:

Скупо, сухо, по фактам. Без «доброе утро» или на худой конец «привет». Это задевает.

Ладно, принято, чемпион.

Ровно через пять минут – минута в минуту – я выхожу из подъезда, а во двор нашей старой многоэтажки заруливает крутой черный седан бизнес-класса. Машина тормозит аккурат около меня, окно с тихим «вж-ж-ж» опускается:

– Аврелия?

– Станислав?

– Вот и познакомились, – улыбается приятель Ярослава, – садитесь, – кивает, – погнали. Времени в обрез, – тянется через салон и открывает дверь изнутри.

Как только я занимаю пассажирское место и пристегиваюсь, «Ауди» с животным урчанием мотора срывается с места, излишне привлекая к себе внимание прохлаждающихся во дворе жителей многоэтажки. Бабульки у последнего подъезда нервно крестятся.

Мы мчим по городу. В салоне тихо играет джаз. Станислав ловко управляет авто, умело лавируя между машин. Вокруг белый кожаный салон, до блеска отполированная приборная панель и настолько чисто, что аж в мозгу свербит мысль: хозяин машины помешан на порядке. Хотя по нему и так видно. Модная стрижка, гладковыбритые щеки, костюм и белая рубашка с нарочитой небрежностью расстегнутой верхней пуговицей, золотые запонки, дорогие часы на запястье и парфюм за пару тысяч баксов, не меньше. Этакий типичный лощеный бизнесмен. Педант до мозга костей, у которого, уверена, и ручки в кабинете лежат четко по линейке.

Не мой типаж. А вот Мартышка бы упала в обморок от восторга, окажись она на моем месте. Я же больше по таким, как Яр… а впрочем, не важно.

– Вы, главное, при Ярославе меня так пристально не разглядывайте, Аврелия, – слышу смешок водителя.

– Простите?

– Боюсь, вашему будущему мужу вряд ли понравится такой интерес к моей персоне.

– Я не… кхм, – смущаюсь, отводя взгляд. – Прошу прощения, задумалась.

– Все в порядке. Мне льстит. Кстати, пока не забыл, – тянется к бардачку Станислав, притормаживая на светофоре, – вот, прочтите.

– Что это? – забираю из рук мужчины папку.

– Брачный договор. Ремизов сказал, что вы настояли на нем. Признаться честно, удивлен.

– Меня больше удивляет, что ваш клиент на нем не настоял. Это по большей части в его интересах.

– Доверяет он вам, – пожимает плечами Станислав, – хотя я ему всегда говорю, что свою задницу прикрыть лишним никогда не будет. Но Яр упрям как баран.

– Это точно, – бурчу, кивая.

Пробегаю глазами по пунктам договора.

– Станислав… простите, не знаю вашего отчества?

– Эдуардович, но можно просто Стас.

– Станислав Эдуардович, – пропускаю «просто Стас» мимо ушей, – Ярослав видел этот контракт?

– Должен был ознакомиться, я скинул ему его по электронке. Есть проблемы?

– Здесь написано, что «все имущество, нажитое в браке, является совместной собственностью супругов и при разводе делится на равные части между обоими супругами».

– Верно, – улыбается мужчина. – Что-то не так?

– Мне не нужно имущество, которое Ремизов будет приобретать в этот год.

– Это стандартный договор, Аврелия. Просто при разводе откажетесь от всего «нажитого» в пользу Ярослава. Вот и все.

– А пункт об изменах?

– Что с ним?

Потупив взгляд, почесываю кончик носа.

– Не думаю, что Ремизов будет верен своей фиктивной жене. На то она и фиктивная. Можно было бы его убрать…

– Договор работает в обе стороны, – напоминает мне с милой улыбкой собеседник. – К тому же юристы хотели убрать этот пункт – это правда. Да только Ярослава сегодня утром будто какой-то петух в филейную часть клюнул. Он настоял на том, чтобы его оставили.

– Оу, – удивленно округляю глаза, – серьезно?

– Более чем.

Какого черта он задумал?

Я поджимаю губы и снова приклеиваюсь к этому злосчастному пункту, согласно которому мы с Ремизовым обещаем хранить друг другу верность. Сложно сказать точно, какое чувство берет верх в этот момент: растерянность, волнение, а может, даже и обида? Он думает, что я буду ему изменять, и перестраховывается? А даже если и буду – хотя, конечно, нет! – то какая ему вообще разница? Мы же не настоящие муж и жена, в конце концов. Что за бред?

– По большей части этот пункт нужен, чтобы интрижки на стороне не стали достоянием общественности и не испортили нашу маленькую аферу, Аврелия, – будто прочитав мои мысли, излишне спокойно комментирует Станислав. – Если муж или жена будут изменять и об этом пронюхают журналисты, образ идеальной верной семьи пойдет трещинами, а нам этого бы очень не хотелось. Верно? – бросает на меня быстрый взгляд.

Мне приходится кивнуть и согласиться:

– Верно. Из этой же логики и вытекает пункт о неразглашении, как я понимаю? Родственники Ярослава тоже будут не в курсе о нашей афере?

– Так точно. Абсолютно для всех вокруг – вы безумно влюблены и до одури счастливы, – кивает водитель, заруливая и паркуясь в кармашке у зала бракосочетаний. – Если вас все устраивает, просьба подписать. Ручка вот, – ловким движением умелого фокусника выуживает ручку из внутреннего кармана пиджака ремизовский агент и протягивает ее мне.

В общем и целом ничего критичного в этом договоре я не нашла. Каждый из нас после развода остается со своим и обещает не покушаться на собственность супруга. Вряд ли мы за год успеем много совместно нажить, но и тут я четко понимаю, что споров быть не должно. Единственная запинка случается на верности, но и изменять я не планирую. А измены «мужа» оставим на совести «мужа». Так что…

Я щелкаю шариковой ручкой и размашисто чиркаю свою подпись в нужной графе. Захлопываю и возвращаю папку Станиславу:

– Готово.

– Отлично. У вас до росписи три минуты. Куда идти, знаете?

Вообще-то я была уверена, что ваш друг меня встретит…

– Понятия не имею.

Станислав лезет в телефон, очевидно, чтобы свериться с имеющейся у него информацией, и тут же называет номер кабинета, где нас с Ярославом уже ждут. Все это, конечно, прекрасно… вот только самого Ярослава нигде не видно.

– Вас проводить? – учтиво интересуется мужчина.

– Спасибо, я в состоянии дойти сама, – говорю твердо, но голос слегка сипит от волнения. – До встречи, Станислав.

– До встречи, Аврелия. И не переживайте так, Рем уже на подлете.

– Мхм… – киваю и выбираюсь из машины. Накидываю лямку сумочки на плечо и на нетвердых ногах поднимаюсь по ступенькам. Вокруг удивительно малолюдно. Видимо, нам одним на сегодня назначено. Интересно, законным ли путем или ремизовские люди занесли кому-нибудь увесистый конвертик?

Цокая каблуками по бетону, захожу в красивое, недавно отремонтированное здание. Оглядываюсь – Ярослава и здесь нет. Фойе пустое. Да уж, будет забавно, если я окажусь тем небольшим процентом женщин, которых бросили прямо в ЗАГСе. Но, по крайней мере, этого позора никто не увидит – уже хорошо. А вот как объяснить Димке, что его кумир оказался с гнильцой, так, чтобы сын не потерял веру в людей, – эта задачка не из простых.

Господи, Ава, о чем ты вообще думаешь?! Никто никуда тебя не бросил. Ты только что подписала брачный договор. Ярослав написал, что едет. Вдох-выдох, девочка! Пригладила прическу, одернула платье, улыбнулась и, выпрямив спину, гордо потопала куда послали!

Сориентировавшись в расположении кабинетов, сворачиваю направо и иду по длинному светлому коридору, провожая взглядом таблички с номерами. Мне нужен сто первый.

Ага, вот и он. В самом конце коридора.

О, а с этой стороны тоже был вход?

У двери останавливаюсь и бросаю взгляд на часы. Ровно двенадцать ноль-ноль. Заношу руку, чтобы постучать. Останавливаюсь. Войти, или без жениха моветон? Может, нужно набрать Ремизову и уточнить, где его черти носят?

Что делать, что делать…

Я сомневаюсь, кусая губы. Ладно, надо идти. А уж если выгонят – выйду и наберу Ярославу, высказав тому все, что я о нем думаю. А что я о нем думаю? Что он человек-редиска, который бросил меня в такой важный момент одну!

Боже, я сейчас умру от волнения…

Хватаюсь за сердце, оно начинает все быстрее и быстрее молотить свое «тук-тук-тук». Ладошки потеют. Я снова и снова вытираю их друг о друга. Что я творю? Что мы творим? Почему, когда Ремизов рядом, наша затея не кажется такой дикой и идиотской?

А сердце уже не просто «тук-тук-тук», а «бум-бум-бум», и все по нервам!

Я на мгновение стискиваю кулаки и зажмуриваюсь. Нет, не могу! Делаю шаг назад и… вскрикиваю, во что-то врезаясь. Подпрыгиваю, собираясь позорно рвануть на выход, но слышу тихий хриплый смешок на ушко:

– Никак ты собралась дать деру, Птичка?

Обмираю. Мне на талию укладывается рука, прижимая спиной к каменной груди. В нос ударяет знакомый аромат парфюма с примесью мужского геля для душа. А нервные окончания рвут на ошметки толпы мурашек, хлынувших в разные стороны.

Ярослав.

Выдыхаю, упорно игнорируя тот факт, что от макушки до пят прокатывается чувство облегчения.

– Ты где был? – шепчу испуганно, а хотелось бы зло.

– Волновалась?

– Чуть с ума не сошла! Я тебя убью, Ремизов. Мы встретились от силы пару дней назад, а ты меня уже успел прокатить на всех возможных эмоциональных качелях!

– Еще не на всех.

– Что?

– Я говорю: советую избавиться от меня после того, как распишемся. Тогда ты станешь наследницей нехилого состояния. Зачем напрягаться зазря?

– Дурак, – бурчу, качая головой. – Мне и даром не нужно твое наследство.

– А что нужно? – улыбается, вздергивая один уголок губ.

Что мне нужно? Возможно, мозги, потому что, будь я капельку умнее, не стала бы в данный момент так жадно смотреть на губы мужчины, облизывая свои. А еще силы воли и смелости, чтобы выпутаться из захвата его рук. Но ни того ни другого Ремизов наверняка не сможет мне дать, даже со своими впечатляющими гонорарами. Поэтому я молчу.

– Желаний нет. Принято, – берет меня за руку Яр. – Ну что, готова?

– К чему?

– Стать Ремизовой, Птичка.

– Че-е-ерт! Я что, еще и фамилию должна взять твою?! – ни раньше ни позже доходит до меня. Ярослав на это ничего не отвечает. Только подмигивает и решительно стучит в дверь с табличкой номер сто один, увлекая меня за собой, когда с той стороны слышится:

– Войдите.

Вот и все, пути к отступлению отрезаны. Во что я вляпалась?

Часть вторая

Глава 18

Неделю спустя. Аврелия

– Родитель, мы опаздываем.

– Ничего подобного, Дим. Не нагнетай.

Хотя куда уж больше?

Я барабаню пальцами по рулю, нервно отсчитывая цифры на красном сигнале светофора.

Десять, девять, восемь…

Давай же, ну!

– Игра начнется через тридцать минут, а нам ехать еще два квартала. Навигатор говорит, что впереди восьмибалльные пробки. Дело – труба.

– Мы успеем, – упорно стою на своем, срываясь на зеленый и вдавливая педаль газа в пол везде, где это возможно.

Димка прав: таких мест не то чтобы много в самый час пик. Куда ни плюнь – вокруг сплошной плотный автотрафик, и все, как и мы, куда-то торопятся. А мы и правда опаздываем. Но надежда умирает последней.

– Может, напишем ему, что застряли в пробке и не успеваем?

– Даже если мы опоздаем к началу матча, никто не мешает нам войти чуточку позже. Но Ярославу мы не будем ничего писать. Сам подумай, зачем его расстраивать перед игрой? У них команда и так на взводе из-за двух поражений подряд.

– Тоже верно. Между прочим, в матче с петербуржцами гол у парней отобрали нечестно. Судья продажный, сто пудов, – вздыхает Димка, кося глаза на навигатор. – О, ма, давай здесь направо. Срежем дворами и выскочим прямо к служебной парковке ледового.

– Ты уверен, что они не закрытые? Дворы.

– Инфа сотка. Гони, спиди.

– Окей, – посмеиваюсь.

В последний момент сворачиваю на очередном перекрестке и ныряю на своем «жуке» во двор новенькой многоэтажки, сбавляя скорость.

– Куда дальше, штурман?

– Едем прямо и направо.

– Принято.

Сегодня важная игра для команды Ярослава. Первый матч спустя неделю «семейной жизни», на который у нас с Димой наконец-то получилось выбраться. И дело даже не в статусе жены или необходимости покрасоваться перед репортерами, которые, несомненно, обратят внимание на то, что новая семья чемпиона сидит на трибунах и болеет за своего звездного папочку. Ярослав просил. Уж больно ему хотелось, чтобы мы пришли. Не знаю, почему для него оказалось так важно видеть нас с Димкой в ложе среди прочих жен и подруг игроков его команды, но… почему бы и да? Тем более Димка давно просится.

– Бинго! – вскрикивает сын, когда впереди маячит знакомая арена. – Вот это мы срезали! И даже еще успеем залететь в буфет за хавчиком.

– Тебе нельзя тот хавчик, что есть в местном буфете, – напоминаю. – У тебя режим.

– Но хотя бы воду-то можно?

– Воду можно.

– И «Сникерс».

– Дима!

– Что? Орехи и шоколад полезны для мозга. Скажешь, нет?

– Да, – закатываю глаза.

– Переиграл и уничтожил.

Бесполезно с ним спорить. У этого ребенка против одного твоего аргумента найдется десять своих!

При въезде на служебную парковку случается заминка. Медлительный охранник слишком долго сверяется со своими данными, ища в списке разрешенных к допуску машин нашу с сыном. А когда мужичок дает отмашку, поднимая шлагбаум, мы кидаем «жука» на первом же попавшемся свободном месте. Я выскакиваю из салона ровно в шесть пятьдесят. Хватаю сумочку с заднего сиденья. Оглядываюсь, а Димка шарится в своей спортивной сумке.

– Ты чего там застрял, Дим?

– Момент, ма. Ща… О, нашел! Держи, – протягивает мне черно-золотую джерси.

– Что это?

– Хоккейный свитер.

– Зачем он мне?

– Мамуль, не тормози, – вздыхает, – там на спине фамилия Яра, ну! Мы же типа его группа поддержки, семья и все дела. Все жены и дети хоккеистов такие на игры одевают. Сто проц тебе говорю. Не будем выбиваться из массы.

– Надевают, – машинально поправляю ребенка, разворачивая свитер. И правда, на спине большими белыми буквами красуются фамилия «Ремизов» и его же игровой номер «двенадцать». Судя по биркам, кофты совсем новенькие, прямо из официального магазина клуба.

– И чья это была идея?

– Какая разница, – отмахивается сын, скидывая куртку и натягивая свитер поверх толстовки, водружая на макушку такую же кепку. – Ты надеваешь или нет?

– Может, я без…

– Ярослав расстроится. А Ярослав – капитан. И если он расстроится, то расстроится вся команда. А мы же не хотим, чтобы они с клубом проиграли третью игру подряд, да, ма-а-ам? Мы и так в таблице горим.

– Это подлый шантаж!

– Констатация факта вообще-то.

– И когда ты успел выучить такие слова?

– Ну мне же не пять. Так мы идем?

– Ладно, пошли, жук, – качаю головой. – Надену по дороге. – Ставлю машину на сигналку и следом за сыном быстро перебираю ногами в сторону входа в ледовый дворец, с опаской натягивая на себя злосчастный свитер.

Первые мгновения испытываю странные ощущения. Будто буквы прожигают даже сквозь вязаную кофточку. Все вместе и каждая по отдельности полыхают на спине как клеймо. Я все еще не привыкла носить фамилию Яра, хотя пора бы. Неожиданно накатившее осознание того, что у меня уже неделю в паспорте красуется фамилия Ремизова, вызывает волну колючих мурашек, отдающих холодом в затылке.

Интуитивно сжимаю пальцами мягкую ткань, подношу к носу и делаю вдох. Этот свитшот никак не может пахнуть Ремизовым, но я клянусь, что именно в этот момент в носу приятно щекочет от аромата его парфюма. Совсем легкий флер, будто он только что прошел мимо. Наверное, так выглядит «клиника»? Когда спустя всего неделю человек мерещится тебе везде!

И вроде бы ничего особенного – просто свитер, просто вещь. Миллионы фанатов по всему миру таскают такие на игры. Но, надев на себя джерси с фамилией Ярослава, я физически ощущаю, как наш брак становится реальней. Для всех там – я его жена. Его женщина. Ох! Но кто бы знал, как я боюсь, что, складываясь из таких мелких деталей, связанных с Яром, в конце получится не радужная для меня картина разбитого сердца.

– Какой у нас сектор, ма?

– Сейчас… – достаю пригласительный. – Триста восьмая ложа. Это куда, знаешь?

– Клас-с-с, знаю, – хватает меня за руку ребенок, – погнали.

Гоним. Через ступеньку вприпрыжку на третий этаж и дальше по закольцованному коридору. В ложу залетаем в сопровождении двух десятков удивленно‐любопытных глаз. Минута в минуту с началом предматчевого представления.

Димка выдает громко и не стесняясь:

– Всем привет! – и падает на свое место.

Я смущенно улыбаюсь:

– Добрый вечер.

Но и сдвинуться с места не успеваю, слышу:

– Аврелия и Дима, верно? Жена и пасынок Ярослава? – Это с улыбкой спрашивает миловидная блондинка в первом ряду. Если мне не изменяет память, то ее фамилия Сотникова и она что-то вроде председателя Союза жен хоккеистов клуба. Прости господи, если такое вообще есть!

– Точно. Они самые.

– Привет, я Алина. Рада наконец-то познакомиться с женщиной, что украла сердце нашего капитана. Пришли поболеть?

– Взаимно, Алина. Поддержать.

– Молодцы. Нашим парням это как раз очень не помешает.

– Кхм… это точно.

Мы пожимаем друг другу руки. Я стараюсь держать вежливую улыбку на лице и упорно игнорировать тот факт, что меня сканируют взглядами. Вполне дружелюбными (насколько могут быть дружелюбными женские взгляды), но все равно для меня дискомфортными.

Мельком знакомлюсь с остальными присутствующими в нашей ложе. Особо не запоминая, «ху из ху», как говорит Димка. И присаживаюсь рядом с сыном. Свет на арене гаснет. Перешептывания зрителей превращаются в монотонный шорох. Все затаились.

Я вешаю сумочку на ручку кресла и всем естеством замираю, когда на льду начинается светомузыкальное представление. Все вокруг окрашивается в красно-сине-белые цвета, а по трибунам прокатывается довольный гул. Представление короткое, но впечатляющее своими масштабами. Яркое, шумное, заряженное общим предвкушением, искрящимся в воздухе надо льдом.

Сидеть на трибуне, где помимо тебя болеют тысячи других людей, – особый кайф, и понимаю я это только сейчас. Энергия фанатов подпитывает, словно солнечная батарейка, разжигая в сердце то самое волнение на грани с истерикой, когда хочется все, быстро и сразу. Бежать, лететь, болеть и кричать на разрыв аорты. Вау – одним словом!

– Обалдеть, – шепчу я в восторге, вытирая потные ладошки о джинсы.

– Вот видишь, как круто, ма, – шепчет мне на ухо Димка. – А ты идти не хотела.

– И правда, в жизни это смотрится эффектней, чем по телевизору. Аж в груди что-то щекочет. Димка, а ведь через пару-тройку лет я буду ходить уже на твои игры, – хлюпаю носом.

– Еще бы! – фыркает сын. – А пока мы обязаны ходить на все домашние матчи Яра.

– Прям-таки на все?

– Да. На все. Без исключения.

– Принято, – улыбаюсь.

Как только представление заканчивается, под раскатистый бас диктора на лед начинают выходить игроки. Каждого хоккеиста представляют отдельно. Почти все парни срывают бешеные аплодисменты, но когда на лед выкатывается Ремизов… на трибунах начинает твориться просто нереальная вакханалия! Такое ощущение, что с его появлением количество зрителей на арене как минимум умножается на два! Вместе с ними шум, хлопки, крики и прочая разрывающая барабанные перепонки какофония радостных звуков.

Я наблюдаю за Яром во все глаза, преисполняясь чувством гордости. Ну, знаете, тем самым, что до нервного покалывания подушечек пальцев. Это мой муж! Не важно, что временный и фиктивный. Главное, сейчас – он мой! Эталон, идеал и просто всеобщий любимчик. Мой!

Я машинально покручиваю кольцо на безымянном пальце. Ремизов прокатывается по коробке, «прощупывая» лед, предпочитая не замечать, какой ажиотаж вызывает его персона и как с каждым его движением томно вздыхает каждая вторая женщина на арене.

– Его пятерку тут просто обожают, – подливает масла в огонь сынок, нашептывая мне на ухо. – Черкас, Рем и Бес – три лучших нападающих этого сезона. Ты бы видела, как профессионально они на ошметки рвут защиту противника, у-у-у!

– И тем не менее они умудрились слить целых две игры, – прорывается из меня ехидный скептик.

– Это потому, что тебя не было, – лыбится Димка.

– Это-то тут при чем?!

– Да так, – деловито пожимает плечами сын, – предчувствие у меня хорошее.

Я снова перевожу взгляд на лед. Среди двух десятков парней в одинаковой форме нахожу Ярослава. Он разминается. Перекидывается парой слов с партнером по команде. Подъезжает к другому. Кивает судье и, совершенно неожиданно, вскидывает взгляд на трибуны, безошибочно находя нашу ложу. И, собственно, нас с Димкой. У меня перехватывает дыхание.

Камера выхватывает Ремизова, крупным планом транслируя на видеокуб над ареной. Яр улыбается. А потом берет, стягивает крагу и… посылает мне воздушный поцелуй!

По арене прокатывается женское улюлюканье, а по нашей ложе завистливые шепотки. Димка по левую руку от меня, гордо приосанившись, косит на меня взгляд. Я же иду пунцовыми пятнами смущения, когда трансляция выхватывает уже мое лицо. Как ни крути, а к такому повышенному вниманию я не привыкла.

Я улыбаюсь. Димка стягивает с себя кепку и напяливает мне на макушку. Я робко машу в камеру ладошкой, а мое сердечко в груди хочет взлететь счастливой птицей, широко расправив крылья. Но сволочь мозг не вовремя напоминает, что это всего лишь часть игры. В которую Ремизов просто мастерски играет на публику.

Глава 19

Ярослав

Вой сирены. Наша команда выиграла.

Фееричное три – ноль. Соперник раздавлен, раскатан и с позором вылетает домой. За три периода игры с нас сошло семь потов, мы чуть не потеряли двух своих лучших защитников и не заработали с десяток инфарктов, когда шайба ходила по самой грани, крутясь юлой на пятачке. В общем, троекратное ура: нам, вере и фарту, который сегодня явно был на нашей стороне.

Со льда мы впервые за целую неделю возвращаемся в приподнятом настроении. Молодняк горлопанит песни, «старички» морят шутки, технический персонал и тренерский штаб наперебой поздравляют. Мы даже удосуживаемся скупого: «Так держать, парни» – от Федотыча, который выражать свое довольство не привык. Да и рано. Впереди еще шесть с лишним месяцев чемпионата. Сегодняшняя победа – капля в море.

В раздевалке почти три десятка потных мужиков трещат, галдят и бурно выражают свою радость. Уровень шума зашкаливает. Хаос распространяется повсеместно. Общее настроение зажимает в тиски, и ты просто не можешь не ликовать заодно с командой, даже несмотря на то что мышцам после матча хочется скукожиться и сдохнуть.

Но это все мелочи. Главное, у меня сегодня есть персональный повод для радости. Птичка с Димкой пришли на игру. Я уже думал, этого никогда не случится! Ава неделю бегала от подобной перспективы как от огня. Искала отговорки, только бы отсрочить свой официальный выход в качестве моей жены куда бы то ни было. Мы, по сути, за эту неделю засветились в качестве супругов исключительно на страницах прессы. И я все понимаю, правда. Я же не совсем олень! Для нее эта бешеная слава в новинку. Она не была готова ни морально, ни физически к такому мужу. Но, по-моему, семи дней вполне достаточно, чтобы потихоньку начать выползать из своей уютной раковины. Скажете, что я не прав?

Я до последнего был уверен, что Птичка снова сольется. Оттого, когда перед игрой поднял взгляд на ложу, был вдвойне удивлен. Исключительно приятно. Она пришла. И не просто пришла, а, как и Димка, послушно надела свитер с моей фамилией, который я притащил домой еще пару недель назад.

Я засмотрелся. Меня буквально утопило в гордости! Аврелия Ремизова. Страшно признать, но это даже звучит воодушевляюще круто!

Их присутствие дало мне бешеный импульс быть сегодня лучше, круче, ярче. Для них. Поднимая откуда-то из закромов и мобилизуя все запасы сил, энергии и накопленного годами мастерства, чтобы забить две из трех шайб, а в третьей поучаствовать результативной передачей. Я сегодня был хорош!

Сразу же по окончании игры я набиваю Аве СМС с просьбой дождаться меня. Раздевалку покидаю в числе первых, буквально на сверхскоростных принимая душ и натягивая костюм. На ходу набираю номер Птички. После первого же гудка слышу:

– Да? – приглушенное из-за шума рассасывающихся после матча зрителей.

– Где вы?

– Что? Яр, тут так шумно, я тебя не слышу…

– Где мне вас с Димкой искать? – повторяю громче.

– Мы в фойе, со стороны двести десятого сектора. А ты?

– Спускаюсь. Ждите меня там. – Отбиваю вызов, перебирая ногами по ступеням.

Хочу праздника!

Хочу… до луны и больше хочу!

Меня сегодня так и прет.

Сосредотачиваю свое внимание на пропущенных в телефоне. Мать звонила аж пять раз. Что такого срочного у нее стряслось? Тянусь к кнопке перезвонить, когда краем корпуса влетаю в кого-то, едва не сшибая с ног. Интуитивно выкидываю руку, хватая за предплечье и удерживая на ногах второго участника столкновения:

– Прошу прощения, – вскидываю взгляд.

По позвоночнику прокатываются легкие отголоски раздражения.

– Привет, Яр.

– Привет, Анжела. Что ты здесь делаешь?

– Приходила посмотреть на игру, – звучит вполне миролюбиво. – Это разве запрещено?

– Нет, конечно. По крайней мере, не на законодательном уровне.

– Смотрю, ты сегодня в приподнятом настроении.

Не сказать чтобы я был слишком рад видеть свою… назовем мягко, бывшую любовницу. Но отвращения тоже не испытываю. Скорее замешательство. Последний раз мы расстались не на самой приятной ноте. Думал, Анжелка не дура и поняла, что ей со мной больше ни черта не светит. Выходит, ошибся? Или она решила попытать счастья и окучить кого-нибудь другого из команды? Так флаг ей в руки! У меня на нее больше никаких притязаний. У меня есть новый квест – «жена» называется. Мне его еще проходить и проходить.

– Торопишься куда-то? – поправляет воротник моей рубашки девушка.

– К жене, – тоном даю понять, что лишних расшаркиваний не будет.

– Видела ее сегодня на трибунах. Ничего такая. Миленькая.

– Прости, Анжела, но мне правда некогда чесать языками. Давай сразу к сути.

– Давай. Когда мы увидимся, Ярослав?

– Никогда. Я тебе об этом уже говорил, при нашей последней встрече.

– Не думала, что ты серьезно. Я знаю, что ваш брак фальшивка, – заговорщицки подмигивает Анжелика, – так что со мной можешь не прикидываться примерным семьянином.

– Чушь не неси, – дергаюсь, обходя «препятствие» стороной. – Мне пора.

– Ремизов, – тормозит меня смешок в спину. – Чушь, говоришь? В ночь перед вашей так называемой свадьбой ты был со мной. Журналистам это может быть весьма интересно. Информация о тебе сейчас стоит ой как дорого. Я могла бы рассказать им, как ты меня м-м…

– Я тебя что?

– Целовал, обнимал и…

– И все, Анжела, – рычу. – И. Все. Больше у нас ни черта не было. Или тебе память отшибло? Напомнить, как уже через пару минут ты села в тачку и уехала от меня? Любой охранник в ЖК это подтвердит. Коридоры напичканы камерами. Не дури.

– А за неделю до? Или по твоем прилете в Москву? Трижды. Тоже скажешь «не было»? Тогда это слишком большое «не было» для безумно уже год как влюбленного и тайно почти обрученного человека. Жена знает, как сильно ты ей предан?

Я стискиваю кулаки. Меня взрывает: какого хрена?!

В затылке немеет от злости. Эта коза посмела мне угрожать. Мне! Вена на виске дергается. А перед глазами все заволакивает красной пеленой. Картинка рябит, как в долбаном сломанном телике.

Я наступаю на бесстрашную идиотку Анжелу. Она делает шаг назад, упрямо вскидывая свой ядовитый взгляд:

– Твои восхитительные пиарщики состряпали такую душещипательную историю любви, вот только в моей голове картинка идеальной семьи, увы, не сложилась, чем-пи-он.

Она ходит по краю. По гребаной, мать его, грани моего терпения! Я оттесняю ее в угол. Сжимаю в кулак воротник кожаной куртки, нависая. Цежу сквозь стиснутые зубы, из последних сил сдерживая бушующую во мне ярость:

– Какого черта тебе от меня надо?

– Все просто, – улыбается эта сука белозубой улыбкой. – Деньги.

– Чего? – охреневаю вконец. – Ты совсем берега попутала?

– Я хочу деньги за свое молчание.

– А больше ничего не хочешь? Поскакала бы ты вприпрыжку по полям да на хрен, принцесса.

– Я могу устроить тебе проблемы.

– Это я могу устроить тебе большие проблемы. Послушай сюда, – встряхиваю девчонку за куртку, – мой тебе совет – держать свой язык за крепко стиснутыми зубами. То, что мы пару раз потрахались, не значит, что я не позволю себе на тебя обозлиться, поняла? Если хоть слово пикнешь, сотру в порошок, и каждый, самый задрипанный бизнесмен будет обходить тебя десятой дорогой, так что сытной и роскошной жизни тебе не видать, – разжимаю кулак, девчонка отшатывается. – И больше чтобы даже на глаза мне не попадалась. Увижу рядом с моей женой или сыном – пеняй на себя.

Не дожидаясь, когда хлопающая силиконовыми губами Анжелика соберет свое потрепанное испугом негодование в кучу, разворачиваюсь и ухожу. Дергано поправляя лацканы пиджака, проклинаю себя за тупость и недальновидность. Идиот.

– Ты об этом пожалеешь, Ремизов!

Уже, Анжела. Уже. Жалею, что связался в свое время. Ведь знал же! Знал, баран, что с этой стервой шутки плохи. Что эта сволочь с гнильцой. Так какого… Придурок.

В фойе, в изрядно поредевшей толпе, высматриваю макушки: светлую – Авы и русую – Димки. Нахожу. Делаю глубокий вдох. Дергаю головой, как пес, сбрасывая с себя остатки раздражения. Им знать о нашей стычке с Анжелой ни к чему. Лишние волнения.

Ерошу ладонью затылок и широким шагом иду к своей семье. Да, пусть и фиктивной. По хрену, честно говоря. Когда меня к ним тянет, это для меня перестает иметь какое-либо значение. А меня к ним тянет. К обоим.

Димка – классный пацан. Если я когда-то и мечтал иметь сына, то только такого. Ава воспитала его настоящим мужиком. Опорой, поддержкой, защитой. Не обозлилась и не выместила весь яд, предназначенный Гордею, на его ребенке. Хотя могла. А холила и лелеяла, вложив в сына по максимуму свою любовь и душу. И если я и не могу быть ему биологическим папашей, то хотя бы стать тем самым «мужским плечом», вливаясь в их тандем, могу. Могу и буду.

К Птичке же… ар-р-р, с этой женщиной у нас все пипец как сложно! Меня к ней тянет. Не только душевно, но и физически. Охренеть не встать как! Недели в пределах одной жилплощади мне хватило, чтобы закипеть. Смотреть на нее в антисексуальных пижамах, мешковатых штанах и бесформенных толстовках, в которых она предпочитает ходить по дому, и возбуждаться – это какое-то извращение. Но, мать его, это так! Я хочу ее любую. И если упаковывание в оверсайз – ее способ спрятать от меня заветные изгибы, она просчиталась. Мне по хрену, во что она одета. Я знаю, что там, под этой кучей тряпок. Да и глаза с губами не спрячешь. И то и другое – ее самые убийственно сексуальные части тела. Кто бы что ни думал, есть такие мужики, которые не на задницы и сиськи ведутся, а на улыбку и взгляд. И сейчас я хочу ее едва ли не в тысячи раз сильнее, чем при первой встрече.

Уже неделю я на сухпайке. Как последний лох! Но, что бы она там себе ни думала, я держусь. Закипаю, синею в определенных частях, закручиваясь бантиками от желания в причинных местах, но, стиснув зубы, держусь. Выжидаю правильный момент. Верю, что Ава сама сотрет между нами те самые рамки, в которые нас загнала. А она это сделает. Рано или поздно. Уверен. Терпение города берет.

Если после разговора у ювелирки я и бесился поначалу, то эта злость быстро сошла на нет. Она давно не была в отношениях. А я умею быть обаятельной сволочью…

– Привет, чемпион, – улыбаюсь заметившему меня Димке.

– О, здоро́во, Яр! Крутая была игра. Красиво вы их в третьем периоде дожали!

– Следующий ход за тобой. Когда там у вас матч с сибиряками?

– На неделе.

– Держи победный, – тяну кулак.

Димка отбивает пять своим кулаком:

– Принял.

– Привет, – перевожу взгляд на притихшую рядом с сыном очаровательную Аву в джерси с моей фамилией. Чистый секс!

– Здравствуй, Яр, – смущенно прячет светлую прядку за ушко.

Здравствуй?

Нет, Птичка, так не пойдет!

Долго не думаю. Тянусь и срываю с ее приоткрытых губ поцелуй, позволяя себе «выпить» ее удивленный вздох. Задерживаюсь на доли секунд дольше положенного. Отстраняюсь.

Заглядываю в глаза и пробегаю подушечкой большого пальца, очерчивая линию ее подбородка. Улыбаюсь:

– Спасибо, что пришла, Птичка.

– Спасибо, что позвал, чемпион.

– Все ведь не так страшно, правда?

– Ей понравилось, – хмыкает, сдавая мать, Димка. – Она уже согласна ходить на все домашние игры. Правда, родитель? Ты бы видел, как она переживала! Болела, кричала, ругалась, да в мою ма будто бес вселился, точно тебе говорю. Особенно когда вы с Широчевым сцепились, у-у-у! Хорошо, мы были высоко и у нее в руках не было клюшки, а то точно выскочила бы на лед и хорошенько его отмудохала.

– Димка! – шикает Ава. – Ну что ты такое говоришь?

– Правда? – хмыкаю я польщенно.

– Сложно не болеть, когда все вокруг в панике и на нервняке, – закатывает глаза Ава, миленько зардевшись. – Но да, было классно. Исключая те моменты, когда вы агритесь и ругаетесь. Такое мне не нравится. Совсем. Особенно когда ты, Ремизов, лезешь в драку, – смотрит на меня с упреком.

– Я не лез, – тяну лыбу во все тридцать два, – тебе показалось.

– Да что ты?

– Да! Он всю игру задирал Бессонова, поверь, тот олень заслужил хорошую взбучку.

– И чем это закончилось? Удалением аж на пять минут! Что хорошего принесло твое отсутствие команде?

– Да хотя бы то, что ты за меня волновалась. Не все же делать исключительно во благо клуба. Надо о своем ЧСВ подумать.

Ава вздыхает:

– Детский сад, Ярослав.

– Не переживай, всего первые сорок лет детства мужчины сложные. Еще три года, и потом со мной точно станет легче.

Димка хохочет. Обнимает мать за плечи и чмокает в щечку, выдавая:

– Какое счастье, что у тебя появился кто-то еще, кого ты можешь отчитывать. А то я все тринадцать лет отдуваюсь один. Несправедливо.

– Всегда к твоим услугам, парень, – подмигиваю. – Готов принять любой удар, только свистни.

– Шутники, – беззлобно ворчит Птичка. – Домой едем?

– Едем.

– Ма, я с Яром. Ты же не против?

– Кто бы сомневался.

Пробок в городе в это время мало, поэтому до дома долетаем меньше чем за полчаса. Тачки кидаем на подземной парковке. Хорошо, при покупке квартиры выкупил сразу два парковочных места. Как знал.

– Ну что, – улыбается Птичка, выпорхнув из своей «букашки», – успели посплетничать?

– Успели, – улыбается Димка.

– Расскажете о чем?

– Секрет фирмы.

– Меня, я так понимаю, в штат этой фирмы не берут?

– Сугубо мужская компания, – хмыкаю я. – Без обид.

Птичка закатывает глаза:

– Ну и не очень-то хотелось.

Лифт тормозит на тридцатом этаже. Мы всей троицей вываливаемся из него. Посмеиваясь, перекидываемся шуточками, обсуждая, что сварганить по-быстренькому на ужин и на каком залипнуть фильме после. Подгребая к дверям нашей квартиры, я уже лезу за ключом в карман, когда слышу за спиной:

– Ярослав, – эхом отлетающее от стен пустого коридора.

Оборачиваюсь.

– Мама? – идет нам навстречу, цокая каблуками своих сапог.

– Ты чего трубку не берешь?

– У меня игра была. А ты чего тут? Отец где? Привет.

– Здравствуй, сынок. Отец пошел в магазин за тортиком. Скоро подойдет, – улыбается, – мы решили, что уже спустя неделю пора бы лично познакомиться с твоей новой семьей. Вот и приехали.

– Прям вот так? Спонтанно?

– Ну не совсем спонтанно, я звонила тебе пять раз.

– Я был на льду.

– Так что, – намеренно игнорирует упрек в моем тоне матушка, – пригласите родственников в гости, или мы зря потратили три часа на дорогу? – не сильно вежливо напирает интонациями и мажет оценивающим взглядом по притихшей Птичке. Она явно к такому была не готова. Да и я, мягко говоря, в аху…дивлении.

Какого хрена именно сегодня всем резко приспичило до нас докопаться?

Глава 20

Аврелия

– Деточка, не стоит меня бояться. Я не кусаюсь.

– Я не боюсь, но слегка волнуюсь. Это правда.

– Это заметно. Ты вся побледнела.

– Это все нервы.

– Может, тебе стоит сделать полный чек-ап? Давно проходила медицинское обследование?

О-фи-геть! Теперь я не бледнею, а краснею. Лепечу заплетающимся языком:

– Я полностью здорова, спасибо за беспокойство. И очень рада с вами наконец-то познакомиться, Ангелина Никандровна, Виктор Викторович. Ярослав столько о вас рассказывал…

– Надо же, а нам Ярослав о вас не рассказывал. Почти до самого дня росписи. Забавно, правда?

– Мама, перестань.

– Что перестать?

– Ты сама знаешь.

– Я еще даже не начинала, – отмахивается женщина.

Ангелина Никандровна первой переступает порог квартиры. Снимает сапоги. Скидывает в руки мужа элегантное пальто цвета марсал и проходит оценивающим взглядом по гостиной.

Я быстро избавляюсь от кед и хватаю свитер, брошенный утром Димкой на диван. Прячу за спину. Поправляю примятый уголок диванной подушки. Дома чисто. Я с детства не склонна к беспорядку. Однако это не мешает женщине найти к чему придраться:

– Сынок, твоя берлога до сих пор похожа на холостяцкую. Квартире не хватает уюта и чуткой женской руки. Жизни, цвета, воздуха. Я-то уж невольно надеялась, что с твоей женитьбой что-то да поменяется.

– Если бы ты приехала с ревизией месяца через полтора, возможно, так оно и было бы.

– Ава, вам стоит заняться этим вопросом, раз уж вы теперь здесь хранительница очага.

– Займусь…

– Мы женаты всего неделю, мам. Поверь, нам пока было не до ремонта.

– В гостиную я бы добавила зелени. Здесь определенно не хватает цветов. И Дмитрию в спальню тоже. Ребенку нужен свежий воздух, тем более в этой вашей загазованной Москве.

– Поняла.

– И шторы я бы поменяла. Слишком давят, вам не кажется?

– Нет, но…

– А у дивана не помешал бы ковер. Нужно купить.

– Обязательно, – теряюсь под таким напором я, – добавим, купим и поменяем.

– Ага, когда сочтем нужным и Птичка этого захочет сама.

– Лина, в самом деле, – басит Виктор Викторович. – Что ты сразу напала? Дети сами разберутся, как им жить. Авочка, не принимайте на свой счет. Давайте лучше выпьем чаю?

– Д-да, давайте, – улыбаюсь я, хватаясь за предложенную мне отцом Ярослава возможность покинуть хоть ненадолго эту разномастную компанию. – Я поставлю. Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома.

– Да уж постараемся, – вворачивает очередной смешок женщина.

Я бросаю взгляд на Яра и ретируюсь на кухню с глазами, полными паники. Чай. Уж с этим-то я справлюсь! В отличие от наведения уюта в квартире…

Раздраженно поджимаю губы. Нет, это просто какой-то эпик фейл! Этой женщине палец в рот не клади – по локоть откусит. Слова вставить не дает. Она меня пугает. До белой горячки. А если ей и чай мой не понравится? Не в ту кружку налью? Или, прости господи, не в той пропорции пакетика к кипятку? Тогда что? Она мне его за шиворот выльет?

У-у-уф, для начала стеклянный чайник бы не уронить…

Не уронила. Ставлю. Включаю. Зависаю.

Стоп! Куда я его поставила? Где, мать его, этот чайник?! Хмурюсь, оглядываюсь. Подставка пуста. Зато дверца холодильника подозрительно приоткрыта.

Я же…

Не поставила же…

Идиотка! Я убрала его в холодильник! И смешно, и плакать хочется.

Достаю проклятый чайник и ставлю куда положено. Щелкаю клавишей. Черт! А воду-то кто будет наливать?

Психую. Наливаю. Включаю снова. Дальше что? Кружки. Где в этой квартире кружки? Здесь? Или здесь? Боже, еще утром они точно были здесь, я ведь варила нам кофе!

Истерично шарю по ящикам, открывая и закрывая дверцы. В панике мечусь вокруг островка. Да что за нафиг? Где. Эти. Гребаные. Кр…

– Выдыхай, – слышу шепот на ушко. Мои руки мягко перехватывают за запястья. Яр обнимает со спины. Я… да. Делаю глубокий вдох и выдыхаю. Зажмуриваюсь. В ушах «тук-тук», «тук-тук».

Ремизов крепко-крепко сжимает и целует меня в висок. Всего на мгновение задерживается на коже губами, щекоча своим горячим дыханием. Отстраняется. Удостоверившись, что я твердо стою на ногах, огибает меня, проходит к раковине и распахивает дверцу шкафа над ней.

– Чашки, кружки здесь, Птичка. Ложки, вилки, – выдвигает ящик, – здесь. Чай и кофе…

– Я помню, где чай и кофе, – шепчу, – я такая дура нерасторопная! – сетую, пряча лицо в ладонях. – Что твоя мама обо мне подумает?

– Все хорошо.

– Ничего хорошего, разве не видишь? – вытягиваю ладони, с трясущимися пальцами. – Меня аж колотит всю.

– Эй, Птичка, – заводит светлую прядь мне за ушко Яр, – не забывай: это ты дома, а они в гостях. Не дай моей матери задавить тебя на твоей же территории. Борись и кусайся. Ты это умеешь.

– Не могу. Это не моя территория, а твоя. От этого еще хуже!

– Давай не будем возвращаться к этой теме. Ты как, порядок? – заламывает бровь. – Я пошел? А то оставил Димку одного на растерзание родни.

Я киваю:

– Да, иди.

Он прав. Я должна взять себя в руки. В конце концов, может быть, это просто первое впечатление от встречи такое… пугающее и неприятное?

Вдох-выдох, девочка.

Вдох-выдох…

Уже через час совместного времяпрепровождения я понимаю – нет. Не первое. Я действительно ей не понравилась. Матери Ярослава. Ее придирки не просто особенности характера, а остро заточенные иглы, бьющие точно по моему самолюбию.

Она меня невзлюбила с первой же встречи. Хотя с чего бы? Подумаешь, растерялась. Не поздоровалась сразу. Не сообразила пригласить. Ну так и меня можно понять! Я не каждый день с бабушкой и дедушкой своего сына знакомлюсь. И с родителями мужа, кстати, тоже впервые в жизни. Еще и без должной подготовки. С бухты-барахты. Разве это не оправдание?

Оправдание. Только женщина об этом не знает. Кидает в мой адрес тонкие шпильки, намекая, что я плохая хозяйка. Выносит приговор без суда и следствия. Еще и смотрит высокомерно своим пронзительным стальным взглядом. Без шуток! Цвет глаз Ярославу достался от матери. А вот карие у Гордея – от отца.

Ангелина Никандровна. Еще и имя такое… не какая-нибудь там «тетя Света» или «мама Наташа». Да у меня и язык не повернется назвать ее «тетя»! Выглядит главная женщина семейства Ремизовых просто потрясающе для своих шестидесяти лет. Пепельное каре уложено в стильную прическу. Никакого кричащего мейкапа – лишь легкий намек на него. Аристократические черты лица: острый подбородок, тонкие губы. Изящная до мизинчика. С такой ровной осанкой, будто вместо позвоночника у нее стальной прут! А каждую морщинку на лице она носит так гордо, словно медаль за заслуги перед отечеством.

Ярослав говорил, что в прошлом его мать была гимнасткой. А сейчас у нее своя небольшая спортивная школа, которая выпустила уже не одного чемпиона. Что ж, это видно. Поверьте. Невооруженным взглядом. Худая, как тростинка. Миниатюрная, как статуэточка. Но при этом с такой мощной подавляющей харизмой, что впору прикидываться мертвой, чтобы лишний раз не привлекать внимания к своей персоне. Сразу видно, кто в этой семье правит балом.

Нет, отец у Ярослава тоже мощный мужчина. Харизматичный, высокий, определенно со спортивным прошлым. Такой же, как сыновья, широкоплечий. Но по сравнению с женой, у которой хватка бультерьера, Виктор Викторович – безобидный шпиц. Пушистый, покладистый, доброжелательный медвежонок. И такое несоответствие внешней картинки и внутренней составляющей вгоняет в жуткий диссонанс!

Обо всем этом я думаю, пока мы попиваем чай в кругу «семьи». Яр с Димкой и Виктором Викторовичем болтают все о том же, о любимом мальчуковом – о хоккее. Мы с Ангелиной Никандровной преимущественно молчим. Переглядываемся.

Оказавшись под прицелом внимания «свекрови» в очередной раз, я чувствую, как кровь отливает от моего лица. Хватаюсь за кружку. Делаю глоток безвкусного чая и чинно берусь за вилочку, неэлегантно ковыряясь в куске торта на своей тарелке, который у любого поперек горла встанет под таким взглядом. Слышу:

– Как вам торт, Аврелия?

Нет, она точно издевается.

– Очень вкусный, – улыбаюсь вежливо.

– Тогда чего вы так мучаете этот бедный кусочек, уже полчаса размазывая его по тарелке?

У меня от неожиданности аж вилка из руки выпадет. Громко звякнув, ударившись о ту самую дурацкую тарелку. Я вскидываю взгляд.

– Мама, тебе больше не до кого докопаться? Я целиком и полностью к твоим услугам. Оставь мою жену в покое.

– Что опять я сделала не так? Мы просто общаемся.

– Моя ма просто не любит молочный шоколад и торты, – говорит Димка примирительно. – Никакие. Никогда. Но она слишком вежливая, чтобы отказаться.

Бросаю полный любви взгляд на сына. Димка подмигивает. Мой маленький шалопай! Готов броситься ради матери и в огонь, и в воду, и под бронепоезд под названием «Ангелина Никандровна».

– Правда? – удивленно интересует Виктор Викторович. – А что так, Аврелия?

– Издержки спортивного прошлого, – пожимаю плечами. – Приходилось строго соблюдать диету и лишь изредка позволялось съесть кусочек темного шоколада. Так я выработала к нему привычку. От молочного же как отвернуло.

– Ах да, спорт. Помню, читал в статье. Кажется, вы профессионально занимались фигурным катанием? Парным?

– Одиночным.

– Удобно будет, если я полюбопытствую: почему не сложилось?

Я поджимаю губы, потупив взгляд. Неудобно, но кому какое дело, да? Вожу пальчиком по ободку кружки, чувствуя, как вторую мою ладонь под столом перехватывает Яр. Сжимает в своей широкой горячей, укладывая наши переплетенные пальцы себе на бедро. В молчаливой поддержке. Я открываю рот. Но…

– Дайте угадаю, – опережает меня Ангелина Никандровна. – Если я правильно посчитала, то вы, Аврелия, забеременели за год до Олимпиады, на которой вам пророчили золото. Что ж, совершенно не вовремя и не к месту. Затем вам пришлось уйти из спорта, а вернуться вы так и не нашли в себе сил и характера. История стара как мир. В большом спорте такие вещи встречаются сплошь и рядом. Столько загубленных судеб глупеньких дурочек-девочек…

– Мама, – рычит Ярослав, – фильтруй!

– Лина, ну что ты говоришь!

– Реально, ма? – И без того большие глаза моего сына превращаются в два бездонных блюдца. – Ты из-за меня не поехала на Игры, что ли? – смотрит на меня Димка взглядом, полным… вины.

Твою же, Ангелина Никандровна, мать!

У меня душа наизнанку выворачивается. Я всю жизнь старалась уберечь ребенка от губительного чувства вины. Даже мысли о его нежеланности не давала проскочить в его светлую голову. Никогда! Как бы ни было хреново и тяжело. Холила. Леляла. Оберегала. А эта курица своими руками толкнула моего сына в эту пропасть! Да кто вообще ей давал право раскрывать свой рот и лезть в наше прошлое?

Я до боли в костяшках стискиваю пальцы Ремизова. Стараясь максимально сохранять самообладание, что дается мне с трудом, говорю:

– Не из-за тебя, родной. Мне вообще эти Игры были не нужны! А вам, Ангелина Никандровна, как взрослой и мудрой женщине, не помешало бы проявить чуть больше такта и думать, прежде чем что-либо озвучивать. Мой Димка был и остается желанным и любимым ребенком. Не знаю, каких девочек-дурочек вы повстречали на своем пути, а может быть, вообще по себе судите, но моей истории вы не знаете. И с таким отношением не узнаете никогда.

Я лучше язык себе откушу, чем добровольно расскажу Димке, кто его «прекрасные» родственники!

Ангелина Никандровна проходит по мне уничижительным взглядом. Хмыкает. Поистине непрошибаемая женщина. Отворачивается.

За столом виснет молчание.

Я каменею. Димка, призадумавшись, возвращается к своему недоеденному куску торта, уже с меньшим энтузиазмом его жуя. Ярослав же сидит в состоянии тотального напряжения. Такого, что я уже плохо понимаю, кто кого поддерживает. Я его или он меня. Мы как два безногих из анекдота – виснем друг на друге, не давая упасть.

– А чай у вас что, пакетированный? – снова идет в бой мать Яра. – Вы пьете эту пыль с индийских дорог?

– Да, – говорю я на злом выдохе. – Это не пыль, и он не из дешевых.

– Хороший, качественный продукт. Ты придираешься.

– Может быть, и качественный, сынок. Для чая в пакетах. Но пить нужно натуральный. Пожалуй, я подарю вам заварник, чтобы вы этой гадостью не травились. Заварить травы – минутное дело. Мне очень жаль, что хозяйка дома не находит для вашего здоровья этих драгоценных пары минут.

Я тихо выпускаю воздух сквозь сжатые зубы:

– У нас есть заварник. И обычно мы пьем кофе.

– Еще лучше! Аврелия, вы же взрослая женщина и должны знать, как кофе плохо влияет на здоровье. Да здравствует гастрит, язва и гипертония! Тем более у вас муж и сын – спортсмены, это вообще ни…

– Давайте честно: что бы я сейчас ни сказала – вы найдете повод придраться. Будь это чай, кофе, вода или спирт, прости господи! Значения не имеет никакого. Я просто вам не нравлюсь. Точка. На этом и разойдемся.

– Позвольте…

– Хватит, – осаждает мать Ярослав, припечатав кулаком по столу так, что бедные чашки-ложки звонко подпрыгнули, эхом отдаваясь в пустой гостиной. – Ты уже не просто перегибаешь, а перемахнула все допустимые рамки приличия, мама.

– Прости? В чем? В беспокойстве за твое здоровье? Или твою жизнь? Будущее?

– Мне не пятнадцать и Аве тоже, чтобы отчитывать нас, как подростков. Мы два взрослых человека и, поверь, сами разберемся: как нам жить, что нам пить и какие шторы вешать на окна. Если ты хочешь дать совет, дай. Но сбавь напор и переключи свой командный тон. Будь добра. Ты не у себя в школе.

– Иначе что?

– Иначе тебе придется покинуть наш дом.

– Выставишь родную мать?

– Выставлю. Я не люблю, когда трогают мое, и ты это знаешь.

– А мне кажется, было бы правильней…

– Тебе кажется.

– Ты как со мной разговариваешь, Ярослав?

– А ты правда хочешь со мной поругаться?

Женщина замолкает. За столом виснет напряженная тишина. Мать и сын, схлестнувшись взглядами, играют в яростные гляделки. Мы с Димкой тоже поглядываем друг на друга. Сын растерянно откладывает вилку. Он, как и я, чувствует себя не в своей тарелке. Не такого знакомства с фиктивными бабушкой и дедушкой ребенок ожидал. Ох, а если бы Дима еще и узнал, что никакие они не фиктивные, а самые настоящие…

Невольно думается: какое счастье, что за тринадцать лет я ни разу не сунула свой нос в семью Гордея со своей «шикарной новостью». Сдается мне, выпнули бы меня за порог как лгунью-оборванку и даже разбираться не стали: кто, что и от кого.

– Ладно, – кивает Ангелина Никандровна долгие мгновения спустя, – возможно, я хватила лишку. Прошу прощения, Аврелия, Дмитрий, – говорит, не сводя острого, как бритва, взгляда с сына, – но все это я не из злого умысла. А по поводу чрезмерного употребления кофе я все-таки настоятельно рекомендую подумать.

Ха. Вы как бы простите, но последние слово я все равно оставлю за собой.

Фантастическая женщина!

Глава 21

Ярослав

– Сынок, на два слова.

– Ты уверена, что уложишься в два?

– Оставь свои дурацкие шуточки.

– Это не шуточки. По-моему, ты сегодня уже достаточно наговорила.

– Достаточно, да не все. Нам нужно побеседовать тет-а-тет.

Мы заканчиваем мучить бедный торт и изображать радость от встречи. Потому что это ни хрена не так! Мать с отцом встают из-за стола, заявляя, что им уже пора. И двигают в сторону выхода. Наконец-то.

Не подумайте, я люблю своих предков. Но не сегодня, когда их визит – один большой напряг для всех. И для них, и для нас с Птичкой. А ведь у меня такие были надежды и планы на этот вечер… Все убили, демоны.

– Я пока загляну к Димке, – говорит Ава, – помогу ему с уроками. Приятно было с вами познакомиться, Виктор Викторович, Ангелина Никандровна, – врет и не краснеет.

Ни хрена не приятно. Даже мне было неприятно сегодня от того, как вела себя матушка. В жизни не видел с ее стороны столько грубости и высокомерия. Какая змея ее укусила? А этот взгляд на Птичку? Будто она грязь под ее сапогами. Аут просто. И какого она докопалась до девчонки? Не понимаю. Правда, судя по ее взгляду, сейчас она мне все популярно объяснит.

Отец накидывает матери на плечи пальто и подхватывает ее сумочку. Она командует:

– Витя, иди. Я сейчас спущусь.

Батя у меня мировой и ни разу не каблук. Просто за сорок лет жизни с мамой понял, что в большинстве случаев лучше промолчать, а после сделать так, как считает нужным. А в ситуации, когда Ангелина Никандровна проводит воспитательные беседы с сыновьями, и подавно предпочитает не лезть.

– Родная, держи себя в руках, – предупреждает отец. – Созвонимся, сын.

– Бывай, пап.

Мы киваем друг другу, и он уходит. Мама же мертвой хваткой вцепляется в мое предплечье и внушительно-доверительным шепотом заявляет:

– Мое мнение, Ярослав, ты слишком поспешил со свадьбой.

– Напомни, а когда я спрашивал твое мнение по этому поводу?

– Эта девочка не та, за кого себя выдает. И мне очень жаль, что ты этого не видишь.

– Серьезно? А ты, значит, видишь?

– Не язви! Не знаю, каким образом этой Аврелии удалось тебе запудрить мозги. Хотя полагаю, что понимаю каким: смазливой мордашкой и хорошенькой фигуркой – этого у нее не отнять. Но зачем было сразу жениться-то, Ярослав? Только познакомились – и в ЗАГС, кто так делает?

– Статью читала?

– Читала.

– Что пишут?

– Ты издеваешься надо мной?

– Напомню – мы вместе уже год.

– Тайные встречи и прочая чушь? Она в России, ты в Штатах? Не смеши меня! Мне пошел седьмой десяток. Такую ересь, что состряпала твоя команда, ты можешь вешать на уши романтичным фанаткам-малолеткам, но не собственной же матери!

– Седьмой десяток, а вела ты себя сегодня как истеричный подросток в пубертатный период. Ты меня просто убиваешь, мама! Что за вожжа тебе под хвост попала? Мне стыдно за тебя. Впервые в жизни – стыдно!

– Ты забываешься.

– Это ты забываешь, что я с двадцати лет живу самостоятельной жизнью. За мной не нужно ходить по пятам и подтирать задницу, как Гордею.

– Гордей – это отдельная тема. Но я-то сейчас здесь, с тобой, и переживаю за тебя!

– Я сам разберусь, как мне надо жить. С кем, где и когда. Благо до тридцати семи лет протянул. Не спился, не сторчался и не присел. В отличие от твоего в жопу зацелованного младшенького, которому грозит реальный, мать его, срок.

– Разбирайся, ради всего святого, но штампы-то зачем? Двадцать первый век! Встречались бы для здоровья. Секс, свидания, ни к чему не обязывающий флирт.

Забавно. Я даже улыбаюсь:

– И до каких пор, интересно?

– Пока ты бы не встретил нормальную девушку без, мягко сказать, обременений! А теперь что? Связал себя узами брака с той, которая уже не факт, что тебе родит!

– Ты вообще себя сейчас слышишь?

– Прекрасно слышу.

– Мама, Аве не пятьдесят, а всего тридцать. И хватит ровнять ее с землей. И да, Дима не обременение. Он золотой парень. Охеренно перспективный и умный пацан. Поверь, однажды вы еще будете им гордиться больше, чем мной и Гордеем. А пока чтобы больше я такого не слышал от тебя ни в его адрес, ни в адрес Авы. Ясно?

– Я ничего не говорю, может, он и прекрасный сын. Но ему тринадцать! Это взрослый парень, который должен быть не твоей заботой, Ярослав, а его папаши! Где он? Кто он? Умные девчонки не беременеют в девятнадцать лет. И уж тем более не остаются одни с такой проблемой!

Знала бы, кто он и где он, челюсть бы с пола поднимала.

Нет, реально, поверить не могу, что вот такое дерьмо я сейчас слышу от родной матери! От человека, который всю жизнь казался мне эталоном мудрости. От женщины, которая воспитала двух сыновей и подняла на ноги целую спортивную школу с десятками олимпийских чемпионов. Где ее хваленое умение держать лицо? Рассудительность и здравомыслие тоже вышли из чата? Я в ахере. Если не сказать круче – в афиге!

Поэтому, видимо, она целую неделю и молчала. После новости, что я ей сообщил, ушла в подполье. Копила злобу, яд и желчь, чтобы потом вывалить все это дерьмо на мою, сука, семью. Мама-мама. Не ожидал. И от того сейчас пипец как больно и обидно. За себя, за Птичку и за Димку, который в тринадцать лет стал участником такого фарса.

А ведь однажды наступит момент, когда малой узнает, что эти фиктивные бабушка и дедушка ни черта не фиктивные. Что тогда? Как она в глаза внуку смотреть будет?

– Что молчишь, Ярослав?

– Слова покультурней подбираю. Запас иссяк. И смысл мне тебе что-то говорить, если ты уперлась и слышишь только себя? Я не понимаю, что это? Ревность, мам? Эгоизм?

– Забота! Я всю твою жизнь надеялась, что ты женишься по любви. Найдешь себе достойную, чистую, нежную и верную. А не расчетливую стерву. Брак – это серьезный шаг.

– Правильно. И он уже сделан. Поздно пить «Боржоми».

– Ты не нужен ей, Ярослав. Ей нужен отец для сына. А ты просто выгодная партия. Обеспеченный, статусный, видный, – загибает пальцы, – хоккеист опять же! Успешный хоккеист! Расчет на то, что ты запросто спротежируешь ее сына. Скажешь, нет?

Я запрокидываю голову. Выдыхаю. Черт! Я просто больше не хочу слышать ни слова. Все лимиты превышены. Терпение закончилось. Благосклонность иссякла. Скидка на возраст тоже. Я буду настоящим говно сыном! Но по-другому не могу. Тем более когда краем глаза замечаю движение со стороны спальни Димки и понимаю, что Ава все это слышала. Всю ту срань, что наговаривала матушка о ней, она слышала. Это пипец! Это больно бьет в грудак. Врезаясь острыми пиками в ребра. Аж наружу выворачивает! Не заслуживает она такого. Совсем не заслуживает. И в это болото ее втянул я…

Что ж, тонуть, так вместе.

– Я скажу тебе одно, мама, – поигрываю желваками. – Ты меня прости. Я очень тебя люблю, и ты это знаешь. Но. Пока ты не поменяешь свое мнение или не найдешь в себе силы смириться с тем, что у меня теперь есть жена и сын, до тех пор тебе в этом доме будут не рады. Здоровая атмосфера в семье для меня сейчас важнее, чем чёс твоих амбиций.

– Вот так, значит, я тебя воспитала?

– Ты воспитала меня мужиком, который умеет брать на себя ответственность и защищать свое любой ценой. Это я и делаю. Ава – лучшее, что случилось со мной за все мои четыре десятка лет. А Дима – сын, за которого любой папаша душу продаст. Они. Мои. Если тебя это не устраивает, что ж… это твои проблемы. Спасибо, что заглянули с отцом в гости, – открываю дверь и отступаю, – тебе пора.

Мать идет бордовыми пятнами.

Я сволочь, а не сын. Я знаю. Но что есть, то есть. Мы с Авой уже слишком далеко зашли в своей игре. Отступать поздно. А матери будет полезно, прежде чем выливать тонну помойного дерьма на кого-либо, думать и анализировать. Даже если у нас с Птичкой не любовь до гробовой доски, она и процента той ерунды, что сказала Ангелина Никандровна, не заслуживает. Я, к сожалению, за свои тридцать семь лет повидал и продажных сук, и беспринципных стерв, и алчных мразей. Ава не такая. А ее будущему настоящему супругу сказочно повезет заиметь себе в жены редкий экземпляр настоящей женщины, которая если полюбит, то до умопомрачения. Я этому счастливчику даже завидую.

– Я разочарована, Ярослав.

– А я-то как разочарован, мама.

Мать уходит, оставляя после себя в квартире флер напряжения и раздражения. Они витают в воздухе и искрят, грозя поджечь здесь остатки всего хорошего к чертям собачьим.

Я закрываю дверь и присаживаюсь на пуфик, упирая локти в колени. Растираю ладонями лицо. Закрываю глаза. Устал. Вымотался. Адски тяжелый день. Тренировка, матч, Анжела со своими угрозами, мать со своим непременно важным мнением. И все именно сегодня. Как сговорились!

Так и сижу в тишине. Без мыслей. Без настроения. Без сил. Втыкаю в ламинат, пока не слышу шаги. Вскидываю взгляд. Ава идет по коридору. Молча присаживается рядом со мной, уместившись на самый краешек пуфика. Плечом к плечу. Бедром к бедру.

Переглядываемся.

– Дерьмо день, – говорит тихо Птичка.

– Если бы мы были в этом дне поодиночке, тогда он был бы дерьмо, – обнимаю ее за плечи, упираясь затылком в стену. – А так… просто маленькая неприятность.

Ава, завозившись, удобней устраивается у меня под боком. Обнимает обеими руками за талию. Прижимается. Лбом мне в шею утыкается. Так близко, что я чувствую, как быстро бьется ее сердечко. Хорошо так. Тепло. И телу, и душе. Последней от мысли, что ты не один в этом жестоком мире. Барахтаться вдвоем – оно как-то приятней.

– Как там Димка?

– В шоке, – хмыкает Птичка. – Мы с ним поговорили, вроде бы он все понял. Но осадочек все равно у ребенка остался.

– Прости за мать.

– Не хочу, чтобы он закапывался в этой теме. То, что случилось тринадцать лет назад, только наши с Г… с его отцом проблемы. Дима тут ни при чем. Как бы то ни было, но ребенком он был хоть и неожиданным, но желанным.

– И он это чувствует и понимает. Ты воспитала классного парня.

– Спасибо тебе, Яр.

– За что?

– За то, что отстаивал нас с Димкой перед своей матерью, хотя совсем был не обязан.

– Больше чтобы я такого не слышал, Птичка. Никогда.

– Какого такого?

– Вы со мной. Я буду вас отстаивать не только перед матерью, но и перед всем миром, если понадобится. Это даже не обсуждается. И уж тем более за это не говорят спасибо. Просто привыкай.

– Опрометчиво привыкать, не находишь? Ведь это всего на год…

– Выброси на хрен свой календарь! – завожусь. – Я не пойму, ты так торопишься от меня избавиться? Тебе, может, календарь настенный подарить, чтобы ты дни маркером зачеркивала, как заключенный в ожидании амнистии?

– Нет, конечно!

– Тогда просто забудь! Забудь, что у нас есть долбаный контракт. Забудь, что мы вместе на год. Мы просто – вместе. Точка. Отпусти уже свою голову и не парь нам этим годом мозг, серьезно.

– Грубиян.

– Нет. Просто по фактам. Давай жить здесь и сейчас, Птичка, ибо мы понятия не имеем, что будет не то что через год, но даже завтра. Так… какого хрена?

Глава 22

Аврелия

Следующие дни от родителей Яра ни слова. Как отрезало. Дома ничто не напоминает о том жутком ужине и семейном конфликте Ремизовых. Зато на работе… напоминает. Но не о конфликте, а о сказанных после словах Ярослава. О здесь и сейчас.

Сначала он просит «выкинуть календарь» и «пуститься во все тяжкие». Второе, разумеется, фигурально. Но все же. Потом, пока стою в пробке, по радио выступает психолог с кучей регалий, которая все полчаса объясняет слушателям, как быстротечна жизнь и что время от времени следует идти на поводу у своих желаний. А затем и девчонки-коллеги поднимают эту тему на обеде, заявляя:

– Жить надо сегодняшним днем!

Как я не взвыла в этот момент, не понимаю. Однако даже не рыпнулась в сторону двери. Удобней устроилась на кожаном диванчике с чашечкой кофе и навострила уши, когда консервативный кадровик Лена заявила:

– Это недальновидно.

– Да кому в наше время нужна эта дальновидность? Пока ты думаешь о будущем, настоящее-то, – стучит по столу эмоциональная бухгалтер Юля, – вот. Вот вам пример: моя кузина Янка! С самого первого курса универа встречалась с парнем, а он все не торопился делать ей предложение. Да, стабильная работа, покладистый нрав. Но в целом десять лет посредственного секса в миссионерской позе и унылая бытовуха.

– А ты прямо свечку держала?

– Нет, но у них даже ребенка никак не получалось заделать! Страсти там ни тютельки не было. Это я вам точно говорю. А всю эту юбилейную десяточку по ней буквально сох Максим – друг ее парня. Экстремал и сорвиголова.

– А она знала? – интересуется Лена.

– Знала, но все воротила нос – мол, ненадежный, неправильно, и все дела. И знаете что?

– Что? – округляет глаза-блюдца Света – молоденькая секретарша нашего главреда.

– Парень Янки оказался редкостный козел! У него была любовница. Все десять лет! И тогда она знаете что? Янка.

– Что? – охает, пихая в рот конфету наша уборщица теть Люба.

– Переспала с Максом. Вот так запросто взяла и трахнула друга бывшего парня. И-и-и знаете что?!

– Что?! – слаженно выдыхает весь коллектив.

– Забеременела!

– Как так?

– Прямо сразу?

– Да так только в кино бывает.

– Это же неправильно…

– Бедный ребенок.

Слышится со всех сторон.

– Чего это он бедный?! – фыркает Юлька. – Макс тут же сделал Янке предложение. Такую свадьбу отгрохал – Кейт и Уильям нервно курят в сторонке! Они уже пять лет в счастливом браке. И у них, на минуточку, трое детей! Она жить без него теперь не может, самое, говорит, лучшее, что случилось в ее жизни. Вот так, девочки.

По кабинету разлетаются вздохи умиления. Кто-то даже шмыгает носом. Полагаю, сентиментальная Светочка. Я нервно кручу в пальцах полупустую чашку.

– Мораль сей басни такова, – продолжает Юля, – что Янка потеряла целых десять лет своей жизни, потому что тупила и цеплялась за надежного, финансово стабильного мудака Костика. А надо было всего лишь быть смелее и дать себе шанс стать счастливой с бунтарем Максом.

– Ну тоже, знаешь, – фыркает Лена-кадровик, – раз на раз не приходится.

– Разумеется. Но от того, что мы осторожничаем и идем на поводу у чужих предрассудков и собственных комплексов, теряем все краски жизни в настоящем. Я это к чему? Я решила – перекрашусь в пепельный блонд и заведу собаку! А лучше сразу две!

Весь коллектив дружно взрывается хохотом. И я в том числе. Такой длинный спич ради цвета волос? Забавно. Благо мне перекрашиваться в блондинку не надо. И без собаки пока обойдусь. Зато снова невольно забредаю мыслями в наши с Ярославом отношения. Вспоминаю его:

Мы просто – вместе. Точка…

И думаю: то ли я дура, то ли велосипед не едет. Его желание и физический интерес ко мне с каждым днем все сложнее игнорировать. Да и я сама… хочу. Давайте будем честными. Я его хочу так сильно, как никого и никогда в своей жизни!

Совершенно четко поняла это после того, как яростно Ремизов отстаивал нас с Димкой перед своей матерью. Поняла, что в этом мужчине бушует такой огонь, что может запросто спалить дотла. И довести до такого умопомрачительного оргазма, что душа запоет.

Каждый вечер на неделе я засыпаю с мыслью о неудовлетворенности и ровно с такой же просыпаюсь. Понимаю, что боюсь. Сблизиться. Дать нам шанс просто доставить друг другу удовольствие. Секс, он ведь ни к чему не обязывает, правда? Просто я трусиха, погрязшая в тех самых комплексах, о которых говорила Юлька. А стоит только представить, каким ярким для нас мог бы быть этот год брака…

Во всяком случае, для меня. Ремизов-то и до брака не был сексом обделен. А вот у меня с этим сильные проволочки. Так, может… почему нет, если желание обоюдное?

Как итог, рабочая неделя проходит в метаниях, а в ночь с субботы на воскресенье я не могу уснуть. Битый час лежу в темноте спальни, глядя в потолок. Провожаю взглядом пляшущие на белом полотне блики от фонарей и кручу в голове:

Выброси на хрен свой календарь!

Мы просто – вместе. Точка.

Давай жить здесь и сейчас.

Повторяю, как заученную мантру.

Тело охватывает дрожь. Где-то на задворках сознания я уже понимаю, зачем я это снова и снова себе повторяю и на что пытаюсь решиться. Что я… хочу… да. Хочу сделать! Но все еще страшно. Поверить и осмелиться.

Когда время переваливает за полночь, я накидываю поверх шелковой пижамы халат и выхожу из своей спальни. Заглядываю к Димке. Сын спит. Плотно закрываю дверь в детскую и зависаю. Практически как путник на распутье. То ли вернуться к себе и продолжить выедать себе мозг в час по чайной ложечке, то ли…

Стискиваю кулаки. Губы кусаю. Сердечко долбит на разрыв. Что я теряю? Ничего. Что я поимею? Как минимум фантастическую ночь с шикарным мужчиной. При условии, что этот мужчина не выставит меня вон.

А он не выставит. Знаю. Уверена. Будто чувствуя мои метания, сегодня за ужином Ремизов бросал на меня такие плотоядные взгляды, что, выстави он меня после такого, я бы решила, что у него вместо сердца айсберг, а в штанах Северный полюс!

Он хочет. Возможно, даже и ждет. Шага. От меня. И я хочу. Так и чего я тогда торможу?

Вдох-выдох…

Я страшно устала от телесного голода и одиночества. И нет, к себе я не вернусь. Во всяком случае, прямо сейчас!

Я позволяю себе побыть сегодня законченной эгоисткой. И, собирая всю свою смелость в кулак, решительно направляюсь в сторону комнаты Ярослава.

Глава 23

Ярослав

– Рем, привет.

– Образцов, я очень надеюсь, что у тебя есть для меня хорошие новости, – отвечаю на входящий и перевожу разговор на громкую. Откладываю телефон на тумбу у раковины и размазываю по щекам гель для бритья.

– Вопрос с Анжелой я закрыл. Можешь не париться.

– Каким образом? Погрозил ей пальчиком?

– Не пальчиком, но кое-чем другим.

– Думаешь, прониклась?

– Нет. Стерва выдала все явки и пароли журналюге из бульварной газетенки.

– В смысле? – охреневаю, уставившись на экран телефона. – И это ты называешь «закрыл вопрос»?

– К счастью для нас, – давит интонацией Стас, – я неплохо знаю круг ее знакомств. Я вычислил и перехватил гаденькую статейку на этапе печати. Перетер с главредом. Пообещал ваше с Авой эксклюзивное интервью для их журнала и посулил золотые горы в случае, если они будут с нами сотрудничать. Баба там не дура – понимает, за кого ей выгодней держаться.

– Что мешает Анжелке потащить свою «ценную информацию» в другое издательство?

– За это не беспокойся. Я дал ей понять, какие тяжелые нынче времена для малого бизнеса, тем более в Москве, где предложение в разы превышает спрос. Неделя вытраханного мозга всеми возможными инстанциями, натравленными на ее салон, и она набрала мне сама, предложив мировую. Так что жду заслуженное: «спасибо Стас, что бы я без тебя делал».

– Без тебя этой ситуации вообще не было бы, – напоминаю. – Это ты нас познакомил.

– Так это не я ей присунул пару раз. Надо быть дальновидней, дружище. Тем более накануне свадьбы.

– Спасибо, Стас…

– Во-о-от!

– …обойдусь на хрен без твоих советов.

– А ты чё такой злой? Вроде не утро, а вечер. Да еще и субботний. Самое время зажигать. Или что, жена не дает? – ржет дружище. – Понима-аю.

– Иди ты в жопу, – врубаю воду в кране, смывая остатки геля с рук.

– Точно на сухпайке, – цокает Образцов. – Н-да, сколько уже? Две недели? Сочувствую, чемпион, – совсем несочувствующе вздыхает мой спортивный агент. – Ну так, может, того? Подгребай в «Альфу», мы тут с приятелем сидим. Вокруг столько хорошеньких девчонок, жаждущих мужского внимания…

– Не сотри.

– Что?

– Кого. Внимание свое, мужское. Ладно, Стасон, отвратительного тебе вечера и скромных зажатых девственниц полный клуб. Звони, если вдруг понадобится психологическая помощь, когда тебя начнут динамить. А я пошел спать. У меня завтра тренировка.

– Несладких снов, Рем.

– Небурной ночи, Образцов. До связи.

Сбрасываю вызов и бросаю взгляд в зеркало на свое отражение. Злой и помятый. По ходу, воздержание и правда сказывается не только на посиневших причиндалах, но и на роже, на которую без слез не взглянешь. Красавчик, ничего не скажешь. Такому и я бы не дал, если бы был бабой.

Удивительно одно, что на предложение Образцова подъехать в клуб и снять девочку во мне ничего не екнуло. В теле все осталось глухо, так же как и накануне нашей с Птичкой росписи, когда пришла Анжела. Я впустил ее, думая, что разгонюсь по ходу. Да только чем ближе к спальне, тем мертвее было все в штанах. И дело было отнюдь не в Анжелке, которая прекрасно знает, как завести мужика. Дело было во мне. В моей башке.

Тогда мы на этом и закончили. Я выпроводил ее из квартиры. Уже было подумал, что стал гребаным импотентом. Стыдно стало и обидно. Чтобы член не стоял в тридцать семь? Когда впереди еще целая жизнь? Пипец просто! Так и грешил бы до сих пор на свою немощность, если бы чудовище в моих штанах вполне однозначно на следующий же день не отреагировало на Птичку. В тот момент, когда она испуганно таращилась на дверь кабинета с табличкой «сто один». А потом история повторилась. И через день. И через два. И каждый, сука, день только на нее одну! К другим, как видится, не тянуло и не тянет. Из чего я делаю вывод, что я чокнутый мазохист, который не ищет легких путей. В простонародье – идиот обыкновенный.

– Докатился, мужик, – бурчу и берусь за электробритву, щелкаю кнопкой и под мерное жужжание подравниваю свою густую щетину. Может, хоть так буду выглядеть менее отвратно и более презентабельно. У нас до плей-офф еще полгода, а я уже выгляжу обросшим аборигеном, свято чтящим хоккейные традиции.

Побрившись, принимаю душ. Дольше, чем того требуется, мою голову. Запрокидываю, подставляя под тропический душ, лицо. Плечи ладонями растираю. Да и все другое тоже. Растираю. Выхожу. Не обтираясь, наматываю на бедра полотенце и возвращаюсь в спальню. Кидаю телефон на кровать, время – начало первого. На улице темно и промозгло. Капли дождя раздражающе громко колотят по стеклам. Стекают, размывая огни ночного города за окнами. Завтра утром тренировка. Сейчас улицы зальет, движение будет ни к черту, и я опять соберу все пробки до ледового. Дерьмово.

Я откидываю край одеяла. Тянусь к узлу на полотенце, планируя скинуть его и завалиться на кровать, крепко отрубившись на всю ночь. Да только меня тормозит раздавшийся робкий стук в дверь. Настолько тихий, будто котенок лапкой поскребся, что в первое мгновение стою и соображаю: а не послышалось ли мне?

Не послышалось. Стук повторяется уже чуть громче. Я бросаю новый быстрый взгляд на время и иду открывать. Открыв, ну, мягко говоря, зависаю в удивлении:

– Птичка?

Нет, то есть, а кого еще, кроме Авы, я ожидал увидеть в коридоре? Просто ее появление здесь глубокой ночью уже само по себе необычно. В первом часу, насколько я знаю, она предпочитает спать, а не шастать по квартире в секси-халатике, едва прикрывающем ее зачетную задницу, на которую у меня тут же предательски бодро встает.

Ночная визитерша мажет взглядом по моим влажным волосам и голому торсу. Добирается до полотенца на бедрах. Щечки Птички миленько розовеют. Да, есть от чего. Этот бугор махровой тряпкой не скрыть. Совершенно неподвластная мне физика.

Спрашивает:

– Не спишь?

– Не сплю, как видишь. Все нормально?

– Нормально.

– Хорошо.

– Хорошо.

– Ты пришла пожелать мне сладких снов?

– Да… нет. Не совсем. – Ава делает глубокий вдох, отчего крылья ее носика свирепо раздуваются, вскидывает взгляд: – Ярослав, у меня есть к тебе два вопроса…

– В первом часу ночи? – заламываю бровь. – Это не могло подождать до утра?

Птичка молчит. Нервно теребит пальцами многострадальный пояс кружевного… да язык не поворачивается эту полупрозрачную сетку назвать халатом! Короче, какую-то очень возбуждающую хрень цвета морской волны, что потрясно гармонирует с голубоватым оттенком ее глаз. Смотрит на меня то ли растерянно, то ли испуганно. А когда я понимаю, что ответа на свой вопрос не получу, говорю:

– Жги, жена.

Раз ей приспичило поговорить в такое время, значит, это что-то важное, правда?

– Вопрос первый: ты все еще хочешь меня?

– Ты серьезно это спрашиваешь?

– Просто ответь.

В чем, блин, подвох?

– Я от своих слов не отказываюсь.

– А твое предложение про секс ради секса – оно… оно еще актуально?

– Я… – улыбаюсь, – ты… – теряюсь, – ты прикалываешься надо мной, что ли? Если да, то это очень жестоко с твоей стороны. Я не железный, Птичка.

– Я серьезно! Ты еще хочешь со мной переспать, Ярослав?

– Ну ты еще по отчеству и на «вы» ко мне обратись.

– Да ну тебя! – выдыхает возмущенно и делает рывок в попытке уйти.

Я не даю. За локоть хватаю. Развернуться заставляю.

Ава брыкается. Сопит разъяренным ежиком и смотрит на меня снизу вверх так… да, как-то так, что легкие скукоживаются. В них не воздух, а чистый порох – одна искра, и рванет.

Я со скоростью булыжника, летящего на дно океана, проваливаюсь в бездну ее глаз. И понимаю – нет, вот сейчас она точно не шутит. И пришла она сюда, чтобы… да охренеть не встать. Ущипните меня!

Со свистом выталкиваю из легких воздух:

– Ладно. Допустим, актуально. Что это меняет?

– А если без «допустим»?

– Ава, что ты хочешь от меня услышать?

– Правду.

– Какую? Что я хочу тебя трахнуть? Да, хотел, хочу и буду хотеть!

– Тогда… эм… я тоже хочу тебя, Ярослав.

Новый словесный «шарах» по голове. Я аж выпадаю. Смотрю на нее, не понимая, то ли я тупой, то ли она хреново разъясняет. Спрашиваю:

– И что мне сейчас сделать с этой информацией?

– Яр-р, блин, не тупи!

Нет, все-таки первый вариант. И, черт, это самая странная прелюдия к близости, но…

– Окей, мать его. Иди сюда, – рычу. – Ты сама напросилась.

Ава не успевает и пискнуть, как я делаю рывок вперед. За талию затаскиваю ее в свою спальню. Впечатываю спиной в закрытую в дверь. И впиваюсь в ее губы поцелуем, не давая Птичке ни малейшего шанса опомниться и передумать.

Поздно.

Зажимаю в тисках. Подбираюсь каждым нервом, понимая, что она замерла в моих руках и не отвечает. Но когда слышу ее тихий смех мне в губы и чувствую ее пальчики у себя на затылке, а горячий язычок на моих губах, моя фляга свистит, слетая окончательно.

Глава 24

Аврелия

Яр налетает на меня, как изголодавшийся дикий зверь на водопое! В первое мгновение я теряюсь от такого напора. Тело ощущается деревянным и неповоротливым. Не слушается меня, совершенно позабыв, как нужно реагировать на откровенные ласки мужчины. Я не могу найти места своим ногам и рукам. Не понимаю, как дышать, когда твой рот занят языком другого человека. Голова идет кругом!

Но это только до первого вдоха…

Потом меня накрывает. От ощущения прикосновения кожа к коже. От влажных капель, стекающих по груди Ярослава после душа. И от убойного аромата, которым он пахнет. Смесь геля для бритья и тестостерона. Просыпаются какие-то давно забытые в приличном обществе первобытные инстинкты. Я отпускаю себя каждой клеточкой души и тела. Даю себе позволение прожить этот момент здесь и сейчас. Ловлю кайфовое ощущение опьяняющей смелости и взбалмошной легкости. Я дикая. Я безумная. Я ненормальная. И я дурею от этого! Кипящий в крови бешеный коктейль из возбуждения, дерзости и вседозволенности разгоняет по венам сладкий дурман желания. Адского. Горячего. Невыносимого! Превращая меня в беззаботную и готовую к экспериментам Аву. Ту Аву, что не боялась обжечься и довериться. Ту Аву, что не хочет и не будет смущаться и робеть. Не сейчас…

Я вспыхиваю, как факел, и отвечаю на поцелуй Ярослава. Запускаю пальцы в его короткий влажный ежик волос. Царапаю затылок. Хватаюсь за широкие плечи. Впиваюсь ноготками и медленно тлею в его руках, которые подхватывают меня и уносят, предположительно в сторону кровати. Все происходит так быстро! Так суматошно! Ярослав, как ураган, сносит голову напрочь!

Я совершенно не улавливаю, в какой момент с меня слетают халат и пижамка. Я остаюсь в одних лишь скромных стрингах. Когда я оказываюсь спиной на кровати, тоже не помню! Помню только холодок по спине от соприкосновения с простыней. И его руки. Они жадные. Лихорадочно гладят, щупают, ласкают и сжимают. Он, кажется, везде!

Его губы заканчивают терзать мои и спускаются с поцелуями на шею. Проходят по ключицам. Целуют, целуют и целуют. Добираются до обнаженной груди. Яр очерчивает языком по ареоле и втягивает в рот сосок. А-а-а! Я вскрикиваю и прогибаюсь в спине, задыхаясь. В глазах звездочки. В легких огнище. Между ног легкая пульсация и так мокро, что нижнее белье уже можно выжимать.

Яр повторяет свои нехитрые манипуляции со вторым соском, запуская меня куда-то в гребаный космос наслаждения! Ныряет пальцами под резинку моих трусиков, стягивая их. Оголяя окончательно. Между грудей целует. В живот. Чуть пониже пупка. Его щетина слегка царапает. Мышцы моего пресса напрягаются. Я вздрагиваю. А его губы уже касаются меня там. Между ног. И его язык… он…

– А-а-а! Яр…

– Тш-ш-ш, Птичка…

– М-м-м…

Спина выгибается дугой, когда он касается возбужденной горошины языком. Моя тахикардия стремительно набирает обороты. Для меня никто и никогда не делала этого. И это больше, чем просто приятно! Это самая настоящая нирвана! В которую умелые движения языка Ремизова засасывают меня все глубже и глубже. Заставляя извиваться, цепляться пальцами за его волосы и бесстыдно двигать бедрами ему навстречу. Подводя к самой грани, когда я уже вот-вот готова сорваться в пропасть, и… тут же кощунственно отбирая у меня возможность достигнуть пика, замедляя движение. В очередной такой раз, когда накатывающий оргазм отступает, я всхлипываю:

– Ты издеваешься надо мной?

– Думаю, это называется по-другому, Птичка, – вскидывает взгляд Яр.

Точно издевается! По глазам вижу!

Заставляю его подняться.

– Я хочу.

– Чего ты хочешь?

– Пойти дальше!

Тянусь к узлу на полотенце Яра. Пальцы не слушаются. Развязать получается не с первого раза. А когда развязываю, сдергиваю дурацкую махровую тряпку и откидываю в сторону. Тяну Ремизова на себя, требуя навалиться сверху.

Он тихонько смеется:

– Стой, Ава, стой…

– Что? – шепчу на сбитом выдохе. – Почему? – ловлю губами его губы.

– Сейчас, нетерпеливая моя, – улыбается и чмокает меня в уголок губ.

Приподнимается на колени. Тянется к прикроватной тумбе. Выдвигает ящик и вытаскивает небольшой квадратик из фольги. Меня как кипятком обдает. Вот я похотливая идиотка! Совсем про контрацепцию забыла…

– Если хочешь, можем и без.

– Я что, сказала это вслух?

– Сказала.

Я прячу лицо в ладонях:

– Стыдоба-а-а.

– Все нормально, – отдирая мои ладони от горящих смущением щек, покрывает их быстрыми поцелуями, добирается до ушка и шепчет: – Я чист, с момента росписи, кроме тебя, у меня никого нет, Птичка.

– Ш-шутишь? Ты что… правда мне типа верность супружескую хранишь?

– Убей меня сейчас и скажи, что ты – нет.

– Конечно, да! – выпаливаю. – Но нет, – поджимаю губы. – Никакого незащищенного секса. Хватит мне детей. Зачехляйся.

– Кто-то любит в постели командовать, я смотрю, – смеется Ярослав.

– Сама в шоке, – кусаю губы.

Не в силах отвести взгляда наблюдаю, как мужчина ловко разрывает зубами фольгированную упаковку и достает прозрачный кругляшок. Раскатывает презерватив по члену, обхватив его ладонью. У меня пересыхает в горле. Меня кидает в жар. Теперь эта картинка будет сниться мне в эротических снах. Широкая ладонь, длинные пальцы, крепкий ствол… о‐о‐ох. Приходится сильнее свести бедра. Я уже сгорела, воскресла и снова сгорела, как долбаная птица Феникс! Выдаю тихо:

– Должна предупредить… у меня не то чтобы сильно богатый в этом опыт.

– Насколько не богатый?

– Ну-у-у…

– Ава, – звучит хриплое, на надломе, – как давно у тебя не было секса?

– А есть разница?

– Ты первая подняла эту тему. И перестань отвечать вопросом на вопрос.

– По-моему, мы немного не в том положении, чтобы разговаривать по душам, – кошу взгляд, намекая на то, что я вообще-то голая лежу на его кровати, а он сидит у меня в ногах с гордо стоящим внушительным достоинством. И если это достоинство как можно быстрее не окажется там, где ему и положено оказаться, то велика вероятность, что я тупо струшу и сбегу!

– Не отпущу, – словно прочитав мои мысли, рычит Яр. – Ты сама впорхнула в эту спальню, Птичка, – дергает меня за лодыжки, прокатывая спиной по матрасу, двигая ближе к себе. Упирается коленом, устраиваясь у меня между ног.

– Еще пару раз напомни, и я сгорю со стыда!

– В желании тела нет ничего постыдного. Это тупо физиология. Давай, Птичка, когда?

Я облизываю пересохшие от волнения губы. Ремизов и не думает поторапливаться. Хватает меня за лодыжку, щекочет пальцами ступню.

– А-ва…

Я взвизгиваю, хохочу, извиваясь. Шиплю:

– Пару-тройку лет! Возможно, чуточку больше…

Яр сжимает челюсти и со свистом выпускает воздух:

– О-хре-неть.

– И что? Это что-то меняет?

– Это все, блин, меняет! – рявкает.

– Не сквернословь! – шикаю.

Следующие его слова щемящей нежностью отдаются в груди:

– Я буду нежным.

– Ремизов, я не девственница, – сбавляю напор, – а просто давно не упражнялась. Это немного разные вещи.

– Почти одно и то же.

– Просто, – тяну его на себя, заставляя лечь сверху и прижаться теснее, – давай уже сделаем это, а? Я хочу тебя, Ярослав. Очень-очень! Просто хочу! Без ожиданий и планов. Без притязаний на твое сердце…

– Я понял, притязания у тебя пока только на мой член.

– Ты ужасный пошляк!

– И тебе это нравится, – пляшут черти в глазах Ярослава.

Он прав. Сколько бы я ни строила из себя благочестивую монашку, мне и правда нравится. Пошлые шуточки, грубые словечки, развратные комплименты – все это будоражит и заводит. Это так грязно и интимно. Будто только для двоих. И да, я совсем от себя подобного не ожидала. Я в шоке. Хотя с таким, как Яр, я никогда и не…

Кхм, говорю же, опыт скромный.

Я тянусь к Ремизову и целую. Обнимаю, двигая бедрами ему навстречу. Он рычит:

– Завтра ты обязательно расскажешь мне, что заставило тебя передумать, Птичка. А пока, – чмокает в нос, – поупражняемся. И да, спасибо, что выбрала своего мужа в персональные тренеры, а не какого-нибудь соседа Васю. Я польщен.

– Ты теперь это «не упражнялась» еще долго будешь мне припоминать, да?

Яр посмеивается. Я улыбаюсь. Он чуть подается бедрами вперед. Улыбка сползает с моих губ. Мамочки-и-и! Соприкасаясь нашими телами там, он буквально высекает искры из глаз. Ловит губами мой стон. Целует. Накрывает своим сильным большим телом, придавливая к матрасу. Закидывает мои ноги себе на бедра. Снова целует. Бессовестно шаря своим языком по моему рту, поступательными движениями касается головкой между ног. Еще и еще раз. На самой грани!

– Яр, пожалуйста!

Он протискивает ладонь между нашими телами. Касается клитора. Я запрокидываю голову, упираясь затылком в матрас. Яр кусает меня в подбородок. Я зажмуриваюсь. Его пальцы неторопливо ласкают, размазывая соки. Между ног пульсирует. Низ живота тянет сладкая боль. Я слышу шепот на ушко:

– Ава, посмотри на меня.

Распахиваю ресницы, сфокусировав свой взгляд на раскрасневшемся лице мужчины, и тут же громко вскрикиваю, когда одним размашистым толчком Ремизов проникает почти на всю длину.

– А-а-ах!

– Тш-ш-ш, – шепчет, прикрывая мой рот ладонью, – тише, Птичка…

Почему тише…

Зачем тише…

Я хочу кричать!

Нет, конечно, я понимаю почему. До спальни Димки не так далеко. Но черт!

Я хватаю ртом воздух, цепляясь изо всех сил за Ярослава. Меня внутри буквально распирает. Он большой. Крепкий. Он во мне. И это даже слегка больно. Я двигаю бедрами и делаю судорожный выдох.

– Все хорошо, Птичка?

– Д-да… да-да-да. Продолжай! – шепчу.

Яр смеется и начинает двигаться. Как и обещал: нежно. Не торопится. Медленно и плавно подается вперед, входя на всю длину и тут же выходя. Дает мне возможность привыкнуть к его размеру. Мнет ладонями мою попу. Сжимает грудь. Целует. Кусает. Постепенно увеличивая темп. С тягуче-плавного до развратно-скоростного. Заставляя царапать ногтями его лопатки. Подстраиваться под один с ним ритм.

– Отзывчивая, Птичка…

В какой-то момент Ярослав меняет угол проникновения, закидывая одну мою ногу себе на плечо. Берет так, что глаза закатываются от удовольствия! Сердце о ребра долбит, как сбрендивший дятел! Толчок, толчок, еще толчок…

– Давай, малыш, вместе, – сбивчиво шепчет, поглаживая пальцами клитор.

– М-м-м… обоюдный оргазм – это киношный миф… – шепчу заплетающимся от удовольствия языком непонятно откуда взявшуюся в башке хрень. Вроде в каком-то журнале читала…

Яр щиплет меня за попу.

– Кончай, Птичка! – приказывает. И с очередным его толчком меня накрывает бешеным удовольствием. Буквально выносит из этой реальности самым сильным и ярким в моей жизни оргазмом! Душа отлетает. Тело сковывает. Пальчики на ногах подгибаются. Ноготки в руки Яра впиваются, а с губ рвется долгий стон удовольствия, который Ремизов глушит своими губами. Ловит каждый всхлип до последнего звука, бурно изливаясь внутри меня. Тоже кончает.

Время замедляет свой бег. Все перестает существовать. А когда отголоски оргазма отпускают, мое тело превращается в саму невесомость. Я буквально его не чувствую. Ни рук, ни ног, ни даже биения сердца. Может, я умерла?

Я облизываю пересохшие губы. Лежу, не открывая глаз, придавленная телом Ремизова к матрасу. Едва не стону от разочарования, когда чувствую, как Яр выскальзывает из меня, дав себе всего пару минут на передышку. Перекатывается и сползает, унося от моего тела тепло своего. Чмокает меня в нос.

Я недовольно бурчу и открываю глаза. Он стягивает с себя использованный презерватив. Завязывает узлом, откидывая. Тянется все к тому же ящику:

– Готова приступить к упражнению номер два, Птичка?

Если не считать поблескивающие бисеринки пота на его виске и шее, ощущение, что мужчине совершенно не пришлось только что напрягаться. Я же только что пробежала стометровку – не меньше! Поэтому в ужасе охаю:

– Уже?

– Жалеешь, что пришла?

– Просто о том, что у тебя неуемные сексуальные аппетиты, тоже надо предупреждать на берегу, – бурчу беззлобно. – Вдруг у меня здоровье слабое и сердце не выдержит такого секс-марафона?

– Тогда это будут очень горячие последние пару часов твоей жизни.

– Пощады не будет?

– Не в этой жизни.

Яр заставляет меня перевернуться на живот.

– Скажи сразу, на сколько упражнений у тебя там запас, чтобы я знала, к чему готовиться.

Я скорее слышу, чем наблюдаю, как новая упаковка из фольги рвется и отлетает куда-то за пределы кровати. Чувствую ладони Ремизова на своей попе, к которой он, поглаживая, пристраивается бедрами и целует в плечо, огорошивая своим хриплым:

– До самого утра хватит, Птичка.

– Ты монстр…

– Нет, всего лишь секс-тренажер.

– Яросла-а-а-а… м-м.

Глава 25

Аврелия

Я поджимаю пальчики на ногах. Прохожусь ладошкой по груди Яра, очерчивая каждую впадинку пресса. Пересчитываю кубики. Их ровно шесть. Упругих. Крепких. Шикарных. Такие раньше я видела только в кино. Даже у Гордея тринадцать лет назад таких не было.

Глушу рвущийся из груди вздох. Пора сгребать свое потрепанное Ремизовым тело и ползти непослушными ногами в сторону своей спальни. А так сильно не хочется… Но у нас ведь просто физика. А физика не предполагает совместных ночевок. Если я все правильно понимаю в этой сложной фиктивной супружеской жизни.

Задираю голову, лежащую на плече Яра. Чмокаю его в колючий подбородок. Он улыбается и смотрит на меня осоловелым взглядом. Тянусь и ловлю еще один вздох Ярослава губами. Целую. Сладко-сладко так. Хорошо-о-о. Даю себе последнее мгновение насладиться теплотой его тела и уютом объятий… Все. Хватит, Ава, наглеть! Все должно быть в меру.

Отстраняюсь. Немного смущаясь своей наготы, выпорхнув из-под покрывала, сползаю с кровати. Быстренько нахожу и поднимаю с пола пижамку. Куда запропастились трусики, понятия не имею. Чувствую, как полыхает пятая точка под пристальным взглядом Ремизова. Слышу его же недоуменное:

– Ты чего делаешь, Птичка?

Я? Всего-то натягиваю шортики и майку. Накидываю на себя халат. Прячу свое неглиже. Приглаживаю спутанные пальцами Ярослава светлые локоны и оборачиваюсь. Говорю, пытаясь сохранять спокойствие и попутно совладать с шелковым ремешком:

– Я, наверное, уже пойду.

– Что? Куда?

– Как куда? К себе. Пора спать. Тебе на тренировку вставать через… оу, уже через четыре часа. Ни фига себе! Это мы что, полночи тут…

– Ты серьезно? – растерянно улыбается Ремизов, приподнимаясь на локтях. Отчего покрывало с его бедер сползает, предоставляя мне возможность во всей красе при свете ночника рассмотреть ту самую внушительную и снова стоящую часть тела, что недавно творила с моим телом невероятно прекрасные вещи. Но я, конечно, не рассматриваю. Я упрямо смотрю глаза в глаза. Хотя очень, ну очень хочется поехать взглядом ниже…

– Ты правда собралась сбежать?

– Ну… да. А что?

– Хуже было бы только, если бы ты сейчас отвернулась к стене и захрапела. Серьезно, Птичка. Так не делается. Снимай свой развратный халат и иди сюда.

– А что не так-то?

– Да как тебе сказать… я чувствую себя использованным.

– Использованным? – хмыкаю удивленно.

– А как еще, если ты прискакала среди ночи, изнасиловала меня и убежала спать к себе. Использованным, да, определенно это оно. С таким же успехом ты могла достать фиолетовый вибратор из прикроватной тумбы, Птичка. Пришлось бы меньше напрягаться.

Я закатываю глаза, едва сдерживая улыбку:

– Кто кого использовал по полной – это еще вопрос. И да, у меня нет там вибратора. Тем более фиолетового.

– Розовый? Экзотический черный? Голубой?

– Никакого нет!

– А если проверю?

– Я не пойму, а ты на что рассчитывал, чемпион? Что мы сладко уснем в обнимочку, как влюбленные голубки?

– Почему бы и не да? Может, и не в обнимочку, но нам вполне хватит одной кровати на двоих. Не дури. Вернись в постель, – хлопает ладонью по матрасу. – Тут тепло, мягко и я.

– Я люблю спать одна.

– Я тоже.

– Вот и прекрасно! – улыбаюсь.

– Давай спать по одному на разных концах кровати.

– Нет. – И сама не понимаю, почему упрямлюсь, ведь пару минут назад мне и самой до слез не хотелось уходить. – У нас ни к чему не обязывающий секс. Все было классно, а теперь я пошла, – топаю в сторону двери.

– Ава.

– Спокойной ночи, Ярослав!

– Ну тебе что, трудно что ли? Эй, – слышу, уже вынырнув в темный коридор. – Птичка! – шик и тут же низкий грудной смех. – Ты просто невероятно упрямая женщина…

Мои губы расплываются в довольной улыбке. Ватные ноги дрожат. Я прикладываю ладошку к груди – там бешено летит окрыленное сердечко. Интересно, каждый раз после близости у меня будет такое чувство, будто хочется обнять весь мир? И почему у меня такое ощущение, что я свечусь не только изнутри, но и снаружи, как чокнутый светлячок-ночничок?

Я на цыпочках крадусь в свою спальню. Захожу. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, устремляя взгляд в потолок. Перевариваю…

Боже! Что мы только что наделали? Что-то очень-очень приятное и сильно-сильно горячее! На тело до сих пор волнами накатывает сладкая нега, а внизу живота тянет от желания… м, продолжить? Или начать сначала? Без разницы в общем-то.

Телефон на прикроватной тумбе издает короткий сигнал. Экран загорается, рассеивая сумрак ночи в моей спальне. Я беру его и открываю мессенджер. Сообщение от Ремизова.

Смеюсь, испытывая легкое чувство гордости и удовлетворения. Набираю:

Отправляю с подмигивающим смайликом.

Кусаю губы в ожидании ответа.

Прилетает мне дьяволенок с рожками.

У меня по спине прокатывается мелкая дрожь. Меня бросает в жар. От смущения полыхает все тело: от мизинчиков до кончиков ушей! Неужели я и правда это написала? Дала нам надежду на второй раз?

Да, черт побери! Дала! Надежду в смысле. А впрочем… и не только надежду дала. И я планирую это повторить.

Печатаю:

Я смеюсь. Вот же ж упрямый!

Дурачина!

Глава 26

Аврелия

И закружилась жизнь, как в детстве карусель. И полетели дни, как лист осенний с ветки…

В старой детской песенке, конечно, пелось не так. Но по общему настроению – очень похоже. С легким привкусом грусти и ностальгии по утраченным дням. А этой осенью мне было по поводу чего ностальгировать. Она у нас с Димкой вышла как никогда насыщенной на события.

Конец сентября и октябрь неожиданно порадовали теплой погодой. Минимум дождей, максимум солнца и яркое осеннее разноцветье от желтого до красного. Загляденье. Каждый свободный выходной мы с сыном проводили на свежем воздухе. Старались, во всяком случае. Когда получалось, к нам присоединялся и Ярослав. И такие дни, пожалуй, были самые крутые.

Мы много бесились. Хохотали до колик. И дурачились до слез. Катались на великах, гоняли на роликах и открыли для себя дивный новый мир электросамокатов. Ладно! Давайте честно – мы с Яром открыли. Димка же был нашим волшебным прошаренным ключиком.

Периодически мужчины выбирались на стадион: попинать футбольный мяч или «порубиться в баскет», как говорит мой любитель сленга, сын. А нередко вечерами мы втроем гоняли в кино и уже по дороге обратно домой заезжали в рестики с вредным жирнючим фастфудом. Пускались во все тяжкие, срывая все возможные и невозможные режимы правильного питания. Как меня, такую безответственную мать и жену, еще на ковер тренеры мужа и сына не вызвали, удивительно. Только разве этих двоих переспоришь?

Так что да, отпускать такие насыщенные и «теплые» деньки было искренне жаль. Но еще больше не хотелось отпускать волшебные ночи…

М-м, нет мы с Ремизовым по-прежнему спали поодиночке. Каждый в своей спальне. Ночевали каждый на своей территории. Жили по принципу – переспали и разбежались. И знаете, что я вам скажу? В этом есть какой-то особенный кайф!

Секс по дружбе – это вообще отдельный вид удовольствия. Когда между вами не существует никаких эмоционально-чувственных заморочек. Когда первый не компостирует мозг второму. Когда вы идеально понимаете все желания друг друга и не стремаетесь обсудить, чего вам хочется в данный момент. А главное, когда вы без стеснения можете посмеяться в постели или отпустить пошлую шуточку, не боясь показаться грязным или развращенным. Ну кайф же?

И если наши первые пару раз меня буквально сжирало стеснение и держали в узде комплексы и неопытность, то чем дальше, тем больше Ремизов научил меня раскрываться и доверять. Даже не ему. Себе и своему телу, которое всегда знает, чего оно хочет и как. Быстро или медленно. Нежно или грубо. Пошло или ванильно. Ощущения на грани, эмоции на пределе. Ну и зачем нужна эта дурацкая любовь? А главное, кому? От нее сплошные проблемы! Слезы, боль и страх однажды остаться у разбитого корыта.

Так что, пожалуй, почти два месяца спустя я с чистой совестью могу сказать, что наше с Яром «партнерство» и правда вышло идеальным. Во всех его аспектах. Даже в самых неожиданных.

Ноябрь пришел в столицу в сопровождении первых крепких морозов и снега.

Просыпаясь воскресным утром первого ноября, я первым делом открываю один глаз и нащупываю телефон на прикроватной тумбе. Практически по памяти открываю мессенджер, уже зная, что там ждет сообщение от абонента под именем «Мужа-Жужа». С недавних пор именно так записан у меня в списке контактов Яр.

Я, если честно, и к просто «Ярославу» относилась спокойно. А вот ему не понравилось. Как-то в один из вечеров, когда мы валялись в кровати после очередного «марафона», я полезла глянуть время, а Яр засунул свой любопытный нос в мой телефон и ужаснулся:

– Ярослав? Серьезно, Птичка?

– Что-то не так?

– А чего без отчества-то?

– Хочешь, добавлю?

– Я твой муж, Ава. А кто так записывает родного и любимого человека?

– Ну так это же мой телефон. И вижу твое имя только я…

– А если так случится, что кто-то заглянет, и что этот кто-то подумает?

– Что нельзя лазить по чужим записным книжкам? Что это плохо и некрасиво и порицается обществом?

– Что ты меня не любишь. Так не пойдет. Дай сюда, – забирает у меня телефон.

– Что ты делаешь? – возмущаюсь. – Мужа-Жужа? – фыркаю. – Почему Мужа-Жужа?

– Потому что это по-девчачьи мило.

– И глупо, – смеюсь.

– Я сказал – мило, и точка.

– Яр, ну ты же не серьезно?

Как оказалось, серьезней не бывает. Ремизов жмякает по кнопке «сохранить» и с тех пор гордо именуется «Мужа-Жужа» в моей записной книжке. Странный выбор имени. Не спорю. Откуда вообще эта Жужа взялась в его голове? Но не могу не признать, что мне нравится. Как вижу это имя, сразу улыбаться хочется.

Так вот, открыв один глаз, я первым делом залезаю в нашу с Яром переписку.

Закутываюсь в одеяло по самые уши и сползаю с кровати. Оборачиваюсь к окну, губы разъезжаются в улыбке. Вау! Красота какая! Медленно волочу ноги, почти впечатываясь носом в стекло. В горле встает ком. Знаете, это забытое ощущение далеко из детства, когда мама будит в школу, ты встаешь и первым делом бежишь к окну, чтобы проверить, выпал ли снег? А он… выпал. Белоснежный и пушистый, мелкой крошкой застелил газоны и тротуары. И да, тебе уже не десять и такое резкое выпадение осадков сулит в твоей взрослой жизни коллапс на дороге и километровые пробки, но сердечко все равно прихватывает чистый детский восторг.

Я долго стою и наблюдаю, как красиво кружатся снежинки в подернутом дымкой воздухе. Как искрится на солнце снежный покров на крыше соседней двадцатиэтажки. Очень долго. Как зачарованная. А потом вспоминаю, что не ответила Яру, и, вернувшись за телефоном, набираю:

Я закатываю глаза. Детский сад! И ведь скинет же. Без толку с ним тягаться. Щедрость Ярослава просто не имеет предела. Мне бы радоваться. Любая женщина бы визжала от восторга. Но я так не могу. Чувствую себя приживалкой. Фу.

Я успеваю скинуть Ярославу только гневно хмурящийся красный смайлик, когда прилетает новое сообщение:

Еще и что-нибудь развратное ему подавай…

Бессовестное воображение тут же подкидывает вариант развратного белья для мужчины. А беспощадный поисковик выдает один вариант краше другого. Тут тебе и хобот слона, и смокинг на член, и чего только нет! В итоге, ухохотавшись до слез, я пишу:

Прикусываю губу, пряча улыбку.

В ответ мне прилетает лаконичное красное сердечко. Да уж, эту особенность своего фиктивного мужа я уже выучила как дважды два. Любит Ярослав, чтобы последнее слово непременно оставалось за ним. Всегда и везде.

Глава 27

Аврелия

– Ты светишься ярче, чем светодиодная лампа, сестренка.

– Ты преувеличиваешь, Мартышка.

– Я преувеличиваю? Ты в зеркало давно смотрелась?

Я строю гримасу и, как в детстве, показываю младшенькой язык. Может быть, и да! Я и сама чувствую себя такой окрыленной, что впору взлететь. Но ни под какими пытками в этом не признаюсь. Тем более Мартышке! Она потом заклюет меня своим «я же говорила».

– Если бы я не знала, что ваши с Ремизовым отношения фиктивные, то решила бы, что у тебя появился мужик. Горячий, страстный, выносливый мужик!

– Тш-ш! Ну ты еще всему ТРЦ расскажи об этом. И, кстати, то, что я пустила тебя в нашу с Димкой квартиру пожить, не значит, что я тебя простила. Я все еще на тебя злюсь!

– За что это? – включает дурочку сестренка.

– За то, что много болтаешь и раскидываешься моим адресом направо и налево.

Да, Ремизов после долгих и мучительных пыток рассказал мне, где раздобыл адрес и кто меня сдал. Сказать, что я была удивлена, когда узнала, что это Мартышка, ничего не сказать. Это же насколько глубоко ему пришлось копнуть! А когда я спросила мужчину, почему он просто не узнал у тренеров Димки, ведь у них имеется вся информация о родителях, Ярослав мило почесал нос и растерянно пробурчал: «Вот я баран». Это было очень смешно.

– Заметь, и это оказалось к лучшему. Скажешь, нет? Для тебя же старалась.

Я закатываю глаза.

– Проехали.

– То есть спасибо не будет?

– Не дождешься.

– Вот всегда ты так, – дуется Марта.

Мы бредем вдоль вешалок с подростковыми пуховиками. Димка ускакал далеко вперед, перемерив уже с десяток. А мне все не нравится. То цвет не тот, то модель не та, то крой ужасный. Хотя мы и зашли в далеко не самый дешевый магазин верхней одежды.

– Как там твои курсы моделирования, кстати, Мартышка?

– Интересненько, живенько, свежо. Но вряд ли все это пригодится в нашем задрюпинске.

– Пожалела, что приехала?

– Нет, ни капельки. Посмотрела Москву. Познакомилась с классными мастерами. В бар позавчера ходили. В караоке с девочками поорали. Завтра договорились сходить в театр на премьеру какого-то там крутого спектакля с Куценко. Развеялась, в общем. Хоть так…

– На личном все так же мрак? – сочувственно морщу нос.

– Даже не спрашивай. Пишет один. Но бесперспективняк полный. Плавали, знаем.

В отличие от меня, Мартышка терпеть не может одиночество. Человек-праздник. Женщина-фейерверк. Ей нужно постоянно быть в движении. В жизни. В потоке. И желательно в отношениях, чтобы куда-то сбрасывать свою неуемную энергию, которая из нее хлещет через край! Вот только с мужиками у Марты не клеится. Один козел, второй баран, третий собака сутулая, а последний вообще свинья. Ну это она так говорит. И я склонна ей верить. В нашем маленьком городишке хороших парней еще щенками разбирают. Где была Мартышка, когда отборных самцов раздавали, непонятно. Продрыхла, наверное. Она у нас в семье Фоминых знатная засоня!

– Ма-а-ам, – слышу за спиной.

Оборачиваюсь. Димка в десяти метрах от меня, машет плечиком с фирменной темно-синей паркой, подозрительно сильно похожей на ту, что сейчас носит Ярослав.

– Хочу такую же, как у Яра. Можно?

– Может, что-то поярче? Белая? Желтая? Или вот! Смотри крутая какая, песочного цвета.

– Синяя, ма. Я пошел.

– Куда?

– В примерочную.

– И зачем тогда спрашивал, можно или нет?

Димка пожимает плечами, улыбаясь:

– Типа из вежливости.

Жук!

Я провожаю фигуру ребенка взглядом. Задумчиво кошусь на сестренку:

– Знаешь, у Яра есть друзья-спортсмены. Много друзей. Наверняка кто-нибудь из них свободен. Хочешь, я у него спрошу? Пригласим вас на ужин. Познакомим.

– Я и солдафоны с клюшками? – заламывает бровь Марта. – Не мой типаж.

– Значит, Яр, по-твоему, тоже солдафон с клюшкой? – щурюсь. – А адрес мой ему дала!

– Ой, вот не начинай! Твой Ремизов – редкое исключение из правила.

– А у тебя прямо так много знакомых хоккеистов!

– Хоккеистов нет. Спортсменов – да. Все они одинаковые. Тупые и прямые, как шпала!

Про тупость – сомнительно. Яр вот умный мужчина. А прямолинейность… да, наблюдается такое. Может, потому, что с их ритмом жизни им просто некогда тормозить и изворачиваться? Да – да. Нет – нет. Никаких полутонов. Стоит только вспомнить, как он, стоя на парковке у ювелирки, заявил мне: я хочу тебя, Ава. И смех, и грех.

– Ты покраснела, Релька, – толкается своим плечом в мое плечо Мартышка. – О чем думаешь, колись.

– О том, что было бы предложено, – цыкаю, пожимая плечами. – Не хочешь спортсменов, тогда продолжай перебирать барменов и адвокатов. Может, и там найдется исключение из правил. Просто часики-то тикают. И это я не про детей.

– А про что?

– Про климакс. Жалко терять молодые годы в одиночестве. Не отлюбленной.

– И когда это ты такая умудренная в сексе стала?

Я улыбаюсь, хочется верить, что загадочно.

Мартышка взвизгивает:

– Я так и знала! Вы точно трахаетесь! Я уверена! Это все благоприятное влияние мужского члена на твое женское либидо. Вау!

– Марта! – округляю глаза, затыкая ее грубый рот ладошкой. – Не ори ты так! На нас уже продавцы косятся. И фу! Быть такой пошлячкой!

– И какой у него? – подмигивает Мартышка, пропуская все сказанное мною мимо своих ушей, которые я ей сейчас за такие вопросы оторву, блин! – Вот такой? – показывает пальцами. – Или такой? Или вообще вот такой?!

– Я тебя сейчас стукну, – шиплю. – Мы не будем обсуждать достоинство моего мужа!

– Ты скучная, – морщит нос младшенькая.

– А ты совершенно без тормозов, – бурчу и лезу в задний карман джинсов за дребезжащим телефоном. – Ярославу ничего такого не ляпни! – Смотрю на экран. Номер мне не знаком. Долго не думая, сбрасываю.

– Просто скажи: да или нет? – расплывается в улыбке Мартышка, складывая ладони в умоляющем жесте. – Вы вместе или как? Я должна знать! Если не узнаю, то лопну от любопытства, ну!

– Да! Да, мы… того. Но это не то, что ты думаешь, ясно?

– Вау! Вау! Вау!

– Уймись, – качаю головой.

– Я так и знала! – пританцовывая, крутится среди пуховиков Мартышка. – Я была права! Я твой чертов Купидон!

– Дурочка ты моя, а не Купидон, – хохочу я.

Телефон в моей руке снова напоминает о себе. Только на этот раз коротким «бзыньк». Сообщение упало. С того же незнакомого номера:

Я стискиваю челюсти. Что за фамильярность? Какая я, на хрен, детка? Бесят неимоверно все эти бесконечные рекламные рассылки! Купите то-то, вступите туда-то, проголосуйте за то-то. Никакой частной жизни.

Раздраженно набираю:

Отправляю и кидаю номер в черный список. А то с этих умников станется – будут долбить до последнего.

– Родитель, ну, ты где там потерялась? – летит на весь магазин. – Я готов. Иди зацени.

Иду. И в очередной раз ловлю себя на мысли: как хорошо, когда ребенку уже тринадцать. Возраст, когда он все еще ребенок, но уже достаточно взрослый парень, чтобы понимать, чего хочет и что ему нравится. Поэтому и парку на зиму Димка выбрал до ужаса быстро. Ту самую синюю. Как у Яра. С шапкой и ботинками пришлось повозиться подольше.

Прикупив попутно пару футболок и рубашку в школу, сын отпрашивается посидеть с друзьями в кафе, в этом же ТРЦ. А мы с Мартой идем дальше тратить деньги щедрого Ярослава, в конце концов заруливая в салон дорогого нижнего белья.

Там с Мартышкой чуть не случается очередной приступ счастливой истерики. Когда она замечает, в каких отделах я шуршу. Как дите малое, честное слово! Приходится хорошенько ущипнуть ее за нос, чтобы не скакала и не привлекала к нам излишнего внимания. Мне только журналистов с фотоаппаратами не хватало! Чтобы потом вся страна из какого-нибудь второсортного паблика узнала: «Какие трусы носит жена чемпиона». Вот будет позор!

Перемерив с десяток комплектов нижнего белья, я останавливаю свой выбор на парочке практичных и парочке эротичных, уже на выходе прихватывая сексуальный кружевной пеньюар. Последнее – пока отвлекшаяся на родительский звонок Мартышка не видит. Однако это не мешает ей меня подколоть, спрашивая с ухмылочкой:

– Все секасные труселя для Ярослава скупила?

– Не все, – язвлю. – Кое-что оставила на потом.

– Да ладно тебе злиться, – обнимает меня за плечи Мартышка, – я же не со зла, Рель! А от радости за тебя. Вот смотрю и завидую белой завистью! Может, все-таки ты права и надо попытать счастья с каким-нибудь накачанным хоккеистом из числа друзей твоего мужа? Если не выйду замуж, так хоть польза для здоровья будет…

– Ага, только теперь я засомневалась, вывезет ли твой характер хоть один из них. Не хотелось бы сломать психику здоровому мужику в самом расцвете сил.

– У меня нормальный характер!

– Ну-ну. Придурковатый малость и инфантильный. Еще ты жутко громкая и тебя офигеть как много, Мартышка! Но так-то да, нормальный.

– Коза, – дует губы Марта.

Я улыбаюсь, чмокая ее в щечку:

– На правду не обижаются.

– Знаешь, твой муж на тебя плохо влияет, Аврелия. Ты тоже стала прямая, как…

– Шпала, я помню, – бросаю взгляд на экран телефона и упавшее в мессенджер сообщение. – Яр написал, что через пять минут подъедет за нами. Позвоню Димке. Ты к нам или домой?

– Домой. Хватит с нас тесного четырехчасового общения. Подеремся еще.

Мы переглядываемся, посмеиваясь. Нет, драться мы, конечно, не будем. И все шпильки в адрес друг друга кидаем тоже исключительно от большой сестринской любви. Вроде как кто, если не мы?

Через пять минут мы всей троицей стоим на парковке, а к нам подруливает начищенный до зеркального блеска черный внедорожник, м-м… моего мужа. Да, мужа! В моем животе с грохотом взрывается воздушный шар, полный пьяных бабочек, тут же бросившихся наутек. Я от волнения растираю ладошки.

Со скрипом шипов по свежевыпавшему снегу Яр притормаживает аккурат возле нас и опускает стекло. Командуя:

– Запрыгивайте.

В салоне тихо играет радио. А еще тепло и так по-родному пахнет им. Ярославом. Я никогда не замечала за собой токсикомании. Но с Ремизовым, похоже, открываю в себе новые пристрастия не только в горизонтальной плоскости.

Яр улыбается и наблюдает, как я сажусь рядом и быстренько закрываю дверь, чтобы не выстужать салон. Он тянется через подлокотники и целует. Быстро и щемяще-нежно. Отстраняется. Тянет уголок губ в улыбке. Снова целует. Как будто бы первого поцелуя ему, как и мне, было катастрофически мало.

На этот раз задерживается своими губами на моих губах дольше прилично-вежливого. Дразня, касается кончиком своего носа моего. По моему телу прокатывается дрожь. Яр неодобрительно качает головой:

– Нос холодный. Дрожишь вся. Замерзла же совсем.

– Поверь, это не от мороза…

– А почему без шапки? Птичка, по-моему, ты уже не в том глупом возрасте, когда красуются без головного убора, отмораживая уши родителям назло.

– А в каком это я возрасте и что ты имеешь против него?

– Самом прекрасном, да еще и глубоко замужем.

– Значит, в моем возрасте это делают назло мужу. Или на радость. Смотря какие части тела оголять.

– Знаешь, радости мне будет мало, если ты свалишься с температурой, наматывая сопли на кулак.

– И что? Бросишь меня? Больную и немощную?

– Вы ведь не забыли, что в машине не одни, да? – вклинивается мордашкой между сидений Димка. – Здоро́во, Яр!

– Привет, малой, – отбивает ему пять кулаком Ярослав. – Марта, рад наконец-то лицезреть своего союзника. Прекрасно выглядишь.

– Привет, Ярослав! Спасибо, ты тоже ничего, – слышу по голосу, как ехидно улыбается сестренка. – Знаешь, Рель, – похлопывает меня по плечу, слишком громким доверительным шепотом сообщая на весь салон: – Если ты вдруг реально соберешься разводиться, ты мне маякни. Уж я-то на своем месте такой редкий экземпляр точно не упущу.

Я охаю и, крутанувшись, щиплю болтливую мелкую за коленку:

– Он старше тебя почти на десять лет! Имей совесть!

– Ну и что? Мне подходит. Возраст – оно ведь не главное.

Ярослав, посмеиваясь, тянется к ремню безопасности и пристегивает меня, затыкая противный писк системы. Говорит:

– Боюсь, Марта, тут без вариантов. Даже если Птичка соберется со мной развестись, я не уверен, что захочу дать ей этот развод.

– Вот! Вот, Рель, я же говорю! Настоящий мужик. И кто вас свел? Я!

– У-у, – тяну, – правильно мама говорит, ты у нас в семье самое главное «якало».

– Да ладно вам, девчонки. Все купили? Едем домой?

– Все, – говорит Дима. – И даже больше. Ма сегодня вошла во вкус.

– Просто тебя лишний раз по магазинам не вытащить, – парирую я. – Яр, Марту закинем к нам с Димкой на квартиру? – спрашиваю, расстегивая куртку.

– Конечно, – кивает, выруливая с парковки. – Как скажешь, – устроив локоть на подлокотнике, умело ведет машину одной рукой. Ловко лавируя на дороге, даже несмотря на то, какая на ней каша из подтаявшего, усыпанного реагентами снега.

Нам редко доводится ездить вместе. Все-таки у меня есть свой транспорт. У Ярослава свой. И буднично-трудовая жизнь тоже у каждого своя. Но сегодня я могу вдоволь налюбоваться Ремизовым за рулем. И знаете, я как-то читала забавную статейку в женском журнале. В ней говорилось, что по тому, как мужчина водит машину, можно понять, какой он любовник. Не знаю, почему я вспоминаю об этом именно сейчас, но точно вам говорю – не всегда в таких журналах врут.

Яр – очень уверенный и спокойный водитель. Никакой суеты. Ноль паники. Он четко знает, что будет делать в следующую секунду. Сосредоточенный, внимательный. Красивый, зараза! И рулит он ужасно возбуждающе!

Эти его движения ладони, поглаживающие кожаную оплетку на руле, когда он поворачивает…

Крепкие запястья с часами…

Длинные пальцы с обручальным кольцом на безымянном…

Пальцы, которые умеют творить космически приятные вещи…

Я прикусываю губу. Закидываю ногу на ногу. В какой-то момент, засмотревшись на профиль Яра, не сразу соображаю, что он тянется ко мне свободной рукой. Сцепляя пальцы в замок, удобно устраивает наши ладони у меня на бедре. Машинально поглаживает подушечкой большого пальца запястье, заставляя мое бедное сердечко биться во сто крат чаще. Оно вообще у меня в последнее время имеет склонность к тахикардии, которая стараниями Ремизова скоро перерастет в хроническую.

– Они постоянно так делают, – слышу хмык Димки на заднем сиденье.

Яр бросает взгляд в зеркало заднего вида, а я оглядываюсь:

– Это как так?

– Вот так, очевидно, – улыбается во все тридцать два зуба Мартышка и кивает на наши сцепленные с Ярославом ладони.

Я машинально сжимаю пальцы мужчины сильнее:

– Неправда.

– Правда-правда, – сдает нас с потрохами Димка, кивая Марте. – То за ручки держатся, то в щечку чмокаются, то смотрят друг на друга и глупо улыбаются. А тискаются так вообще постоянно! Я все-е-е вижу.

Яр хмыкает.

Я фыркаю:

– Да нет же! Яр, скажи же, что нет.

– Вообще-то… да, Птичка.

– Это что, мужская солидарность?

– Голые факты. А что, это разве проблема?

– Просто вы этого уже не замечаете, – скалится довольный сын, – но я-то секу, ма.

Не замечаем?

Я задумываюсь. Неужели и правда мы с Яром постоянно друг друга… как там Димка сказал? Тискаем? Прокручиваю в голове вчерашний день. И позавчерашний. И позапозавчерашний. И еще несколько дней до. Проклятье! Как так? Похоже, сын прав, а мы с Ремизовым просто перестали эти тактильные мелочи замечать и контролировать. Ну или я… я не замечаю. Потому что, судя по довольной улыбке водителя, Ярослав как раз тоже все сечет.

Когда мы притормаживаем на светофоре, я щиплю его за запястье. Не больно, но ощутимо, чтобы привлечь его внимание.

Яр оглядывается.

Я бурчу:

– Мог бы меня предупредить.

– О чем? О том, что нам комфортно друг друга тискать? Так я думал, ты и сама это понимаешь, Птичка.

Не задумывалась. Честно. А теперь вот загрузилась, потому что одно дело – заниматься сексом и расходиться по своим спальням, и совсем другое – быть в постоянном тесном физическом контакте. Как влюбленные, блин, голубки! Это плохо. Очень-очень плохо…

Глава 28

Аврелия

– Слушай, ма, а что такое амбивалентность?

Мы с сыном не так давно зашли домой. Ярослав, как и обещал, отогнал мою машину в автосервис и пока еще не вернулся.

– Слово какое-то зашкварное.

Я перекладываю овощи с разделочной доски в миску и оглядываюсь. Димка сидит за кухонным островком, уткнувшись носом в ноутбук. Рядом раскрытая тетрадь, а в руках ручка, колпачок которой мое чадо задумчиво грызет.

– Дим.

– А? – вскидывает взгляд ребенок.

Я киваю.

Димка чертыхается:

– Блин, оно само, честно. Так что это? Ты знаешь или мне спросить у «Алисы»?

– Смотря в контексте чего. Если простыми словами – то это что-то неоднозначное. Если применительно к характеру человека, то двойственное отношение этого человека к одной и той же ситуации или объекту.

– Типа люблю и ненавижу, ненавижу и люблю одновременно?

– Ага, типа того, – посмеиваюсь, вытирая руки о кухонное полотенце.

– Тогда не варик, слишком замудрено для седьмого класса. Пожалуй, удалю.

– Откуда? Зачем вообще тебе это? – хмурюсь, заглядывая Димке через плечо на открытую вкладку браузера. – Дима, ты списываешь, что ли? Что это? Сочинение по литературе? Маленький мошенник! А своим умом?

– А свой ум не переварил летом эту нудятину.

– Ты же клялся мне, что перечитал все книги из списка литературы.

– Я и перечитал! – вспыхивает. – Правда, некоторые в кратком пересказе. А если еще честнее, то почти все.

– Дмитрий, – открываю и закрываю рот, не находя культурных слов возмущения. – Как ты вообще до такого додумался? Ты же всегда все по-честному делал!

– Мартышка подсказала…

– Ох! – рычу. – Ох уж эта Мартышка!

– Ну что теперь? Я же не с одного сайта, ма, а с четырех! Считай, что я перерабатываю информацию, а это тоже работа, и еще какая. Согласись? – складывает бровки домиком мое хитрое любимое чудовище.

Я поджимаю губы. Я должна злиться и ругаться, но… Боже! Он даже списывание домашних заданий из интернета умудряется оправдать и вывернуть в свою пользу. Поразительная изворотливость ума! Ему бы с такими задатками в политики податься, а не в спортсмены.

Не выдержав, начинаю истерично посмеиваться.

– Ну и чего ты угораешь? – бурчит сын.

– Я тебя люблю, ты же это знаешь?

– Звучит так, будто есть подвох.

– Но я не поощряю такие методы работы над домашним заданием. Даже если ты умудряешься списывание вывернуть в благое русло. Это первый и последний раз. Договор?

– Умгум, – мычит. – Договор. Я просто не понимаю, ну на что мне эта классика сдалась? А анализ характера героя? Чем мне поможет это в хоккее, ма?

– Сынок, жизнь – это не только хоккей. Спорт – это отлично, но образование тоже важно.

– Моя – только.

– Это пока. А вдруг ты влюбишься в отличницу-филолога? Чем будешь будущую жену в таком случае впечатлять? Шайбами и клюшками?

– Ну точно не прочитанным в седьмом классе «Робинзоном Крузо»! Я покажу ей свою внушительную коллекцию грамот и медалей, например. Она впечатлится покруче, чем списанным из интернета анализом, и сразу в меня влюбится. Девочки любят успешных парней. Скажешь, нет?

– Ох, Димка, – смеюсь, – если бы это так просто работало, – покачиваю головой, потрепав сына по русоволосой макушке, чмокая туда же. – Пиши давай.

В прихожей слышится хлопок двери.

Я выглядываю. Яр вернулся. Заметив подглядывающую из кухни меня, улыбается. Скидывает парку и кроссовки и проходит на кухню с пышным букетом белых ромашек. Щеки красные, волосы всклокочены, глаза блестят. И пахнет от него зимой и снегом. Класс!

– Ты быстро. Все хорошо?

– Более чем. Твоя девочка готова штурмовать сугробы, – протягивает Ярослав ключи от «жука» и букетик. – Переобули, провели диагностику, заменили кое-что по мелочи, но в целом ты неплохая автоледи, Птичка. Молодец. Парни в сервисе оценили.

Он говорит, а я ничегошеньки уже не слышу. Утыкаюсь носом в цветы и вдыхаю полной грудью их аромат. Ромашки тоже пахнут морозом. Потрясающее сочетание лета с зимой.

– Спасибо. За букет и за заботу. Для меня ни один мужчина никогда этого не делал. Всегда все сама.

– Привыкай, – говорит Яр, касаясь холодными с мороза губами моего лба. – Итак, что я пропустил? – сует нос в Димкин ноут. – Что у тебя тут, малой? Боже, храни ГДЗ?

– И ты туда же, Брут? – закатываю глаза, пристраивая цветы в вазу.

Ремизов улыбается.

– В мое время ГДЗ были девчонки-отличницы, с которыми я всегда предпочитал дружить.

– Хм-м-м, – тянет Димка, – рили?

– Еще какое рили.

– У нас в классе тоже есть одна отличница. Оля Лапина. Хм-хм.

– Осталось дело за малым, – подмигивает Яр. – Купи ей шоколадку, помоги донести портфель, угости кофе. Только за косички не дергай. Это точно не работает. Проверено.

– Ярослав, – охаю я, щипая мужчину за бок. – Ты чему его учишь? Дима, нельзя дружить с девочкой только из выгоды. Это не по-мужски!

– Так, а кто ж сказал, что только. Любая выгодная дружба может перерасти в отношения, Птичка.

– Не выгодные?

– Крепкие. Слышала такую теорию, что самые крепкие браки вырастают из дружбы?

– Ему всего тринадцать, – шепчу одними губами.

– Уже, Птичка, уже, – улыбается Яр.

Подается вперед и шепчет мне на ушко:

– Но я не только дружбу Димки имел в виду. Может, у нас тоже… того. Как думаешь, получится сегодня «подружить»?

– И что ты будешь у меня списывать?

– А ты приходи после ужина с конспектами, по ходу разберемся.

Я закатываю глаза.

Яр подмигивает. Проходит мимо меня и щиплет за попу. Я от неожиданности взвизгиваю, подскакивая. Во-первых, руки у него все еще ледяные! Во-вторых, здесь же Димка! Отбиваю его ладонь от своей пятой точки, вытаскивая из-под подола платья.

Димка оглядывается и хмурится:

– Вы чего там?

– Все нормально, Дим.

– Не отвлекайся, чемпион, – говорит как ни в чем не бывало Ремизов. – Литература ждать не будет, – стреляет в меня взглядом и, посмеиваясь, наливает в стакан воды. Залпом осушает и осматривается, принюхиваясь:

– Обалденно пахнет, а что у нас на ужин, Птичка?

Ох уж это его умение переключаться, как по щелчку!

– Запеченная форель.

– Чем тебе помочь? Печь, конечно, не умею, но жарю неплохо. Нам надо что-нибудь пожарить? Или кого-нибудь…

– Я тебя сейчас стукну! – шиплю, замахиваясь кухонным полотенцем. – Уже почти все готово. Лучше просто нарежь овощи на салат, – впихиваю в руки соблазнительного нахала разделочную доску и болгарский перец. – Надеюсь, справишься?

– Не обещаю, но буду стараться. Собственно, как и всегда.

Я так активно закатываю глаза, что, клянусь, вижу собственный затылок!

– Пошляк, – шепчу одними губами. – Не приду к тебе с конспектами.

– Тогда я приду к тебе с учебниками.

– Сдается мне, у тебя в шкафу найдется только один. Далеко не из школьной программы.

Мы переглядываемся, посмеиваясь. Уже оба понимая, где и каким образом для нас двоих закончится этот вечер. И я буду врушкой, если не скажу, что по телу тут же сладкой патокой разливается приятное предвкушение. Прикладываю ладони к щекам – они полыхают.

Яр моет руки и поворачивается к островку спиной. Принимается методично мелкой соломкой нарезать сладкий перец. И тут случается мое очередное фиаско. Я позорно на него засматриваюсь. Зря я пустила его на кухню. Очень зря!

Я сильнее и сильнее стискиваю пальцами полотенце, провожая взглядом движение пальцев Ярослава, когда они обхватывают нож и со звучным «фшик-фшик-фшик» беспощадно крошат бедный овощ.

Мужик, умеющий готовить, – это чистый секс. А мужик в фартуке на голое тело, жарящий утром не тебя, а тебе яичницу, – эстетический оргазм. Кажется, так говорила мне Марта? Не знаю. Последнюю теорию младшенькой сестры я еще не проверяла. Не довелось. А вот по поводу первой… Я никогда не думала, что меня может заклинить на умении мужчины держать нож, но меня клинит. Я сглатываю наполнившую рот слюну.

– Ма, кажется, рыба начинает подгорать, – слышу и вздрагиваю.

– Ох, дьявол! – бросаюсь к духовке.

На какое-то время в кухне устанавливается молчание. Только слышится стук пальцев Димки по клавиатуре, шкворчание рыбы на противне и постукивание ножа Ремизова по доске. Мы все молчим до тех пор, пока я не интересуюсь мимоходом:

– Ангелина Никандровна так и молчит?

– Молчит. На днях звонил ей. Она даже трубку не взяла. Набрал бате, дуется, говорит, до сих пор как девочка.

– Мне жаль. Я не хотела, чтобы все так вышло, Яр.

– Вот чего-чего, а твоей вины тут точно нет. Мать сама прыгнула выше своей головы и больно ударилась о потолок. У нас со времен моей молодости договоренность: она не лезет в мою личную жизнь, а я примерный сын.

– Наверное, как мать я ее отчасти даже понимаю.

– В плане?

– Ну… она желала тебе другого. Другую спутницу жизни. Мягко говоря. Если бы Димка так неожиданно женился и ничего мне сказал, я даже боюсь представить, как повела бы себя в такой ситуации, – посмеиваюсь.

– Я не собираюсь жениться, ма! – бурчит сын. – Ну ты чего опять?

– Да я же о будущем, Дим.

– И что в этом плохого, если он влюбится? – разводит руками Яр.

– Но мы-то не влюбились.

– Но моя мать-то этого не знает. То есть… Ава, через пять лет твой сын станет взрослым парнем. А еще через пять уже матерым мужиком. Поверь, хоккей не место для маминых сынков. Если у него сорвет башню от какой-то девчонки – хрен ты его остановишь. И тебе останется либо принять его выбор, либо, давай прямо, повести себя как моя мать и вступить в конфликт со своим ребенком тупо из-за собственной ущемленной гордости. И, возможно, пропустить что-то архиважное в его жизни. Рождение детей, например. Разве оно того стоит?

– Эй, – бурчит Димка. – Я вообще-то тут и все слышу, «родители».

Я давлю вздох и киваю:

– Да, наверное, ты прав. Я бы выбрала быть рядом.

– То-то и оно. Моя мать – неплохой человек. Правда. И я очень надеюсь, что вы еще поладите. В будущем, Птичка. Но, видимо, не все сразу.

– Да. Может быть…

– Ярослав.

– Да, Дим?

– А ты… ну, знал моего отца?

Глава 29

Аврелия

Мы с Ярославом переглядываемся.

– Ты был с ним знаком? – и не думает отступать Димка.

Разговор явно заходит на опасную дорожку.

– Был, – говорит Ремизов, откладывая нож, вытирая руки о кухонное полотенце.

– Он тоже хоккеист? Как и ты?

У меня начинают мелко подрагивать пальцы. Приходится сжать ладони в кулаки, пряча за спиной. Знал бы сын, как близок к истине. Ох, если бы он только знал…

– Почему ты так решил?

– Просто, – небрежно пожимает плечами ребенок, – подумал, если вы с мамой познакомились на сборах, то, может быть, и батя мой тоже там был. Это логично. Нет?

– Логично.

– Дим… – встреваю я.

– И какой он? – перебивает меня сын. – Отец мой.

– Да как тебе сказать культурно… – хмурится Яр, тщательно подбирая слова, – обычный.

– Обычные своих детей не бросают. Хреновый он.

– И то правда, малой.

– Он увел у тебя мою маму?

Что не вопрос, то прямо по живому! Ярослав даже, не выдержав, издает смешок, нервно ероша ладонью короткий ежик волос на затылке. Смотрит на меня, будто бы спрашивая, насколько много мы готовы сейчас рассказать. Честно? К такому разговору вообще вряд ли можно быть когда-то готовым. Но сейчас сто процентов не самое лучшее время для откровений.

– Никто никого не уводил, Дим, – говорю я. – Не выдумывай. Твой отец действительно хоккеист. И мы действительно все были знакомы. А потом… просто это взрослая и сложная жизнь. Так случилось, тут нет виноватых. Понимаешь?

– Не понимаю. Мне не нравится такая взрослая жизнь.

– Почему ты вообще решил об этом поговорить сейчас, сынок?

– Да так, – снова пожимает плечами мой ребенок, пряча за нарочитой легкостью и небрежностью бушующий внутри огонь обиды. Обиды, которую в его добром и открытом сердце, сама того не ведая, всколыхнула Ангелина Никандровна. – Просто, когда вырасту, хочу знать, кому надо дать в морду за то, что он тебя бросил одну, да еще и перед главными спортивными стартами в жизни любого спортсмена. Это не по-мужски! Он мудак. И как тебя угораздило с таким связаться, мам?

– Дима!

– Что?

– Дадим вместе, при первой же возможности, малой, – тянет кулак Ярослав.

Димка отбивает ему пять.

– Не вздумайте, слышите? Мордобой не может быть эффективным решением проблемы! Никакой. Никогда.

– Зато когда разок хорошенько вмажешь обидчику – дышится сразу легче.

– Ремизов! – гаркаю, потому что вижу по глазам, что вот он точно не шутит. И если слова сына я могу списать на детскую импульсивность, то Ярославу-то далеко не тринадцать, чтобы махать кулаками направо и налево!

– Яр, пообещай мне, что не ввяжешься в драку. Ни при каких условиях. Иначе я…

– Что, Птичка?

– Разведусь с тобой!

Он улыбается:

– Слабая угроза, ты и так планируешь со мной разводиться.

– А тебе, Дмитрий, – пропускаю смешок мужа мимо ушей, – я уже говорила, что не нужна мне была эта Олимпиада и даром. Ты важнее и главнее любой медали в моей жизни! Я ни о чем не жалею. И как бы твой отец в свое время ни поступил, это останется на его совести. Я безумно тебя люблю. У нас замечательная семья. Не нужно опускаться до склок и махания кулаками. Это путь в никуда!

– Ты не понимаешь, ма, – закатывает глаза сын. – Я же твой защитник! Я должен за тебя ответить! Кто, если не я?

– Парень дело говорит, – поддакивает Яр.

– Я… вы… – начинаю и затыкаюсь, возведя глаза к потолку, рычу. – Все. Тема на сегодня закрыта, мальчики. И вообще, хватит языками чесать, давайте за стол. Все уже готово, – ставлю злую точку. Еще только не хватало, чтобы Димка подрался с собственным отцом. Его и так ждут крутые эмоциональные качели, когда он узнает, кто его кровный родственник.

Ужасно!

Я запуталась!

Я уже просто не понимаю, куда мы все катимся и что со всем этим делать…

Ужинаем мы, активно работая вилками. Время от времени перебрасываемся короткими фразами. Рыба все-таки успела подгореть. Хотя мужчины ни слова не сказали мне в упрек. Наоборот, уминали за обе щеки да еще попросили добавки. А вот салат, наструганный Яром, вышел отменный. Все-таки даже примитивные блюда, приготовленные мужскими руками, имеют особый привкус легкой женской победы.

После ужина Димка топает в душ, а Яр помогает мне с посудой. Как и всегда в моменты, что мы остаемся наедине, между нами творится что-то… ну необъяснимое, в общем. Странное. Приятно-неадекватное. То Яр вероломно зажимает меня в углу, бесстыже лапая. То я нет-нет да задену его бедром или проедусь ноготками. Целуемся, обнимаемся, кусаемся. Короче, ведем себя как два свихнувшихся влюбленных идиота.

Хотя это не так! Мы не влюблены. Мы не можем быть влюблены друг в друга! У нас просто секс. Охрененный, сказочный, регулярный! И жизнь, которую мы живем здесь и сейчас. И ничего больше!

В начале одиннадцатого сын чмокает меня в щечку и топает спать. Я возвращаюсь в свою спальню. Иду в душ. Долго-долго натираю кожу парфюмированным гелем, каждой клеточкой предвкушая тот момент, когда широкие мужские ладони поползут по моему телу там, где сейчас странствует пенная мочалка…

Из душа выхожу заведенная до предела. Наскоро обтираюсь полотенцем и ныряю в пеньюар. Новый, черный, кружевной. Почти прозрачный! Ерошу пальцами волосы. Кусаю губы, чтобы они чуточку припухли и покраснели. Кручусь перед зеркалом. Сама себя не узнаю. Клянусь. Кто эта сияющая от счастья незнакомка с загадочным прищуром?

Ровно в полночь телефон «чирикает». На него падает сообщение от абонента:

Я посмеиваюсь, накидываю халат и выныриваю из комнаты.

Глава 30

Ярослав

Ловлю свою Птичку прямо на пороге. Дверь закрываю. Замком щелкаю и в охапку сгребаю, выдавая судорожное на выдохе:

– Наконец-то. Я чуть не сдох!

– От воздержания не умирают…

– У меня особый случай. Иди сюда, – затыкаю ее смеющийся ротик поцелуем и, не мешкая, тащу на кровать. У нас и так друг для друга выделено катастрофически мало времени в сутках, потерять из этих пары часов еще хоть мгновение смерти подобно.

Подхватываю на руки. Усаживаю ее себе на бедра. Щупаю, глажу, шлепаю и сжимаю идеальную упругую попку. Целую. Везде, докуда дотягиваюсь, целую. Щечки, носик, шею, ключицы. Быстро, лихорадочно, без разбора.

Заваливаемся на кровать. Птичка охает от неожиданности. Я упираюсь коленом ей между ножек. Развожу. Стягиваю с себя футболку и наваливаюсь, придавливая ее скромные пятьдесят килограммов хрупкости к матрасу. Ава сладко стонет и ножку на меня закидывает, ноготками спину царапает. Впивается сильно. До красных борозд на коже. Мужики потом в раздевалке хмыкают и подкалывают, мол, сразу видно, у кого медовый месяц в разгаре. А мне заткнуть их рты хочется. Гаркнуть, что так будет всегда. Всегда! Эта горячая, сладкая, теплая, вкусная девочка – моя, и только.

Моя жена…

Снова ловлю ее губы поцелуем. Обнимаю так, будто раствориться с ней в этих объятиях пытаюсь. Я просто схожу с ума. Возможно, тороплюсь. Выгляжу в ее глазах нетерпеливым голодным зверем. И вообще все это для нее слишком. Но остановиться не могу. Телесный голод – страшная штука, и рядом с ней он свербит во мне перманентно. И день и ночь.

Я стягиваю с Птички очередной развратный халатик, отшвыривая куда-то на комод. Судя по грохоту, что-то сшибая. Добираюсь губами до ее груди и прикусываю сосок прямо поверх кружева. Ава вскрикивает. Дугой выгибается. Кусаю снова, всасывая горошину в рот. Моя пернатая прелесть хохочет:

– Помедленней, м-м… ты сейчас меня съешь!

– Не съем, – обещаю, – но понадкусываю, – повторяю со второй вершинкой.

Слышу ее приглушенный стон:

– Ярик… а-а-ах…

– Как ты сказала?

– Ч-что?

– Назови меня так еще раз, Птичка.

– Ярик?

– Охеренно. Продолжай!

Снова целую. Щупаю и глажу. Руками по ее телу блуждаю. Отрываюсь на пару вздохов. Улыбаюсь:

– Кстати, ты просто сногсшибательно выглядишь, Птичка.

– Нравится?

– Спрашиваешь.

Эта прозрачная тряпка на голое тело ничего не прикрывает, но выглядит как идеальная огранка для самого дорогого бриллианта. И сейчас мой бриллиант издевательски посмеивается:

– Прости, но для тебя трусов с подтяжками не нашла. Но честно пыталась.

– Не проблема. С тобой я планирую вообще остаться без них.

– Так мы болтаем или?..

– Или, – смеюсь, избавляясь от боксеров и задирая ее… кажется, эта бабская ерунда называется пеньюар? Короче, эту хрень задираю до груди и устраиваюсь у нее между ножек, разводя в стороны. Тянусь губами к губам Авы, засасывая ее ротик в глубоком поцелуе. А рукой – к ящику в тумбе.

Мы уже месяц занимаемся сексом исключительно в резинках. Взять Птичку без защиты уже стало для меня идеей фикс! Так, чтобы наживую. Почувствовать ее кожа к коже. Мне кажется, тогда у меня напрочь снесет башку. Вероятно, сразу обе! Но Ава сопротивляется, искренне веря, что гондоны спасут нас от залета…

Девочка моя наивная.

Целую один уголок ее губ. Затем второй. Прикусываю нижнюю, хватая зубами. Ава подается бедрами вперед. Трется. У меня в мозгу троит. Я сжимаю челюсти. Да где там этот сраный презерватив?!

– Сейчас, моя… подожди…

Психую, перекатываюсь с Птички на кровать и заглядываю в ящик. Выругиваюсь. Пипец! Приплыли.

– Что такое, Яр?

– Птичка, у нас закончились резинки…

– Ч-что? – выдыхает, приподнимаясь на локтях. – Ты не заехал в аптеку?

– Забыл. Дятел. Но в свою защиту скажу, что до тебя я вообще по этому поводу не парился.

– Яр-р-р, блин! – рычит женушка, падая головой на подушку. – Уф! Дуй сейчас! Тут за углом есть круглосуточная. Я видела.

– Шутишь? Ввалиться вот с такой битой и распугать молоденьких девочек-фармацевтов? Птичка, а может, мы без, – целую ее упрямо поджатые губы, – я вовремя прервусь, клянусь.

– Н-нет… не может, Ремизов. Исключено.

– Ты все еще мне не доверяешь?

– Доверяю. Но мне хватит внебрачных детей.

– Ну если посмотреть с этой стороны, то внебрачных у нас точно не будет. Мы муж и жена, если ты забыла. Да и Димка, думаю, будет не против фиктивного брата или сестры.

– Ты же не серьезно сейчас? – шепчет, бледнея.

Ну вот, сфорсировал и напугал. Нет, я не дятел – сегодня я идиот.

– Нет, – иду на попятную, – шучу, конечно. Какие дети.

– Не смешно, – фыркает возмущенно. – Иди отсюда и без презервативов не возвращайся! – отталкивает и заползает под покрывало.

– Точно?

– Или ты идешь в аптеку, Ремизов, или я иду к себе в спальню спать.

Зашибись. Мало того, что напялить штаны на стоящий колом член то еще удовольствие. Так надо еще и выбраться посреди ночи в лютый мороз и продраться сквозь валящий тоннами снег до ближайшей аптеки.

Выбор, однако, невелик. Секса хочется. Без резинки не дают. Я уже начинаю привыкать, что желание второй половинки – закон. Как бы смешно и каблуковато это ни звучало. Поэтому поднимаюсь и натягиваю первый попавшийся под руку спортивный костюм. Не скрою, ощутимо так психуя. В первую очередь на себя. Ворчу беззлобно:

– Ты самая безжалостная и жестокая женщина из всех, что я встречал.

– Готова поспорить, что у всех остальных твоих женщин моральные принципы были не намного выше уровня плинтуса.

– Вот такого ты обо мне мнения, значит? – бросаю полный офигевания взгляд на разлегшуюся в позе звезды на моей кровати Птичку с натянутым до самого подбородка покрывалом.

– Да ладно, всем нам свойственно меняться, – ехидно улыбается. – И мы оба знаем, что до встречи со мной у тебя был весьма посредственный вкус на женщин.

– Все. Ты доболталась. Иди сюда, пообщиплю твой хост, Птичка! – рычу, залетая на кровать. Ава хохочет и, копошась в ворохе покрывала, пытается отползти на другой край. Мне все равно удается ее поймать. Спеленав по рукам и ногам, придавливая своим весом, ощутимо так ущипнуть за попку и скомандовать грозно:

– Только не вздумай уснуть.

– Все зависит от твоей скорости, чемпион.

– Я пулей.

– Свисти отсюда.

– Ждешь?

– Жду. – Благословенно чмокает меня в лоб, выпинывая с постели. – Иди.

Вот только пулей у меня не получилось. Когда едва ли не бегом я долетаю до аптеки, что за углом, мысленно строю трехэтажный мат от отчаяния. Закрыто на учет. Эта гребаная аптека понадобилась мне впервые за три месяца, и тут, блин, закрыто на учет! Да твою же бабушку!

Лезу в телефон, ищу на карте, где есть ближайшая круглосуточная. Навигатор не обнадеживает. Пешком пятнадцать минут. Если взять в учет валящий снег и скользкие дороги, в одну сторону топать полчаса. Быстрее было бы вернуться за ключами от тачки и сгонять в какой-нибудь супермаркет. Да только я, по ходу, легких путей не ищу.

Как итог, моя ночная прогулка затягивается на целый час. Домой я возвращаюсь в начале второго. Замерзнув как собака! Посинев и отрастив сосульку на носу, но с заветной пачкой гондонов. Закрываю дверь, вылетаю из кроссовок, бросаю куртку в гостиной и тороплюсь в свою спальню. Надежда на секс умирает последней. И… в моем случае мучительно и в конвульсиях, когда я ныряю в полумрак комнаты и вижу свернувшуюся калачиком по центру кровати Птичку. Мило подложив ладошку под щечку, коза-перестраховщица сладенько сопит, пока я, как рыцарь из средневековья, прочесываю ночью, зимой, в метель добрую половину Москвы в поисках резинок.

– Серьезно, Птичка? – срывается шепот с губ.

Она даже не шелохнулась.

Посмеиваюсь. Обалдеть, мужик, ты попал. Если в моей жизни и случались обломы, то этот точно самый абсурдный из всех! Ладно, хоть не ушла к себе. Честно ждала. Можно было бы, конечно, обнаглеть и разбудить…

Нет. Нельзя. Совесть не позволит.

Зашвыриваю многострадальную упаковку в ящик. Мою руки. Раздеваюсь. И заползаю к Птичке под одеяло. Завожу будильник на семь утра и вырубаю ночник. Двигаю Аву к себе, оплетая руками и ногами. Конечности холодные. Да. Она возмущенно пыхтит. Еще бы! Даже отодвинуться пытается. Я не даю, сжимаю крепче – это моя гаденькая месть пернатым.

Заползаю ладонями под ее развратную сорочку и чмокаю в макушку. Засыпая, ловлю эмоциональный оргазм от молнией шарахнувшей в голове мысли – за целый месяц, что мы трахаемся, это первый раз, когда мы засыпаем в одной постели. И это… кажется даже приятней, чем секс. По крайней мере, сегодня эта мысль будет для меня неким удовлетворением, раз другого получить не удалось.

Нет, и все-таки я дятел!

Глава 31

Аврелия

Что «я бы»? Да как минимум не вырубилась у него в кровати, крепко проспав до самого утра и звонка его будильника! По максимуму выжала бы все из нашей последней перед командировкой мужа ночи, чтобы предстоящая разлука длиною в двести сорок часов не казалась мне вечностью!

И да, мы разъехались только четыре часа назад, а я уже готова биться головой о столешницу своего рабочего стола цвета венге. Я скучаю и расстраиваюсь. И так по кругу. Что самое страшное, не только от перспективы остаться на ближайшие четырнадцать тысяч четыреста минут без наших безумных ночей. Это что-то больше и весомей. Без Ярика будто физически стало пусто вокруг.

Ярик…

Как непривычно, но приятно это «Ярик» перекатывается на языке.

Выводит из задумчивого оцепенения новое сообщение, упавшее в мессенджер.

Злюсь?

Да не то слово!

На щеки набегает румянец. В красках представляю. Проникнувшись сочувствием и утонув в сострадании, нервно ерзаю попой в кресле. Набираю:

Немного подумав, обиженно дую губы. Подпираю ладошкой подбородок, состроив самую разочарованную гримасу из всех возможных, и щелкаю селфи. Кидаю фотку Ремизову вслед за сообщением:

Думаю.

Думаю и пишу честно:

Яр молчит. Долго молчит, хотя мое последнее сообщение висит прочитанным. Я до боли в костяшках сжимаю ручку. Слышу хруст треснувшего пластика. Может, я написала что-то не так? Точно написала что-то не так! Поторопилась. Не сдержалась. Перешагнула за установленные нами рамки. Ду-ра.

Ругаю себя и зажимаю сообщение, импульсивно решив его удалить. Да только не успеваю, потому что на экране появляется кругляшок видеосообщения. Щелкаю на него и, как влюбленная идиотка, расплываюсь в улыбке, способной своей яркостью осветить всю столицу в самую густую и темную ночь. Ремизов улыбается в камеру. Все еще мило-помятый, в черной толстовке, с беспроводным наушником в ухе и взлохмаченными на макушке волосами. На заднем плане мелькает салон самолета и рассаживающиеся по местам одноклубники мужа. А сам Ярослав подмигивает в объектив, говоря:

– Я тоже уже скучаю, Птичка. Наберу, когда будем в отеле. А когда вернусь в город, все наверстаем. Обещаю. На созвоне, родная. Пока.

Видео заканчивается. Я пересматриваю. Еще и еще. И абсолютно каждый раз на слове «родная» меня бросает в жар, а в сердце петардами взрывается надежда. И все же, что мы творим? К чему мы идем? Куда мы катимся? Как две кометы, на запредельных скоростях летим на сближение друг к другу… а дальше-то что? На данный момент между нами никаких серьезных разговоров и никакой конкретики. А дни отмеренного нашему браку года неумолимо идут на убыль.

Одергиваю себя.

Не хочу об этом думать. Не сейчас. Еще раз пересматриваю сообщение от Ярослава, а опомнившись, пишу:

И откладываю телефон.

Поверить не могу. Десять дней его не будет дома. Десять! Я сойду с ума…

Без Ремизова будни померкли. Потеряли свою привлекательность, превращаясь в однообразную рутину, и не только для меня, но и для сына. Раньше мы с Димкой спокойно обходились обществом друг друга. Сейчас Ярослав стал неотъемлемой и, что не странно, самой яркой частью нашей жизни. Поэтому в его отсутствие начало рабочей недели выходит пресным и ничем не примечательным.

Я работаю, Дима учится. Вечерами мы вместе ужинаем и смотрим кино. А в начале одиннадцатого расходимся по своим спальням. Чаще всего перед сном я пересматриваю прошедшие днем игры мужа. Еще чаще ставлю на паузу моменты, когда Ярослава показывают крупным планом. А показывают его часто. Его и Бессонова с Черкасом. Они чуть ли не главные звезды клуба.

Я любуюсь своим фиктивным мужем, как влюбленная девочка-подросток, и скрепя сердце пытаюсь смириться с мыслью, что спустя год будет не так-то просто выдрать из своей жизни такой огромный и счастливый пласт под названием «Ремизов». А еще, что я ужасно по нему скучаю. Из-за разницы во времени созваниваться с Ярославом получается редко. И все, что нам остается, – сообщения, которые мы кидаем друг другу иногда с задержкой в несколько часов. Неизменны только две вещи: «Спокойной ночи, Птичка» и «Доброе утро, Птичка» – абсолютно каждый божий день.

Среда у меня на работе начинается с аврала. Каким-то немыслимым образом в типографию ушел не тот макет нового выпуска детского журнала, весь отпечатанный тираж пошел в утиль. И что самое ужасное, готовый и одобренный Фишер макет бесследно исчез.

Наша главред пришла в бешенство. Автор истории – в ужас. А мои художники уже мысленно «паковали чемоданы», приготовившись бежать от гнева Анны Львовны на другой конец Земли. Весь отдел стоял на ушах до самого обеда, по крупицам восстанавливая продуманный до мелочей выпуск. И только во втором часу дня, когда забрезжил свет в конце длинного издательского тоннеля, мне удается остаться в одиночестве своего кабинета и выпить чашечку кофе. Да набрать сыну, у которого уже должны были закончиться уроки.

Два гудка, и я слышу:

– Привет, ма.

– Привет, родной. Ты уже дома?

– Топаю к метро. Долго болтать не могу, рука мерзнет, на улице такой дубачело!

– Надеюсь, ты в шапке и не забыл шарф?

– Шутишь. Слушай, родитель, а можно, я после школы брошу рюкзак и схожу с Олей в кино? Там на три часа сеанс есть. До игры успею.

– С Олей? Это не Лапина ли, отличница которая?

– Она самая.

– Дима, ты же не воспринял слова Ярослава всерьез и не собираешься ради списывания разбить девочке сердце?

– Да не, мам, ну что я, совсем, что ли, идиот! Я же понимаю, что он пошутил. Она классная девчонка. Правда. А сегодня нас снова пересаживали из-за двух постоянно болтающих на уроке оленей. Ну и нас это, вместе, короче, посадили. Так что, можно?

Я улыбаюсь немного грустно. Время не просто идет или бежит, а летит! Кажется, еще вчера я целовала пухлые кулачки агукающего карапуза, а уже сегодня мой карапуз собрался на свидание. Особенно смешно, что сама я на таких мероприятиях не была уже целую… м-м, да никогда!

– Ну так что, ма?

– А, да. Можно, конечно. Денег на кино сейчас скину.

– Да не надо, мне Яр уже отправил.

– Блин, Дима.

– Ну, чего? Я у него не просил. Честно. Это он сам. Позвони, узнай.

– Да я знаю. Ладно, только не опоздай на игру. И не забудь форму, пожалуйста.

– Не опоздаю. А ты приедешь, как договаривались?

– Конечно! Буду в первых рядах болеть громче всех.

– Класс. Ну тогда я помчал. Покеда, ма. Люблю тебя!

– И я тебя, сынок.

Отбиваю вызов и качаю головой, рассматривая нашу с Димкой и Яром фотку на заставке телефона. Улыбаюсь. Одна из самых крутых с той самой нашей первой фотосессии. Меня окликнул фотограф, и я без задней мысли оглянулась, а Дима с Ярославом чмокнули меня в щечки. Лицо у меня тут, надо сказать, не то удивленное, не то смущенное. Забавное, в общем.

Нужно распечатать и поставить в рамочку на рабочем столе.

Делаю глоток остывшего кофе и откладываю телефон. Помечтали, и хватит. Пора за работу. Она хоть и не волк, но сама себя не сделает.

Подтягиваю к себе планшет. Открываю корпоративную почту и нахожу наброски иллюстраций к следующему выпуску журнала. Берусь за стилус, собираясь внести кое-какие коррективы, когда в дверь раздается стук. Кого это там принесло?

– Войдите.

Глава 32

Аврелия

– Аврелия Марковна, день добрый. Все трудишься, как пчелка, не покладая лапок?

Вскидываю взгляд. Улыбаюсь. На пороге появляется финансовый директор издательства «Меркурий» Еремкин Антон Сергеевич. Молодой, симпатичный, амбициозный. Всегда одетый с иголочки, с извечной прической а‐ля мою шевелюру так стильно раздуло утренним ветром, я тут совершенно ни при чем. Короче, настоящая девчачья мечта!

У нас половина женского коллектива на Еремкина облизывается. А он вот взял за привычку захаживать именно в мой кабинет. Причем с завидной для многих регулярностью. Не могу сказать, что мне такое особое внимание льстит. Скорее напрягает. Я все-таки женщина замужняя. Хоть и фиктивно. Но, как известно, с начальством идти в открытую конфронтацию нельзя. Поэтому и приходится временами лебезить, наступая на горло собственной гордости.

– Здравствуйте, Антон Сергеевич. Тружусь.

– Отвлекаю?

– Самую малость. Вы ко мне так… или по работе?

– Слышал про сегодняшний казус с типографией. Неприятно. Заглянул с предложением запить эту неприятность вкусным кофе. Хотя для тебя это уже, наверное, не новость. Ты меня целую неделю бортуешь, Авочка, – проходит и присаживается в кресло напротив, деловито поправляя свой клетчатый пиджак. – И не говори, что я снова не вовремя. Умоляю.

Не новость. Это точно. Надо пояснить, что стабильно раз в день всю последнюю неделю наш финансовый директор действительно появляется у меня в кабинете с предложением выпить чашечку кофе. Пока что мне удается увиливать. Но скоро все отговорки закончатся. Меня откровенно страшит этот момент.

Честно? Я сама не понимаю, почему постоянно нахожу причины отказать Еремкину в такой ни к чему не обязывающей мелочи. Собеседник он интересный. Да, немного навязчивый. Но если воспринимать его исключительно как профессионала, то он хорош. Да и по условиям брачного контракта, что мы подписали с Ремизовым, пить кофе в обед с коллегами не возбраняется. Вот только что-то внутри меня будто отчаянно противится самой мысли остаться с другим мужчиной тет-а-тет. Пусть и на публике. Будто уже одним этим фактом я предаю Ремизова и все наши договоренности. Хотя, разумеется, это не так! Наверное, просто у меня проблемы с головой и мировосприятием. Секс не сделал меня собственностью Ярослава. Даже несмотря на то что мое тело, очевидно, считает по-другому, корежась от одной только мысли уединиться с кем-то еще.

– Если честно, Антон Сергеевич, – улыбаюсь виновато, – у меня просто нет на это времени сегодня. Мне необходимо успеть доделать работу, а то через пару часов убегать. У сына важный матч против принципиального соперника. Я не могу его пропустить. Ребенок мне этого не простит.

– Напомни, он же у тебя тоже хоккеист, как и супруг?

– Совершенно верно.

– Любопытно, как получилось. Так, значит, и сегодня я услышу от тебя нет?

– Простите, мне правда неудобно, но…

– Слушай, а давай ни тебе, ни мне. Может быть, я могу поехать с тобой на игру к сыну? Пообщаемся. Узнаем друг друга поближе. Наладим контакт.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Отчего же? Если я правильно понял, то твой муж с клубом улетел на серию выездных игр?

– Да, – теряюсь, – улетел.

А это тут при чем?

– Кто-то же должен составить тебе компанию на трибунах. Нехорошо такую красивую девушку оставлять в одиночестве, – говорит и смотрит так, что по спине пробегает липкий холодок. Что-то есть сегодня во взгляде Еремкина такое, что моментально заставляет меня внутренне ощетиниться, как ежика, почуявшего опасность для своей шкурки.

Он что, ко мне… подкатывает? Флиртует со мной? Серьезно? Прямо на работе? И не раньше, не позже, а именно в тот день, когда Ярик улетел. Начал атаку именно сегодня, как будто выжидал максимально неудобный для меня момент.

– По правде говоря, я не знаю, как к этому отнесется Дима. Да и моему мужу это может не понравиться, когда он узнает. Не хочу его расстраивать.

– Да брось, ты же не его собственность, и мы не делаем ничего предосудительного. В крайнем случае ты всегда можешь сказать мужу, что вышестоящему начальству отказывать – плохой тон. – Только глухой не услышал бы в словах этого скользкого ужа угрозы.

– А Дима?

– А сыну представишь меня коллегой по работе.

Хочется гаркнуть: я не таскаю коллег по семейным мероприятиям. Но не можется. Я откашливаюсь, начиная не на шутку паниковать. Рука машинально тянется к телефону, будто я хочу… да, хочу набрать Ярославу. Но тут же себя одергиваю. Глупости! С каких это пор я начала прятаться от своих проблем за мужчиной?

Делаю вид, что смотрю на время, и говорю:

– Но вам разве это удобно? Занять целый вечер…

– Почему нет? Хоккей я люблю. Да и у нас будет повод наконец-то выпить с тобой по чашечке кофе. Или, может, пропустим по бокальчику вина? Заедем после игры в ресторан и поужинаем все вместе. Втроем. Что скажешь?

– Думаю, этого делать точно не стоит. Во-первых, я за рулем. Во-вторых, этого Ярослав точно не поймет. – А в‐третьих, не хотелось бы давать публике лишний повод для сплетен.

– Ава, мы живем в двадцать первом веке. Время свободных отношений. Да и вашему чемпиону не помешает лишний раз напомнить, что такую жену не стоит надолго оставлять одну. Могут и украсть.

– Работа у него такая. Одну меня оставлять.

– Скверная работа.

– Какая есть. Да и я не вещь, чтобы меня украсть без моего на то согласия. А с этим у нас с мужем проблем нет. Мы друг другу доверяем.

– Тогда решено. Я жду тебя в пять. В фойе.

– Но…

– До вечера, дорогая, – словно не слыша меня, говорит Еремкин и поднимается с места. Напоследок собственническим и неприятным жестом накрывает своими длинными пальцами финансиста мою ладонь с обручальным кольцом. Слегка сжимая. От чужих прикосновений меня коробит! Я вежливо, но уверенно выдергиваю свою ладонь. Финдир уходит, оставляя меня растерянно хлопать глазами от такой запредельной наглости. Сижу, обтекаю, ощущение, будто меня только что кинули под пресс.

И что делать? Ругаться пусть не с прямым, но вышестоящим руководством не резон. А все мои вежливые отказы Еремкин лихо отобьет. Дьявол! И сын такому «болельщику» вряд ли будет рад. Может быть, и правда позвонить Ремизову? Пожаловаться? Поныть? А дальше-то что?

Нет, Яра в это впутывать нельзя. Кому как не мне знать, как важен для моих мужчин спокойный и стабильный эмоциональный фон. Придется разбираться самой. По старинке. То бишь взять Еремкина на игру. А там, глядишь, и отвалится, как пересохший прыщ от задницы.

Глава 33

Аврелия

За два часа работы Антон Сергеевич не передумал. Увы. С пугающей пунктуальностью ровно в пять ждал меня в фойе бизнес-центра, на верхних этажах которого и располагался офис издательского дома. Финансовый директор галантно проводил меня до парковки, пообещав следовать на своем внедорожнике за моим «жуком». И, блин, следовал! Как приклеенный!

В какой-то момент от отчаяния я даже подумала, как было бы хорошо, если бы он пробил колесо, слегка въехал в столб или просто застрял где-нибудь в пробке и потерял меня из виду. Но не случилось. Фортуна сегодня была не на моей стороне.

На игру мы приехали за десять минут до начала матча и устроились в ближайшем к скамейкам команд секторе. Вместе с другими родителями ребят. Вышедший на лед Димка радостно помахал мне, но, заметив сидящего по правую руку Еремкина, заметно напрягся. Хоть сын и был в шлеме, но я готова поспорить, что его карие глаза изобразили недоверчивый прищур, а уголки губ поехали вниз. Так же, как и мое настроение. Все же я должна была найти в себе смелости сказать Еремкину «нет». Но что уж…

Матч начался. И Антон, чтоб его, Сергеевич даже не думал уходить, с преувеличенным восторгом наблюдая за игрой моего сына, то и дело вклиниваясь с глупыми вопросами. То есть с настолько глупыми, что временами мне хотелось его стукнуть! А его слова о том, что он любит хоккей, показались мне грубой и наглой вракой. Было очевидно, что финдир совершенно не разбирается в этом виде спорта! Да и, давайте честно, он в своем пальто и костюме больше похож на тех, кто гоняет мячик в гольфе.

За первый и второй периоды команда сына забила три шайбы и пропустила одну. У нас был неплохой отрыв, и на перерыв между вторым и третьим периодами парни уходили в раздевалку в приподнятом настроении. Я же сама пригласила навязавшегося мне спутника в местный буфет выпить кофе. Пора было закрыть этот гештальт.

Антон Сергеевич польщенно согласился и учтиво предложил вне работы перейти на «ты». Не самая хорошая идея, ну да ладно. А за распитием не самого вкусного капучино я прямо сказала Еремкину, что ужина сегодня не будет, сославшись на Димку, которому еще нужно сделать уроки. На что услышал в ответ:

– Молодец у тебя парень, Ава. Трудоголик. Весь в мать.

Я поулыбалась, но ничего на это не ответила. А что тут скажешь? У меня вообще идеальный сын.

В третьем периоде команда сына окончательно закрепила свой победный результат и завершила матч с разгромным для команды соперника счетом: пять-два. Две из пяти шайб забил мой маленький герой. И это было просто феерично! С воем сирены по трибунам прокатился радостный рокот издергавшихся за шестьдесят минут игры родителей и гул немногочисленных болельщиков. Парни отправились в раздевалку жутко довольные и страшно уставшие. Тут‐то и наступил момент «икс».

Я глянула на часы. У меня есть плюс-минус тридцать минут, чтобы спровадить начальство и не допустить их с ребенком личного знакомства. Сдается мне, ничем хорошим этом не закончится. Только для начала мне очень-очень надо в туалет!

– Классная была игра. Спасибо, что пригласила, Ава. Такой заряд энергии, ух!

«Не приглашала, ты сам пришел», – грубо про себя.

– Всегда пожалуйста, – вежливо вслух.

– Оказывается, подростковый хоккей тоже бывает зрелищным. Хотя я больше предпочитаю матчи взрослой сборной страны. Вот где настоящее рубилово!

– И до таких матчей дорастем. Извини, ты не против, я отлучусь в уборную. Буквально на пару минут.

– Да, конечно. Буду ждать тебя на первом этаже.

– Можно… м-м, не ждать. Зачем я буду тебя задерживать. Неудобно.

– Я все же дождусь.

– Ладно, – давлю в себе разочарованный вздох, – хорошо, – улыбаюсь и сворачиваю в сторону туалетов. Иду прямо по коридору и ныряю за дверь с табличкой дамы в шляпе. Пусто. Благо это не матч основного клуба. В дни игры КХЛ тут не пробиться.

Захожу в одну из кабинок, закрываясь и вешая сумочку на крючок. Тянусь к пуговице на брюках, когда дверь в женскую уборную открывается и в тишину врываются голоса. Два. Разумеется, женских. Один кажется до боли знакомым.

Мне бы делать свои дела и не обращать внимания, но на фразе:

– Видела ее сегодня на трибуне? За сына болела. Господи, не понимаю, что он в этой простушке нашел. – Замираю, задержав дыхание.

Это не про тебя, Ава.

Забудь.

Выдохни.

Мало ли кого они обсуждают…

– Видела, – фыркает вторая дамочка, с голосом погрубее. – Обычная среднестатистическая баба. Ничего в ней примечательного. Или у Ремизова такой отвратительный вкус на женщин, или я не понимаю, как она его захомутала.

Все внутри падает.

Ну почему в этой жизни если день плохой, то жопа наступает сразу по всем, мать его, фронтам?!

– У меня только одно предположение, – фыркает первая. – Может, отсасывает классно?

– Точно.

Курицы противно гогочут, как стая чаек над свалкой. Меня бросает в краску. Я до боли стискиваю кулаки и сжимаю челюсти. Пустоголовые идиотки! Господи, как это мерзко, как будто на меня только что вывалили тонну помойного дерьма! Знать, что тебя за спиной обсуждают и осуждают, хреново. Но слышать это своими ушами – верх хреновости!

– А что, хоккеисты падкие на такие вещи, Юлич. Им отношения строить некогда. Главное, чтобы регулярно давала, не задавала лишних вопросов, щи, борщи варила и дома ждала, как послушная собачонка, пока они по командировкам трахают шлюшек-фанаток.

– Ну, по ней и видно. Что такой только дома и ждать. Больше ничего выдающегося. Даже фигура и та стремная. Ни сисек, ни задницы. Да еще и с прицепом. Проигрышный вариант по всем фронтам.

Я не выдерживаю. Резко, с клацанием дергаю щеколду и открываю дверь. Две пары глаз устремляют на меня свой удивленный взор. Ну точно. Одну из них я знаю. Мать одного из игроков в Димкиной команде. Пересекались пару раз на трибунах. Даже вежливо здоровались кивками. Милой она мне казалось. Взрослой, мудрой, воспитанной женщиной. А оказалась змеей подколодной!

– Ой, – включает дурочку та, что выдала предположение про мой талант по части оральных ласк, – Аврелия, кажется? Я Юлия, приятно познакомиться, – тянет свою руку.

Я отбиваю ее ладонь своей, бросая:

– Что, девчонки, кого из вас продинамил мой муж?

Дамочки переглядываются. Молчат. И если Юля готова дать деру, то рыжеволосая мамашка игрока из Димкиной команды складывает руки на груди, борзо выпячивая подбородок:

– А что, принцесса, правда глаза колет?

– Все ясно, – улыбаюсь, заламывая бровь. – Тебя, значит. Что, минет не помог? Так вот запомни, – делаю шаг вперед, – я не простушка-собачонка, а мой сын не прицеп. И если кого Ремизов и трахает, то только меня, а вам остается умываться слезами и топиться в собственной желчи, потому что таким, как вы, – оглядываю обеих, – с таким, как Ярослав, счастье в личной жизни не светит. Уж поверьте мне, жене хоккеиста, мало уметь раздвигать ноги и караулить дом. Нужно еще как минимум быть интересной личностью, а с этим, я погляжу, у вас сильные проблемы, – задираю уголок губы в ехидной ухмылке. – Прокачивайте свою индивидуальность, девочки. Качайте мозговые извилины, а не ботокс в губы.

Курицы молча переглядываются.

Я хватаю с крючка свою сумку и, не оборачиваясь, испытывая ни с чем не сравнимое чувство превосходства, покидаю женскую уборную в абсолютной тишине. Стервы! Твари! Курицы!

Меня все еще подбрасывает от злости. Я все еще адски хочу писать! И чувствую, как полыхают огнем возмущения мои щеки. Но боже, какие же они безмозглые и беспринципные дуры! Если они считают, что весь мир крутится исключительно вокруг секса, а мужики думают не мозгом, а исключительно членом, то у меня для них плохие новости. Нет, очень часто так оно и есть, не спорю! Но это не меняет того, что в женщине должно быть что-то большее, чем умение ублажить мужика. Та самая пресловутая загадка. А эти выдры прямые, как штанги! И мне их искренне жаль. Если я со своими тараканами не выйду замуж, потому что во мне вагон скромности и тележка комплексов, то такие, как они, всю жизнь будут менять мужиков, так и не найдя достойного. Потому что достойные, такие, как Ярослав, на таких кошках лишайных не женятся!

Господи, как же чесались руки проредить их жиденькие волосенки и расцарапать оштукатуренные физиономии… кто бы знал!

Заведенная до предела, спускаюсь на первый этаж и захожу в уборную там. Делаю свои дела, умываюсь, умудряюсь отдышаться и привести себя в порядок. Пусть они захлебнутся в собственном яде! Главное, я вышла из этой ситуации с достоинством, а таких курв за спиной на моем пути будет еще целая куча. Сразу вспоминается старая поговорка: собака лает, караван идет. Пусть хоть вся страна считает меня глупой и неинтересной пустышкой, но это я жена Ярослава. Он выбрал меня. Точка. Свое мнение все они могут засунуть себе в з… уф! Плевать. Просто плевать!

Из уборной я выхожу, сразу выцепив взглядом фигуру Антона Сергеевича. Вдох-выдох. Этот тоже меня сегодня раздражает! Главное, не сорваться. Однако необходимо покончить с его увиливаниями за моей юбкой. В конце концов на ближайший год я занята! Вот как только наша с Яром игра в супругов закончится, пусть подкатывает свои помидоры. А до тех пор – ни-ни.

Гордо приосанившись, решительно шагаю в сторону Еремкина, да едва не запинаюсь уже через парочку метров. Останавливаюсь. Он стоит не один. Рядом с ним Димка. Черт-черт-черт! Когда успел его перехватить? И с каких это пор мой ребенок вылетает из раздевалки с армейской скоростью?

Глава 34

Аврелия

– Мне этот чувак не понравился, мам, – заявляет сын, когда мы остаемся одни.

– Чего и стоило ожидать, – говорю со смешком, снимая с сигнализации машину. – Тебе кроме Ярослава вообще кто-то нравится разве? – спрашиваю с улыбкой, добавляя в интонации нотку упрека.

Не надо быть суперпроницательной, чтобы заметить – с каким откровенно ошарашенным выражением на лице Антон Сергеевич, быстро распрощавшись со мной в фойе Ледового дворца, улепетывал к своему внедорожнику. Понятия не имею, что Димка ему сказал, но сдается мне, что разговор тет-а-тет у мужчин вышел занимательный. Должна ли я за это наругать сына? Наверное, да. Буду ли я это делать? Категорически нет.

– Да много кто, – бурчит сын. – Но не этот. Он какой-то скользкий тип. И смотрит на тебя так… буэ.

– Тебе показалось. Никак Антон Сергеевич на меня не смотрит.

– Ну-ну. Яру он бы тоже не понравился. Зачем он вообще на мою игру приперся?

– Слушай, прости. Но Антон мой начальник. Он предложил составить мне компанию, я не смогла отказать. Точка, – обрубаю дальнейшие препирательства, забираясь в салон «жука» и заводя двигатель. Сын недовольно бубнит, но покорно садится следом.

Мы выезжаем с парковки ледового, пристраиваясь в поток машин. На улице уже поздний вечер, темно, но по-прежнему многолюдно. Даже чересчур. А еще заметно едут вниз градусы на столбике термометра. Ночью обещают заморозки, до минус двадцати. И это жуть как холодно! Моя бы воля – нос бы из дома до весны не высовывала.

Постукиваю пальцами по рулю в такт играющей по радио новой попсовой песне, когда слышу ворчание:

– А если он попытается тебя поцеловать, – никак не унимается ребенок, – что тогда? Ты тоже ему отказать не сможешь? Он же нача-а-альник.

– Дима, это-то тут при чем?

– При том, что он точно на тебя запал! А у тебя есть муж!

– Я помню. Прости, но не тебе мне об этом напоминать.

– Так вот и какого лешего тогда, мам, ну?

– Так, хватит! Не выражайся. И мы сворачиваем тему. Я уже извинилась за то, что мне пришлось взять Антона Сергеевича к тебе на игру, что еще ты хочешь от меня услышать?

– Ничо уже.

Остатки дороги до дома мы едем молча. Димка дуется. Пыхтит и сопит, прям как в детстве, когда ему не удавалось уломать меня купить очередную ненужную и бестолковую игрушку. Я же… я просто не считаю нужным продолжать разговор, до которого мой сын еще не дорос. Серьезно! При всей его мудрости – ему не понять. В его картине мира сейчас существует единственный достойный меня мужчина – Ярослав. С одной стороны, я его понимаю, мы сами подвели Димку к подобным мыслям. С другой, я злюсь. На себя, на Яра и на отсутствие конкретики в нашей жизни.

А может, это просто отголоски психоза после стычки в женском туалете? Не знаю! Но вся эта ситуация в целом настроения не поднимает точно.

Мы оставляем машину на подземной парковке и поднимаемся в квартиру. Пока я включаю свет и закрываю дверь, Димка уже скидывает кроссовки и топает в свою комнату. В прямом смысле топает как слон! Я провожаю его спину взглядом.

– Спортсмен, что приготовить на ужин?

– Пофиг.

– Может, что-нибудь закажем и отпразднуем вашу победу?

– Пофиг.

– Пиццу?

– Как хочешь…

– Или сразу две пиццы? Гавайскую и Пеперони, как ты любишь, м?

– Я же сказал, мне все равно!

– Дима, ну ты серьезно? – опускаются от отчаяния руки, когда в ответ на мою попытку помириться сын тупо хлопает дверью, показывая свой норов. Такие выпады для него большая редкость. Обычно он у меня мальчик спокойный и покладистый. Но сегодня его будто те курвы туалетные за нос укусили!

Нет, так дело не пойдет.

Я раздеваюсь и иду за ним следом. Сначала стучу в дверь и только после этого открываю ее. Заглядываю в спальню сына, опираясь плечом о косяк. Говорю мягко:

– Димка, давай поговорим.

– Не хочу, – бурчит.

– А я не хочу, чтобы ты на меня дулся.

– Я не дуюсь, мне просто надо делать уроки.

– Дуешься. Щеки вон какие большие, сейчас лопнут! – улыбаюсь и, как когда он был маленький, аккуратно тычу пальцами в щеки сына, сдувая. Вот только просчет. Ребенку моему уже не пять. Он дергается и отходит, вываливая на кровать учебники из рюкзака. Тетради перебирает. Ручками в пенале шуршит. Стулом у рабочего стола грохочет. Суетится, громко показывая, что разговор закончен.

Ни фига подобного.

Я поджимаю губы.

– Слушай, стой. Постой! – ловлю свое чадо с меня ростом, обнимая за плечи. – Я понимаю, что тебе нравится Ярослав. Я понимаю, что он твой кумир и пример для подражания буквально во всем! Но не забывай, пожалуйста, что наши с Ремизовым отношения – это игра. Фикция. Временный союз, который рано или поздно закончится. И мне придется строить личную жизнь. Ты же сам мне предложил найти классного мужика, – улыбаюсь. – Так почему, когда я пытаюсь общаться с другими мужчинами, ты на меня обижаешься? Я разве делаю что-то плохое или аморальное?

– Ты сказала, что он просто начальник. Значит, ты мне врешь?

– Нет, но…

– Тебе не надо никого искать, мам! Мы его уже нашли, – вспыхивает Димка. – Классного. Как ты не понимаешь? У тебя есть Ярослав, зачем тебе общаться со всякими Антонами Сергеевичами, ну? Они вообще тебя не стоят!

– Сынок, я уже объяснила тебе зачем.

– Плохо объяснила. Я не хочу, чтобы рядом с тобой ошивались такие павлины!

Я удивленно смотрю на сына. Он выворачивается из моих рук и отходит. Руки в карманы толстовки пихает и взглядом своим хмурым сверлит, в этот момент жутко напоминая мне Гордея. Тот тоже частенько психовал без повода, транслируя свое раздражение каждой долбаной клеточкой. Но Дима ведь не Гордей! Да и в целом… Я растерянно хлопаю ресницами. Это какая-то выборочная ревность получается. К Ярославу я тебя не ревную, а вот всем другим «не ам». Сомневаюсь, что Ремизов его настропалил, как дворового пса, кусать чужих. Просто тринадцать лет, кажись, рановато для того, чтобы начали играть собственнические инстинкты. Или я чего-то снова не понимаю?

Боже, как сложно быть мамой!

– Дим, давай просто успокоимся. Скажи, тебя кто‐то обидел? Тебе кто-то что-то сказал? Я не понимаю, почему ты себя так ведешь сегодня. На что ты злишься, не понимаю!

– Да на то, что вы, взрослые, такие… сложные. Ты нравишься ему, ясно?

– Антон С…

– Ярославу, мам! А он нравится тебе, и не говори, что это не так. Блин, я же не слепой! Почему вы не можете просто… – взмахивает руками сын, – признаться в этом друг другу и быть вместе! Зачем все так усложнять? Вот я же позвал Олю в кино. И мир не рухнул, прикинь?

– У нас с Ярославом все хорошо. Мы и так… так, стоп! – отдергиваю себя, понимая, что начинаю оправдываться, как нашкодившая малолетка. – Дима, отношения – это непросто. Чувства – это непросто. Взрослая жизнь – это непросто. И, к слову, твой идеальный Ярослав ни разу не сказал мне о своей симпатии, что бы ты себе не надумал. И даже не звал меня в кино, как ты свою Олю.

– А разве не ты меня учила, что главное не слова, а поступки?

– И к чему это сейчас?

– К тому, что ты либо специально игнорируешь все, что Яр для нас делает, либо просто ведешь себя как глупая девочка, мама.

– Дима, перестань!

– Что перестать?

– Ты меня обижаешь! Я не глупая девочка. И думать должна не только о себе, но и о тебе, ясно? Иногда мне приходится душить свои «хочу», выбирая наши. Я не понимаю, как разговор зашел в это русло и почему мы вообще сейчас ругаемся, но какой бы умный ребенок ты у меня ни был, тебе этого пока не понять.

– Тогда не надо было вообще меня рожать, если со мной так сложно! – вскрикивает Димка. Я проглатываю все высказанные и невысказанные слова, подавившись вздохом. Кровь отливает от лица, а вот к глазам, напротив, подкатывают слезы. Душит обида.

Не понимаю…

Не понимаю, что я сделала не так…

Поджимаю губы, они начинают предательски дрожать, и обнимаю себя руками за плечи, едва не пошатнувшись от обдавшего затылок холода. Димка, очевидно, сообразив, что он только что ляпнул, замолкает. Поднимает на меня виноватый взгляд. Вроде как дергается в мою сторону. Но тут же неловко переступает с ноги на ногу, выдыхая:

– Ма…

– Я хоть раз дала тебе повод подумать, что ты сложный или ненужный ребенок, Дим? – спрашиваю тихо, а голос то и дело срывается на дрожь.

– Н-нет…

– Что я не люблю тебя?

– Нет…

– Что мне плохо живется с тобой?

– Ма, нет, прости, пожалуйста, я просто… дурак я!

– Дурак, – киваю. – Еще какой, – разворачиваюсь и ухожу. Первый раз за тринадцать лет позволив себе дать слабину и не быть идеальной матерью, оставляя собственного ребенка с чувством вины. Но, черт, я не заслужила этих слов! И от того в груди так невыносимо печет.

Глава 35

Ярослав

Очередь из сообщений от Димки – первое, что я вижу, открыв глаза утром четверга. Залетаю в мессенджер, чтобы написать Птичке «Доброе утро», а по итогу сам получаю. Далеко не доброе. Сначала ни черта не понимаю. Зато когда догоняю…

Какого хрень?!

Вон оно что! Видать, этого «чела» не учили, что к чужим тетям свои фаберже подкатывать опасно. Можно и без них остаться. Или олень просто забыл, кто у этой Птички муж и как ощутимо он может зарядить в бубен. Череп потом по кусочкам склеивать будут.

Да, за-ши-бись! Меня дома нет четыре дня, а вокруг нее уже директора хороводы водят. Самое отвратное, что я ничего и предъявить-то ей не могу. Мы типа просто трахаемся. По мнению Авы. А наш брачный контракт никаким боком не ограничивает общение Птички с другими мужиками. И это дерьмо в самом чистом его виде!

Подскакиваю с постели, натягиваю спортивки и прохожусь по номеру, растирая ладонями помятую физиономию. Как быть? Позвонить и закатить скандал? С Птичкой это вряд ли прокатит. Спустить на тормозах? Тоже не могу – меня взорвет! В итоге, недолго метавшись, набираю Димке сообщение:

Немного подумав, сажусь и набираю номер Авы. Судя по времени, в Москве уже начало девятого. Ава только приехала на работу, и я очень надеюсь, что моя деловая колбаса сможет выделить в своем плотном графике жалкую минуту на разговор с мужем.

Начальник он ее, видите ли…

Нервно постукивая ногой по полу, отсчитываю секунды. На пятой слышу:

– Ярик? – врезается в сердце ее нежный голосок на выдохе. – Здравствуй.

– Привет, Птичка. Удивлена?

– Немного. Обычно ты в это время уже на тренировке. Что-то случилось?

– Все пучком. Выходной. Через пару часов выдвигаемся в Ебург.

– Оу, ясно. Как ты? Как самочувствие?

– Все хорошо, а ты?

– Да… да, тоже все хорошо.

А по голосу и не скажешь. Разговор в целом как-то не клеится. Ощущение, будто между нами повисло непонятно откуда взявшееся напряжение. Это раздражает. Что началось-то? Еще в понедельник утром она писала, что уже соскучилась.

Так и молчим в трубку. Пока я, не выдержав гнетущей тишины, спрашиваю прямо в лоб:

– Птичка, скажи, у нас все хорошо?

– В каком смысле?

– В прямом. У нас с тобой. Все по-прежнему?

– Д-да, а почему ты спрашиваешь? – Слышу по голосу – насторожилась. – Димка, да? – вздыхает. – Он тебе рассказал, что я вчера пришла на игру не одна? Я должна была догадаться.

– Я обещал его не выдавать. Не ругай парня. Но… какого хрена, Ава?!

– Слушай, не рычи на меня. Антон Сергеевич – просто коллега! Вернее, начальник. Не непосредственный, но тоже не последний человек в издательстве. Он проявил инициативу, я не смогла ему отказать. Все. Я его не звала. Это был просто дружеский жест!

Я потираю затылок. Звучит убедительно. Поводов не верить Птичке у меня нет. Самую малость расслабляюсь. По крайней мере, челюсть уже не хрустит. Однако то, что Ава не имеет видов на этого оленя, не значит, что он не имеет видов на нее. И это дерьмо собачье, потому что «начальник» и «не смогла отказать» в одном предложении – не самая хорошая тенденция. Этот мудак может этим снова воспользоваться, а меня, блин, нет в городе! Я на расстоянии гребаных тысячи километров от нее, и это бесит!

Значит, что? Правильно, надо дать понять всему издательскому дому, что Птичка замужем. Как – вопрос десятый. Я что-нибудь придумаю.

– Я уже тысячу раз пожалела, Яр, правда.

– Я ничего не говорил.

– Вот именно! Ты так красноречиво молчишь в трубку, что я чувствую себя виноватой. Хотя с чего бы, правда? Мы ведь даже не в отношениях, если так посудить. И ничего друг другу не обещали. Так почему я должна перед вами обоими оправдываться? – вскрикивает раздраженно Птичка.

Меня жаром обдает с головы до ног. «Не в отношениях», серьезно? Не пойму, только для меня все происходящее перестает уже казаться просто физиологией, что ли? Не может же она не замечать, что я весь с ней, в ней и для нее! Я уже сам себя перестаю узнавать временами! А эта птица-попугай все талдычит: «Просто секс, просто секс». Да любой мужик душу дьяволу бы продал за такой гостевой брак, которым мы живем без малого два месяца! А у меня все внутри в бараний рог скручивается от мысли, что мы тупо стоим на месте. Ни шагу вперед.

Ладно, по хрену.

– Я соскучился по тебе. Понятно, что, когда я такое слышу, меня взрывает, потому что какой-то там Антон-мудак-Сергеевич рядом, а я нет. И мне плевать, что мы друг другу ничего не обещали. Это не мешает мне тебя… ну…

– Ревновать, – подсказывает Птичка. – Ты ревнуешь, что ли?

Нет, я не ревную. Это разрушающее, алогичное, губительное аморальное чувство с…ука, да, ревную! Так ревную, что аж кровать под задницей горит и кулаки зудят! Чтобы хоть как-то себя успокоить, подскакиваю на ноги и меряю шагами номер. Дергано и нервно. Я превращаюсь в настоящего психа, когда она далеко! Парирую, насколько могу, ровно:

– Для всех мы женаты.

– Это не ответ, Ярослав.

– Короче, я просто схожу с ума тут без тебя! Вот такой ответ тебя устроит? Нас гоняют на тренировках и в хвост и в гриву, а все, о чем я могу думать, это о возвращении домой! К вам. Поэтому я злой и меня взрывает любая мелочь. А ошивающийся рядом с тобой тип – далеко не мелочь, чтобы ты понимала.

В трубке виснет секундная заминка, пока… Птичка не начинает хохотать. Реально? Эта коза угорает надо мной, аж похрюкивая в трубку! Мало того что оставила меня на две недели без секса, так еще и смеется, когда я ей тут душу, видите ли, изливаю?

– Ава, я серьезно!

– Я поняла. Прости-и-и! Просто это очень мило.

– Что? Мой дергающийся глаз и психоз, который скоро станет хроническим?

– Твоя ревность. Мило и глупо. А главное, безосновательно.

– Точно?

– Точно.

– Не врешь?

– Не вру.

– Допустим, я поверил. Мы помирились?

– Мы и не ругались. Просто ты, очевидно, встал не с той ноги. Позвонил, нарычал и гневно надышал мне в ухо, оно аж распухло от твоих возмущений.

– Я на тебя не рычал!

– Опять рычишь.

– Так! Давай лучше о приятном.

– Давай. Будет сильно нагло, если я попрошу привезти мне с Урала сувенир?

– Дай угадаю? Тебе нужен новый друг на батарейках? – бурчу. – Старый не выдержал возложенных на него обязанностей в мое отсутствие и задымился?

– Дура-а-ак!

– В слове «муж» немного другие буквы, Птичка.

– Спасибо, но я прекрасно обхожусь и без «друга», если тебе интересно. – Я буквально вижу, как она, посмеиваясь, закатила свои потрясающие глаза. И сам не могу сдержать улыбки. Вроде мы все решили. Можно выдохнуть. Правда? Или нет? Господи, отношения – это пипец как сложно!

Хотя стойте. У нас же еще даже нет отношений! Вообще зае… кхм.

– Интересно! Расскажешь, как? А лучше покажешь. Вечером. По видео.

– Ярослав! – а сейчас зарделась и мило смутилась, как девочка. – Я на работе, – шепчет, – здесь немного не место бесстыжему флирту. Перестань меня накручивать…

– А по-моему, очень даже место и не просто бесстыжему, а самому вопиюще неприличному, Птичка! Чтобы все твои начальники видели, с кем ты разговариваешь и кто имеет право к тебе подкатывать, а кто нет. Ремарка: только я.

– Да правда, что ли? – фыркает. – У нас же ни к чему не обязывающий кекс для здоровья, ты забыл? Ключевое – ни к чему не обязывающий, чемпион.

– Мы ходим по кругу. По-моему, мы уже решили, что ты моя, и точка.

– Как у вас, мужчин, все просто. Сам придумал, сам решил, а чего я хочу, спрашивать не надо?

– Это просто вы, женщины, все усложняете. Иногда нам нужно говорить прямо. Языком. Ярослав, я хочу… то-то, то-то.

– Ярослав, я хочу красивый настенный календарь. Пойдет?

– Для начала. На кой черт тебе сдался календарь?

– Я тут подумала и решила, что, пожалуй, и правда начну зачеркивать маркером дни.

– Ава!

– Только не до конца нашего контракта, а до конца твоих ужасных командировок!

– Моя же ты девочка! Принимается.

Я бы в этот момент все отдал, только бы увидеть ее лицо и чмокнуть в сладкие губы. Обнять, развернуть, нагнуть, сжать ладонью любимую попку и… все прочее, о чем лучше не позволять себе думать утром, на сухпайке, в тысячах километрах от желанного тела. Тем более что дверь в номер открывается и вваливается Бессонов, с которым мы вынуждены делить одну комнату на выезде. К слову, о том, что в нашей хоккейной жизни все через одно место.

Никакого уединения в командировках нет от слова «совсем». Иначе я бы уже не раз развел Птичку на «интересности» по видеосвязи. Думаю, решимости у новой Авы вполне хватило бы на такой эксперимент. Она вообще у меня девочка смелая и горячая. Я даже в какой-то степени рад, что до меня у нее был «скудный опыт». И весь ее нерастраченный потенциал достался мне, и только мне одному. Я жадный и эгоистичный подонок.

Товарищ по команде проходит по мне оценивающим взглядом и ржет:

– У тебя сейчас такая блаженная рожа, Рем…

– Иди в пень, – огрызаюсь.

– Что? – удивленно охает Птичка. – Ты это мне?

– Нет, конечно. Привет тебе от Бессонова.

– А, о, ему тоже… видимо.

Ну вообще-то они незнакомы.

– Жена? – понятливо хмыкает Бес.

– Она самая.

– Ну воркуйте, а я в душ. Только сильно не зависай. Тренера видел, выезд на полчаса раньше. Надо успеть залететь на завтрак.

– Птичка, мне надо собираться. Я наберу тебе вечером.

– Напиши, как доедете.

– Если будет время.

– Короткое эсэмэс, Ярослав. Для успокоения моей души, чтобы я знала, что вы не валяетесь где-нибудь в канаве после страшного ДТП на обледенелой трассе.

– Звучит ужасно. Убедила. Целую. И да, шли лесом всех Антонов, какими бы начальниками они ни были, поняла? Если вдруг начнут быковать, пригрози мужем. Я прилечу и разберусь. Поотрываю им письки без суда и следствия.

– Хорошо, так и буду всем говорить, – смеется Птичка, – целую! – томно вздыхает мне в трубку и отбивает вызов.

Я еще какое-то мгновение бесцельно таращусь в экран телефона. Пока Бессонов не выдает:

– Хреново быть женатиком, да, кэп? Даже на другом конце страны жена крепко держит за причиндалы.

– Знаешь, что по-настоящему хреново, Бес?

– Ну-ка?

– Когда тебя дома никто не ждет. Так что, – похлопываю товарища по плечу, – завидуй молча, салага.

– Я просто еще до свадьбы не дорос.

– Тебе тридцать пять, мужик. Главное, не перерасти. – Снова смотрю на потухший экран. Подкидываю трубу в руке. Кручу-верчу. Внутри неприятно зудит.

У нас все хорошо. Шикарно! Тогда чего меня так плющит и таращит? Я ненавижу неопределенность. Хотя мы вроде расставили все точки над i. Расставили ли? Я напирал. Птичка отшучивалась. Никакой конкретики. Ни хрена мы не расставили, а у нее под жопой там Антон-какой-то-там-мудак-Сергеевич! Фак!

Глава 36

Ярослав

В то же утро в офис Птички полетел первый букет, отправленный мною доставкой. Пока я одной рукой на завтраке закидывал в себя омлет с лососем, второй – искал самый лучший цветочный в Москве. Нашел. После обеда мы отчалили из Магнитогорска в Екатеринбург, а я, получив фотку и сообщение от довольной Птички, еще больше уверовал в свою гениальную идею – превратить ее кабинет в издательстве в оранжерею. Ну чтобы всяким так Антонам неповадно было. Территорию, короче, пометил и сам от этого люто кайфанул!

Так что на следующий день полетел еще один букет. И через день. И через два. В общем, каждый божий день до самого моего приезда к Аве, как к себе на работу, ходили курьеры. Утром – с цветами. В обед – со сладостями. Таскали пирожные исключительно из темного шоколада и свежие ягоды едва ли не прямо с грядки. В середине ноября. Да, я и так могу.

От этого не только настроение Птички было каждое утро восхищенно-приподнятое, но и во мне все больше крепла уверенность, что я все делаю правильно. Впервые за хрен его знает сколько лет!

А еще мы стали чаще созваниваться. Что, по-моему, тоже жирный плюс, правда? Буквально каждую свободную минуту я тянулся к телефону, и мне было глубоко насрать, что Птичка подумает и какие сделает из этого выводы. Нам пора было идти дальше. Куда? Время покажет. Главное – вместе наметить вектор движения.

На льду все тоже шло стабильно неплохо. Тренировки съедали львиную долю времени на выезде. Наша пятерка каждый матч выходила с набранными очками. Позиция команды в общем зачете становилась все выше и выше. А игры собирали полные стадионы галдящих во всю глотку болельщиков. В каждом новом городе нас встречали и провожали фанаты. Наша команда была на пике своей формы. А я на пике своей карьеры! И даже бесконечный круговорот из перелетов, отелей, тренировок и игр не мог убить во мне необъятных размеров желание становиться лучше и расти выше. Хотя куда уж выше в тридцать семь в хоккейном-то мире? Многие в моем возрасте заканчивают с профессиональным спортом. Да я и сам подумывал повесить коньки на гвоздь в начале сезона. Но сейчас, с появлением Авы и Димки, будто второе дыхание открылось. Я не хочу в отставку. Я еще полон сил. У меня еще масса нереализованных возможностей, которые я не могу просто так упустить. Не теперь.

Заключительной в этой выездной серии игрой был матч с командой с Дальнего Востока. И, пожалуй, это был самый тяжелый матч за все две недели. А все потому, что он изначально пошел не по плану…

Из-за нелетных погодных условий наш рейс из Новосибирска во Владивосток задержали. Четыре лишних часа, проведенных в Толмачево, грузом повисли на плечах всей команды. Мы развлекали себя как могли, начиная шахматами и заканчивая онлайн-шутерами. Дальше были долгий ночной перелет и смена часового пояса, что тоже не сыграло нам на руку. На арену мы приехали в максимально подавленном настроении. И как бы ни настраивались в раздевалке на бойню, уже с первых же минут соперник начал нас раскатывать, как тесто на бабулины пирожки.

В первом же периоде противники мощным силовым уработали одного из наших лучших защитников. Травма. Выбыл. Закатали в наши ворота три безответные шайбы. Одна из которых до жути нелепая. И ушли на перерыв довольные, как слоны. Тогда как наши парни едва ли не ломали спсиху клюшки. Все были на взводе. Я не исключение.

– Это не игра, а унижение. Они нас просто гасят, как малолеток.

– Нашей тройке вообще не дают шанса выйти на пятак, – хреначит кулаком по лавке Бес. – Тупо играют на удержание. По двое пасут!

– А где наши третье и четвертое звенья, парни? – рычу я. – Вы чего сегодня, как сонные мухи? Туча, ваша пятерка уже «минус два» на лавку привезла. Что происходит?

– Состояние дерьмо, кэп…

– Дерьмо не дерьмо, очко сжали и пахать. Мы тут не фигурным катанием занимаемся. Отсыпаться на пенсии будете.

– Дедовщиной попахивает, – фыркает Черкас.

– Ты, кстати, конкретно лажанул с последней передачей. Ты кому давал тот пас?

Товарищ разводит руками.

– Три – ноль. Позорище – просрать команде, болтающейся на дне турнирной таблицы, мужики, – стягиваю, отшвыривая, краги. – Такими темпами про кубок можем забыть.

По раздевалке проносится разочарованный гул вздохов трех десятков потных мужиков. «Бе» да «ме», а толком ни один не может сказать, что сегодня идет не так. Все молча переглядываются и так же молча закипают. Шайба, гадина, просто не идет в ворота противника. Они у них сегодня как заколдованные.

– Ну и чего раскисли? – появляется в раздевалке Федотыч, разрезая похоронную тишину своим звучным басом. – Вам по носу трижды щелкнули, а вы уже сопли на кулак мотаете, как бабы! Среднюю зону отдали. От шайбы откидываетесь, как от прокаженной. Вам навязали скоростной хоккей, а вы и потерялись. Внимательней, парни! Надо активней играть в пас. Больше кидаем, резче реагируем, подключаемся, возимся. И больше прессинга! Заканчивайте уже играть в джентльменов. По бортам раскидали и на ворота. Долбим, долбим, долбим! Давайте, еще не все потеряно, мужики!

И второй период для нас действительно начался с небольшого триумфа. Три – один – мы вроде как вернулись в игру. Поверили в себя. Правда уже на четвертой минуте словили первое удаление. За ним второе. Третье – самое нелепое и ненужное. Итог: счет пять – один. Мы в жопе. Отыграть четыре шайбы за оставшиеся двадцать минут, конечно, технически возможно, но по факту – сложно.

Настроение в раздевалке во втором перерыве мягко можно охарактеризовать: дотерпеть бы, и ладно. Слов нет ни у кого. Даже у наших самых отъявленных оптимистов.

Третий период ломает команду в общем и меня в частности. За пять минут до конца матча, когда я, обыграв троих, лечу с шайбой на ворота, на мне отрабатывают жесткий силовой. Обычный игровой момент. Только беда в том, что я не успеваю уйти от удара или хотя бы сгруппироваться. В меня со всей дури влетает сотня килограммов, впечатывая в борт. Защитник соперников заряжает мне локтем по ребрам, в которых тут же простреливает резкая острая боль, буквально сгибая меня пополам на гребаном льду…

Официально этот матч стал нашим полным фиаско по всем фронтам.

– Ты точно в порядке, Ярик? – Я уже сбился со счета, в который раз слышу в трубке один и тот же вопрос взволнованным голоском на надрыве.

– Точно, Птичка.

– Может, мне прилететь?

Улыбаюсь, растягиваясь на кровати в номере:

– А прилетай. Вот мужики обзавидуются.

– Ярослав, это не шутки.

– Птичка, из Москвы до Владика лететь восемь часов. За это время команда успеет выспаться и отчалить в аэропорт. Неразумно.

– Я переживаю за тебя. Места себе не нахожу… – вздыхает в трубку.

И правда переживает. Вернувшись в отель, спустя два часа после окончания игры, увидел на телефоне около сотни пропущенных и десятки сообщений от Птички. Пока прокатился до больнички, прошел все необходимые процедуры осмотра и сдал анализы, думал, сдохну от боли и усталости. Время уже к одиннадцати подбирается. Кошу на оба глаза, засыпая. Но моя мнительная женушка и не думает сдаваться. Это ли не кайф? Вот если бы она еще была рядом и каждый синяк своими губами зацеловала – уверен, мне даже двухнедельный медотвод от нагрузок не понадобился бы. Все бы само чудесным образом зажило.

– Угораздило же вырастить сына-хоккеиста, да еще и мужа такого же найти, – ворчит.

– Вообще-то это я тебя нашел. Не умаляй моих заслуг перед нашим браком.

– Ты вообще можешь быть серьезен, Ремизов?

– Чтобы ты себя еще больше накрутила?

– Что сказал врач?

– Ушиб. Ничего критичного. Жить буду. И даже играть.

– А…

– А вот в сексе придется поосторожничать ближайшие пару недель. Ты сверху.

– Дурак, только об одном и думаешь!

– Естественно! Тебя это еще удивляет?

– Лучше скажи: ребра целы? Снимок сделали?

– Сделали. Целее не бывают. Да и что им станет? Они у меня титановые.

– Очень смешно. Я же своими глазами видела, как эта огромная туша в тебя влетела!

– Ава, на мне все как на собаке заживает. Не первый и не последний раз. Я бодрячком.

– Яр, ну я же слышу по голосу, что ты мне врешь, – сопит обиженно.

Вру. В данный момент я совсем не бодрячком. Чувствую себя отбивной, которую хорошенько отмудохали в районе грудной клетки. Однако перелома нет, трещины тоже. Сильный ушиб, гематома и прописанный на ближайшие две недели постельный режим с минимизацией физических нагрузок – вот вердикт нашего дока. Честно говоря, за три десятка лет в большом спорте уже не привыкать. Травмы с нами сплошь и рядом. Я уже не говорю про вечно набитые во всех местах синяки, выбитые зубы и растяжения.

– Со мной правда все хорошо, Птичка. Я в номере. С нами целая команда медиков. Сейчас высплюсь, а утром рейс. Меньше чем через сутки я буду дома. Не бзди. Прорвемся, – улыбаюсь, стараясь, чтобы голос звучал максимально расслабленно, но, судя по пыхтению в трубке, Аву это мало трогает. Она фыркает и строжится, заявляя:

– Ладно. Тогда я встречу тебя в аэропорту по прилету.

– Ты же работаешь…

– Все равно встречу! Не сядешь же ты за руль в таком состоянии?

– Птичка, я не оглох, не ослеп, у меня целые и руки, и ноги. Поэтому я вполне могу водить машину. Представляешь?

– Это было не предложение, а констатация факта. Представляешь? – ерничает коза-жена. – Пришли мне номер рейса и время прибытия. Это не обсуждается.

– Люблю, когда ты командуешь.

– Опять шутки шутишь?

– Почему же? Я очень даже серьезно.

– Вот так подкаблучниками и становятся…

– Вот так в подкаблучников нас и превращают, – парирую.

– С тобой просто невозможно серьезно разговаривать, Ремизов!

– А не надо со мной серьезно, я люблю нежно, мягко и мур-мур-мур.

Ава фыркает. Пыхтит. И начинает хохотать. Я улыбаюсь. В трубке начинает дребезжать входящий вызов на второй линии. Отдергиваю экран от уха. Надо же, какие люди снизошли до нас, простых смертных! Матушка.

– Птичка, вторая линия. Мне надо ответить. Спишемся утром, хорошо?

– Хорошо. Будь осторожен. Сладких снов, Яр!

– Сладких.

Ава первая сбрасывает вызов. Я делаю глубокий вдох, приготовившись по новой отбиваться от словесно-переживательных атак, только теперь от матушкиных, и нажимаю на «ответить». Еще и рта раскрыть не успеваю, когда слышу:

– Здравствуй, Ярослав.

– Привет, мам. Прежде чем ты начнешь допрос: у меня правда все…

– Допроса не будет, – перебивает Ангелина Никандровна. – Я звоню тебе сообщить, разумеется, если тебя все еще интересует судьба твоих биологических родственников, что вопрос с твоим младшим братом благополучно разрешился.

– Я за него рад, конечно. Но можно поподробней?

– Гордей вернулся в Россию.

– Что?! – Вместо братских чувств, которые должны были бы во мне взыграть, вставший в моем горле панический ком проваливается прямиком в желудок. – В смысле вернулся? Когда?

– Сегодня. Его бывшему клубу удалось замять дело. Сейчас Гордей с агентом ищут варианты в нашей лиге. И да, он мимоходом интересовался твоей жизнью и новой семьей. Обижен, что ты совершенно разорвал с ним всякую связь.

– А этот идиот не догадывается почему?

– Попрошу не выражаться. И да, надеюсь, не проблема, что я сказала ему твой новый адрес?

Мое сердце со всей дури впечатывается в те самые помятые ударом дальневосточника ребра. Я подскакиваю на постели, слишком резво для больного, поймав разноцветные мушки перед глазами. Трясу головой, как пес, и рычу в трубку:

– Ч-что ты сделала?

– Сказала адрес. Что-то не так?

Су-у-уука…

Все сегодня, мать его, не так!

Глава 37

Аврелия

Вызов сбрасываю с тяжелым сердцем. Оно мечется в груди, как раненая птица в клетке, не находя себе места. Мне неспокойно, хоть Яр тысячу раз повторил, что все с ним хорошо и травма, по сути, пустяковая. Но мне от этого не легче. Я будто научилась чувствовать его на физическом уровне и точно знаю, что ничего хорошего нет. Ему больно. А от этого невыносимо больно и мне, даже на расстоянии в тысячи километров. И это, черт побери, никак не вписывается в формат фиктивных отношений. Ни-как!

Я нервно мельтешу по гостиной. Откладываю телефон. Ерошу ладонями волосы. Кусаю губы. В конце концов присаживаюсь на край дивана, вперив взгляд в экран телевизора – там как раз идет экспертный разбор прошедшей игры. Повторяют момент, когда Ремизов получил удар. Жуткий. Падение – болезненное. Внутри все переворачивается от вида, как партнеры по пятерке под руки увозят мужа с катка.

Тогда Яр ушел в раздевалку и до конца игры так и не вернулся. А последующие два часа его молчания были самыми страшными ста двадцатью минутами в моей сознательной жизни. Я успела поднять на уши всех. Выдернула Мартышку в Москву. Чуть не купила билет на самолет до Владивостока. И впервые за два месяца работы в издательстве убежала из офиса в середине рабочего дня, забив на все дедлайны. Я почти собрала сумку! Пока домой не вернулся с тренировки Димка и немного не остудил мой пыл, предложив сначала дождаться звонка от Ярослава или тренерского штаба команды. На худой конец.

Дождались. Только это мало помогло. Мандраж никуда не делся. После разговора с Ремизовым я только еще больше себя накрутила.

– Капец, – эмоционально выдыхает сын, комментируя происходящее на экране, – этот бугай ему прямо локтем зарядил! Как он там?

– Сказал, что все хорошо.

– Да ни фига хорошего!

– Вот и я так думаю…

– Ма?

– М?

– Ты все еще на меня обижаешься? Прости, пожалуйста, за ту ерунду, что ляпнул. Я не со зла, правда. Просто меня понесло.

Последние дни у нас и правда были непривычно натянутые отношения с сыном. Я видела и знала, что Димка испытывает чувство вины, но как никогда упрямо гнула свою линию в ожидании, когда этот молодой человек первым пойдет на примирение. Что ж, моя взяла. Жаль только, что нашему перемирию предшествовало такое нерадостное событие.

– Ты же знаешь, что я не умею долго обижаться, – улыбаюсь, подавив в себе вздох, – просто будь в следующий раз осторожней в словах, сынок. Всегда. Не только со мной или с родными. Сломать – очень легко, а построить – куда сложнее.

– Я понял.

– Мир? – тяну кулак.

Димка отбивает мне пять своим кулаком.

– Мир.

– Ладно, пойду разогрею курочку. Раз уж мы оказались в четыре часа дня дома, предлагаю пообедать и чем-нибудь себя занять. Просто слоняясь по квартире, я сойду с ума от переживаний.

– Этого придурка должны были удалить. Куда вообще судьи смотрели…

– Слышишь же, что говорят эксперты? Игрок действовал в рамках правил…

– И все равно! Олени.

Знал бы сын, как я разделяю его негодование. Так разделяю, что даже не одергиваю свое тринадцатилетнее чадо на словах «придурок» и «олени». Хотя ко второму вопросов нет.

За десять лет, что Димка занимается хоккеем, я так и не научилась спокойно принимать тот факт, что травмы, ссадины и ушибы будут идти с ним по жизни рука об руку. Как верные спутники. Мое материнское сердце не может этого принять. Да, наверное, и никакое не сможет. А тут еще и муж… спортсмен. Двойной удар по моей сердечной мышце.

Боже, дай мне сил…

Пока я кручусь на кухне, Димка бесцельно переключает каналы на телике. В какой-то момент, отчаявшись найти что-нибудь интересное, бросает:

– Я пойду в «Контру» поиграю.

– А уроки?

– Позже.

Позже так позже.

Я выкладываю куриное филе в сырной корочке на сковороду и, задумавшись, ворочаю его деревянной лопаткой, не сразу сообразив, что дверной звонок настойчиво дребезжит. Судя по крику Димки из спальни:

– Ма, так ты откроешь или я? – дребезжит уже давно.

– Открою. Иду! – убавляю жар и шуршу махровыми тапочками в сторону двери.

Кого это там принесло, интересно?

Не глядя в глазок, проворачиваю ключ в замке. Жилой комплекс, в котором у Ремизова квартира, один из самых безопасных в Москве, поэтому и дверь я открываю без всякой задней мысли. Жму на ручку, толкая ее от себя. Напускаю на лицо приветливую улыбку. Правда, уже через жалкие мгновения она сходит на нет, а мышцы моего лица в прямом смысле парализует от… шока.

Первое, во что утыкается мой взгляд, – широкая мужская грудная клетка и татуированная шея. В сердце происходит болезненный щелчок от узнавания этих незамысловатых чернильных узоров. Вот только я не успеваю толком ни растеряться, ни испугаться, как поднимаю взгляд и встречаюсь с карими глазами, так сильно похожими на глаза моего сына.

Мое сердечко делает громкое «бум» и глохнет.

Я слышу:

– Привет, фигуристочка, – и буквально обмираю под упавшей на плечи невидимой тяжестью, стремительно пригибающей к земле.

– Гордей?

Он что, вернулся?

Прохожусь по гостю внимательным взглядом. Под черным драповым пальто кирпичного цвета классический костюм. На лице, как всегда, маска самоуверенности и превосходства. И, если не считать появившихся морщинок в уголках глаз и шрама, рассекающего бровь, приходится признать, что выглядит засранец прекрасно. Даже не верится, что он вляпался в крупные неприятности.

– Пустишь?

– Что ты здесь делаешь?

– Я тоже рад тебя видеть, милая.

– Я задала тебе вопрос, – чуть прикрываю дверь, загораживая проход собой, – не ерничай, пожалуйста.

– А разве это не очевидно?

– Видимо, не для меня.

– По брату соскучился. Такой ответ тебя удовлетворит, невестка?

У него все такой же цепкий взгляд и губы, которые кривит усмешка. В молодости она казалась мне загадочной и привлекательной, а сейчас пугающей до дрожи в коленях просто потому, что ты не знаешь, что от этой улыбки ожидать.

Я делаю вдох.

Спокойствие.

Только спокойствие.

– Гордей, пожалуйста, давай не будем накалять. Уходи.

– Ава, солнце, у тебя со слухом все в порядке? Еще раз повторяю: я пришел к брату. Не тебе меня выставлять. Или тебя в этой квартире в качестве цепного пса держат? Так ты подмигни, я тебя спасу.

Я стискиваю челюсти.

– Ярослава дома нет, ясно?

– Я подожду.

– Долго ждать придется. Он с командой на выезде. Вернется только завтра. Если в тебе так яростно воспылали братские чувства и тебе не терпится извиниться перед ним, можешь ему набрать. Хотя я не уверена, что он тебе ответит. И ты сам в этом виноват.

– Наябедничал, да? – цокает Гордей. – Ох уж этот Ярик. Чуть что – сразу за юбку прячется. Сначала матери, потом жены…

– Попридержи язык.

– Но ничего, не беда. Раз нет Ярика, значит, познакомлюсь поближе с его новой семьей. Или… погоди, а его ли она? Семья эта?

– Что ты несешь? – шиплю, до боли в пальцах сжимая косяк. – Я еще раз тебя прошу – уходи! Хочешь поговорить – давай, но не здесь и не сейчас. Дома…

– Сын? Мой.

– Замолчи!

– Как удобно он устроился, однако. Братец. Стоило только пальцами щелкнуть, как и красавицу жену заполучил, и пацана – сразу тринадцатилетнего! Особенно с последним – даже напрягаться не пришлось. Браво, – хлопает в ладоши Гордей. – Он же знает, от кого ты родила Димку, я прав? – хмыкает, кивая. – Знает. По глазам вижу. Как думаешь, его совесть не сильно грызет, когда он моего ребенка называет своим?

– А ты сильно напрягался в эти тринадцать лет, чтобы называть моего ребенка своим? У тебя на него столько же прав, сколько у соседа Васи с первого этажа.

– Я тебя рожать не просил.

– Вот именно. Это было мое решение. И Дима мой сын. Ясно?

– Генетическая экспертиза с тобой бы поспорила.

– Слушай, убирайся по-хорошему! Пока я не вызвала ох…

– Ма-ам, кто там? – как гром среди ясного неба раздается за спиной.

Я аж подпрыгиваю от неожиданности, оборачиваясь. Бросаю взгляд на сына, замершего в паре шагов от меня, оценивая: сколько он успел услышать. Судя по взгляду, горящему любопытством, ничто из сказанного ранее до его ушей не дошло. Выдыхаю сквозь стиснутые зубы.

– Дима, иди, пожалуйста…

– Привет, Дима, – беспардонно отодвигает меня в сторону Гордей, переступая порог квартиры. Руку протягивает.

Я его за пальто со спины хватаю. Дергаю, заставляя посмотреть на меня. Каждой мышцей на лице даю понять, что если он вздумает хоть что-то ляпнуть при сыне – я его на кожаные ремешки порву и в асфальт закатаю! У нас тут на районе как раз идет ремонт дороги.

В ответ получаю только очередной снисходительный смешок.

– Привет, – не теряется Димка, пожимая протянутую руку. – Мы знакомы?

– Можно и так сказать. Я Гордей. Брат Ярослава.

– А-а! То-то смотрю, лицо кажется знакомым. Тоже в хоккей играешь, да?

– Так, – делает неопределенный жест Гордей. – Конечно, не настолько великий игрок, как твой новый батя, но тоже имею кое-какие регалии.

Ну-ну. Приводы в полицейский участок – вот все твои регалии.

– Я тоже в хоккей играю. За московский клуб с этого сезона, – гордо приосанившись говорит ребенок. – Тренеры хвалят. Говорят, что если буду так держать, то есть все шансы через пару лет попасть в юниорскую сборную, а там и до молодежной недалеко, – хвастается, а у меня ком в горле встает размером с гребаную шайбу! Не заслуживает этот человек этой информации. Ох не заслуживает.

– Далеко пойдешь, малой, – хлопает Димку по плечу Гордей. – Гены, видать, хорошие. Да, невестка?

Димка бросает на меня взгляд. Я же своим расстреляла, расчленила и утопила по кусочкам эти девяносто килограмм наглости. Говорю:

– Конечно, хорошие. Мои.

Гордей смеется.

Димка улыбается:

– Гордей, ты проходи. Пообедаем все вместе. Да, мам? – смотрит на меня.

В этот момент я искренне жалею, что воспитала его таким дружелюбным и открытым мальчиком. Однако заставляю мышцы лица изобразить милую улыбку радушной хозяйки:

– Боюсь, сынок, Гордей торопится и уже ух…

– Отчего же? Я только за!

Быстрее чем я успеваю договорить, гость выпрыгивает из своих кроссовок и в компании Димки проходит на кухню. Я закатываю глаза и провожаю их спины взглядом. Всячески пытаюсь убедить себя в том, что бывший пришел с миром и это я первая начала кусаться. Выходит хреново. Я привыкла доверять своей интуиции, особенно когда ситуация касается моего ребенка. И сейчас та самая интуиция буквально вопит: бывший что-то задумал. Он не мог не знать, что Ярослава нет в городе. Просто не мог!

Тогда что, черт побери, ему нужно?!

Ладно, если так посудить, не украдет же он Димку, правда? Средь бела дня. В дорогом ЖК, напичканном камерами. Гордей, может, и подлец, но не отбитый мерзавец – ему тоже есть что терять. Свой имидж он и так знатно подпортил этим летом, судя по тому, что мне рассказал Ярослав. Мне просто нужно взять себя в руки. Унять бушующий в груди огонь негодования, притушить зревшую годами в сердце обиду и выдержать этот совместный обед. Ради сына.

Я закрываю дверь и прохожу на кухню следом за мужчинами. Накрываю на стол. Димка болтает о хоккее. Гордей поддакивает, а сам следит за мной. Я то и дело ощущаю на себе липкий неприятный взгляд гостя. Неужто оценивает, что потерял? Что ж… многое. Мудак.

Пока наливаю чай – от души насыпав в кружку Гордея сахара, памятуя, как сильно он терпеть не может сладкий черный чай, – телефон в заднем кармане моих джинсов начинает нещадно надрываться входящим. Вытаскиваю и мажу взглядом по экрану – Мужа-Жужа.

Как чувствует…

Порыв ответить – бешеный! Однако я сжимаю кулаки и вовремя останавливаю себя. Пожалуюсь ему потом. Ремизову сейчас и так тошно. Не дай боже узнает, что его младший брат нарисовался, совсем тормоза слетят. Еще сорвется и полетит в аэропорт. А ему нельзя. Напрягаться. Ни морально, ни физически. Поэтому я выключаю звук и откладываю мобильник в сторону, мысленно делая себе пометку – перезвонить позже.

Ставлю кружки с горячим чаем перед Димкой и Гордеем и сажусь за стол, занимая место во главе. Этим жестом неосознанно пытаясь контролировать ситуацию, которая никакому контролю поддаваться не желает.

– Приятного аппетита всем, – говорит Димка.

– Приятного аппетита, сынок.

– Неплохо брат устроился в столице, смотрю. Ему прямо можно позавидовать.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Жил в Штатах, не имел ни черта, а тут за пару месяцев свил уютное семейное гнездышко. Быстро.

– А ты перестань заглядываться на других и лучше займись своей жизнью.

– Да я и начал. Больше десяти лет назад. Не срослось, как говорится.

Снова эта его снисходительная улыбка!

Я сильнее сжимаю в руках вилку, с трудом подавив в себе порыв воткнуть ему ее прямехонько между глаз.

– Ему всегда все давалось легко. Будь то женщины или контракты.

– Может быть, потому что он добрее к людям и к миру, чем ты?

– А может, он просто фартожопый засранец? – вроде в шутку издает смешок Гордей, вот только такому обилию яда в словах могла бы позавидовать даже его дражайшая матушка, которая в этом дока!

Меня же неожиданно осеняет. Он до сих пор завидует старшему брату? Серьезно? Мне казалось, уж за три десятка лет братьям нечего делить! Выходит, я ошибалась? Но мы же не будем обсуждать это при Димке?

Кстати, о нем.

Сын уже косит подозрительный взгляд то на меня, то на Гордея. Приходится сгладить углы коротким смешком, мол, да, я оценила шутку, и заткнуть себе рот куском куриного филе, которое в подобном обществе ощущается во рту не вкуснее жженой резины.

Глава 38

Аврелия

– Значит, ты теперь будешь играть за питерский клуб? – интересуется Димка после обеда. Когда чай допит, горячее съедено и по всем законам вежливости нашему гостю пора и честь знать. Только где Гордей, а где честь? Смешно.

– Значит, так.

– Класс. Питер – Москва – извечное хоккейное противостояние. Ярослав здесь, а ты там. Будет прикольно за вами наблюдать.

– Да уж, да уж, – тянет Гордей, – соперничество уже у нас в крови.

Я хмыкаю:

– Сдается мне, в вашей братской паре соперничаешь только ты. Ярославу до тебя нет никакого дела, он выше этого. Строит свою жизнь без оглядки на твою. Что у тебя, я посмотрю, выходит скверно, – забираю у Димки тарелку, загружая в посудомоечную машину, чтобы просто чем-то занять свои глаза и руки.

– Мам, – упрекает меня сын. – Ну ты чего?

Я поджимаю губы. Меня несет. И я ничего не могу с этим поделать. Гордей для меня сейчас как красная тряпка для быка! Я же чувствую, что его появление не сулит нам ничего хорошего! Материнское сердце не обманешь.

– Ничего, Дима. Все нормально. Помоги мне убрать со стола.

– Я прям завидую, – хмыкает Гордей, поднимаясь на ноги.

– Чему же, позволь узнать?

– Такой щенячьей преданности моему брату. И где он только такую жену себе нашел?

– Там, где нашел, таких больше нет.

– Не сомневаюсь.

Упрямо схлестнувшись взглядами, мы замираем в паре шагов друг от друга. Неожиданно Гордей оказывается гораздо ближе, чем мне бы того хотелось. Настолько, что у меня щекочет в носу от аромата его парфюма. Сладкого и едкого. Приятного на первый взгляд и раздражающего, когда принюхаешься. Собственно, как и сам хозяин туалетной воды.

Я не знаю, о чем думает Ремизов-младший, я же смотрю на него и просто в голове не укладывается: какой я была молодой, глупой и наивной дурой, что повелась на такого самовлюбленного мерзавца! А он мерзавец. Безусловно. Эта червоточинка в каждом его взгляде, вздохе и улыбке. Неприятный тип. Ничего общего с Ярославом. Слава богу.

– Ладно, семейство, – отмирает первым Гордей, – спасибо за гостеприимство. Пожалуй, мне пора. Завтра утром ранний рейс. Нужно выспаться. Сами понимаете. Ава, проводишь?

– С удовольствием.

Провожу, выпровожу, выставлю и пошлю на все четыре стороны!

– Дима, рад был познакомиться.

– Взаимно.

Мужчины обмениваются рукопожатиями. Я сжимаю пальцы в замок, мысленно подгоняя Гордея до порога всеми известными мне проклятиями. Димка остается на кухне, сегодня его очередь убирать со стола.

В прихожей я не слишком вежливо сдергиваю с крючка пальто нашего гостя. Впихиваю его ему в руки, выталкивая за дверь, едва дождавшись, когда он обуется. А оказавшись в подъезде, плотно закрываю за нами дверь и со всего психу пихаю Гордея в грудь, заставляя отшатнуться на пару шагов назад:

– Какого черта ты творишь?! Что за фарс ты здесь устроил?!

– Не истери, фигуристочка. Ты же не хочешь, чтобы сын услышал.

– Я тебе не фигуристочка! Зачем ты приперся, Гордей? Выкладывай.

– Вот наконец-то пошел конструктив, – лыбится засранец, накидывая пальто и поправляя воротник-стойку.

– Говори! Какого хрена? Что тебе…

– Что мне нужно? – спрашивает, стряхивая невидимые пылинки со своего рукава. – Мое сердце жаждет справедливости, милая. Понимаешь?

– Нет, не понимаю. Хватит говорить загадками!

– Вот смотри. Дима чей сын? Правильно, мой. И я хочу, чтобы все об этом узнали.

– Ты… – опешив, пытаюсь подобрать слова культурней, – ты никак рехнулся?

– Или нет. Ты права, не хочу. Иметь ребенка весьма проблематично. Просто хочу, чтобы моему братцу жизнь медом не казалась, а то слишком сладко ему живется. Не находишь?

– Ты больной. Тебе лечиться надо, не находишь?

– Грубо, – цокает, – ай, как грубо.

– Лучше уйди сейчас и не нарывайся на еще большие грубости, Гордей. Я не шучу. Давай не будем портить наши отношения еще сильнее, чем уже есть…

– Но разве я не прав? – срывается голос Гордея на звучный рык, как мячик для пинг-понга, отскакивающий от пустых стен коридора. – Прекрасная жена его обхаживает, легендарный наследничек растет, родители холят и лелеют – Ярослав то, Ярослав се. А толпы фанаток? В ноги ему кланяются, как сраному божеству, спустившемуся с Олимпа! Примерный семьянин и заботливый папаша – идеальная жизнь! Чем он ее заслужил? Чем я хуже, скажи мне? Почему все плюшки достаются ему?

Я смотрю на бывшего, вытаращив глаза.

– А почему они должны достаться тебе? – шепчу удивленно, не понимая: он серьезно спрашивает или прикалывается. – Почему? Ты ничего для этого не сделал, Гордей! – Чувствую, как приливает кровь к щекам и нервно пульсирует жилка на виске. – Ты пустил псу под хвост свою карьеру. Ты забил на сына. Ты опустился до наркотиков. Ты пробил самое, мать его, дно! И ты правда спрашиваешь, почему он, а не ты? Почему все любят его, а не тебя? Потому что ты долбаный завистливый засранец!

– А почему так происходит, ты не думала? Кто первопричина всех моих проблем? Кто тот самый идеал, которого мне всю жизнь ставили в пример и в успехи которого меня, как плешивого котенка, всю жизнь тыкали носом?!

– Ты!

– Брехня!

– Ты, и только ты, Гордей, первопричина всех твоих проблем! Как бы нам всем ни хотелось списать собственные неудачи на других, всегда и во всем виноваты только мы. Мы и наши решения. Ярослав здесь совершенно ни при чем. Ты говоришь глупости!

– Глупости – это твое решение выйти замуж за моего брата. Чем, кстати, ты вообще думала? Надеялась, что я не узнаю? Или что как благородный ангел спущу всю эту хрень на тормозах? Так – сюрприз! Я, блин, не ангел!

– Ты мне не указ. Ты мне никто. Твое мнение меня не интересует. И о сюрприз! Но ты последний, о ком я думала, когда говорила твоему брату «да»!

– Значит, теперь тебе придется обо мне подумать, милая. Хочешь ты того или нет.

– Пошел ты! – буквально выплевываю младшему брату мужа в лицо. – Убирайся из моего дома, и чтобы ноги твоей здесь…

– Я хочу поправить корону нашему идеальному Ярославчику, – напрочь игнорируя мои слова, как ни в чем не бывало буднично продолжает рассуждать Гордей, заложив руки в карманы брюк. – И ты мне в этом поможешь.

– Нет, – хмыкаю, – забудь.

– А у тебя выбора другого не будет.

– Я не буду этого делать. Исключено!

– Тогда вся страна узнает правду.

– Какую? Что ты бросил свою беременную девушку и за тринадцать лет ни разу не поинтересовался судьбой собственного сына? Что сейчас твоего ребенка воспитывает твой старший брат? Эту правду? Валяй! Кому ты сделаешь этим хуже?

– Димке! Это в первую очередь. Тебя с Ярославом тоже зацепит, не сомневайся. Знаешь, милая, за столько лет в большом спорте я понял одну важную вещь – в любой истории важна подача.

Я качаю головой, отрицая сам факт того, что Гордей может говорить серьезно. Не может человек быть настолько гнилым, чтобы ударить по собственному ребенку. По своей плоти и крови! Не в моем мире. Не в моей системе человеческих координат!

И тем не менее я спрашиваю:

– Ты же понимаешь, что удар прилетит сразу в обе стороны?

– Мне не привыкать. Мое имя регулярно втаптывают в грязь. А вот сыну твоему каково будет, как думаешь? Когда пойдут слухи. Когда начнут шептаться за спиной и проклинать, глядя в глаза. Когда весь мир узнает, что его мать залетела от младшего брата, а спустя тринадцать лет залезла в койку к старшему, чтобы повыгодней пристроить ребенка в суровом мире большого спорта, где все решают бабки и связи. Там пустить слушок, тут пустить слушок. И вот уже в раздевалках пойдут притеснения и разговоры о том, кто и какое место в какой команде заслуживает. Ох как ярко можно развернуть эту историю с вашим браком. Вы собственными руками дали мне настоящий карт-бланш!

– Ты просто больной ублюдок…

– Не убедил? Ладно, а так? Если я скажу, что очередного скандала карьера твоего мужа просто не переживет?

– Хватит!

– Я могу устроить разборки таких масштабов, что коньки на гвоздь наш дражайший Ярослав повесит досрочно и с позором. Ни одна захудалая команда его клюшки подавать не возьмет, а уж про тренерский пост вообще молчу! Думаешь, он сильно обрадуется, лишившись дела всей своей жизни с твоей подачи, фигуристочка? Сомневаюсь. Я смешаю всю вашу распрекрасную семейку с таким дерьмом, что за всю жизнь не отмоетесь. Вот теперь скажи мне, ты готова к этой войне, Ава? Силенок-то хватит со мной тягаться?

Глава 39

Аврелия

Я впадаю в тихий ужас. Мое сердце колотится так часто и быстро, что рискует пробить грудную клетку и свалиться прямо к ногам потоптавшемуся по нему тринадцать лет назад мужчине, которого при всем моем благородстве мужчиной язык не поворачивается назвать.

Я пытаюсь совладать с волнами накатывающих чувств: паники, страха, отвращения и неизбежности. Пытаюсь найти в себе хоть какую-то внутреннюю точку опоры и… не нахожу. Пусто! Будто бы все, что успокаивало и поддерживало меня последние годы, с треском рухнуло, погребая меня под острыми обломками разрушенного счастья. Будто бы все хорошее исчезло и остался только Гордей со своими гребаными угрозами на повторе, бьющимися в ушах в такт пульсации крови. Невыносимо!

– Ты этого не сделаешь, – выдыхаю. – Ты блефуешь!

– Хочешь проверить? – взлетает темная бровь.

Я обхватываю ладонью шею. Растираю. Дыхание спирает. Делаю последнюю попытку вразумить бывшего, говоря ровно настолько, насколько позволяют остатки моего потрепанного самообладания:

– Он твой ребенок.

– Не-а.

– Твой, Гордей! Ладно я. Тебе плевать на меня. Но они! Нет, – качаю головой, – нет. Ты не плохой человек. Да, ты запутался. Да, ты злишься. Но ты не настолько мерзавец, чтобы уничтожить собственных брата и сына! Я знаю…

– Ты сильно во мне ошибаешься. Как ты сказала, Дима не мой. Он мне чужой пацан, которого я знать не знаю, а в силу родной крови я не верю, уж прости, – пожимает плечами эта сволочь, стреляя непоколебимой решимостью во взгляде. – А с Ярославом мы никогда крепкой братской любовью связаны не были. Сладкое чувство победы в данном случае пересиливает крохи живущей во мне совести. Так что да, я сделаю это. Даже не сомневайся. Я устал быть его тенью, Ава. Тебе этого не понять!

– Это же просто банальная зависть, почесав которую, ты ничего не добьешься!

– Я добьюсь справедливости, милая. Для себя.

– Да какой, на хрен, справедливости?! О какой ты говоришь справедливости, когда ты просто загоняешь нас троих в тупик без права выбора! Что?! Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Я уже сказал: старшему все в этой жизни дается слишком легко. Пора бы подрезать ему крылья и малость заземлить.

– И как ты себе это представляешь?

– Развод.

Я издаю истеричный смешок. Еще. И еще один. Пока не понимаю, что на лице моего визави ни один мускул не дрогнул. Что? Не может же он говорить серьезно?

– Он ничего не даст, – сиплю севшим голосом. – Наш развод не станет для Ремизова ударом. Ты идиот, если думаешь, что мы настолько важные в жизни твоего брата люди.

– А ты какой была наивной, такой и осталась. Неужели ты действительно не видела, как сильно он втрескался в тебя тринадцать лет назад? Такие чувства не умирают, фигуристочка. Поверь мне, братишка будет в бешенстве, когда я отберу его любимую игрушку. Снова.

– Я не игрушка!

– Ключевое тут совершенно другое слово, милая.

…будет в бешенстве, когда я отберу его любимую игрушку… снова.

Да, не одно. Их целых три, на которые Гордей расставил акценты.

Любимая…

Отберу…

Снова…

Я беззвучно вою от холода, невидимым хлыстом полоснувшего по спине. Вся жизнь проносится перед глазами, как разноцветные картинки в детском калейдоскопе, когда я понимаю, насколько масштабно я… сглупила. Я не просто наивная дура. Нет. Я хуже! Я недальновидная идиотка, которая поверила расчетливому негодяю! Которая повелась на приторные речи. На нарочитую небрежность и наигранную открытость. Которая отдалась первому же улыбнувшемуся мальчишке просто потому, что не верила в саму возможность того, что такой, как Ярослав, мог влюбиться в такую, как я! Маленькую. Скромную. Тихую. Неприметную Аву.

А он мог…

И влюбился.

А я тупица! Для Гордея уже тогда это была всего лишь месть. Игра. Жестокая и извращенная своей безжалостностью игра, которая вылилась в такие невообразимые последствия, как ненужный ему ребенок. Мой! Мой ребенок – результат вышедшей из-под контроля мести.

Господи…

Дима не должен об этом узнать. Никогда!

Я закрываю глаза и растираю ладонями лицо. Оно горит. Пальцы дрожат. Я цепляюсь ими за волосы. В груди давит. Не вздохнуть. Не-на-ви-жу! Как же сильно я ненавижу! Его. Себя. Наше прошлое. И эту суку судьбу – не-на-ви-жу! За что она так?!

– Дошло, смотрю, – звучит убивающий своей жестокостью смешок.

– Ты ошибаешься, Гордей, – непонятно откуда беру в себе силы протестовать. – Я никогда не была для него той, кем ты думаешь, – блефую. – Ты просчитался тогда и обманываешься сейчас.

– Для вас же и лучше. Тогда развод совершенно ничего вам не будет стоить. Просто очередной поход в ЗАГС. Обещаю прислать поздравительную открытку, – натягивает улыбку настоящего безумца Гордей, отступая. – Подумай об этом. Даю тебе пару дней, милая. Потом взрываю бомбу.

– Я не буду этого делать! – стискиваю зубы. – Не буду, слышишь?!

– Я тебе наберу, – прикладывает пальцы к уху Гордей, очевидно, вовсю забавляясь происходящим, как повернутый на контроле кукловод, лихо играющий чужими судьбами. – Будь так добра, разблокируй мой номер, а то можешь упустить какое-то репутационно важное эсэмэс. И да, кредиты предлагать не буду. Клянусь!

– Ты просто животное… – морщусь, провожая взглядом фигуру Ремизова-младшего до лифтов. Напоследок Гордей оглядывается и одаривает меня своей фирменной полуулыбкой. Такой приторно-сладкой и торжествующей, что меня начинает мутить. Тошнотворный ком подкатывает к горлу, а на языке перекатывается противная горечь поражения.

Он победил.

И он это знает.

Я стою в подъезде и едва сдерживаю рвущийся наружу поток слез. В сердце саднит старая рана. Стираю ладонями проскользнувшие слезинки. Зло. С остервенением. И чувствую себя загнанным в угол зайцем! Абсолютно поверженной и беспомощной. Буйно помешанный идиот! Завистливая, никого не щадящая сволочь!

Спсиху заряжаю кулаком в стену. Еще. И еще раз. Бью, сбивая костяшки! Пальцы пронзает острая боль. Я взвизгиваю тихонько и тут же зажимаю ладонь между ног, в попытке унять пульсацию. Сжимаю челюсти и стекаю по стенке задницей на пол. Втягиваю носом воздух, с губ срывается всхлип. Буйным потоком прорываются наружу обида и отчаяние. Кто дал ему право лезть в мою жизнь? Кто дал ему право ставить меня перед подобным выбором? За что мне это все? За что нам с Яром и Димкой это все?! Почему Гордей не может просто оставить нас в покое, мы ведь ему не нужны! Ни я. Ни сын. Этой бездушной мрази вообще никто не нужен!

Зачем же…

Зачем…

– Родитель? – слышу со стороны двери и тут же шуршание тапок. – Эй-эй, ма, у тебя все хорошо? – падает рядом со мной на корточки Дима. – Он что, тебя обидел? Щас я как догоню и…

– Н-нет, – сиплю. – Нет, Дим. Просто поплохело, – хватаю сына за футболку, останавливая. – В глазах потемнело, и руки… затряслись. Давление, может, подскочило, – сочиняю на ходу.

– Вызвать скорую?

– Не надо скорую. Я в порядке, – гашу рвущийся из груди стон. – В порядке…

– Вставай, – тянет меня за руки Димка, поднимая. – Пойдем, уложу тебя спать.

Провожает меня до спальни, сын заботливо суетится вокруг, заставляя забраться под одеяло. Укрывает. Приговаривает смешно:

– Это, наверное, ты из-за Яра перенервничала.

– Наверное…

– Все с ним хорошо, вот увидишь завтра.

– Обязательно.

– Тебе, может, воды принести? Или таблетку там какую?

– Ничего не нужно. Не переживай, – жмурюсь, пытаясь унять нарастающий серый шум в ушах. – Я немного полежу и отпустит. Честно.

– Не знаю, что там тебя отпустит, но пока ты не уснешь, я рядом посижу. Так надежней будет, – забирается на другую половину кровати Димка, подтягивая повыше свою подушку.

– Это лишнее, правда, Дима… – пытаюсь вяленько протестовать.

Но мой ребенок остается непреклонен заявляя:

– Отказы не принимаются.

– Сынок, я не хочу спать.

– Тогда давай посмотрим фильм? – хватается за пульт. – Что ты хочешь? Давай только не сопли, ма. Боевик или комедию?

– Комедию, – вздыхаю, смирившись с неизбежностью, хотя смеяться мне сейчас невыносимо больно.

– Пр-р-ринято! – щелкает пультом, запуская приставку. – Вот эту. Наша, новая, говорят, прикольная. Да, кстати, тебе там Ярослав звонил несколько раз. Наверное, спокойной ночи пожелать хотел. Ты ему не перезвонишь?

– У него поздно уже, – кусаю губы, бросая взгляд на время. – Он уже спит, наверное.

Да и мне не помешает переспать со своими мыслями. Сейчас их слишком много в моей голове! Но одно я знаю совершенно точно, какой бы я ни сделала выбор, он будет направлен на минимизацию негативных последствий для моего ребенка. Для него и… для Ярослава. Даже если мне самой этот выбор грозит вдребезги разбить сердце. Потому что сегодня для меня стала вполне очевидной одна простая вещь: секс ради секса – хрень.

Не бывает физики без химии. Не бывает счастья в отношениях без любви. Можно бесконечно обманывать себя, загоняя в рамки фиктивности, но в итоге придется признать: я влюбилась в Ремизова. Да. Втюрилась, как девочка, с первой же встречи там, на арене! И каждый последующий день тонула в своих чувствах к нему все глубже и глубже…

Прямо пока не «постучали со дна».

Глава 40

Ярослав

– Уважаемые пассажиры, наш самолет готовится к посадке. Просьба закрыть столики и пристегнуть ремни безопасности, – вырывает из дремы голос бортпроводницы.

Я открываю один глаз и бросаю взгляд сначала на наручные часы, потом в иллюминатор на огни ночной Москвы. Во Владике десять утра. В столице три часа ночи. Пока приземлимся и доеду до дома – будет уже четыре. Плюс-минус. Сутки без сна – держусь на морально-волевых и мысли, что уже вот-вот, через каких‐то полтора часа, я обниму свою Птичку. Крепко так обниму.

Проделать весь этот путь до дома после адски тяжелого дня определенно стоило. Конечно, после десяти дней ожидания еще одна ночь глобально не сыграла бы никакой роли. Но локально я буквально не находил себе места в номере от мысли, что мать озвучила Гордею мой адрес. Он не дурак – наверняка знает, что в городе меня нет и что Ава с Димкой одни…

Нет. Уже одно то, что Птичка не ответила на десяток моих звонков, накрутило меня донельзя, как сильно я ни старался гнать плохие мысли прочь. Одно успокаивает. Полагаю, если бы случилось что-то из ряда вон, Димка бы точно позвонил. Он бы молчать не стал.

Гордей…

Поджимаю губы, сдерживая заковыристый мат. С этой неприятностью придется что-то решать. И как можно быстрее.

– Пристегните ремень, пожалуйста, – просит меня стюардесса, легонько касаясь ладонью плеча.

Я мажу по ее лицу безынтересным взглядом и шарю рукой по поясу, пристегиваясь. Девушка кивает и уходит. С абсолютным безразличием отмечаю про себя, что с появлением в моей жизни Птички я напрочь перестал замечать других женщин. Даже мимоходом. Даже в эстетических целях. Не торкают больше ни взгляды, ни улыбки, ни формы. Мой мозг и тело повернуты на одной. Единственной и неповторимой.

Я делаю движение онемевшей шеей, разминая. Неловко кручу корпусом – боль в ребрах прошивает до самой макушки. Стреляет в виски. Я морщусь и не дышу, стискивая зубы. Прикладываю ладонь к месту ушиба, будто пальцами могу сдержать волны, растекающиеся по всему телу. Обезболивающее перестало действовать часа два назад, и теперь даже дышать дискомфортно. Дерьмово.

Удостоверившись, что все пассажиры эконома четко проследовали инструкциям экипажа, в салоне гасят свет. Народ снова затихает. Самолет начинает снижение. Я откидываю голову на подголовник и закрываю глаза.

Еще чуть-чуть…

Столица встречает трескучим морозом, зависшим в воздухе белесой дымкой, и хрустом свежевыпавшего снега под ногами. Чистить не успевают. Он все валит и валит, кружась пушистыми хлопьями в черном небе. Красота, конечно, бешеная, но головняков от такой погоды несравнимо больше.

Не теряя времени, я двигаю в сторону парковки. Нахожу свой заваленный снегом по самую крышу внедорожник и с утробным воем пытаюсь примириться с мыслью, что, прежде чем уехать, придется своего «коня» откопать.

В итоге теряю на морозе лишние полчаса. И еще примерно столько же на прогрев мотора. А вот трассы ночью относительно пустые. Скользко, правда, не разгонишься. Плотная корка льда, припорошенная снегом, уже привезла на моем пути три ДТП. Куда-куда, а на тот свет я точно не тороплюсь.

В свой район заруливаю уже в начале пятого. Будто чувствуя, что дом близко, тело начинает все больше ломать и корежить от усталости. Под конец и глаза моргают в разы чаще, норовя закрыться. Поэтому даже сумку дорожную я бросаю в тачке, не посчитав нужным тащить ее сегодня домой. И телефон где-то на заднем сиденье. Вместе с шапкой и документами.

По хрену.

Беру только ключи.

Поднимаюсь на этаж. Дверь открываю тихо, стараясь не шуметь и не разбудить своих раньше времени. Переступив порог и очутившись в полумраке гостиной, на пару долгих мгновений зависаю. Закрываю за собой дверь и стою, впитывая каждой клеткой тела это приятное чувство жизни вокруг. Будто сами стены с появлением здесь Авы и Димки дышать начали. Вещи их то тут, то там на глаза попадаются. И пахнет вкусно. Едой домашней.

А как было бы классно, если бы еще и ребенком маленьким пахло? Ну, знаете, этот сладкий, вкусный, сногсшибательный и ни с чем не сравнимый запах карапуза и счастья в доме…

Давлю в себе вздох.

И до этого обязательно доберемся.

Не включая свет, разуваюсь, скидываю куртку на диван в гостиной и мою руки на кухне. Прохожу влажными ладонями по щекам и шее. Закидываю в себя выданную доком таблетку обезбола и осушаю стакан воды. Душ надо бы принять, а потом вероломно вламываться в комнату Птички…

Так бы я сделал, если бы я был правильным засранцем. Но, к сожалению или к счастью, я не такой. Поэтому иду сразу в комнату Авы, уже предвкушая тот момент, как завалюсь и вырублюсь до середины дня, не позволив ей сбежать утром на работу.

Захожу в ее спальню и хватаюсь за край толстовки, собираясь ее стянуть, когда привыкшие к темноте глаза лезут на лоб от удивления, потому что…

Да потому что ее кровать, мать его, пуста!

Внутри все падает. С гулом, грохотом и треском.

Сердце в пятки, душа в почки.

Где?

Где она?

Ава моя где?

В затылке немеет. За грудиной стреляет. Все чувства притупляются, кроме одного – паника. Леденящая душу, обжигающая паника. Неужели эта скотина все-таки припер свою задницу сюда вчера? И? Дальше-то что? Это не отменяет моего вопроса. Куда. Они. На. Хрен. Делись?!

Они.

Димка!

Вылетаю из комнаты Авы и ныряю в проем соседней комнаты, куда дверь чаще всего открыта. Выдыхаю шумно сквозь стиснутые зубы, поигрывая желваками от облегчения. Сын на месте. Крепко спит, развалившись звездой поперек кровати и скинув одеяло на пол.

Я тогда ничего не понимаю!

Подтягиваю одеяло, накидывая на малого, и тут меня осеняет. Не знаю, чем больше: догадкой или надеждой, но коридор квартиры я пересекаю широким шагом, едва ли не бегом. Ручку двери едва не выкорчевываю на хрен, а оказавшись в своей спальне…

Зажмуриваюсь, потирая переносицу.

Здесь.

На месте.

Хвала небесам.

Тоже спит. Свернувшись калачиком на моей половине кровати. Головой на одной подушке, обнимая обеими руками вторую. Светлые длинные локоны разметались в беспорядке. На лице выражение полной безмятежности. Кажется, даже губы слегка улыбаются. Снится, наверное, что-то приятное. Такая маленькая и хрупкая, беззащитная совершенно, что в груди уже ноет не от отбитых ребер, а от мысли, что надо быть бездушным нелюдем, чтобы желать такую сломать.

Гордей – сволочь. Кем бы он мне ни приходился, редкостная сволочь.

Паника не до конца, но отступает. Я закрываю дверь и огибаю широкую кровать. Не раздеваясь, осторожно ложусь прямо на одеяло, в которое укуталась Птичка. Подтягиваю под голову декоративную подушку и, тихо шипя от боли, поворачиваюсь на бок. Обнимаю Аву поверх одеяла, утыкаясь носом в ее макушку.

Она начинает елозить в попытке устроиться удобней. Двигается своей попкой чуть ближе ко мне, а улегшись вплотную, затихает. Я сжимаю ее рукой чуть сильнее, насколько позволяет сегодня мое физическое состояние. С губ Птички слетает тихий вздох, больше похожий на стон. Сердечко начинает биться чаще, дает разгуляться фантазии на предмет того, что снится ей конкретно в этот момент. Но дофантазировать не успеваю и сам уплываю в сладкое забытье с убаюкивающей мыслью: наконец-то дома.

Пробуждение выходит тяжелым. Таким, когда ты долго балансируешь на грани, не понимая, чего тебе хочется больше: открыть глаза или снова провалиться в крепкое беспамятство. Веки свинцовые. Во всем теле прибивающая к месту тяжесть. Даже мизинцем шевелить лениво. Тело расслабленно. Тело в нирване. Тело хочет спать. А вот дыхание сбоит…

Потому что по губам ползут чьи-то пальчики, поглаживая и дразня. Ну как чьи-то? Одной проснувшейся пернатой прелести, пахнущей моим шампунем. Из чего делаю вывод, что в мое отсутствие Птичка не только мою кровать кощунственным образом захватила, но к территориальным потерям можно причислить и душ со всем сопутствующим. Женщины. Дай им волю – оставят без последних трусов. Хотя конкретно в этом случае я категорически за.

А пальчики Авы ползут дальше, продолжая вероломно вырывать меня из крепких объятий сна. Ноготком почесывает щетинистый подбородок. Линию скул подушечкой очерчивает и на кончик носа давит легонько. Шепчет тихо, по ощущениям, с соседней подушки:

– Я знаю, что ты проснулся.

– М-м… мгм… – мычу невнятно, – тебе показалось, – выдыхаю.

– Ты со мной разговариваешь.

– Я? – хриплю со сна. – Я не с тобой разговариваю.

– Тогда, может, ты «не мне» объяснишь, каким образом ты оказался этой ночью дома?

– Чудесным, возможно?

– Ох уж этот волшебный «Аэрофлот»! – фыркает моя пернатая прелесть.

Я открываю один глаз. Птичка лежит на соседней подушке, подперев голову ладошкой. С влажными после душа волосами и горящими румянцем щеками. Смотрит на меня своим пронзительным голубым взглядом, такая дурманящая, красивая и нежная, как физическое воплощение мифического выражения «доброе утро».

Я улыбаюсь и тяну ладонь, убирая прядь ей за ушко. Говорю интонационно значительно ниже, чем планировал:

– Шикарно смотришься в моей кровати. Привет, родная.

– Привет, Ярик.

– Сколько я проспал?

– Достаточно. Я приготовила обед, а Димка успел сходить в школу и уже на тренировке.

– Значит, мы одни? – подмигиваю.

Легкая улыбка трогает ее губы. Какая-то грустная и потерянная. Ава опускает взгляд и запускает ладошку мне под толстовку. Задирает ее и осторожно водит пальчиками по месту ушиба на ребрах, заставляя медленно умирать от разгорающегося в теле желания. На ее лице проносится целый калейдоскоп эмоций: от растерянности до сочувствия, когда она спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь?

– Как, по-твоему, я могу себя чувствовать рядом с тобой? Потрясающе живым.

– Опять отшучиваешься?

– А ты опять мне не веришь, – не спрашиваю. Утверждаю.

Перехватываю ее ладошку и тяну на себя, зарываясь второй пятерней в ее волосах. Целую. Не напористо, как мечтал последние десять долгих дней, а мягко. Пробую ее губы на вкус, по новой изучая каждый заломчик и впадинку. Сначала пухлую нижнюю кусаю. Затем упрямую верхнюю. Целую медленно и неторопливо. Ласкаю своими губами ее, вздох за вздохом умирая и воскресая вновь от наслаждения просто быть рядом.

Ава подается и льнет всем телом. Отвечает на поцелуй. Закидывает ножку мне на бедро, и в один момент все меняется…

Губы Птички становятся настойчивее, а движения откровеннее. Она стягивает с меня толстовку и наваливается легонько на здоровый бок. Углубляет наш поцелуй. Обхватывает ладонями мои щеки и напирает с каким-то непонятным мне отчаянием, сквозящим в каждом ее вздохе и движении. Выдыхает мне в губы и снова целует на этот раз так, будто этот поцелуй буквально последний в ее жизни. В нашей жизни. И это, мать твою, пугает!

– Ава, – выдыхаю, притормаживая ее напор. – Погоди…

Она явно меня не слышит или слышать не хочет. Осторожничая, заползает, усаживаясь верхом, и спускается с поцелуями с губ на щетинистый подбородок. Быстро, суетливо, лихорадочно покрывает поцелуями шею. В кадык целует. До груди добирается. Обхватывает губами сосок и едет еще ниже, зацеловывая синяк на ребрах. Ниже пояса все вполне однозначно реагирует «приподнятым настроением». Вот только в башке гудит мысль, что что-то, блин, не так!

Я запускаю ладонь в ее волосы, сжимая затылок. Мне приходится стиснуть зубы, чтобы затормозить Птичку, когда она заползает ладошками под резинку моих штанов в намерении их стянуть.

– Птичка, стой. Тормози.

– Ч-что? – звучит на выдохе. – Почему? Ты не хочешь…

– Мне надо в душ, малыш.

– Потом, – снова тянется к моим губам, – все потом.

Я обхватываю ладонями ее щеки, останавливая:

– Я с самолета. Я весь потный и ужасно пахну. Мне надо хотя бы умыться.

– Яр…

– Десять минут. Хорошо, родная? Всего десять, и я весь твой. Сегодня, завтра и каждый божий день до следующей командировки.

Птичка сокрушенно выдыхает, качая головой. Морщится и выдает, облизывая губы:

– Не хочу тебя отпускать.

Откуда столько страха в ее огромных глазах? Какого хрена?!

– Я никуда не исчезну, ты чего? Эй. Ну хочешь, пошли со мной? – подмигиваю, пытаясь ее растормошить. – Я смущением не страдаю, можешь следить, чтобы меня не засосало в слив, пока я буду устраивать тебе пенный стриптиз. Хотя, должен предупредить, стриптизер из меня так себе.

Ава шмыгает носом и им же утыкается мне в висок, явно шутку не оценив. Обнимает за шею, прижимаясь всем телом так близко, что дыхание спирает. Шепчет на разрыв:

– Я так сильно соскучилась. Так сильно не хочу тебя отпускать. Ты бы только знал, Ремизов, – шепчет так, словно мы говорим сейчас о чем-то большем, чем гребаный поход в душ, что в пяти метрах от кровати!

Сердце начинает бить в груди тревожным набатом. Это не нормально. Нет, то есть это космос, что она скучает так! Но ее тон – это не нормально.

Зарываюсь ладонями в ее волосах, крепче сжимая в объятиях.

– Ава, что происходит? – спрашиваю уже без шуток.

– Ничего… – сипит мне в висок.

– Врешь.

– Я уже сказала. Соскучилась.

– Тогда почему у меня такое ощущение, что ты со мной прощаешься? – хмыкаю и тут же напряженно поджимаю губы. – Просто, чтобы ты знала, это не так-то легко. Тебе придется сильно постараться, чтобы от меня избавиться. Понимаешь?

Птичка шмыгает носом, опаляя горячим дыханием мою щеку. Льнет еще ближе.

Какого…

Я перехватываю ее ладошку, мелькнувшую у меня перед глазами. Зажимая длинные тонкие пальчики с нежно-розовым маникюром в своей ладони, переворачиваю тыльной стороной вверх. Прохожусь большим пальцем по ссадинам на сбитых костяшках. Мотор за грудиной начинает нездорово частить.

– Ава, какого хрена? Что с рукой?

– Все нормально, – пытается отдернуть свою ладошку Птичка.

Я не позволяю. Сжимаю сильнее.

– Пусти, Яр…

– Так. Слушай. Или ты мне сейчас же все рассказываешь, или… – Проглатываю второе «или», когда ее телефон на прикроватной тумбе начинает дребезжать входящим, вероломно проникая в наш странный тет-а-тет.

Ава оборачивается и мажет взглядом по экрану. Хмурится и тянется за трубкой.

– Мы еще не договорили, – рычу я. – Кто там?

– Помощник Димкиного тренера.

– Кирюха?

– Да. Они ни на какие сборы не собираются?

– Не должны.

– Тогда почему он мне набирает, Яр?

– Понятия не имею. Может, какой-то вопрос по документам. Ты чего так напряглась? Что с тобой сегодня происходит? Я не понимаю!

Ава садится на постели, подгибая под себя ноги, и задумчиво крутит в руках телефон.

– Ну хочешь, я отвечу? – не выдерживаю.

Ава кивает и отдает трубку мне. Внимательно прислушиваясь, когда я бросаю:

– Кир? Это Ремизов. Здоро́во.

– Рем? Вы уже вернулись?

– Я прилетел ночью, – бросаю взгляд на время в телефоне, – команда где-то уже на подлете. Кирюх, у тебя что-то срочное? Если нет, то ты малость не в строчку. Мы тебе позже наберем…

– Срочное, Яр, – перебивает меня старый знакомый, и тон его не оставляет сомнений – новость нам не понравится. – По пустякам звонить бы не стал.

А вот это уже не смешно…

– Что случилось? Что-то с сыном? – сажусь на постели.

Ава подползает ближе, тревожно упираясь ладонями мне в колени.

– Что?! Что-то с Димой, Яр?

– В целом с ним все хорошо. Жив и здоров, – говорит мне в трубку Кир, тщательно подбирая слова. – Но у вашего парня тут нарисовались небольшие проблемки.

– А конкретней?

– Он с пацаном из команды подрался после тренировки, Рем. Прохожие ментов вызвали. Тренер замял, но… Короче, вам с женой надо подъехать к ледовому. Сейчас.

Глава 41

Аврелия

Всю дорогу до ледового меня трясет.

Я не помню, как мы с Ремизовым собирались и выскочили из дома. Не помню, как одевались и обувались. Я вообще ничего не помню! И даже не могу быть уверена, что не забыла что-нибудь надеть. А сейчас, в машине Яра, буквально не могу сидеть на месте. Ерзаю, кручусь и заламываю руки, нервируя не только себя, но и водителя, отвлекая его своими телодвижениями от дороги. Но, черт!

Димка подрался. В голове не укладывается. Мой сын – всегда спокойный, уравновешенный, мудрый не по годам ребенок – подрался с товарищем по команде. Впервые за тринадцать лет. Что? Зачем? Почему? Что на него нашло? Что пацаны не поделили? Не понимаю!

В голове десятки вопросов и не меньше красочных версий случившегося. Перед глазами такие картинки, от которых не просто страшно, а тошно. Мамское воображение – сволочь – хорошее. Я накручиваю себя до того, что меня бросает в жар от ужаса. Приходится приоткрыть окно, жадно хватая ртом морозный декабрьский воздух, на скорости врывающийся в прогретый салон внедорожника.

Один глоток…

Второй…

Окно с тихим жужжанием закрывается, едва не прищемив мне нос.

– Что ты д…

– С ума сошла? Голова мокрая. Еще не хватало, чтобы продуло на хрен.

– Мне душно!

Яр тычет пальцем по приборной панели, демонстративно вырубая печку. Бросает на меня недовольный взгляд. У меня на языке ворочаются грубости. Очень много колючих грубостей! И Ремизов рискует принять весь удар на себя. И очевидно, он это понимает. Бросает:

– Выдыхай, Птичка. Ничего непоправимого не случилось.

– Перестань меня успокаивать, это еще больше раздражает.

– Я не успокаиваю, а говорю как есть. Димка – пацан. Такие стычки в его возрасте – это абсолютно нормально. Он растет и самоутверждается в мужском коллективе, а там слабаков не любят. Все через это проходили в свое время.

– Тебе-то, блин, откуда это знать?!

– Я тоже был подростком вообще-то, – мажет по мне быстрым взглядом Яр, тут же возвращая внимание на дорогу. – Ну сцепились. Помахали кулаками. Выпустили пар. Поверь мне, он за свою жизнь еще подерется, и не раз. На льду, вне льда. Главное, что все живы и здоровы. Не надо носиться с ним как с хрустальной вазой.

– Легко так спокойно рассуждать, когда в передрягу попал не твой ребенок, – бурчу и тут же, сообразив, что только что ляпнула, прикусываю свой длинный болтливый язык. Меня с ног до головы обдает стыдом. Бросаю взгляд на Ярослава. Он поджимает губы. Смотрит прямо перед собой, поигрывая желваками, сильнее сжимая руль.

Ду-ра!

– Прости.

– Все нормально.

– Нет, не нормально. Я просто, – морщусь, пытаясь подобрать слова помягче, – все как-то навалилось, и я… не знаю я! – выдыхаю сквозь зубы. – Не заставляй меня оправдываться, пожалуйста. Не сейчас, Яр. Мне и так тошно.

– Что навалилось? За что оправдываться? Ава, ты сегодня сама не своя. Говоришь загадками. Ведешь себя странно. То цепляешься и не отпускаешь. То рычишь и кусаешься. Тебя кидает из крайности в крайность. Что с тобой творится?

– Ничего. Со мной все хорошо. Забудь.

– Забудь? – хмыкает. – Серьезно?

– Более чем.

– Не могу, представляешь? Это и значит – быть семьей. Я за тебя переживаю. Ты не чужой мне человек.

– Сейчас надо переживать не за меня, – обрубаю дальнейшие препирательства, мысленно умоляя Ремизова активней давить на педаль газа и ехать чуточку быстрее.

Яр замолкает. Очевидно, этот выпад ему нечем крыть. Какое-то время мы едем в гнетущей тишине, каждый копошась в своих мыслях. Пока я не слышу:

– Это как-то связанно с Гордеем?

Вдох-выдох.

– Он-то здесь при чем? – сжимаю пальцы в замок до побелевших костяшек, тут же об этом пожалев. Вчерашняя горячность не прошла даром – суставы пронзает тупая боль, на доли секунды ослепляя.

– Мать вчера звонила. Сказала, что Гордей в страну вернулся.

– М, правда?

Молодец, Ава. Браво, Ава. Голос даже не дрогнул.

– Она адрес ему наш дала. Поэтому я и прилетел отдельно от команды первым же рейсом. Ты точно ничего не хочешь мне рассказать?

– Например, что?

– Он не объявлялся? Не звонил? Не писал?

– Нет, – вру и бровью не веду.

– Что нет?

– Все нет.

– Ава…

– Слушай, давай решать проблемы по мере их поступления, – перебиваю нетерпеливо. – Сейчас Дима меня беспокоит гораздо больше, чем вернувшийся в Россию Гордей и его возможное появление в нашей жизни. Просто заканчивай задавать мне вопросы, – чеканю, вперив взгляд в лобовое стекло. – У меня нет на них ответов. Не сейчас!

Я физически ощущаю, как горит мой висок под взглядом Ярослава. Мой ответ ему не понравился. Вероятнее всего, он мне не поверил. А еще я вполне осознаю, что грублю. Веду себя ужасно. Некрасиво. Яр точно такого отношения не заслужил. Но боже!

Меня рвет на части от противоречий. Мне страшно. Я переживаю. За сына, за карьеру Яра и озвученные Гордеем угрозы. За будущее, которое неожиданно стало зыбким и размытым. Да, утром я чуть было не сдалась и не выложила Ремизову все, как есть. По пунктам. Уже почти собралась с духом, и если бы не звонок Кирилла Александровича…

Я не понимаю, что мне делать дальше. Со своими чувствами. Со своей «семьей». Со своей никчемной жизнью, черт побери, я не знаю, что мне делать! И от этого чувствую себя проснувшимся вулканом, в жерле которого все бурлит и клокочет. Вулкан, у которого что внутри, что снаружи – сплошной хаос и раздрай.

До ледового мы долетаем достаточно быстро по меркам стоящего в пробках мегаполиса. Но непозволительно долго для сердца беспокоящейся за своего ребенка матери. Я хватаю сумочку и выскакиваю из машины, едва Яр успевает затормозить на парковке. Не застегиваясь и игнорируя шапку, бросаюсь к служебному входу. Скорее знаю, чем чувствую, что муж нагоняет меня в пару-тройку шагов. Придерживает мне дверь и хватает за рукав куртки, когда я сдуру поворачиваю не в ту сторону.

Ярослав кивает знакомым. Пожимает руку кому-то из сервисменов. Перекидывается парой слов с охраной. Уравновешенный и непоколебимый. Гребаная стена, за которой так хочется спрятаться! Но имею ли я на это право?

Он заталкивает меня в коридор, прячущийся за табличкой «Посторонним вход воспрещен». И берет за руку, ведя прямо по длинному коридору подсобных помещений до двери, на которой большими черными буквами написано «Тренерская».

Прежде чем Ремизов успевает постучать, я, как истинная истеричка, врываюсь в кабинет тренера подростковой команды без приглашения, тут же обмирая:

– Дима! – вскрикиваю, бросаясь к сыну. – Что?.. Как? – большими от ужаса глазами рассматриваю наливающийся синяк на скуле ребенка. – Что же ты творишь?!

Я тянусь, чтобы ощупать место ушиба. Сын дергается, уворачиваясь. Скрепя сердце проглатываю этот выпад, напоминая себе, что моему ребенку уже не пять и он слишком взрослый, чтобы бежать к матери с очередной разбитой коленкой.

Да только этот «шаг назад» дается мне с неимоверным трудом. Особенно когда сын бурчит недовольно:

– Все нормально, ма, перестань. Это просто синяк.

– Просто синяк? – выдыхаю зло. – Ты подрался, черт бы тебя побрал!

– Ничо я не дрался! Просто дал ему в рожу.

– Дмитрий!

Все-то у него просто! Просто подрался. Просто синяк. Просто чуть не присел. Все просто, конечно, это же только мы – взрослые – такие сложные!

– Это у тебя рожа, понял, Фомин? – Слышу из-за спины другой такой же недовольный подростково-возмущенный рык.

– А ну, угомонились оба, – гаркает Трофим Сергеевич, припечатывая кулаком по массивному столу из дерева. – Лаятесь как собачонки. Не спортсмены, а черт-те что!

Я оборачиваюсь. У противоположной стены на стуле сидит, насупившись, одноклубник сына. Витя, кажется? Смутно припоминаю, что видела этого парня на тренировках. И досталось ему, судя по рассеченной брови и фингалу под глазом, ощутимей, чем моему.

На доли секунды берет гордость. Пока снова не просыпается «я-же-мать», готовая сдувать пылинки со своего чада. Чада, которому мои трепыхания на фиг не сдались. Он же уже большой. Взрослый. Самостоятельный. Да как бы не так!

– Трофим Сергеевич, Кирилл Александрович, – проходит следом за мной Яр. – День добрый.

– Да какой уж он добрый, – неодобрительно качает головой главный тренер. – Вон полюбуйся, как нынче молодежь проблемы решает. Языки-то ведь нам нужны, только чтобы нарушать режим питания, а для разговоров они совершенно не приспособлены. Да, парни?

Парни пристыженно смотрят в пол.

Ярослав пожимает руку сначала одному, затем второму тренеру. Останавливается у меня за спиной. Так близко, что всеми фибрами души я чувствую его поддержку, которая в данный момент почему-то больше раздражает, чем помогает. Будто мое извечное «я все могу сама» резко решило взбунтоваться. Ну не умею я прятаться за спиной мужчины от проблем! Тем более от проблем, связанных с моим ребенком. Не умею, и все тут! Это клиника. Болезнь. Одиночество называется. Хроническое. Его уже не вылечить.

– Ну ты даешь, чемпион, – качает головой Ремизов, поднимая пальцами за подбородок лицо сына, осматривая. – Болит?

– Терпимо, – бурчит Димка. – Бывало и хуже.

– Не сомневаюсь. Ты как? – кивает второму пацану. – Живой?

– Как видите, – в тон моему Димке бурчит этот Витя.

– Чего не поделили-то, парни? – переводит взгляд с одного драчуна на другого.

Пацаны переглядываются, но молчат. Оба руки на груди сложили и бычатся. Того и гляди – сорвутся и по новой бросятся мутузить друг друга, и плевать им на публику в виде четырех взрослых людей, трое из которых крепкие мужики. Боже, дети! Какие же они еще глупые, маленькие, импульсивные дети!

– Дима, что произошло? – спрашиваю.

– Ничего.

– Какие-то проблемы на тренировке? На игре? Что-то не поделили в раздевалке? Что значит «ничего»? Так, блин, не бывает!

– То и значит, ма! Никаких проблем нет, – раздраженно шипит сын. – Забей.

– Виктор?

Одноклубник сына передергивает плечами.

Ясно, понятно. Говорить мы не хотим.

Я выпускаю воздух сквозь сжатые зубы. Мне на поясницу в успокаивающем жесте ложится широкая горячая ладонь. Ремизов чуть приобнимает. Я стою каменным изваянием: ни к нему, ни от него. Меня как будто заморозили и снаружи, и внутри.

– Из-за девчонки порамсили? – выдвигает версию Ярослав.

Парни в унисон выдают:

– Какой еще девчонки?

– Это-то тут, блин, при чем?

– Судя по тому, что я видел на тренировках, конфликт между парнями назревал уже давно, – вставляет свои пять копеек Кирилл Александрович. – На почве чего, – пожимает плечами, – история умалчивает. И эти двое тоже.

Я открываю рот, чтобы спросить, звонили ли тренеры родителям Вити, потому что очевидно, что разобраться в ситуации теперь можем только мы. Родители. Да только и пикнуть не успеваю, как дверь у меня за спиной открывается, и в кабинет врывается еще одна «истеричка». Такая же озабоченная мамашка, как и я. Бросается к своему сыну, громко причитая:

– Витя, сынок, что же ты!

Я вздрагиваю. Меня наотмашь бьет узнавание, пока мать Виктора продолжает кудахтать, подобно потревоженной курице в курятнике:

– Как ты? Куда ты лезешь? А вы? Вы куда смотрите? Тренеры, называется! А если бы его убили тут? Что тогда? Я это просто так не оставлю! Я сниму побои! Я требую, чтобы этих… этого…

Достаточно!

Я набираю в легкие побольше воздуха и оборачиваюсь, выдавливая с воздухом сквозь стиснутые зубы:

– Мой. Сын. Не. «Это».

Мы с мамой Виктора встречаемся взглядами. Она затыкается, а ее брови картинно едут вверх. Рыжая копна, перекачанные губы, острый взгляд – туалетная минетчица, положившая глаз на моего мужа.

Потрясающе!

Просто, мать его, потрясающе!

Вот теперь все встает на свои места.

Глава 42

Аврелия

– Ах, это вы? – с презрением кидает мать Виктора.

– Ах, это мы, – щурюсь, когда взгляд рыжеволосой перетекает на стоящего рядом со мной Ремизова.

Я поджимаю губы, от греха сжимая ладонями плечи сына. Просто чтобы не сорваться и не вцепиться в жиденькие рыжие волосенки стервы, проредив их еще больше. А хочется! Так сильно хочется, что я буквально ощущаю себя гребаным Халком. Для полноты картины осталось только позеленеть.

– Ма, ты чего? – слегка дергается мой ребенок, оглядываясь. – Больно давишь.

Я ослабляю хватку, сообразив, что впилась ногтями в Димкину толстовку.

– Прости, родной, – рычу, ощущая, как горят мои щеки под взглядами замерших мужчин.

Немая сцена затягивается. Да и по хрену! Я все еще не свожу взгляда с матери Виктора. Она отвечает мне тем же. Смешно, что я даже не знаю, как ее зовут. Курица – ей вполне подходит.

– Девушки, давайте сбавим обороты, – откашлявшись, говорит Трофим Сергеевич. – Парни, – обращается к мальчишкам, – давайте разбираться на месте. Решать этот конфликт сразу. При родителях. Ибо на льду вы мне нужны как команда.

– Нечего тут решать, – бурчит Димка.

– Мы уже все решили, – поддакивает ему Витя.

– Решили они, – фыркает Кирилл Александрович.

– Вы ведь понимаете, что я буду вынужден применить штрафные санкции к вам обоим, если вы сейчас же не расскажете, что стало причиной потасовки?

Парни молчат. В чем-чем, а в этом вопросе они солидарны.

– Правила для всех едины, и то, что вы оба лидеры команды, не дает мне права их менять.

Я прикусываю язык. Гением быть не надо, чтобы сложить два и два и понять, из-за чего случилась потасовка. Сын наверняка заступился за свою дуру-мать, про которую это не обремененное моральными принципами семейство говорило какие-то гадости. Больше причин, по которым Димка начал бы махать кулаками, нет. Ни одной!

Я понимаю и принимаю это с опустошающим спокойствием. Выдыхаю и почти успокаиваюсь. Правда, до тех пор, пока не начинает хлыстом подстегивать мысль, что в случившемся целиком и полностью виноват только один человек. И это я. Не ахти какое место и время для самоуничижения, но пора уже признать – с самого начала идея с фиктивным браком была дерьмовая! Самая дерьмовая за все мои тридцать с лишним лет. И всю последнюю неделю Вселенная мне без устали об этом напоминает. Это я втянула Димку в этот бардак. Это из-за меня ему наговорили гадостей. И подрался он тоже из-за меня. А теперь может и место в команде потерять. А за ним и мечту…

Я ужасная мать!

Я не заслуживаю такого сына!

И мужа такого, как Ярослав, я тоже не заслуживаю!

Я все только порчу!

Я стискиваю челюсти и поднимаю глаза к потолку. Я не буду плакать. Не сейчас. Делаю глубокий вдох через нос. И выдох через рот. Сердце колотится в груди, как сбрендивший барабан. Бьет прямо по нервам. Слышу:

– Продолжаем молчать? По-хорошему не понимаем? Отлично. Значит, так, парни, если вы сейчас же не начнете говорить, то я вас обоих дисквалифицирую на ближайшие игры. Будете своими горящими задницами скамейки полировать до зеркального блеска, пока языки не развяжутся. Ну?

– Но я-то тут при чем?! – вспыхивает Виктор, покрываясь багровыми пятнами от возмущения, но тут же затыкается, очевидно, понимая, как жалко звучат его слова.

Димка сидит, как воды в рот набрав. Для меня его молчание как пощечина. Не расскажет он. Даже ценой дисквалификации – не расскажет. Мой упрямый мальчик. Чтобы меня не расстроить. Чтобы слабость свою не показать. Будет держать в себе до последнего.

Я поджимаю губы, которые начинают дрожать, и нервно растираю переносицу, когда слышу низкие вибрации ровного голоса Ремизова:

– Хоккей – командный вид спорта, парни. А ваши истерики ни к чему хорошему коллектив не приведут. Вы уже достаточно взрослые, чтобы это понимать. Либо вместе, либо никак. Подумайте хорошенько, что для вас важнее: ваше бычье упрямство или общий успех команды? Если у вас есть друг к другу какие-то претензии и нерешенные вопросы, давайте решать вместе. Сейчас, парни.

Ребята не произносят ни звука.

Зато рыжеволосая, не стесняясь в выражениях, переходит на гнусавый фальцет:

– Мой сын никогда бы не полез в драку первый!

Я бросаю на нее взгляд, вздергивая бровь. Ой ли?

Интересно, их семье нимб не натирает?

– Это все их семейка виновата! – дергает подбородком в нашу сторону. – Их сына и дисквалифицируйте, мой Виктор здесь ни при чем. А лучше вообще уберите Фомина из команды, до этого года и до его появления у нас все было спокойно. Если надо, я коллективную жалобу оформлю с подписями всех родителей детей из команды!

Ах ты ж… кошка плешивая!

Ну все!

Я сжимаю кулаки и резко дергаюсь в сторону рыжей, в красках представляя себе, как я сейчас, совершенно не по-взрослому, выколю ей глаза и натяну веки на задницу! Яр не дает свершиться членовредительству. Он вскидывает руку и ловит меня за куртку. Отодвигает себе за спину, прокатывая ботинками по полу. Удерживает, едва поморщившись от боли в ребрах.

– Ава, ты совсем с катушек слетела? Перестань!

– Пусти меня! Дай я ее прибью! – брыкаюсь, отбивая его руки.

Он держит. Крепко. Я психую и дергаюсь. Ремизов зыркает в мою сторону так, что позвоночник обдает холодом. Хочется огрызнуться, наорать, закатить скандал! Но здесь не время и не место, и какая-то самая мизерная разумная часть меня заставляет буйную Аву заткнуться. Тем более, убедившись, что я стою на месте, Яр не менее грозно расстреливает взглядом мать Виктора и кидает:

– Поосторожнее со словами.

– Все они в подростковом возрасте до поры до времени ангелы, но в драке всегда виноваты оба, – поддакивает Трофим Сергеевич. – Один начал, второй ответил. Ни один из них не является белым и пушистым, как бы вам, родителям, ни хотелось верить в обратное.

– Это их задиристый возмутитель спокойствия! – кидает рыжая.

– Наш, по крайней мере, воспитан, – рычу я, – держит свой язык за зубами и не сует свой любопытный нос в чужую жизнь!

– Мам? – удивленно выдыхает Димка. – Ты как…

– Ава, что происходит? – рычит Яр. – Ты что-то знаешь?

– Пацаны, – хохотнув, выдает Кирилл Александрович, – в ваших же интересах немедленно заговорить, пока, последовав вашему примеру, еще и ваши матери не подрались, – замечает, откровенно потешаясь над нами.

– Ну все, хватит! – не выдерживаю я. – Не хотят они говорить, значит, и не надо. Балаган какой‐то. Пошли, Дима, – киваю сыну, понимая, что не будет мой ребенок ничего рассказывать, выставляя личные проблемы напоказ. Не в его это характере. И я не могу его за это винить. И ругать его за драку я тоже не могу.

Сын встает со стула, бросая на меня полный решимости взгляд. Я хватаю его за руку и пулей вылетаю из тренерской, напоследок от души долбанув дверью. Слышу летящее в спину от Ярослава:

– Ава!

До по хрену.

Ему меня не понять.

Никогда не понять!

Взбешенной фурией я лечу до самого выхода из Ледового дворца, таща за собой и Димку. На глазах шоры. В глазах пелена. У меня есть цель – убраться отсюда как можно дальше, пока не натворила еще больших глупостей. Пока у сына еще есть возможность вернуться в команду и, моими стараниями, его оттуда не поперли окончательно.

Я и здесь чуть все не испортила…

Я отвратительная мать. Я все делаю неправильно. И решения у меня косячные. И воспитывать я не умею. И вообще я так сильно устала от неопределенности: что в сердце, что в голове – хоть волком вой. Устала от угроз и проблем, которые валятся на мои плечи в последнюю неделю, как из рога изобилия. Их так много на меня одну. Я устала жить, не имея никакой уверенности в завтрашнем дне! Я больше так не хочу. И не могу…

И это была только крошечная стычка в масштабах грандиозного скандала, что ожидает меня и моего ребенка, если Гордей откроет свой поганый рот. Один ребенок или десятки тысяч фанатов хоккея в целом и Ремизова в частности – всем морду не набьешь и пасти не заткнешь.

Я не смогу…

Я не выдержу. Не вывезу. Я останавливаюсь посреди пустой парковки, с топотом выпуская сквозь стиснутые зубы беззвучный рев. Щеки обдает морозным воздухом. Глотаю его ртом, набирая полные легкие, пока их не начинает покалывать. Ветер пробирает до костей. Пробираясь под свитер, вызывает крупную дрожь. Она охватывает все тело и мягко бьет по коленям.

Слышу виноватое:

– Мам, ты чего так сильно расстроилась? Ну подрался и подрался, с кем не бывает…

– Да много с кем, Дим!

Сын неловко переминается с ноги на ногу:

– Только не плачь, ладно? Я больше не буду. Наверное.

Выдыхаю, жмурюсь, трясу головой.

– Пуховик застегни, – голос слегка дрожит. – Продует.

– Застегнул, – шуршит молнией. – А ты? – косится на мою распахнутую куртку, тут же тушуясь под моим взглядом. – Понял. Шапку надел. Шарф в рюкзаке. Перчатки дома забыл. Рот закрыл.

– Дима, не смешно!

– Так я и не смеюсь.

– Что он тебе сказал?

– Кто?

– Ты прекрасно понял, о ком я!

– Забей, – пинает носком кроссовка сугроб. – Он просто придурок тупой.

– Что-то про меня? Какую-то гадость? Поэтому ты сорвался? Со мной ты можешь быть честен. Я не буду тебя ругать, сынок. Пойми, я должна знать, чтобы в будущем тебя защитить.

– Ой, да успокойся, ма. Я сам неплохо могу себя защитить.

– Не могу я успокоиться, ясно? На все, что касается тебя, я априори не могу реагировать спокойно. Ты мой ребенок. У меня за тебя болит сердце. Всегда. Может, для тебя это и была «просто драка», а у меня мир с ног на голову перевернулся!

– Так переверни его обратно… – бурчит себе под нос Димка.

– Выкладывай давай. Почему вы сцепились с этим Витей?

– Хорошо, – нехотя сдается, – я скажу, но только это между нами.

– Конечно, – поспешно киваю, выпуская облачка пара изо рта.

– Он нес всякую хрень про тебя.

– А чуть больше конкретики?

– Родитель, не заставляй меня повторять, а? Если в целом, то болтал что-то типа: ты замутила с Яром, только чтобы меня в команду взяли. И прочее бла-бла. Ну это же не так, ма! Меня в команду взяли еще до появления Ярослава! И вообще… че он… – неопределенно ведет подбородком Димка, – ведет себя как олень.

Я морщусь.

– Будешь меня ругать теперь?

– Иди сюда, горе мое луковое, – тяну руку и обнимаю сына за плечи, притягивая к себе. – Ты достоин этого места в команде больше, чем кто бы то ни было. Даже не думай в этом сомневаться. Но драться? Димка…

– Я сказал ему завалиться. Он не послушался. Я не сдержался. Ну врезал разок…

– Разок? – хмыкаю.

– Ладно, может, не разок, – вздыхает.

– Вот теперь охотно верю.

– Как думаешь, меня теперь попрут из команды?

– Я не знаю, – признаюсь тихо. – Мы не самым лучшим образом поступили… сбежав. Я вообще сегодня мать года.

Димка пожимает плечами.

– Даже если и выпрут, хрен с ними. Не хочу я с этим уродом в одной команде играть.

– Не горячись, спортсмен. Рано крест на команде ставишь, – слышим с Димкой за спиной и синхронно вздрагиваем от неожиданности.

Оборачиваемся. Широким шагом пересекая парковку, к нам идет Ремизов. На лице непроницаемая маска, по которой крайне сложно понять: злится он или просто расстроен моим демаршем. Но его движения, когда он достает из кармана ключи от машины и снимает блокировку, непривычно резкие. Он даже не ждет, когда мы с Димкой пойдем следом, а просто проходит мимо. Бросает на ходу:

– Поехали домой.

Мне хватает благоразумия промолчать. А вот Димка спрашивает:

– Почему рано?

Яр наконец-то останавливается. Так резко, что вкапывается кроссовками в разбитый колесами снег. Уже стоя у водительской двери, бросает взгляд в нашу с Димкой сторону. По мужественному лицу пробегает тень. Продольная морщинка на лбу становится чуть глубже, таки выражая его глубочайшее недовольство… нами. Но, не говоря ни слова упрека, он выдает только:

– В машину сядьте. Обсудим все по дороге.

Тут приходит моя очередь хмуриться. Какого дьявола он так с нами разговаривает? Что за тон, как будто мы его домашние корги, обязанные по первому зову хозяина падать в ноги с тапками в зубах?

Димка дергается в сторону черного внедорожника. Я не двигаюсь ни на шаг. Бровь Яра картинно изгибается удивленной дугой:

– Что непонятного во фразе – сядьте в машину, Ава?

– Ремизов, мы не твои одноклубники, чтобы нас строить. Сбавь напор.

Яр рычит.

Он действительно на меня рычит!

Огибает капот и, звякнув зажатыми в кулак ключами, рокочет на добрый километр вокруг:

– Ты серьезно, на хрен, хочешь со мной поругаться здесь и сейчас?

Глава 43

Ярослав

Она думает.

Она стоит и, мать его, думает!

Смотрит на меня своими огромными глазищами и упрямо отказывается двигаться с места, наверняка уже до костей продрогнув на этом лютом морозе без шапки и в расстегнутой куртке, которую треплет гребаный ледяной ветер! Серьезно? Она скорее словит ангину, менингит и прочий букет простудных заболеваний, чем хоть на шаг отступит от своего долбаного упрямства!

Нет, у любого терпения есть предел. И сегодня, похоже, пришел конец моему. Оно сдохло в тот момент, когда Птичка выволокла из кабинета Димку. Когда вместо того, чтобы повести себя как мудрая и разумная женщина, она удивила всех, психанув. Просто взяла и махнула, мать его, хвостом!

Разумеется, никто не вышвырнет Димку из команды. Мы с тренерами все замяли. И дисквалификация – исключительно показательная порка, чтобы другим пацанам неповадно было махать кулаками вне ледовой коробки. Но я, блин, просто не понимаю, какого хрена произошло за те две недели, что меня не было в городе? Ее как подменили! Кто та Ава, что стоит сейчас передо мной? Где то милое, нежное, трепетное создание, которым я не мог надышаться? И кто эта упрямая, раздражительная, токсичная Аврелия, которой палец в рот не клади – по самое «хозяйство» оттяпает? Я в шоке. Нет. Хуже. В афиге! Какой слон прищемил ей хвост, что она так ерепенится? Даже со мной, мать его, ерепенится! Хотя я, как искренний долбач, верил, что все у нас классно. Все у нас хорошо. Мы вместе. Во всех смыслах вместе!

А по итогу что? Мне по дороге наговорила какой-то хрени, которую я благополучно проглотил, списав на стресс. Перед тренерами повела себя как истеричная девочка-подросток. На мать Вити этого чуть с кулаками не набросилась. Я не понимаю! Извилин моего тупого мозга качка-спортсмена не хватает, чтобы это осмыслить и понять! Что с ней происходит? Она хочет поругаться? Выяснить отношения? Показать, что мать здесь она, а я так? Да пожалуйста! Только я-то в этой семье вообще на хрен сдался тогда? Если с моим мнением не считаются, к нему не прислушиваются, да его даже просто не спрашивают!

Я хоть и мужик, но у меня тоже есть чувства, сука! Меня взрывает. Я буквально горю от злости! У меня едва получается взять под контроль весь тот поток грубости, что рвется наружу, и предельно спокойно попросить малого, удерживая взгляд Птички:

– Дима, сядь, пожалуйста, в машину. Нам с твоей мамой надо поговорить!

– Вы же не будете ругаться, да? – переводит взгляд с меня на мать парень. – Слушайте, я не думал и не хотел, чтобы вы из-за меня так…

– Дима. Иди. В машину, – повторяет мои слова Ава, перебивая сына, четко проговаривая каждое слово.

Димка всего доли секунды колеблется. В итоге слушается. Что не странно. Он и правда слишком разумный и покладистый парень, чтобы просто так махать кулаками. Да только Фомина тоже была разумной. До сегодняшнего дня. Звезды раком, что ли, встали?

– Лады, – поджимает губы Димка и, понурив плечи, гребет к тачке.

Я провожаю его спину взглядом. С брелока завожу двигатель, чтобы в салоне заработала печка. И, как только дверь закрывается, оборачиваюсь к своей упрямой женушке со словами:

– Выкладывай, на хрен, все.

– Что тебе выкладывать?

– Что с тобой происходит? На что ты злишься? Что я сделал не так? Или мы? Мы сделали не так? Ава, черт, хватит отмалчиваться, я не умею читать мысли. Я мужик! Мне нужно говорить прямо и в лоб. Уж прости, но так наш пол устроен!

– Все не так. У нас с тобой – все не так!

– Да, спасибо, это значительно проясняет ситуацию.

– Я устала, – выдыхает Птичка. – У меня просто сдают нервы!

– От чего ты устала? – рычу.

– Каждый раз, как только я начинаю верить, что между нами может что-то получится действительно серьезное, жизнь ставит мне подножки, Яр! – вскрикивает. – Я буквально пру на сопротивление. Еще ни разу из этого не вышло ничего хорошего. Понимаешь?

– Нет, Ава, я не понимаю. Ты снова говоришь загадками.

– Гордей, – загибает пальцы, – твоя мать, тысячи людей в соцсетях, считающих, что я недостойная тебя курица, которой просто повезло удачно выскочить замуж, – вот такие «подножки»! Все вокруг против наших отношений. Я устала бороться со всем миром!

– Ты нагнетаешь. У нас все было ровно до вчерашнего дня.

– Да правда, что ли? – фыркает. – Тебя больше недели не было в городе. Конечно, у тебя все было ровно! Ты не можешь знать…

– Так расскажи мне!

– Ты знаешь, из-за чего подрался Димка? Вернее, из-за кого он подрался?

– Видимо, сейчас ты это мне и расскажешь.

– Из-за тебя.

Я развожу руками. Что за на хрен?

– И из-за меня. Из-за той стервы, которая решила, что ты выбрал себе в жены неправильную женщину, и науськала сына, который вполне заслуженно сегодня получил в морду!

Шестеренки в голове начинают быстро крутиться, складывая два и два.

– Между вами была какая-то стычка до? Поэтому ты сегодня на нее так?..

– Да не важно уже! – бросает раздраженно. – Я раскладываю тебе по фактам!

– Отлично. А сказать мне об этом там, в тренерской, у тебя язык отсох?

– Чтобы что? Что бы ты сделал, а, Ремизов?

– Не знаю, мать твою, но мы бы придумали что-то вместе! Нашли бы решение вместе! Может, поэтому ты и устала? Потому что борешься одна! Со всем вокруг и со мной в том числе. Я-то здесь для чего, Ава? Я твоя поддержка и опора. Я готов для тебя перевернуть этот гребаный мир, только скажи мне, что тебе это действительно нужно! Что я тебе нужен. Вот и все. Все просто!

– В том-то и проблема, что я уже не понимаю, а нужно ли мне это. Я устала от наших отношений, Ремизов. От тебя я… устала, – выдыхает так тихо, что я скорее читаю по губам, нежели слышу, и это, блин, так же физически больно, как битой по сломанным ребрам.

Она же шутит?

Она же просто шутит, да?

Я лихорадочно вглядываюсь в красные глаза Птички, полные непролитых слез:

– Это шутка такая? – Мне даже удается выдавить из себя кривую улыбку.

Птичка прячет от меня взгляд. Утыкается им в припорошенный снегом асфальт. Как мы докатились до такого дерьма, что она даже в глаза мне смотреть не хочет? Когда я упустил тот момент, что, вместо того чтобы идти на сближение, мы начали друг от друга отдаляться? Все же было, сука, хорошо!

Я растираю ладонями лицо. Волосы ерошу. Раз. Второй. Не верю. Не знаю. Не понимаю. В голове не укладывается! Прохожусь взад-вперед. Снег под ногами задорно так похрустывает. Будто издевается, сволочь. Да нет, она не может говорить это всерьез…

– Яр, пойми, это все слишком сложно для меня.

– Что сложного? Я сложный? Мои чувства к тебе сложные? Что?

– Ч-чувства?

– Не прикидывайся дурой, Фомина! – гаркаю.

– Яр, послушай…

– Я люблю тебя, – проталкиваю комом вставшие в горле слова, выдавая на выдохе. – Я. Тебя. Люблю. Слышала? – повисает в воздухе белесым облаком мое признание, трещит, как свежевыпавший снег на морозе. – Люблю уже давно. Да все тринадцать лет люблю. Люблю тебя и ненавижу себя за то, что тогда упустил. Что позволил Гордею тогда встать между нами. И да, я тоже не идеальный. Представляешь? Да, я тоже косячу. Не святой, наверное. Тоже могу злиться и раздражаться. На тебя, на себя, на всю ту хрень, что мешает нам быть друг с другом честными до конца. Могу сорваться. Могу накричать и приревновать. Но только потому, что я не понимаю, почему ты себя так со мной ведешь! Я тебе не враг. Понимаешь? – выдаю пламенный спич. – Тебе есть за кем прятаться. Ты больше не обязана решать проблемы одна!

В ответ же получаю только тихое:

– Наверное, я слишком долго была одна, Яр, чтобы за кем-либо прятаться. Мне проще и легче самой. Я так привыкла, – слышу и… это, блин, не те слова, которые хочется услышать в ответ на «я люблю тебя». Совсем не те. Ответ, мать его, неверный!

– То есть вот так? – с моих губ срывается разочарованный, слегка истеричный смешок. – Ты просто пропустишь это мимо ушей? Проигнорируешь мои чувства, потому что тебе так удобней и легче, правильно?

– Я сделала ошибку, когда сказала тебе «да». Отношения с тобой – это сложно, Ремизов! – выдает, глядя себе под ноги. – Не потому, что ты такой. Ты замечательный. Самый лучший! А потому, что вокруг слишком много злых языков и гнилых людей! Потому что быть с тобой – это постоянно делать выбор: ты или Димка, а я такой выбор сделать не могу. Он мой сын, и его интересы всегда будут для меня на первом месте. Всегда!

– Да кто тебя заставляет между нами выбирать? Я и Дима – совершенно разные вещи!

– Оно получается само. Постоянно, Яр!

– Просто нам пора перестать бодаться и наконец-то уже смотреть в одну сторону, а не переть в противоположные. Любые сложности можно преодолеть, если двое этого хотят. Любые. А вот теперь ответь мне – ты хочешь быть со мной?

Прячет глаза.

Я делаю шаг, приближаясь.

– Птичка!

– Нет… не хочу.

– Врешь!

– Ярослав, перестань!

– Птичка, мать твою, посмотри на меня!

Проходят долгие мгновения, уносящие с собой парочку порывов ветра, прежде чем Ава наконец-то отрывает взгляд от, несомненно, более интересных для нее грязных комков снега под ногами, нежели я, и, вскидывая подбородок, буравит меня своим полным боли взглядом, который буквально орет: не верь мне. А я и не верю. Ни единому слову.

– Вот теперь скажи мне, глядя в глаза, что у тебя нет ко мне никаких чувств. Не асфальту, Ава. А мне! Что тебе плевать на все то, что было между нами последние два месяца. На все то, чем мы… окей, я жил последние шестьдесят долбаных дней. Скажи это, глядя мне в глаза, так, чтобы я поверил.

Она кусает губы. В кровь. Я вижу, как по ее щеке катится одинокая, убивающая остатки самообладания слезинка. И, клянусь, умираю на месте, когда слышу:

– Я хочу домой.

И что это значит?

На доли секунды в сердце вспыхивает надежда.

Я победил? Она сдалась?

Но и рта раскрыть не успеваю, когда Ава убивает эту надежду в зародыше, говоря:

– К нам с Димкой домой. В нашу с ним квартиру. Вдвоем.

– То есть тебе нужен развод, – подвожу итог, кивая. – Класс.

– Я знаю, что у нас контракт, – добавляет поспешно. – Пусть. Пусть мы для всех так и останемся мужем и женой. Я не забираю своих обещаний. Но мне нужно время, Яр, понимаешь? – цепляется пальцами за мое запястье, сжимая. – Мне нужно побыть одной. Подумать. Я запуталась. Я потерялась. Я хочу свободы. Всего чуть-чуть, чтобы вздохнуть. Пауза. Мне нужна пауза!

Читай: твоя любовь душит меня, Ярослав, но ты такой благородный засранец, что я знаю, что ты отпустишь меня, даже если я нарушу все гребаные пункты брачного контракта. Один за одним. И что самое отвратительное – отпущу! Сдохну от боли, но отпущу.

Охренеть…

А ведь еще каких-то жалких двенадцать часов назад я летел домой побитый, но окрыленный мечтами о совместном светлом будущем. А теперь… мне не удается скрыть разочарование в голосе, когда я говорю:

– Быстро же ты меня приземлила, Фомина.

– Ч-что? – теряется Птичка.

– Домой так домой. Сядь в машину. И так уже вся продрогла.

– Яр…

– Все, Ава. Хватит. Больше ни слова не хочу от тебя слышать, – качаю головой и отхожу к тачке. Уже схватившись за ручку двери, оборачиваюсь. – Знаешь, это твой выбор, и я его принимаю. Но, просто чтобы ты имела в виду: я не умею брать паузы в отношениях. Потому что отношения, в которых нужны эти самые, сука, паузы, – это путь в никуда. Если я тебя своими чувствами душу сейчас, то, поверь, и через неделю, месяц, год – ни хрена не поменяется. А так, конечно, дыши, – хмыкаю, – сколько тебе вздумается, – не дожидаясь ответа Птички, забираюсь в салон, впервые во взрослой сознательной жизни ощущая, как режет глаза. Да только вот хрень – мужики не плачут. Нам даже в этой маленькой «радости» отказано.

– Это что, все? – слышу робкое расстроенное за спиной.

– Похоже на то.

– Дерьмово…

– Да уж.

Бросаю взгляд в лобовое. Ава так и стоит на морозе. По-прежнему хрупкая и все такая же потерянная. Навравшая мне с три короба, и я понятия не имею почему. Но биться и дальше в наглухо закрытые двери смысла не вижу. Отношения как хоккей – командный, мать его, вид спорта. А некоторые люди, очевидно, для игры в команде просто не созданы.

Часть третья

Глава 44

Три недели спустя. Аврелия

В трубке виснут длинные гудки. Я вожу пальцем по оплетке руля, вырисовывая затейливые узоры, и успеваю досчитать до пяти, прежде чем на другом конце провода раздается голос сына:

– Родитель?

– Я подъехала. Жду на парковке.

– А, окей, скоро буду, – отчитывается Димка и сбрасывает.

Я ставлю телефон в подстаканник и устало откидываюсь затылком на подголовник. По радио играет унылая старая песня. Мотивы родом из СССР заполняют собой пространство «жука», ни капли не добавляя настроения.

Я обвожу безразличным в общем-то взглядом Ледовый дворец, сверкающий своей иллюминацией в темноте. В голове никак не укладывается, что на дворе уже второе декабря. Начало первого зимнего месяца в этом году какое-то… неправильное. Вместо снега – с неба дождь. Вместо сугробов – под ногами лужи. Вместо минуса – на термометрах слабенький плюс. И вместо радостного предвкушения скорого праздника – в сердце огромная дырень. Зима в столице, кажется, как и я, сломалась.

Прошло уже без малого три недели, как мы с Ремизовым поставили наши отношения на паузу. Условно. По факту же – разошлись. Никаких звонков, сообщений и пересечений. Для всех вокруг – мы все еще официально муж и жена. Друг для друга – чужие люди.

Стало ли мне легче? Отчасти.

Счастлива ли я? Предпочитаю об этом не думать. Тупая боль в районе сердца стала моей постоянной спутницей, а тихие рыдания в душе так, чтобы Димка не слышал, – ежевечерним ритуалом, который я совершаю, стоит мне только остаться один на один со своими мыслями. Пожалуй, я уже могу назвать себя профессионалом в искусстве беззвучных страданий.

Димка тоже расстроен, хоть и пытается не подавать виду. Шутит, смеется, улыбается, трещит вечерами дома без умолку. Заполняет собой все пространство. Не оставляет меня одну ни на мгновение. Чувствует. Вроде все как раньше. Мы вдвоем. Мы семья. И никого третьего нам, в нашем уютном мирке, не нужно. Да только ничего подобного! В нас обоих что-то сломалось. Надломилось в тот момент, когда я назвала наши с Ремизовым отношения сложными.

До сих пор поверить не могу, что он признался мне в любви, а я просто тупо съехала с темы. Повела себя как последняя сука! Эта боль в его глазах теперь преследует меня в кошмарных снах. Выворачивает душу наизнанку, заставляя просыпаться в холодном поту. За все свои тридцать два года я еще ни разу не чувствовала себя настолько гадкой. Но как я могла поступить иначе?

Сколько ни думаю – ответ один. Никак. По-другому Ремизов бы не отступил. Если бы я не создала видимость полного безразличия, Ярослав бы не отошел в сторону, а самоотверженно бросился решать проблему с братом, и не исключено, что нарвался бы на еще большие неприятности. На кону была его репутация и карьера. Его и Димки. Если за их успех такова цена, значит, так тому и быть. Главное, Гордей пропал с радаров, и всем нам стало чуточку легче дышать.

Да и вообще, если не думать о том, что я потеряла, в общем и целом у меня все прекрасно! Моя жизнь – снова унылая серая хрень. А я снова безликий, тихий, забившийся в собственную раковину моллюск. Разве не кайф?

Я качаю головой. Глупо заниматься самокопанием теперь, когда уже все похерено. Что уж. Я сама приняла это решение. Мне с ним и жить. Каждый божий день.

Тянусь к приборной панели и прибавляю звук на магнитоле. Салон наполняют звуки бас-гитары, заглушая безрадостные мысли. Телефон дребезжит входящим сообщением. Беру его в руку и мажу взглядом по экрану. Мартышка.

Блокирую экран, игнорируя сообщение. Знаю я, о чем нам надо поговорить. Снова заведет свою любимую песню о том, какая я трусливая идиотка. Спасибо. За три недели наелась.

Марта – единственная, кому я рассказала всю правду, выбив из нее клятву молчать. Угрожая в противном случае свернуть ее тонкую лебединую шею. Обещание она держит. К Ярославу с новостями не бежит. Зато ежедневно выносит мозг мне. Получается у нее это настолько мастерски, что последние три дня я просто-напросто ее игнорирую.

Дожила.

Вперив взгляд в служебный вход ледового, отстукиваю пальцами по коленке незамысловатый мотив хита из девяностых и жду появления Димки. Он появляется ровно через двадцать минут после моего звонка.

Я снимаю блокировку замков и тянусь к ручке двери, чтобы выйти из машины и помочь ребенку загрузить спортивную сумку в багажник. В последний момент торможу себя. Остаюсь сидеть на месте, когда вижу, что сын не один.

Сердце запинается и начинает лететь во сто крат быстрее. Широким шагом, нога в ногу, Димка пересекает парковку в компании… Ярослава.

Я забываю, как дышать. Забываю, как моргать. И как двигаться, тоже забываю. Напрягаясь каждой клеточкой. Подбираясь каждым нервным окончанием. Сижу каменным изваянием и смотрю во все глаза на Ремизова в черном спортивном костюме и светлой расстегнутой парке. Одна его рука в кармане спортивных штанов. Вторая сжимает связку ключей.

Они быстро перекидываются какими-то фразами, стремительно приближаясь к моему «жуку». А все, что могу делать я, – глупо хлопать ресницами, пялясь на того, кого потеряла. На его сильно отросшую щетину: словно за все эти три недели Яр ни разу не брился. На красные щеки, которые кусает декабрьский морозец. И растрепанные на ветру русые волосы, заметно отросшие с момента нашей последней встречи. Неухоженность делает его внешность немного дикой. И эта первобытность, черт побери, возбуждает. Сильнее, чем мне бы того хотелось. Больно от мысли, что нынче я не имею права так на него реагировать и смотреть. И это был целиком и полностью мой осознанный выбор.

Я. Тебя. Люблю. Слышала?

Его голосом. В моих ушах. Я зажмуриваюсь. Делаю вдох. И снова открываю глаза. В сердце раскаленные угли. Становится еще больнее, когда Ремизов перехватывает Димкину сумку, а на его правой руке бликует обручальное кольцо. Он его не снял. И я. Тоже не сняла. И сейчас нервно покручиваю его на безымянном пальце.

А мужчины уже у машины. Проходя мимо, Ремизов едва ли мажет взглядом по моему лицу через лобовое стекло. Задерживается не дольше, чем на один удар сердца, и тут же отворачивается. Будто ему даже смотреть на меня невыносимо. Хотя, наверное, так оно и есть. Сомневаюсь, что он часто в этой жизни признавался женщинам в любви. А уж посмевшая проигнорировать его признание и подавно – единственная и неповторимая… дура.

Яр обходит «жук» и стучит по крыше. Я, не сразу сориентировавшись, жму на кнопку. Багажник с тихим жужжанием открывается. Сижу в полнейшей растерянности. Слышу, как приземляется в салоне сумка сына с униформой. И Димкино же:

– Я послезавтра обязательно приду на игру.

– Буду рад, – пронзает стрелой низкий родной голос. – После игры заскочим в пиццерию, а потом я подкину тебя до дома. Договорись с мамой.

– Заметано.

– Если что, я на связи, Дим. В любое время дня и ночи.

– Принято.

Я вижу в зеркало заднего вида, как Яр с Димкой обмениваются рукопожатиями, прощаясь. Душу в себе желание выскочить из машины и… И что, Ава? Дальше-то что? Правильно, ничего. Потому что ты трусиха, которая даже разойтись не может достойно и по-человечески.

Остаюсь сидеть на месте.

Сижу, когда дверь с пассажирской стороны открывается. И когда мимо снова мелькает мощная фигура Ремизова, который, не оглядываясь, направляется к своему внедорожнику.

Сижу, когда Димка устраивается рядом и спрашивает:

– Ну что, мы едем?

И даже, когда «Ровер» Яра выезжает с парковки, я просто сижу. И выгляжу, должно быть, очень жалко, потому что слышу от сына:

– Он передавал тебе привет.

– Что? – переспрашиваю, встрепенувшись. – Правда?

– Нет, – пожимает плечами Димка, – но ты же знаешь: если бы ты захотела с ним поговорить, то могла бы позвонить. И Яр взял бы трубку, мам. Сто пудов. Он тоже скучает.

М-да. Жалкая – это мое перманентное состояние нынче.

– Пристегни ремень, – бросаю недовольно, заводя двигатель.

Тоже скучает…

– Родитель, слушай, а ты же не будешь против, если я завтра схожу к Яру на игру? А потом он меня довезет до дома.

– Конечно, не против, Дим. То, что мы разошлись, не значит, что я буду запрещать вам видеться и общаться.

– М, а если, чисто теоретически, я когда-нибудь захочу остаться у него с ночевкой?

Я пожимаю плечами. А что еще я могу на это ответить? Ярослав стал для Димки важным человеком. Отчасти даже отцом, которого у моего сына никогда не было. Имею ли я право лишать его этого? Сомневаюсь. А из Ярослава вышел бы действительно отличный папа.

– Если Ремизов не против, развлекайтесь, – бросаю и давлю на педаль газа.

До дома мы плетемся полтора часа. Едем медленно. Преимущественно от того, что я в полном раздрае и далека мыслями от дороги. Оставляя машину во дворе, мы с сыном заглядываем за продуктами в новый, открывшийся по соседству с нашим домом супермаркет. Долго бродим между полок, будучи не в состоянии решить, что готовить на ужин. В итоге уходим с бутылкой молока, сойдясь на том, что сегодня объявим «день доставки».

Отвлекая себя от мыслей о растрепанном и таком родном Ремизове, мы с Димкой всю дорогу до квартиры обсуждаем, на чем сегодня остановить выбор: морепродукты или мясо. И удивленно переглядываемся, когда, открыв ключом дверь в квартиру, видим на пороге маленькое, грозно гавкающее существо на четырех коротких лапах.

– О, Питти! – радостно хохочет мой ребенок, подхватывая возмущающегося нашему появлению французского бульдога сестры. Которая…

– Тада-а-ам! – выскакивает из кухни с улыбкой от уха до уха.

Это что еще за, блин, «тадам» такой?

Я вопросительно заламываю бровь.

– Не смотри на меня так, – крутит пальчиком с черным маникюром у меня перед носом Марта, отбирая зажатую у меня в руках бутылку молока, – неужели ты действительно думала, что можешь три дня подряд игнорировать свою единственную, горячо любимую сестренку и не понести за это никакого наказания? Спешу огорчить: нет, не можешь.

Я стягиваю с шеи шарф и закатываю глаза:

– О чем я точно не подумала, так это о том, что надо было отобрать у тебя дубликат ключей, чтобы таких «тадамов» не случалось.

– Да, я тоже рада тебя видеть, сестренка!

– Чувствуй себя как дома.

Выражение «вы не ждали нас, а мы приперлися», ушедшее в народ благодаря легендарному отечественному сериалу, сегодня заиграло для меня новыми красками.

Что ж… очаровательно.

Глава 45

Аврелия

– Ты наступаешь на те же грабли.

– Я на них не наступаю. Я на них изящно танцую.

– Вот! Об этом я и говорю.

– Да, я уже поняла.

– Раз поняла, то ты должна ему все рассказать.

– Исключено, – покручиваю бокал за ножку, наблюдая за игрой света в бордовом напитке. – Ради его же блага.

– Но тебе самой не стремно? – закидывает в рот дольку мандаринки Мартышка. – Ладно, тринадцать лет назад ты понятия не имела, какой Гордей говно-человек, и повелась на его сладострастные речи, заделав Димку…

– Тш-ш-ш! – шикаю, косясь поверх ее плеча на закрытую дверь в спальню сына, который всего час как ушел спать. – Тише ты. Здесь слышимость жуткая. Не хватало еще узнать ему вот так!

– Пардоньте. Так вот, ты не знала. Правильно? Правильно. Но сейчас-то ты в курсе, что сама цель его существования – нагадить Ярославу. И ты самолично ему помогаешь вершить свой страшно несправедливый суд. Это глупо. ИМХО.

– Мы ходим по кругу, Марта. ИМХО, – обезьянничаю. – Я вообще не понимаю, почему мы все еще об этом говорим. Я же просила тебя. Давай закроем тему.

– Почему ты не хочешь рассказать Ярику?

– Мар-рта!

– Я просто пытаюсь тебя понять. Повтори. Для закрепления материала.

– Если Яр узнает, то может наломать дров, – повторяю, начиная закипать. – Нет, не может, а наломает! Я этого не хочу. А пустить все на самотек и послать Гордея на хрен я не могу. Он выполнит свои гадкие обещания, и это ударит по Димке. Я загнана в угол! Что еще тут непонятного?

– Да, но…

– Ради бога, уволь! – взвыв, осушаю остатки полусладкого в бокале, приземляя тот на стол. Откидываюсь на спинку стула, показывая, что вот теперь точка.

Марта закатывает глаза. Так сильно закатывает, что я готова поспорить, она только что видела свой затылок.

Мы сидим на кухне. Время перевалило за полночь. За окном уже вовсю перемигиваются звезды. Спать пора. Но я вынуждена проходить все семь кругов ада, вновь и вновь объясняя Мартышке элементарные вещи. По крайней мере, мне они видятся элементарными, из разряда: Земля крутится вокруг Солнца, летом трава зеленее, в сутках двадцать четыре часа. Ни больше ни меньше.

– Уволят, – фыркает сестренка, – тебя из издательства. Когда узнают, что твой муж объелся груш.

– Значит, такова судьба.

– И давно ты стала фаталисткой?

– Я скоро стану не фаталисткой, а убийцей, если ты не прекратишь плясать на моей больной мозоли. Заканчивай, – дергано поднимаюсь из-за стола, сгребая в урну кожурки от мандаринок. – Я сделала выбор, понимаешь? – подхватываю пустые тарелки, сгружая в раковину. – Ярослав его принял. Все.

– Потому что ты не оставила ему иного.

– Три недели – достаточно большой срок, и, если бы я действительно так сильно ему была нужна, он бы хоть раз за это время объявился, – бросаю, игнорируя больно сжавшееся сердечко, которое знает: он объявлялся. Хоть и тайно.

Я сбилась со счета, сколько раз за эти три недели не могла уснуть ночами. И сколько раз, подходя к окну, видела у подъезда машину Ремизова – тоже. Это был его внедорожник. Хотя подобных в столице тысячи, но любящее сердце не обманешь.

Когда это случилось в первый раз, я подумала, что мне померещилось. Во второй, что он случайно оказался у нас во дворе. Хоть это наивно и глупо. В третий я молча глотала слезы, стоя в темноте у окна, понимая, что с огромной долей вероятности Ремизову, как и мне, тоже не спится одному. С тех пор каждую последующую ночь я подспудно ожидала его появления. А еще – я никому в этом не признаюсь. Даже себе страшно. Но последний раз – буквально пару дней назад – я уже почти сдалась. Сломалась под гнетом чувств настолько, что потянулась за ключами от квартиры и едва не вышла, но… вот.

Качаю головой, сбрасывая наваждение. Продолжаю:

– Даже сегодня. На парковке. Он посмотрел сквозь меня. Словно я пустое место. Человек-невидимка.

– Вот интересная ты баба, Рель! Он тебе в любви признался, а ты его на х…утор послала. И после этого ты хочешь, чтобы он за тобой бегал и еще больше унижался? Имей совесть, у мужиков тоже есть гордость.

Я стискиваю зубы:

– Ничего я не хочу! Давай убирать со стола и ложиться. Мне завтра рано вставать в отличие от тебя. Смею напомнить, что пока что меня не уволили.

– Просто… – поджимает губы Мартышка. – Хорошо, – берется за кухонное полотенце. – Допустим, ты не хочешь втягивать во все это Ремизова. Но у него есть спортивный агент и целая команда пиарщиков. Почему бы не поговорить с ними? Объяснить ситуацию и, допустим, сыграть на опережение, рассказав всему миру вашу историю без Гордеевских прикрас? Его слово против вашего не будет иметь никакого веса. Публика будет на вашей стороне. Хейт минимальный. Потерь никаких. Карьера Яра спасена. Да и Димка наконец-то узнает правду. Как тебе такой вариант? Ты же говорила… как его? Стас, кажется? Крутой мужик. Давай…

– Забудь, – перебиваю, уже понимая, куда дует ветер.

– Да почему, блин?! – совершенно по-детски топает босой ногой Мартышка.

– Как ты себе это представляешь? – протягиваю сестренке чистый бокал.

– Что? – взмахивает она хрустальной посудиной в опасной близости от стены.

– Не разбей! Проворачивать дела за спиной Ярослава. Вот что.

– Обыкновенно! Ты его жена. Пока что. Ладно, не хочешь за спиной, тогда расскажи Ярославу и проверните вместе. Это же идеальный выход! Я чертов гений!

– Ты чертов репей, Мартышка. Прицепилась – не отодрать, – посмеиваюсь, выключая воду в кране. – Надеюсь, ты наговорилась, потому что у меня на языке уже выскочила мозоль. Я предлагаю раз и навсегда закрыть эту тему. Я пошла в душ, а потом сразу спать, – чмокаю младшенькую в щеку. – Несмотря на то что я сегодня весь вечер ворчу и огрызаюсь, я очень рада, что ты приехала. Правда. Спасибо тебе.

– Люблю тебя, – сдается Марта, повесив нос.

– И я тебя, – обнимаю Мартышку, вкладывая в свои объятия всю силу моих безграничных к ней чувств.

– Слушай, Рель, а можно, я возьму твой телефон? – бубнит мне в висок Мартышка.

– Зачем?

– Нужно кое-что погуглить. Мой сдох.

– А-а, да, конечно, возьми. Зарядник, если что, есть в верхнем ящике стола у Димки в комнате.

– Мхм, – отмахивается от меня Мартышка, добравшись до моего телефона и потеряв ко мне всякий интерес. Что ж, по крайней мере, она замолчала и больше не тарахтит. Маленькая победа.

Уже позже, выйдя из душа, я топаю на кухню выпить воды. И, будто бы случайно, прохожусь взглядом по подсвеченной фонарями придомовой территории в поисках…

А впрочем, не важно.

Глава 46

Аврелия

Удивительная способность Мартышки засыпать как по щелчку в эту ночь меня скорее раздражает, нежели восхищает. Я по-черному завидую младшенькой, ибо у меня провалиться в забытье никак не выходит. Битый час кручусь на своей половине дивана, слушая, как сладко похрюкивает в ногах Питти и сопит под ухом Марта. Мне душно. Тесно. И меня бесит. Все бесит! Начиная неудобной мебелью и заканчивая собственной ортопедической подушкой.

Я провожаю взглядом блики света на потолке. Считаю овец. Слушаю тишину. Считаю баранов. А они все прыгают и прыгают через этот гребаный забор! А я ерзаю, ерзаю и ерзаю! В итоге, не выдержав, выползаю из-под одеяла и на цыпочках крадусь к холодильнику. Плевать на все!

Сегодняшняя встреча с Ремизовым и задушевные разговоры с Мартышкой допекли. Достаю початую бутылку и, как истинный алкоголик, топящий свои проблемы в вине, плещу себе в бокал полусладкого. Завтра головка будет бо-бо. Вместо работы я буду пытаться не сдохнуть. Но это будет завтра. Сейчас я подхватываю с зарядки телефон, запрыгиваю в махровые тапочки и шуршу в свой кабинет. Читай: балкон. Здесь немного прохладнее. Хотя он и утепленный.

Ставлю окно на проветривание и, укутавшись в плед, с ногами устраиваюсь в ротанговом кресле. Удивительно, но, вопреки моему взбудораженному состоянию, мыслей в голове нет. Ноль. Полное их отсутствие. Отупляющая тишина.

Я потягиваю маленькими глотками вино, бесцельно скроля ленту социальной сети. Бегаю глазами по постам друзей и знакомых. Неинтересно. Безвкусно. Плевать. В какой-то момент мои пальчики сами тянутся к иконке галереи на «рабочем столе».

Ну тянутся и тянутся…

Я поддаюсь. Совершая самую огромную за последние три недели глупость. На меня тут же вываливаются сотни фотографий. И почти все они с…

Ним.

Давлю вздох.

В сердце одномоментно вонзаются тысячи маленьких игл. Ввинчиваясь и ввинчиваясь все глубже. Я открываю один из снимков. На нем мы с Яриком. Черно-белый коллаж из девяти фотографий. И на всех мы гримасничаем. Боже, просто два великовозрастных ребенка! Глаза закатываем, языки показываем, брови хмурим. Целуемся. И еще целуемся. То в губы, то в щечку, то в нос. Настроение тогда было такое – дурашливое. Творить хотелось и вытворять. С ума сходить и улыбаться. Много. Друг другу улыбаться!

Больно становится. Взгляд Яра на снимке и взгляд Яра сегодня на парковке – это как глаза двух совершенно разных мужчин. Как же так? Как же мы пришли к такому? Лучше бы мы вообще не виделись! Тогда боль как будто менее реальная. Фантомная. Надуманная.

Я облизываю губы. И тут же их кусаю. Бедра свожу сильнее. После того как мы закончили щелкать на мой телефон сотни снимков, которые мне пришлось на следующий день вычищать, мы… О-ох.

Тело стрелой пронзает желание. Рождаясь где-то в затылке, стреляет тысячами залпов по нервным окончаниям, заставляя поджимать пальчики на ногах. Меня бросает в жар. Дыхание сбивается и становится поверхностным, а внизу живота щекочет, сворачиваясь потревоженной змейкой, пустота. Перед глазами такие картинки из воспоминаний, что хочется в них утонуть. Пропасть и раствориться. Наши губы и руки. Ласки и объятия. Движение тел в унисон. Сбитые простыни и удовольствие на пике, накрывающее с головой… Нет, не в воспоминаниях мне хочется пропасть. В Ярославе. С Ярославом. С ним хочется пропасть и раствориться. Еще раз… Еще хотя бы раз…

Я делаю глоток вина. И закрываю глаза. Грудь налилась. Соски затвердели и больно трутся о холодный шелк пижамы. Внутренности скручивает бантиками. Трусики уже хоть выжимай. Я возбудилась. Я горю. Последний раз мы занимались сексом еще до командировки Ремизова, а это было больше месяца назад. И сейчас я просто сойду с ума! Свихнусь! Или сгорю в этом чертовом кресле на этом гребаном балконе!

Я подскакиваю на ноги, как ужаленная. Залпом допиваю остатки в бокале. Не помогает! Сердце бежит, летит и скачет все быстрее и быстрее. Раньше, чем успеваю себя остановить, нахожу в списке контактов имя Мужа-Жужа и набираю короткое сообщение в мессенджере:

Отправляю.

Доставлено.

Почти моментально – прочитано.

Звонок. Входящий.

Горло сковывает спазмом. Руки трясутся. Я нажимаю на «ответить» и слышу:

– Ты пьяна? – рык, что разгоняет мурашки по рукам, поднимая волоски дыбом.

Я проталкиваю ком в горле, шепчу, чтобы ни Димка, ни Мартышка не услышали:

– Только если на пару бокалов…

– Три, блин, недели, Ава!

– Формально, секса у нас не было уже почти пять…

– Я говорю не об этом.

– Знаю…

– Ты компостировала мне мозг три недели. А теперь просто берешь и пишешь, что хочешь, чтобы я приехал и трахнул тебя? Такие, что ли, нынче отношения в моде?

– Не знаю, – робею неожиданно. – Просто так получилось…

На том конце слышится вздох.

Я задала Ремизову непростую задачку. Я запутала и себя, и его, и наши отношения в целом. Скатала из наших чувств плотный клубок и ушла. А теперь сама делаю робкий шаг обратно. По мосту, который сама же и должна была сжечь. Что я творю?

Я стою и слушаю тишину в трубке телефона, ощущая каждой клеточкой, как отчаянно Ремизов борется с самим собой. Вот сейчас он растирает затылок. Теперь трет переносицу. И нервно прохаживается по…

Господи! Осеняет меня. А если у него уже кто‐нибудь, ну… есть? Если он с кем-нибудь спит? Он здоровый мужчина в самом расцвете сил. А секс – это базовая потребность любого мужика. А тут я со своими ночными сообщениями вторгаюсь в его новую жизнь. Ведь три недели – это достаточно большой срок! Боже…

– Прости, – стону. – Если ты не один и у тебя кто‐то есть, я не… Яр, прости.

– Я не пойму: ты дура, или просто смерти моей хочешь? – звучит в разы резче, чем я привыкла слышать в свой адрес.

– Н-нет. Не хочу.

– А чего ты хочешь, Ава?

– Я уже сказала. Тебя.

Помнится, в первую нашу ночь я пришла к нему почти в таком же отчаянии. Устав гореть от желания. Засыпать в одиночестве. И сейчас. Снова. Как вообще получилось, что в нашей паре именно я чаще всего выпрашиваю секс?

Нет, не чаще, просто Яр делает это изящней. Тогда как я бью прямо в лоб.

Твою мать, Фомина! Это не то, о чем сейчас нужно думать!

Я нервно переступаю с ноги на ногу.

– Ты же уже спала, – наконец-то раздается в трубке.

– Я не… – начинаю и прикусываю язык. – Постой, с чего ты взял?

– Уже полтора часа, как у вас в квартире не горит свет, Птичка…

Я хватаю ртом воздух, не зная, что на это сказать, спросить или ответить. Слова вылетают из головы одно за одним. Неужели?..

Я прижимаю телефон к уху и бросаюсь к окну. Открываю и выглядываю вниз, высовывая нос на мороз. Черный «Ровер» у подъезда. Рядом с ним Яр. Облокотившись на капот, задрал голову кверху и смотрит прямехонько на меня. Ветер треплет полы его расстегнутого, чересчур легкого для зимы бомбера. Я слишком высоко, а во дворе слишком темно, чтобы я могла разглядеть выражения его лица, но готова поспорить на что угодно – он не улыбается.

Я. Тебя. Люблю. Слышала?

Я тоже тебя люблю. Вот только я эгоистичная сволочь и не скажу тебе об этом, Ярик. Но с удовольствием приму все, что ты сможешь мне предложить в имеющихся обстоятельствах. Если ты, конечно, сейчас не бросишь трубку и не…

– Спускайся.

Он сдается.

Слышу это по дрогнувшему голосу.

Отступает.

А я не спорю. Не предлагаю ему подняться. И не говорю, что у меня Мартышка. Я даже ничего не отвечаю. Не успеваю просто. Яр бросает трубку и садится в машину. Я…

Вот теперь я колеблюсь. Дура баба!

Неужели я действительно пойду? Это кем же я буду в таком случае? Отчаявшейся одинокой женщиной? Или бессовестной тварью, воспользовавшейся любящим меня мужчиной? Да плевать, честно говоря!

Я хочу его.

Всего.

Хочу взять все до последней капли из того, что Яр мне предложит.

Я скучаю.

Глава 47

Аврелия

Я закрываю окно и возвращаюсь в квартиру. Включаю на телефоне фонарик и, морщась от каждого нечаянно раздавшегося громкого звука, достаю из шкафа короткую осеннюю куртку. Накидываю и выскакиваю прямо в смешных махровых тапочках из квартиры, сдергивая ключ с магнитной ключницы у двери.

Пульс шарашит на запредельных, когда я непозволительно долго вожусь с замком. Молю всевышнего, чтобы ни Димка, ни Марта не услышали моего позорного падения в объятия собственной слабости. А когда наконец-то дверь подается, я, не дожидаясь лифта – по лестнице, – сбегаю с седьмого на первый этаж. Тороплюсь, едва не выпрыгивая из тапок.

Поверить не могу, что я это делаю!

Оставляя за спиной массивную металлическую подъездную дверь, я, проскальзывая на снегу в непредназначенной для таких ночных рандеву обуви, перебираю ногами к машине Ярика. Забираюсь в прогретый салон на переднее пассажирское сиденье и тут же натыкаюсь на хмурый, полный осуждения взгляд и ворчливое:

– А что же не сразу в трусах-то?

– Прости? – теряюсь. – Не поняла…

– Шорты еще короче не нашла?

Опускаю взгляд.

Черт! Черт! Черт! Ладно, успокаивает мысль, что в половине третьего ночи вероятность встретить кого-либо в подъезде ничтожно мала. Зато теперь понятно, почему большими от удивления глазами наша консьержка преклонных лет – тетя Валя – провожала меня аж до дверей.

– Это пижама, – говорю, оправдываясь.

– Да я уж понял.

– Ну мы…

– И что…

Начинаем одновременно и замолкаем. Отводим взгляд. Я зажимаю ладони между коленей. Подушечки пальцев покалывает от желания обнимать. Касаться. Трогать. Несмотря на очевидную неловкость, по всему моему телу зажигаются маленькие костерки. Кожа горит. Тело изнывает. Ярик заземляет недовольным цоканьем:

– А с сапогами-то что?

Опускаю взгляд. Шевелю пальчиками с бледно-розовым педикюром в прорезях тапок.

– Кхм… торопилась…

– Я пять недель жду. Пять минут роли бы не сыграли.

– Ты ни с кем не… – вскидываю взгляд.

– Господи, Ава, лучше просто закрой рот, серьезно! Когда ты молчишь, у нас хоть как-то получается взаимодействовать.

Мне бы обидеться.

Это я и делаю.

Но потом понимаю, что чисто теоретически Яр прав. Иду на попятную:

– Хорошо. Я молчу. Мы… Как… – мнусь, не зная, как правильно подвести к теме моего появления в этой машине. Все кажется таким нелепым и абсурдным. Мы серьезно займемся сексом, проигнорировав целый ворох проблем и недосказанностей? Вроде как мы два взрослых человека, и в этом нет ничего странного, стыдного или предосудительного, но… Я теряюсь.

А вот Яр, напротив, бросает:

– Потрахаемся и разойдемся. Так, видимо. Потому что, очевидно, со мной только сексом заниматься просто, а во всем остальном я крайне сложный человек.

– Яр…

– Не надо, – обрубает, снимая машину с ручника.

– Что ты делаешь?

– Перепаркуюсь чуть подальше. Если, конечно, тебя не вставляет зритель в лице любопытной пенсионерки, которая за нами наблюдает в окно.

Я оглядываюсь.

Точно.

А я и не заметила…

Ремизов отъезжает подальше от подъезда и паркуется в относительно темном углу двора. Машину решает не глушить, чтобы температура в салоне не упала и я в своей шелковой пижаме не околела окончательно. Еще один маленький заботливый жест. Такой простой, но простреливающий до самых потаенных уголков души своим теплом.

Хотя давайте честно? Все наши отношения с Ремизовым были пронизаны этими его жестами!

Птичка, надень шапку.

Птичка, где шарф?

Птичка, застегни куртку.

Птичка, я купил тебе щетку, чтобы отметать машину от снега.

Птичка, почему у тебя в багажнике нет аптечки?

Птичка, не ходи голыми ногами по полу.

Птичка, Птичка, Птичка…

Он не со всеми такой. Далеко нет. Такого Ярослава знаем только мы с Димкой. Чуткого, заботливого, щепетильного и внимательного. Запоминающего каждую, даже незначительную порой, мелочь! Ярослава, который, как курица-наседка, готов был носиться за нами, холя, лелея и оберегая. От родственников. От завистников. От всего мира. А я…

Я люблю тебя. Слышала? Люблю уже давно. Я тебе не враг. Понимаешь? Тебе есть за кем прятаться. Ты больше не обязана решать проблемы одна…

Я бросаю на него взгляд.

Яр тоже оглядывается. Смотрит на меня. Правда недолго. Пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать эти жалкие мгновения. Даже боюсь представить, какие я вызываю у «мужа» эмоции, если он, едва пробежав взглядом по моему лицу, тут же отворачивается. Отвращение? Вряд ли. Неприятие? Нет, точно не оно. Скорее… боль. Ведь я снова заставила его наступить на собственную гордость. Унизила, буквально заставив поддаться чувствам к той, что называла его сложным.

Нет, он не сложный.

Он самый потрясающий. Самый замечательный. Самый лучший! Искренний, добрый, честный, терпеливый и верный. Делу, слову и… мне. Даже пять недель спустя. Самый-самый!

А я была не права. Я не должна была делать выбор каждый день рядом с ним. Не должна была выбирать его или сына. Я должна была сделать этот выбор раз и навсегда. И сделала его! Когда сказала Ремизову «да». Я выбрала быть с ним семьей. И в горе, и в радости. Рука к руке.

Даже если из-за меня он сорвется и наломает дров, меня любить Яр не перестанет, а я буду рядом, чтобы любить его в ответ. Я тянусь к нему через подлокотник. Робко и несмело прохожусь пальцами по небритым скулам и упрямо поджатым губам. Касаюсь ладонью щеки, заставляя повернуться ко мне. Сглатываю с трудом вставший в горле выдох. Закрываю глаза. И шепчу ему губы в губы горячее, идущее из самого сердца:

– Сдаюсь. Я сдаюсь.

В одно стремительное мгновение Ярик перетягивает меня к себе на колени. Я теряю тапки. Он усаживает меня верхом, я упираюсь поясницей в руль, а руками обхватываю его за плечи. Узко, тесно, в самый раз! Одна его рука забирается мне под куртку и обвивается вокруг моей талии. Вторая – ладонью путается в волосах, притягивая ближе. Еще ближе…

Как это приятно. Оказаться в его руках – словно вернуться домой из бесконечно долгой командировки, где все такое уютное и родное. Где пахнет любовью. Это так хорошо. Ощущать биение его сильного сердца у себя под пальцами. Его дыхание на своих щеках. Его нежность, с которой Яр проходит губами по моему лицу: покрывая быстрыми невесомыми поцелуям щеки и подбородок, добираясь до губ.

Я всхлипываю и снова выдыхаю:

– Сдаюсь… Яр.

Цепляюсь пальцами за его плечи, как утопающая. Дышу часто-часто. Поверхностно. От макушки до пальчиков ног пробивает мелкая дрожь, когда слышу рокочущий шепот на ушко, так удивительно несочетающийся с облегчением в его тоне:

– Давно было пора, дурочка ты моя упрямая.

– Я только хотела как лучше, – шепчу сокрушенно. – Для всех нас. Понимаешь?

– И как? Получилось?

Морщусь и машу головой, признаваясь:

– Я чуть не умерла сегодня на парковке, когда увидела тебя. Так хотелось… уф, по правде говоря, сама не знаю чего, – грустно ухмыляюсь, – но точно не вести себя как два незнакомца, которым даже в глаза друг другу смотреть невыносимо.

Яр тянет уголок губ в понимающей улыбке.

Я продолжаю:

– Я больше так не хочу.

– Как так, Птичка?

– Без тебя не хочу. Постой. Не перебивай. Дай я скажу, – накрываю ладошкой его губы, когда вижу, что Ремизов собирается то-то сказать. – Я была груба. Я была не права. В тот момент я так… запуталась. И испугалась. Наговорила всякой чуши! Мне стыдно. Ты не сложный, Яр. И любить тебя не сложно! А я просто искала оправдание, чтобы уйти. И слова такие, чтобы ты меня отпустил. Я столько лет все тянула сама и…

– Знаю, моя хорошая, – нежно стирает костяшками пальцев покатившуюся по моей щеке слезинку Яр. А затем подхватывает еще и еще одну.

– У меня очень… очень сильные проблемы с доверием.

– Будем исправлять.

– Наверное, где-то глубоко в душе я боюсь стать слабой. С тобой ведь так просто быть просто девочкой. Маленькой, глупенькой, у которой есть муж, который решает все ее проблемы…

– Для этого мужья и нужны вообще-то, – смеется тихо Яр. – И ты не слабая и никогда ей не будешь, поняла? Попросить о помощи – это не слабость, Птичка.

– Мне столько лет приходилось быть сильной, Яр…

– А теперь предлагаю распределить обязанности так, – улыбается, – я – сильный, ты – красивая.

Я смеюсь сквозь слезы. Утыкаюсь лбом Яру в шею и на долгое прекрасное мгновение позволяю себе просто забыться и раствориться в его руках. Остановить пляшущий в голове хоровод мыслей и успокоиться. Бубню ему в кадык:

– Я тебе сейчас кое-что расскажу. Ты только пообещай, что не прибьешь меня прямо в этой машине, Ремизов. Это эгоистично, но помни, пожалуйста, что ты меня любишь. Хорошо?

– Дай угадаю? Расскажешь, как ты три гребаных недели, жертвуя нашими отношениями, пыталась защищать меня и Димку от Гордея?

Я вскидываю взгляд.

И что это значит?

Он что, все понял?

Я открываю рот, но и пикнуть не успеваю. Бровь Яра выгибается дугой, и я слышу:

– Я, по-твоему, совсем идиот, да?

– К-как…

– Давай так, родная. Ты сейчас поднимаешься домой и одеваешься, как положено в декабре. Берешь необходимые на сегодня вещи и предупреждаешь Марту, чтобы она отправила завтра утром Димку в школу.

– Зачем?

– Затем, что я тебя похищаю.

– М, похитишь и запрешь в башне, как принцессу?

– Как опасного для общества дракона, который любит творить всякую дичь.

Я зло фыркаю:

– Похищение и насильственное удержание уголовно наказуемо, чемпион.

– А кто сказал, что я буду держать тебя насильно? Поверь, ты сама не захочешь уходить, – одаривает меня многообещающей улыбкой Ярик, тут же становясь предельно серьезным. – А если без шуток: у нас с тобой есть разговор, и он не на пять минут. И даже не на десять. А мой копчик откровенно рассыпается уже третью неделю почти жить в тачке.

– Да, ты прав. И мы будем разговаривать его сегодня? Этот твой разговор, – кусаю губы. – Ночь все-таки. Или, может… ну, не знаю… еще что-нибудь придумаем…

Яр смеется:

– Будем совмещать, – обещает и умудряется, сняв внедорожник с ручника, отъехать задом к моему подъезду со мной, по-прежнему сидящей у него на коленях. Паркуется.

– Давай, – хлопает ладонью по попе, – шурши своими тапками домой, Птичка. Я жду.

– Точно ждешь? – колеблюсь.

– В смысле?

Я перебираюсь на пассажирское сиденье, но не тороплюсь покидать теплый салон. Наверное, отчасти потому, что до сих пор не верю в происходящее. Кажется, будто стоит мне моргнуть – и все эта прекрасная сказка растворится. А Яр исчезнет из моей жизни, только в этот раз окончательно и бесповоротно.

– Ты правда не уедешь?

Ремизов слегка ошарашенно смотрит на меня. А поняв, что я не шучу, вздыхает. Включает аварийку. И кивает, дергая ручку двери:

– Пойдем. Подожду тебя в подъезде. Только быстро. Вдруг еще какой-нибудь возбужденной Джульетте приспичит выскочить в три часа ночи к своему Ромео, а мы тут двор перекрыли.

Я посмеиваюсь.

Яр открывает и придерживает для меня дверь. Я выскакиваю из машины под его грозное:

– Поторапливайся. Пока задницу не отморозила.

– Не отморожу. Ее твоя любовь греет.

– Если ты сейчас же ею не пошевелишь, то ее будет греть не моя любовь, а мой ремень.

– А вот теперь охотно верю, – хохочу, прибавляя шагу.

Собирать дома мне особо нечего. Часть моих вещей все еще «живет» у Ремизова, поэтому я только переодеваюсь в спортивный костюм. Хватаю свою сумочку с документами и телефон. Напоследок бужу недовольную таким варварским вторжением в ее сон Мартышку. И, несмотря на презрительно сморщенный нос младшенькой, в двух словах обрисовываю ситуацию. Выдаю цеу касательно сына и школы. В конце получая совсем не сонный визг и напутственное:

– Плодотворно там поговорите. Я уже готова стать тетушкой во второй раз, – поигрывает бровями коза. – Держу за вас кулачки!

– Дурочка, что ли? Не забудь про будильник, тетушка.

– Без сестренки для Димки не возвращайся!

Я закатываю глаза.

– Спи уже.

Запрыгиваю в кроссовки и выскакиваю из квартиры. Яр ждет, подпирая спиной стенку напротив двери. Стоит, заложив руки в карманы спортивных штанов. Вскидывает взгляд, когда я появляюсь. Красивый такой. Уставший, правда. Потерянный на вид немного. Что приласкать сразу хочется. Обнять, согреть и не отпускать. Собственно, это я и планирую сделать…

Я закрываю дверь. Яр отталкивается от стены и подходит ко мне. Ловит мои ладони и притягивает к себе, заставляя обвить его руками за талию. Подается вперед и целует. Мягко и бережно срывает поцелуй с моих губ, спрашивая:

– Готова?

Я киваю.

Смотрю в любимые глаза.

Три недели я не жила.

Три недели я не дышала.

А сейчас наконец-то делаю вдох полной грудью и говорю:

– Ну, начинай рассказывать.

– Прямо сейчас?

– На тот момент, когда мы окажемся дома, – у меня другие планы.

Глава 48

Примерно три недели назад. Ярослав

Три дня отупляющей боли и непонимания. Всепоглощающих. Я сплю, ем, хожу, дышу. Функционирую, но не живу. Существую как пустая безвольная оболочка. До кучи – к душевной боли примешивается физическая: ребра ноют так, что никакие обезболы не помогают. Хоть пачками их глотай. Чего я, разумеется, не делаю. Тело требует лежать. Ему нужны покой и восстановление после полученной травмы. А башка гудит. Взрывается мыслями всякий раз, как я остаюсь тет-а-тет с тишиной огромной нынче пустой квартиры.

Это невыносимо. Это как медленно подыхать, не в силах что-либо сделать. Тупо лежишь и ждешь конца. Не мой вариант. Поэтому я всячески избегаю нахождения дома в одиночестве. Слоняюсь, как бездомная безродная собака. Хотя и дом есть, и в поводке до этого года не нуждался. Но меня тошнит. От собственной квартиры. От ее пустоты. И от себя – такого душного и депрессивного – тошнит. Раньше хоть спорт спасал, а в нынешнем моем состоянии… мрак.

Днями я торчу в ледовом. Сижу на трибунах во время тренировки команды или гоняю чаи с тренерами. А вечерами слежу за занятиями Димки. После – долго болтая с ним же в местном отвратном кафетерии. Для малого наше с его матерью расставание стало тоже нехилым потрясением. Но он держится. Даже лучше, чем я. Парень – боец.

Пару раз я зависаю на ночь у Бессонова, с которым мы без особого энтузиазма рубимся в хоккей на приставке. У него тоже на личном фронте нынче полная труба. Очередная топ-модель вильнула хвостом, разбив сердце нашему влюбчивому Казанове. Теперь никто не обнимет и не приласкает. Прямо кружок брошенок какой-то.

И да, один раз из этих двух я сматываюсь из дома намеренно. Получив в обед от Птички сообщение:

Конечно, не против, дорогая. Меня там попросту не удет. Хоть всю квартиру вынеси.

Я обижен. Да, мать твою, я обижен! Имею право. Мне в жизни не было так хреново! Я никогда не занимался самобичеванием, но за эти дни буквально сожрал себя с потрохами. Кручу в голове всю ту ересь, что Ава наговорила, и мне хочется убиться башкой об стену! Я, мать его, сложный…

Зато ты охереть какая простая, принцесса!

Не могу.

Злости на нее не хватает.

За что она так со мной?

С нами?

Все ведь было зашибись!

– Пять – ноль, я опять тебя сделал, – заканчивается очередной матч с моим разгромным поражением всухую. – Теряешь сноровку, кэп. Еще пару недель на трибунах, и ты забудешь, как клюшку держать, – веселится Бес.

Я отшвыриваю от себя джойстик.

– На хрен, – тянусь за открытой бутылкой пива на журнальном столике. – Все к черту.

– Опять из-за жены загоняешься?

Бессонов – единственный из команды, кому я рассказал правду. Про нашу с Птичкой «паузу». Пауза. Что вообще такое пауза в отношениях? Это бред! Стремные те отношения, где нужна пауза. Так семью не строят.

– А ты бы не загонялся, если бы тебя ни с того ни с сего бросили, Бес?

– Еще как. Просто… слушай, Рем, ну так ведь не бывает. Что скандал на ровном месте. Всегда есть первопричина. Триггер, в конце концов. Может, что-то случилось, пока тебя в городе не было? Говоришь, ее после твоей командировки как подменили?

– Например? Что могло случиться такого, что, вместо того чтобы поговорить со своим мужем, жена, блин, уходит? Любовник появился? – фыркаю, а самого кипятком обдает до кончиков ушей.

Фак! А если у нее реально кто-то появился? Другой мужик? Влюбилась?

Бред. Качаю головой. Ава не могла. Ава не стала бы. Да еще утром, перед скандалом, она лезла ко мне обниматься. Факт? Факт! Это же моя робкая, скромная Птичка, у которой до меня и секса-то толком не было. Нет, исключено. Это не конкурент. Я уверен. Она моя на все двести процентов. Просто… Не понимаю я, что «просто».

– Да мало ли, – пожимает плечами Бес, продолжая: – У тебя вся жизнь на виду, как и у любого из нас. Кто-то что-то сказал, косо посмотрел, бросил что-то невзначай. Вот ее и взорвало. Элементарно. Это ты привыкший, что тебе моют кости всю жизнь. А у Авы твоей еще нет такой толстой брони от хейтеров.

– Окей, но почему мне не сказала-то? Я-то зачем?

– Потому что женщины – сложные существа, мужик. Поди пойми их мотивы! Вот моя – какого хрена ей не хватало? Не урод, не дурак, при бабках, на руках ее носил. Ан нет! Чемодан, эсэмэс, вокзал, аривидерчи, – зло скалится Бессонов.

Ему не позавидуешь. Быть брошенным по эсэмэс– в разы хуже, чем очная ставка. Хотя и так, и так больно, как ни крути. Расставание – то еще дерьмо.

– Так что ты подумай в этом направлении. Мало ли…

Я прикладываю горлышко бутылки к губам и да, думаю. Всю ночь и весь следующий день думаю. Так активно, что мозг дымится. А единственный триггер, что приходит на ум, – Гордей. Только Гордей. Могу ли я верить Птичке, если она говорит, что отец Димки не объявлялся? Хотелось бы. Вот только его возвращение в город подозрительно ровно накладывается на момент взрыва Фоминой. Не верю я в такие совпадения. Ой, не верю…

Поэтому на четвертый день после нашей ссоры я делаю то, до чего должен был додуматься раньше. Может, конечно, этот выпад ничего мне не даст. Но тем не менее. Я узнаю у управляющей компании, где сидит служба безопасности нашего ЖК, и без особой надежды что-либо найти за парочку автографов и пригласительных на следующий матч команды выторговываю записи с камер видеонаблюдения. Охватив по времени чуть больше суток до моего прилета, вечером сажусь с кофе за просмотр этого «увлекательного многочасового кино».

Следить за кем-то – это долгое и муторное занятие. И уже через пару часов я начинаю чувствовать себя помешанным на Птичке сталкером. Еще час спустя собираюсь вырубить видео и бросить это гиблое дело к хренам, когда глаз цепляется за фигуру в драповом пальто. Фигуру явно мужскую. Вышедшую из лифта и направляющуюся прямо к дверям нашей квартиры…

Меня подбрасывает. В затылке немеет. Я каменею. Сжимаю и разжимаю кулаки. Дергано долблю по клавише и ставлю видео на паузу. Прохаживаюсь по кухне. Ерошу пятерней волосы, осушаю бокал воды, снова прохаживаюсь. Как так-то, черт?!

Сажусь обратно за ноутбук. Снова запускаю запись. Сволочь…

Поверить не могу! Не надо быть проницательным засранцем, чтобы узнать этого визитера. Птичка открывает ему дверь и тут же меняется в лице.

Гордей. Он приходил. А она мне наврала. Вот же… коза упрямая!

Мне стоит титанических усилий продолжить просмотр видео и не расфигачить что-нибудь о стену. А они о чем-то разговаривают. Птичка явно не планировала запускать бывшего в квартиру. Но Димка встрял и порушил все планы Авы. Ей пришлось его пригласить. Глупо и опрометчиво.

Троица исчезает из объектива. Я перематываю видео. Примерно час спустя Птичка едва ли не выталкивает Гордея из квартиры. Они ругаются в подъезде. Спорят. Вряд ли на повышенных тонах, но пламенно так спорят. От души.

Меня же колбасит. Я места себе не нахожу, нервно постукивая ногой по паркету. Не нашедшая выхода злость кипит, разгоняя кровь по венам. Я взбешен настолько, что перед глазами все плывет и полыхает, а картинка подернута красной дымкой.

Он. Приходил.

Она. Промолчала.

Уходит Гордей – наконец-то мелькнув рожей в камеру – довольный, как сам дьявол! Зато Аву едва не скручивает прямо в подъезде. Она рыдает. Молча. А меня у этого сраного экрана… Меня прошивает болью от самой макушки.

Птичка бьет кулаком в стену. Я вспоминаю, что в то утро, перед ссорой, у нее были сбитые костяшки. На вопрос как и почему – отмахнулась. Отмолчалась. Дура. Ну какая дура!

Я в бешенстве захлопываю ноутбук. Достаточно. Насмотрелся. Растираю ладонями лицо. Оно горит. Руки трясутся. Картинка складывается в моей голове, и я едва убеждаю себя в том, что разнести спсиху квартиру – спорное решение проблемы. Промолчала. И после этого я «сложный»? Серьезно, Фомина?

Я убью его…

Я его убью…

Мне стоило огромных усилий не сорваться и не поехать к Птичке в тот же вечер. Вернее, не так. Не поехать я не смог. Первый раз просидел всю ночь у них с Димкой под окнами, изводя себя бесконечными мыслями. Крутил и так и эдак. К утру пришел к тому, что сначала я поговорю с «младшеньким». Он эту кашу заварил. Ему и расхлебывать.

Пока ждал посадки в аэропорту, малость поостыл. Этот разговор назревал уже давно. Не пару месяцев. Годы. Глупо было бы избегать его и дальше. Я не из тех, кто бегает. А Гордея изначально стоило поставить перед фактом – отступать от Птички я не намерен. Димка – мой сын. Он же может и дальше бестолково прожигать свою никчемную жизнь. Главное, чтобы держался подальше от нашей семьи. От моей семьи. Они не его. Его никогда не были. И не будут.

За время часового перелета я укрепился в этой мысли. И искренне хотел верить, что еду к брату с холодной головой.

Новый адрес Гордея мне сказал отец. Через знакомых в его команде я узнал, что тренировки у клуба сегодня нет. Соответственно, велика вероятность поймать младшенького в своем гнезде, которое этот «ценитель прекрасного» свил в одном из лучших жилых комплексов Питера. Губа не дура. Он всегда любил тратить бабки направо и налево, а вот с зарабатыванием всю жизнь были проволочки.

Пока поднимался в лифте, мысленно отмеряя этажи, бегущие на дисплее, убеждал себя, что я взрослый, адекватный, человек разумный. Махание кулаками не поспособствует конструктивному разговору. Нам не по пятнадцать. Однако…

Зверя внутри меня – готового порвать за своих – усмирить оказалось чуть сложнее. И как только Гордей «приветливо» распахнул дверь, руки зажили своей жизнью. Рефлексы сработали исправно. И первый же мой удар, с размаху, прилетел прямо в его челюсть, сворачивая ее к чертям собачьим.

Гордей пошатнулся, но на ногах устоял. Даже умудрился выдать едкое:

– Что ж, я тоже рад тебя видеть, братец… – прежде чем второй удар врезался в его нос.

С возвращением в страну, придурок.

Глава 49

Аврелия

– В общем, у нас с Гордеем состоялся не самый лицеприятный разговор. Он выложил мне всю ту хрень, что наговорил тебе. Я по фактам разложил ему, что станет с его карьерой и жизнью, если он не закроет пасть и не прижмет задницу. Стас поддержал своими вескими доводами и крепкими связями, где надо. Сдается мне, что младшенький проникся.

– Вы подрались, что ли?!

– Подрались – слишком громко сказано. Скорее я надрал ему задницу.

– Ярослав! Ты вообще способен думать наперед, перед тем как махать кулаками?

– Всего пару ударов. Для профилактики. Ничего серьезного. Клянусь, – посмеиваясь, вскидывает руки Ремизов.

Я неодобрительно качаю головой.

– Но почему ты молчал? – спрашиваю, все еще пребывая в легком шоке после услышанного. – Три недели молчал! Почему ты сразу не пришел и не сказал мне, мол, Птичка – дура?

Ремизов ухмыляется. Первым выходит из лифта, не оставляя мне иных вариантов, кроме как догонять. Почему он молчит?

– Яр, – напоминаю о себе.

Он открывает квартиру и пропускает меня вперед, вздыхая, признается:

– Мне было интересно.

– Что тебе было интересно?

– Как надолго тебя хватит изображать великомученицу.

– Я не изображала великомученицу, я реально мучилась! – сиплю пришибленно. – А ты все знал и молчал. Ты издевался надо мной!

– А вот и нет. Это ты решила поиздеваться над нами, когда, вместо того чтобы рассказать мне всю правду, наврала и бросила. А я лишь проверял, как долго ты протянешь. Я ставил на неделю. Плюс-минус.

– Ты еще и ставки делал?!

– Ты оказалась крепким орешком, – улыбается.

Я дую губы и хорошенько заряжаю муженьку кулаком в плечо. Под его же тихий смех переступаю порог квартиры. Мы молча избавляемся от обуви и верхней одежды, небрежно скидывая на банкетку.

Я оглядываюсь. Все так же, как и три недели назад. И да, я скучала. Удивительно, но за какие-то три месяца эта квартира стала для меня настоящим домом. Даже ближе, чем собственная двушка, которую я так щепетильно меблировала летом.

И все же. Не могу поверить, что он знал и молчал!

В состоянии потерянной сомнамбулы я делаю пару шагов в сторону гостиной и…

– Нет, – бурчу, резко оборачиваясь, – а если бы я сегодня не написала? Если бы не вся эта ситуация? То ты так и продолжил бы молчать?

– Я уже почти сдался, Ава, – звучит ровно и уверенно.

– Серьезно? – скептически заламываю бровь.

– Более чем, – и не думает отшучиваться муж. – Сегодняшняя встреча на парковке подкосила не только тебя. Мое терпение тоже не железное. Думаю, день-два – и я бы приехал, чтобы хорошенько оттаскать тебя на матах за твое долбаное самопожертвование.

– Я хотела как лучше…

– Или как проще?

Я передергиваю плечами.

– То-то и оно. Ты даже представить себе не можешь, как сильно я на тебя злился! Как бесился, когда узнал правду. Без шуток. Твое счастье, что Гордей в Питере, а ты была здесь. В Москве. Иначе так бы по заднице отходил, что потом еще неделю сесть не смогла. Сразу по возвращении в город я хотел приехать к тебе на работу и высказать все. Я уже был на парковке у издательства, если хочешь знать.

– И что тебя остановило?

– Здравый смысл.

Я непонятливо развожу руками, намекая, что неплохо было бы пояснить.

Яр снова молча уходит. На этот раз в сторону кухни. Да что за нафиг?

Я за ним.

– Яр-рослав! – рычу.

– Вина? – неожиданно предлагает Ремизов, включая лампу над мини-баром.

– Э… – теряюсь, – да, пожалуй, – соглашаюсь, усаживаясь на кухонный островок. – Так что там со здравым смыслом? Хватит отмалчиваться и убегать от ответа.

– Бесит, правда? – бросает на меня хитрый взгляд через плечо Мужа-Жужа.

Я легонько пинаю его по упругим ягодицам:

– Я никогда так не делала!

– Правда, что ли?

Ладно. Делала. Постоянно. И да, это так раздражает, что Ремизову нужно дать медаль за отвагу! Такую жену, как я, врагу не пожелаешь. Смешно, что я в полной мере это осознаю, но ничего не могу с собой поделать. По крайней мере, не так сразу. Но я буду стараться. Ради него, себя и нас.

Я наблюдаю, как Яр откупоривает бутылку и наливает в бокал вина. Для меня, разумеется. Ему нельзя. Он же у меня спортсмен. Режим, контракт и все дела…

Потрясающий такой. Засматриваюсь. На россыпь маленьких родинок на сильной шее, каждую из которых хочется поцеловать. На упрямый нос, за который хочется его укусить. И на хмурую продольную морщинку на лбу, которую хочется разгладить. На движение его рук и ловких пальцев засматриваюсь. Выдаю совершенно невпопад:

– Тебе надо постричься. И побриться. Оброс совсем, как абориген.

– Спасибо, родная, – сотрясаются плечи Яра от тихого смеха, – ты тоже прекрасно выглядишь.

– Эй! Вообще-то да! Мы – девочки – когда страдаем, наоборот, идем в салон в поисках новой себя. Я, кстати, чуть не подстриглась под каре, представляешь?

– Серьезно?

– Мхм. Помутнение случилось.

– Не вздумай, – звучит грозно. – Иначе я точно с тобой разведусь.

– То есть длинные волосы – это единственное, что тебе во мне нравится?

– Мне много что в тебе нравится, Ава, – передает мне бокал Яр.

– Например? – щурюсь хитро.

– Сколько ты сегодня выпила? – улыбается.

– Неправильный ответ. О черт! Ты ушел от темы!

– Вообще-то это в твоей милой головушке мысли сегодня какие-то хаотичные. Это у тебя разговоры скачут от «хочу с тобой переспать» до «тебе бы стоило побриться».

– Если так посудить, вот это как раз те две важные темы, которые очень даже взаимосвязаны. Я люблю твою щетину. Она приятно щекочет. Но не бороду. Она колется, – выдаю как на духу и… затыкаюсь, потому что Ремизов уже откровенно надо мной ржет.

– Ладно, – бурчу. – Здравый смысл. Давай вернемся к нему. – Делаю глоток, пригубив вина. – Так что спасло мою пятую точку от твоего гнева?

– Да все просто. Пока ехал из аэропорта, остыл немного. Поразмыслил и понял, что твое возвращение ко мне должно было быть твоим решением, а не моим. Как оно сегодня и вышло. Наверное, тебе и правда нужна была эта пауза, Птичка, чтобы понять, чего ты хочешь от своей жизни. От нашей жизни.

– Ты сказал, что плохи те отношения, где двоим нужна пауза.

– Сказал. И до сих пор так считаю. Но наша ситуация немного другая. Я мог бы приехать и сразу все рассказать тебе, но я бы в очередной раз на тебя надавил этой информацией и твои сомнения в том, что мы должны двигаться вместе, как семья, никуда бы не исчезли. Просто потому, что это была бы снова моя борьба за нас. Понимаешь?

Я морщусь и головой качаю сокрушенно:

– Понимаю…

Понимаю, как много в моей голове огромных мадагаскарских тараканов, которых никаким дихлофосом не вытравить. Там нужно проводить конкретную санобработку. Не день, не два, а месяцы и годы. Нужна ли я ему такая? Готов ли он к этому?

– В общем, тебе это было нужно. Надеюсь, в первый и последний раз в нашей долгой и счастливой семейной жизни.

– А тебе? – отставляю бокал и тяну руки, заставляя Яра сделать пару шагов ко мне. Обвиваю ногами его за бедра и прохожусь ладонями по груди, комкая хлопковую футболку. Обнимаю за широкие плечи. Поистине исполинский разворот! Глажу. Пальцами по коже перебираю. Медленно. Неторопливо. Наслаждаясь.

Ладони Ремизова чуть сильнее сжимают мою талию, двигая задницей по столу, ближе к краю. В плен его рук. Выдыхаю резко. Птичка попалась. Капкан захлопнулся. Спрашиваю шепотом:

– Что нужно тебе, Ярослав?

– Мне нужна ты.

– Даже такая?

– Любая. Я. Хочу. Тебя. Себе. Любую.

В голове залп из тысячи петард. Они хлопают и взрываются, загоняя искры-иглы глубоко под кожу. Разгоняя огонь по венам. Раздувая приятное ощущение нужности в груди. Да. Я нужна ему. Такая. И любая.

Я облизываю губы, опуская взгляд на губы мужа. Мы сегодня еще ни разу нормально не целовались. Ну… по-взрослому. Так, чтобы все мысли отшибло напрочь. Чтобы дыхание одно на двоих. И быстрое биение сердец в унисон. А я так сильно хочу ощутить его вкус на языке. Тяжесть и напор. Сглатываю с трудом. Горю.

Ох, кажется, меня и правда сегодня нехило повело с пары-тройки бокалов. Мысли в голове скачут, как пьяные зайцы на конопляной лужайке.

– А чего хочешь ты, Птичка?

Оу, ну это просто…

– Я тебя хочу.

– А еще?

– Что еще?

– Давай поменяем последнее слово во фразе «я тебя хочу»?

– Давай, – хмыкаю. – Я тебя вожделею. Так пойдет?

– Почти, – смеется Ремизов. – Повторяй за мной: я тебя люблю.

– Ты меня любишь, – с честными глазами продолжаю издеваться. Сама не понимаю, почему до сих пор упрямлюсь. Почему так ни разу и не сказала ему то, что уже пару месяцев как прочно поселилось в голове и в сердце.

«Я тебя люблю» – так просто и одновременно так сложно. Особенно если ты не привык открыто говорить о своих чувствах.

– Ты невыносима, – вздыхает мой терпеливый муж.

– Да, но ты меня выносишь. Знаешь почему?

– Потому что люблю. Так сильно люблю, что временами чувствую себя одержимым тобой. И это точно не менее незаконно, чем похищение.

– А я тебя, Ярик…

– Что ты меня?

– Все!

Он снова начинает хохотать. Тихо. Соблазнительно. Понятливо.

Я его не заслуживаю. Такого благородного – не заслуживаю.

– У тебя какие-то серьезные проблемы с этими тремя словами, да, Птичка?

– Зато у меня все отлично с тремя другими.

– Дай угадаю? Я тебя хочу?

– Лучше. Поцелуй меня, Ярослав.

– Точно?

– Абсолютно…

– Уверена?

– Целуй уже! – рычу и сама подаюсь вперед, впиваясь в губы любимого мужа своими губами. Вкладывая в свой поцелуй всю жажду и желание, копившееся неделями без него. Прижимаюсь дерзко. На один короткий вдох…

А ровно в то мгновение, когда язык Яра оказывается у меня во рту, канаты терпения с треском рвутся на лоскуты. Мир вокруг, подернувшись дымкой, исчезает. Пропадает. Схлопывается! Остаются только губы и тела. Жадные, ненасытные, соскучившиеся друг по другу тела.

Яр сдергивает меня со стола. Подхватывает на руки. Уносит. Правда, недалеко. Прижимает спиной к ближайшей стене. Впечатывается своим сильным большим телом в мое хрупкое и дрожащее от возбуждения. Покрывает быстрыми поцелуями щеки и подбородок. Снова губы терзает. И так по кругу…

Нас накрывает безумие. Агония!

Одежда исчезает так стремительно, что мы оба не успеваем это в полной мере осознать. Футболки, штаны и нижнее белье разлетаются по всей гостиной. Разгоряченные, голые и нетерпеливые – тремся друг о друга. Кожа к коже.

О-бо-же-мой!

Цепляемся друг за друга, как за единственный шанс к спасению. До боли. До хрипоты.

Целуемся, целуемся и целуемся!

Яр шарит ладонями по моему телу. Откровенно трогает и ласкает. Его губы перемещаются на мою шею. Прокладывают дорожку и добираются до груди. Ремизов обхватывает губами сосок. Перекатывает языком. Дразня. Раззадоривая. Распаляя. Обхватывает острый пик зубами, чуть оттягивая, – в моем теле происходит атомный взрыв! В глазах темнеет.

Повторяет со вторым соском. Я задыхаюсь. С губ срывается протяжный стон. Я умру. Еще немного, и мое сердце разорвется! Цепляюсь за волосы Ярика. Нервы заворачиваются в бантики. Сильнее свожу бедра. Будто это поможет потушить пожар. Будто станет легче…

Как бы не так!

Желание стекает в одну болезненную точку внизу и тянет, тянет. А когда Яр двигает бедрами, прижимаясь головкой, я, не выдержав, шепчу сбивчиво:

– Пожалуйста… Ярик… пожалуйста…

Дважды Ремизова просить не приходится. Он, как и я, уже на пределе. Одной рукой фиксирует мои запястья над головой. И в тот момент, когда тоненький голосок разума напоминает, что незащищенный секс грозит незапланированной беременностью, второй рукой Яр направляет себя. Подается бедрами вперед и одним размашистым толчком проникает на всю длину. Заставляя застонать и прогнуться в спине.

М-м-м!

Это так горячо и остро…

На грани.

Приятно и больно одновременно…

Жмурюсь и пытаюсь отдышаться, привыкая к наполненности. К ощущению его во мне. Самому волшебному и космическому ощущению! Сжимаю и разжимаю пальцы. Яр кусает меня в плечо и хрипло шепчет:

– Все хорошо?

– Более чем…

– Тогда прости, родная, но на первый раз нежностей не будет. Ты слишком долго меня динамила.

Я хочу возразить, но слова из головы со свистом вылетают. Яр начинает двигаться. Берет быстро, размашисто. Глубоко и грубо. Как обещал. Никаких нежностей и прелюдий. Заставляя умирать снова и снова в его руках. По-прежнему фиксируя мои запястья у стены, не позволяет прикоснуться к себе. Трахает. По-другому это потрясающее животное действо не назвать!

Сминает ладонью мою ягодицу. Вдалбливается. С громкими шлепками в абсолютной тишине квартиры. Доводит до быстрой и сногсшибательной разрядки. Толчок за толчком. Еще и еще! Пока картинка перед глазами не идет сотнями маленьких цветных мушек, а голос не начинает сипеть от бесстыдных и непрекращающихся криков, наверняка перебудивших соседей.

Толчок…

Еще толчок…

Быстрее…

А-а-а!

Взрывает. Тело сковывает, а пальчики на ногах судорожно подгибаются. С очередным проникновением нас обоих выносит волной чистейшего удовольствия. Первобытного, дикого! Оргазм, обрушившись на нас, оглушает. Расщепляется на атомы. Разбивает на молекулы. Закидывает наши души куда-то вне пространства и времени.

Я со стоном запрокидываю голову, упираясь затылком в стену. Хватаю ртом воздух. От макушки до мизинчиков бьет крупная дрожь.

Зажмуриваюсь, чувствуя, как рука мужа на талии стискивает сильнее, а его семя извергается в меня. Но с удивлением понимаю, что меня это не пугает. Это… м, пикантно. Секс без презерватива в тысячи раз интимнее. Ощущение близости – бешеное! Плоть к плоти. Горячее сумасшествие. Одно на двоих. Теперь я понимаю, почему Ремизова так клинило на этой теме месяц назад. И теперь я не уверена, что не хочу сжечь к чертям все запасы наших контрацептивов.

Яр упирается лбом мне в висок. Наконец-то отпускает мои руки. Я обнимаю его. Впиваюсь ногтями в спину. Теплые капельки стекают по моим бедрам. С ленцой думаю о том, что с этим мужчиной и забеременеть не страшно. И тихонько смеюсь от собственных же хмельных мыслей. По всем моим подсчетам, если это и случится, то сегодня точно не самые благоприятные дни.

Тут же получаю за свое веселье шлепок по попе и хрипло-возмущенное на надрыве:

– У тебя еще есть силы на веселье?

– Есть, – облизываю губы, чувствуя, как послеоргазменная нега потихоньку отступает. – И не только на него, – ерошу пальцами волосы любимого мужа. – А у тебя? Еще есть силы, чемпион?

– Две минуты, – обещают мне, целуя в губы, – и продолжим…

– Знаешь, что самое кайфовое? – спрашиваю, когда Яр ставит меня на ватные ноги, поддерживая за талию.

Муж молча выгибает бровь.

– Здесь только мы.

Это едва ли не первый раз, когда мы можем совершенно не сдерживать и не ограничивать себя. В криках, словах и движениях.

Здесь только мы.

И никого больше. Половина ночи и день впереди только для нас двоих…

Глава 50

Ярослав

– Правда или действие, Ярик?

– Ты, никак, издеваешься? Мы не будем играть в эту детскую игру.

– Я недавно видела в кино, как в эту игру играла влюбленная парочка. Мне понравилось. И почему сразу детскую?

– Потому что в большинстве своем в нее залипают где-то в пубертатный период. Когда не хватает острых ощущений.

– И ты играл? – плюхается рядом со мной на диван в гостиной Птичка. Садится, складывая ноги по-турецки. В моей – огромной для ее фигурки – белой тонкой футболке, через которую я прямо сейчас вижу темные ареолы и манящие пики. Явилась с голыми ногами. Мокрыми после душа волосами. И крышесносно пахнущая моим гелем для душа. Я говорил, что моя жена – секс?

Стойте, что она спросила?

– Играл, – бросаю.

– А я ни разу, – смешно морщит нос.

– Правда?

– Мое взросление было до ужаса скучным. Лед, лед, лед и, ах да, точно! Лед. Так что… Давай, не дрейфь. Отнесись к этому со всей серьезностью. Как к возможности узнать друг о друге больше нового.

– Нового и постыдного, – стучу своим бокалом с соком по полупустому бокалу Птички, – чаще всего все вопросы сводятся к постыдным фактам из прошлого.

– Мы муж и жена, нам не должно быть друг перед другом стыдно.

– Это говоришь ты или градусы в твоей крови?

– Ой, да я стеклышко! Ладно, не хочешь начинать ты, значит, начну я, – ерзает попкой по дивану, устраиваясь удобней. – Правда или действие, Ярик?

– Ты ведь не отстанешь, да?

– Нет. Я смелая, пока пьяная. Давай.

– Пару секунд назад ты говорила, что стеклышко.

– Не заговаривай мне зубы, – щурится Птичка, покручивая пальчиком у меня перед носом. – Выбирай, правда или действие?

Я смеюсь. Очаровательно.

Ставлю бокал на кофейный столик и откидываюсь спиной на мягкие диванные подушки. За окнами все еще ночь и моросит дождь. В первых числах декабря. Да. Погода в этом году взбесилась. На часах половина пятого утра, и львиная доля жителей столицы досматривает десятый сон. У нас же с Птичкой его ни в одном глазу. Будто с убойным секс-зарядом нам вкололи лошадиную дозу кофеина.

Из стереоустановки тихо играет рандомная музыкальная подборка. Кажется, она называлась «для романтического уик‐энда вдвоем». Или что-то типа того. А из света в квартире только зажженные свечи на кофейном столике и парочка слабых ночников.

Да, наверное, обстановка самая располагающая, чтобы поиграть в эту дурацкую игру.

Сдаюсь.

– Окей. Допустим, правда.

– Ты делал когда-нибудь в своей жизни предложение руки и сердца?

– Делал, – отвечаю и бровью не веду. – Тебе.

– Ярик, ты прекрасно понял, о чем я. Кому-то кроме меня делал?

– Хочешь знать, были ли у меня за тридцать семь лет настолько серьезные отношения? Нет. Более того, даже поползновений связать себя узами брака ни разу не возникало. Хотя семью хотел, сколько себя помню. Даже странно. Тебя, наверное, ждал.

Птичка улыбается во все свои белоснежные тридцать два.

– Чего? – заламываю бровь.

– Приятно знать, что ты единственная и особенная.

– То есть тысячи и один раз сказанное мною: «я тебя люблю» и «ты мне нужна» – это было просто сотрясанием воздуха для тебя? А вот то, что ты единственная, кому я сдал себя с потрохами, – это да, это весомо. Женская логика – беспощадная стерва, – ворчу беззлобно, ковыряя ногтем нитку, торчащую из диванной подушки.

Птичка подается вперед и чмокает меня в губы. Отстраняется. Ловит мой взгляд. Снова чмокает, оставляя на моих губах слабый привкус алкоголя. Улыбается:

– Поехали дальше. Твоя очередь спрашивать.

– До каких пор мы будем в нее играть?

– Ярик!

– Ладно-ладно. Правда или действие?

– Правда! – гордо задирает нос.

Я лихорадочно соображаю, чего бы такое спросить. Не то чтобы я сильно хотел поговорить о жизни конкретно в этот момент. На ум идет десятки вариантов другого, более тесного контакта и приятного времяпрепровождения. Но подыгрываю. Выпаливаю первое, что приходит на ум:

– Тебе понравилось?

– Что?

– Секс на кухне.

– Ремизов, – закатывает глаза моя зараза, – тебе же не пятнадцать, чтобы сомневаться в своих сексуальных навыках и задавать такие вопросы! Ты же большой мальчик и знаешь, как отличить, понравилось девушке или не понравилось…

– Это не ответ. Ты сама захотела играть в эту игру.

Щеки Птички окрашивает милый румянец. Серьезно? Хмыкаю. Из всего, что сегодня было, это самый неожиданный момент для ее стеснения! И тем не менее мои глаза меня не обманывают.

Ава смущена. Ерзает. Делает глоток из бокала. Взгляд прячет. Губы облизывает. Дышать начинает чаще. Нервничая, снова смотрит на меня и очаровательно хлопает ресницами, говорит робко:

– Понравилось. Даже не сомневайся…

– И не думал вообще-то, – говорю самодовольно.

– Тогда зачем спросил?!

– Чтобы посмотреть, как ты покраснеешь.

– Ну ты… – замахивается декоративной подушкой женушка, – провокационная редиска! – ругается, а я неожиданно понимаю, что под градусом с этой игрой Птичка совершенно развязала моей фантазии руки. – Правда или действие?

– Правда.

– Почему Птичка?

– Что?

– Почему ты зовешь меня «Птичка»? Этот вопрос мне с момента нашей росписи не дает покоя.

Я смущенно посмеиваюсь. Кажется, теперь она поймала меня на крючок неловкости. Почесываю подбородок. Ава тычет пальчиком мне в плечо:

– Дава-а-ай. Колись. Это что-то постыдное?

– Нет, просто покажется тебе глупым.

Молчит. Ждет. Упрямая женщина!

– Ладно, – бурчу. – Когда я подвез вас с Димкой до дома первый раз, мне почему-то пришла в голову мысль, что тринадцать лет назад ты слишком быстро упорхнула из моих рук. Ну, знаешь, как птичка из клетки. Вот и вся загадка. Глупо. Сказал же. Но в голове засело.

Ава мягко улыбается:

– Да. Я помню. Тогда ты первый раз меня так назвал, – подбирается ближе. – Мне нравится. Я хочу себе тату. Маленькое. С птичкой. Вот здесь, – сдвигает воротник футболки, демонстрируя свои ключицы.

Я хмурюсь. Это что еще за новости? Я, блин, против! Так и говорю:

– Не вздумай портить свое идеальное тело этой гадостью.

– Ты что-то имеешь против?

– Никаких тату.

– Ну вообще-то это мое тело, и это был не вопрос, а констатация факта. Муж.

– Только через мой труп. Жена. Или через развод. Но ни первое, ни второе в обозримом будущем тебе не грозит. Едем дальше. Правда или действие?

– М-м, мы еще вернемся к этому вопросу, – щурится.

– И не надейся, – улыбаюсь. – Так что ты выбираешь?

– Правда.

– Какого цвета был тот вибратор в твоей прикроватной тумбе? – подмигиваю. – Мы так и не решили. Колись.

– Какой… Господи! – закатывает глаза. – Поверить не могу! Ты серьезно? Я же сказала, нет у меня его!

– Врешь.

– Да почему ты мне не веришь?

– Почему ты так боишься сказать правду? Не понимаю, – поддразниваю, издеваясь. – Ну есть же. Признавайся. Хуже было бы…

– Ладно! – вскрикивает. – Ладно, есть! Он желтый! И чтобы ты знал – я не покупала эту ужасную силиконовую штуку неестественно огромных размеров! Эта Мартышка. Ее очередной «креативный», – изображает кавычки Птичка, краснея до кончиков ушей, – подарок мне на День всех влюбленных со словами: пусть хоть это тебя приласкает. Черт! Все. Призналась! Доволен? Эй! Хватит ржать, Яр! – бьет меня ладошками по груди, и сама закатываясь от смеха. Тогда как меня уже просто согнуло пополам и слезы хлынули из глаз. Теперь мне даже интересно, что там за размеры такие. Неестественно огромные.

– Ужас, – прячет лицо в ладонях, Ава. – Мне сты-ыдно.

Я притягиваю ее к себе. Обнимаю обеими руками. Чмокаю в макушку, продолжая посмеиваться:

– Зато теперь я знаю, к кому, если что, обращаться за креативным советом. Вряд ли можно было бы придумать лучший троллинг, чем это сделала Марта.

– Ты пошляк, Ремизов! Ты извратил всю игру. Почему все твои вопросы сводятся к сексу?

– Это твой вопрос следующего раунда?

– Нет! Это поощрительный приз униженным – право внеочередного вопроса.

– Как будто ты сама не догадываешься почему.

– Не догадываюсь. Чувствую, – стреляет глазами вниз, – твоя штука тоже огромная, и она опять стоит. Тяжело, наверное, жить с битой в штанах?

– Добро пожаловать в суровый мир мужчин.

Посмеиваемся, переглядываясь. Я крепче сжимаю свою Птичку в руках. Зацеловывая щечки, скулы, нос. Раз за разом чмокая в губы. Надышаться ею не могу. Наверное, это и есть «первый класс», «высший разряд». Когда молчать друг с другом так же приятно, как и сексом заниматься. Когда любишь не за что-то, а вопреки. Когда вам на двоих по паспорту почти семьдесят лет, а в душе едва стукнуло восемнадцать.

Целую Аву в губы, воруя ее вздох. Слышу:

– Правда или действие, чемпион?

– Интересно, а что, если я скажу: действие? Уже придумала, что заставишь меня делать, маленькая коварная Птичка?

– М-м, думаю, маленькая коварная Птичка могла бы заставить тебя… – замолкает резко. Прислушивается. Одна. Две. Три долгие секунды, и губки Авы складываются в букву «о». Она дергается в моих руках, вскакивая на ноги. За руку тянет и выпаливает возбужденно:

– Танцевать! Я обожаю эту песню. Потанцуй со мной, Яр.

– Э-э… – выдаю многозначительное. На ноги поднимаюсь чисто рефлекторно. Танцор из меня примерно такой же, как фигурист, – нелепый и посредственный. Скорее шею себе сверну, чем выдам своим деревянным хоккейным телом что-то изящное.

Птичку это, кажется, мало волнует. Она загорается вся и искрит, как бенгальский огонек. Громкость на установке прибавляет. Да простят нас соседи! Сильно прибавляет. В центр гостиной выскакивает. Причем в прямом смысле – резвой козочкой вприпрыжку.

Я прислушиваюсь к гнусавому голосу, льющемуся из колонок. Это вообще на русском?

– Что он поет? Я ни хрена не понимаю…

– Хватит бубнить. Иди сюда, – выводит меня за собой Ава.

Я поддаюсь. Встаю – руки в карманы треников. И… пипец. Чувство неловкости сковывает тело. Мышцы каменеют. Мне проще простоять всю ночь на голове, чем продержаться три минуты трека. Уже хочу сдаться, признав свое поражение. Но тут Птичка начинает… танцевать. Наверное. Хотя больше подошло бы слово – возбуждать. Все части тела, нервные окончания и рецепторы. И это самое невероятное, что я видел в своей жизни.

Меня перекрывает.

Ава отступает буквально на шаг и закрывает глаза. Мурлыча себе под нос слова, которые я до сих пор с трудом идентифицирую, начинает двигать бедрами. Так двигать, что я превращаюсь в овощ, способный только хлопать глазами и пускать слюни. Эта песня точно не предназначена для медляка. А вот для стриптиза – в самый, мать его, раз!

Резкие, отрывистые биты, торкающие и пробирающие до самого мозжечка. Игра теней от пламени свечей. И горячее, упругое, любимое тело, вырисовывающее своими плавными изгибами что-то восхитительное и не поддающееся определению.

Я тупею. Вот так. Одномоментно. Стою и слежу за ней как зачарованный, успев позабыть, что моя женушка в прошлом успешная фигуристка. А у тех плавность движений в крови.

Ава поднимает руки над головой и встает на носочки. Кружится. Переступает. Отдается мелодии едва ли не так же отчаянно, как отдавалась мне. Ее футболка едет вверх по бедрам, оголяя кружевные танга.

Я забываю, как дышать.

Когда эти самые танга выписывают в воздухе восьмерку и делают вираж в сантиметрах от моего паха – тяну руки, чтобы ее поймать. Ава отскакивает и смеется.

Я стискиваю челюсти. Провожаю попку Птички голодным взглядом. Она снова кружится на носочках. Такая гибкая. Плавная. Изящная. Издевается! Порхает, словно под ногами лед, а не паркет. Двигается в такт мелодии, соблазняя своим идеальным горячим телом. Как она это делает?! Как в ней одной, такой маленькой и хрупкой, уживаются роковая соблазнительница и невинная скромница?

Новый вираж попкой.

Я шумно выпускаю воздух сквозь сжатые зубы.

Голову запрокидывает. Руки вверх. И кружится. Кружится. Эта зараза знает, что я смотрю! Знает, что я на грани. Тормозит. Открывает глаза и топит мой взгляд в своих голубых океанах. Я не двигаюсь. Не моргаю. Да и не дышу уже, похоже. Этот танец давно перестал быть «просто танцем»…

Птичка опускает ладони себе на бедра и издевательски медленно ведет ими вверх. Проходится ноготками по своим стройным ногам. Мое сердце замедляет свой бег. Убитое, падает к ее изящным ступням.

Она комкает края футболки. Задирает ее. Оголяет плоский животик. Еще чуть выше. Ладонями по ребрам. Из-под футболки выглядывает аккуратная грудь.

У меня в штанах землетрясение. «Катастрофическое» по шкале Рихтера. Легкие спортивки не в состоянии удержать каменный стояк и натягиваются, во всей красе транслируя женушке, как сильно мы ее хотим.

Ава улыбается. Я делаю судорожный вздох. Ее-моя футболка слетает. Я жадно прохожусь взглядом по телу Птички. Рассматриваю то, что за эти месяцы еще не рассмотрел. Длинные стройные ноги. Тонкая талия. Небольшая упругая грудь. Темно-розовые соски вздымаются часто-часто от того, как взволнованно дышит Птичка. Такая манящая и чарующая. Безумная моя. Горячая моя.

Я наступаю.

Ава делает шаг назад.

Еще мой шаг вперед.

И еще один ее назад. Отступает спиной вперед до тех пор, пока не упирается в окно. Оно должно быть холодным, но Птичка будто бы этого и не замечает, прижимаясь.

Музыка замолкает.

– Правда или действие? – спрашиваю, а голос просел, будто прокуренный.

– Действие, – выдыхает.

Я подхожу к ней вплотную. Веду носом у шеи, вдыхая ее запах. Любимый и родной. Полной грудью вдыхая! Ныряю пальцами под резинку ее трусиков, цепляя. Тяну их вниз, опускаясь перед ней на колени.

Моя пугливая Птичка перестает дышать. Переступает, отбрасывая пальчиками трусики, и замирает, когда я касаюсь губами ее живота. Целую. Мышцы ее пресса инстинктивно сокращаются. Прохожусь ладонями по ее ногам. Поднимаясь от щиколоток к бедрам. Глажу.

Ава вздрагивает и протестующе вскидывает руку, когда я закидываю одну ее ножку себе на плечо.

– Яр, что ты…

– Замри, – командую. – Твое действие – замереть.

Выполняет.

Я прокладываю дорожку из поцелуев от живота. Поцелуй за поцелуем. Все ниже и ниже. Не отпуская ее ошарашенного взгляда, касаюсь языком влажных складочек. Ава громко стонет, цепляясь пальцами за мои волосы.

– Яр… Ярик…

Повторяю движение языком. Как влажно и горячо! Член болезненно дергается. Приходится собрать всю свою волю в кулак и приказать ему затихнуть. Не сейчас.

Ава всхлипывает в нетерпении и подается бедрами моему рту навстречу.

Я сильнее сжимаю ладонями ее попку, фиксируя на одном месте.

– Не останавливайся, – шепчет. – Прошу… не останавливайся…

– Три волшебных слова, Птичка.

Хрипло смеется, но молчит.

Я снова прохожусь языком. Посасываю клитор. Добавляю напора. Упиваясь своей властью и ее вкусом на своих губах. И сам уже готов разрядиться в штаны. Ласкаю, подводя к самой грани и… тут же отступая.

Птичка ерзает и хнычет разочарованно:

– Ярик…

– Я могу пытать тебя так всю ночь. Три слова.

– Это подлый шантаж!

– Не эти, – посмеиваюсь. – И подсказка: «я хочу тебя» – тоже мимо.

– Я люблю тебя…

– Что? – переспрашиваю, слизывая ее соки со своих губ. – Прости, не расслышал, родная. Повтори.

– Люблю, – шепчет на выдохе. – Очень сильно люблю тебя, Ремизов. Пожалуйста! Верни свои губы на место!

– Будет сделано, – смеюсь и подчиняюсь. Отдаюсь процессу с головой, доводя свою податливую девочку до исступления. В это мгновение мир может сгореть к чертовой матери! Кроме ее вкуса на моих губах, ее стонов в моих ушах и наслаждения – больше ничего не существует и существовать не может.

Глава 51

Ярослав

Следующее утро настигает неожиданно быстро. Включаюсь как по щелчку. Глаза открываю и взгляд на часы на тумбе бросаю.

Нет, уже не утро, а день – четвертый час пошел.

Тут же смотрю на соседнюю подушку. Примята и пуста. Упорхнула моя Птичка. Интересно, как давно она бодрствует и почему не разбудила?

Переворачиваюсь на спину и потягиваюсь. Разминаю затекшие мышцы. В теле ломота приятная. Слышу шебуршение на кухне. Улыбаюсь. За грудиной тепло разливается. Обжигающее. До самого костного мозга пробирающее. Как мне этого не хватало. Дома ее не хватало. Три недели каждое утро просыпался и прислушивался – признаки жизни в квартире искал. Глухо было вокруг. А сейчас, когда Птичка рядом, сразу жить хочется. Дышать и улыбаться. Горы сворачивать и звезды с неба воровать. Для нее. Краски ярче. Воздух чище. Сердцу легче.

Прокручиваю в голове вчерашний вечер и длинную ночь, плавно переходящую в раннее утро, – мы улеглись в начале восьмого. Уставшие, но счастливые. Затрахав друг друга до изнеможения. Наболтавшись до мозолей на языках. Наобнимавшись. Нацеловавшись. Наверстали месяц с лишним и вырубились. Не помню как, но точно в обнимку. Кайф же!

Поднимаюсь с постели и натягиваю спортивки. Прохожусь пятерней по волосам, приглаживая. Закидываю кровать покрывалом и выруливаю из спальни, держа курс на кухню. Чем ближе к месту назначения, тем активнее работает слюноотделение: такие ароматы бьют в нос, что желудок жалобно воет. Как голодная бездомная собака, скулит и хвостом радостно виляет. Сейчас его приласкают, напоят, накормят и, возможно, даже дадут «десерт».

Заворачиваю в гостиную, глаза моментально фиксируют взгляд на Птичке. Она все в той же своей-моей футболке. Светлые локоны собраны в небрежный пучок на голове. Босыми ступнями на холодном полу у плиты топчется. Деревянной лопаткой орудует. Бекон обжаривает. Из тостера румяные хлебцы выпрыгивают. Чайник, закипев, щелкает. Кофемашина жужжит – американо варит. Хозяйка дома – дом живет. Красота.

Прохожу и сгребаю жену в охапку. Она вздрагивает от неожиданности. Оглядывается через плечо. Улыбается нежно. Тянется и в губы чмокает: быстро, мимолетно. Мало. Еще хочу.

– Доброе утро, Птичка.

– Доброе, чемпион. Как спалось?

– Как младенцу. Давно встала?

– Сначала в восемь, – выкладывает ломтики из сковородки на тарелку Птичка, – набрала Мартышке, убедиться, что она Димку отправила в школу. Потом в девять – неожиданно вспомнила про работу, сумасшедшая! – хохочет. – Позвонила, взяла отгул…

– Другой вопрос: ты вообще спала?

– Да, – кивает, выключая конфорки. – С девяти до двух отключилась, – крутанувшись в моих руках, обнимает за шею, неторопливо перебирая пальчиками у меня на затылке. – Проснулась от того, что бока болят валяться. Решила завтраком или, в нашем случае, скорее, обедом заняться, – говорит буднично и улыбается по-прежнему. Но меня что-то царапает изнутри. То ли тревожность в ее взгляде. То ли дрогнувший голосок.

Я хмурюсь и решаю уточнить:

– Все хорошо?

– Да, – отвечает слишком поспешно. – Конечно.

– А если честно?

Понурив плечи, отводит взгляд. И это точно нехорошие сигналы!

Что опять началось?

– Ава, выкладывай, – добавляю в тон нотки стали.

– Да глупости, скорее всего, – отмахивается. – Просто накрутила себя. Включила «я-ж-мать» и пытаюсь сына на поводок посадить. Видимо.

– Очень интересно, родная, но ничего не понятно.

– Обычно мы с Димкой утром созваниваемся. Понимаешь? После второго урока у них большая перемена: или он мне набирает, или я ему. Сегодня тишина. Сама ему набрала. Он сбросил. Потом сообщение кинул, что на уроке и разговаривать некогда. Я попросила перезвонить, как выйдет из школы, – опять кинул эсэмэску и на мой звонок не ответил. Сумасшедшая, да? Трясусь над ним, как над грудничком. А ему уже четырнадцать, скоро и паспорт получать…

– Может, и правда занят?

– Вот я и пытаюсь себя в этом убедить.

– Не переживай. Сообщения кидает – значит, на связи. Он парень неглупый и ответственный. Все с ним хорошо.

– Да, знаю…

– У него сегодня до семи тренировка, напиши ему, что мы заберем. Давайте-ка уже заканчивать дурью маяться. Возвращайтесь домой. Мне тут без вас хреново.

– Кстати, об этом… – вздыхает и понижает голос до пугливого шепота Птичка. – Я хочу ему сегодня все рассказать. Про причинно-следственные связи и Гордея, – хмыкает нарочито бодро, но ее глаза врать не умеют – в них застыла легкая паника. – Думаю, сейчас самое время. Раз уж он вернулся в нашу жизнь, хоть и эфемерно, ребенку надо знать правду. Лучше ему расскажу все я. Чем какой-нибудь пост в соцсети.

– Логично. И сильно. Решиться на такое – сильно. Ты молодец.

– Н-да… и мне очень нужна твоя помощь, Яр. Одна боюсь. Не справлюсь.

– Не вопрос. Я рядом. И сегодня, и всегда.

Ава кивает:

– Спасибо, – льнет, прижимается, словно в поисках молчаливой поддержки. И я даю ей ее. Всю без остатка. Обнимаю так, чтобы она поняла: хоть звезды, хоть луну – все для нее. Без исключения. Распускаю ее нелепый пучок и прохожусь ладонью по волосам. Глажу. В макушку целую. А у самого в душе мясорубка. Покоя не дает вопрос, родившийся не день и не два назад. Давно. Еще в командировке. Тема, которая у нас каким-то образом ни разу не поднималась, хотя как по мне – очевидная и лишь дело времени.

Времени, которое пришло.

Решаюсь. Воздуха в легкие побольше набираю, как перед прыжком с парашютом – для смелости, и спрашиваю, стараясь сильно интонациями не напирать:

– Ава, у Димы в свидетельстве о рождении Гордей значится отцом?

Птичка вскидывает взгляд. Шарит глазами по моему лицу, будто в попытке убедиться, что я не шучу. А я, блин, не шучу! Для меня это и правда важно. Надеюсь, именно это она и считывает. Потому что растерянно выдает:

– Н-нет. Прочерк. А почему ты спрашиваешь?

– Мы, конечно, обсудим это с ним. Он уже парень взрослый и должен сам принять решение, но… – откашливаюсь, чувствуя, как поднимается и выползают из закромов обычно мне не свойственные волнение и мандраж, – если ты не против, я хотел бы официально признать его своим. Запустить процесс усыновления. Может, это и глупо. Куча бюрократической лабуды и бумажной волокиты, но Димка для меня как родной. Хочу сделать все правильно и по закону. Да и в будущем, – улыбаюсь, – я надеюсь, у нас будут дети, и я не хочу, чтобы он чувствовал себя хоть в чем-то ущемленным.

Пальчики на моих плечах судорожно сжимаются, впиваясь ноготками в кожу. Глаза Птички стремительно краснеют и увлажняются. Дыхание учащается, отчего крылья ее носа начинают трепетать. Она губы поджимает. Моя сильная девочка держится до последнего даже там, где держаться вовсе не надо. Сипит тихонько:

– Ты… ты уверен?

– Более чем.

– Отцовство – это не на день, месяц или год. Оно не имеет срока давности. Мало ли что станет с нами и нашими отношениями. Всякое бывает. Это жизнь. Она не стоит на месте. А стать отцом – значит гарантированно связать себя с ребенком навсегда, Яр…

– Ты сейчас меня убеждаешь или себя? Боишься быть связанной со мной не только свидетельством о браке, но еще и ребенком? – подшучиваю.

Аве не смешно.

– Не боюсь. Просто не хочу, чтобы ты однажды пожалел.

– Поверь, мне есть о чем жалеть в этой жизни. Но две вещи, которые точно никогда не попадут в этот список: предложение тебе и усыновление Димки. Если ты переживаешь, успокойся, я полностью отдаю отчет своим словам и действиям.

Ава кивает и зажмуривается. Лбом мне в подбородок упирается. Молчит.

Я выдерживаю ровно десять секунд тишины и все-таки интересуюсь:

– Полагаю, твое молчание – это «да»?

– Это твое взвешенное решение Яр. И я сомневаюсь, что тебе реально нужно мое одобрение. Будем честны, – улыбается сквозь слезы. – Но просто знай, что для меня это важно и ценно. Дороже, чем признание в любви и предложение руки и сердца. И я тебя… ну… нет, знаешь, не люблю. Это что-то гораздо больше и сильнее, Ремизов. Слов таких нет. Не придумали еще. Я тобой живу, дышу, и как по-другому, уже не представляю и представлять не хочу.

– Иди сюда, – обнимаю.

Так и стоим. Просто вместе, просто молчим. Оба перевариваем. Пока кофемашина отрывистым сигналом не сообщает о готовности моего кофе. А чайник не закипает по второму кругу. Только тогда Птичка шепчет куда-то мне в район кадыка:

– Какое-то у нас сопливо-серьезное получилось утро.

– Ну не утро уже, а обед…

Смеется, шмыгая носом:

– Давай за стол. Будем завтракать, пока все окончательно не остыло.

– Слушаюсь и повинуюсь, – клюю ее в щечку. – Ты кофе? – разжимаю объятия.

– Чай. Зеленый с лимоном.

– Будет сделано.

Суетимся рука об руку. На стол накрываем. Завтракаем. То болтаем, то смеемся, то молча столовыми приборами орудуем, переглядываясь время от времени.

Птичка загрузилась. Думает постоянно. Вертит и крутит что-то в своей милой головушке. Хоть и старается мне этого не показывать, но до сих пор беспокоится. От того, что сын не позвонил, дергается немного. Чаще обычного телефон проверяет. Задумавшись, периодически пропускает мои слова мимо ушек своих. На взводе вся. Я не придумываю ничего лучше, кроме как после завтрака затащить ее в наш персональный спортзал. Заставить размяться и хорошенько поколошматить грушу.

Только тогда Ава ловит дзен. Чуть успокаивается и отпускает себя. К концу даже начинает искренне балдеть от процесса. Несмотря на то что все ее движения и удары до ужаса нелепые, с азартом долбит кулачками в перчатках по снаряду со злостью и остервенением. Выпуская излишки энергии.

Удар.

Удар.

Еще удар.

Я стою в сторонке и пытаюсь сильно не глазеть на ее попку, обтянутую черными легинсами. Спортивный топ еще этот! Стараюсь не лезть со своими пошлыми фантазиями и непристойными предложениями. Но когда Птичка, в очередной раз от души припечатав по груше и запыхавшись, оборачивается с улыбкой от уха до уха, ломаюсь. Да гори оно в аду, мое терпение! Сгребаю ее, закидываю на плечо и утаскиваю в спальню.

– Оу, эй! Яр, ты чего? – болтает ножками женушка, повиснув у меня на плече. – Мы куда?

– Продолжим в спальне. Будем качать твою сердечную мышцу.

– Секс – это не спорт!

– Поверь, родная, кардиотренировки не менее важны. Это я тебе как профессиональный спортсмен говорю.

Птичка взрывается тихим смехом. Но, когда я заваливаю ее на кровать и набрасываюсь с поцелуями, лапая везде, куда добираются мои жадные до ее тела руки, и не думает протестовать и вырываться.

– Я уже начинаю не просто переживать, а паниковать, – меряет шагами парковку у Ледовой арены Ава. Приложив трубку к уху, слушает гудки. Вызов сбрасывается. Она набирает по новой. И так уже хрен знает в который раз. И это не нормально. Игнорировать звонки матери целый день – действительно не похоже на малого.

Бросаю взгляд на наручные часы. Время – начало восьмого. Тренировка у ребенка уже должна была закончиться. Еще минут двадцать, и Димка должен выйти. А так как наше сообщение о том, что мы его заберем, до сих пор висит в мессенджере непрочитанным, очень хотелось бы до парня дозвониться.

Вот только не получается.

– Нет, – вздыхает сокрушенно. – Не отвечает.

– Давай я попробую набрать.

Шарю в телефоне. Нахожу номер и жму на вызов. Слушаю длинные гудки. Не хочу признавать, но уже и меня начинает колбасить. Пульс шарашит, кровь в голову бьет.

Время ожидания заканчивается. Связь обрывается. Ни ответа, ни привета.

– Хрень какая-то, – бросаю.

– Яр, успокой меня, скажи, что я просто себя накручиваю.

– Накручиваешь. Пойдем, – ставлю машину на сигналку и беру Птичку за руку. – Зайду к ним в раздевалку и вставлю пистонов. Неужели телефон только для игрушек нужен, блин!

– Ты только помягче как-нибудь, ладно? – семенит за мной следом. – Не хочу, чтобы вы поругались, – обхватывает своими ладошками мою.

– Он тебя своим молчанием до истерики довел. Лютовать я, конечно, не буду. Но на вид поставлю. Не дело это. Взрослеть тоже надо с умом.

– Это на него совершенно не похоже. А вдруг с ним что-то случилось?

– Не глупи. Сейчас все решим.

Заходим на арену и прямым ходом направляемся в сторону раздевалок. Народу сегодня во дворце немного. Игры нет, тренировки основной команды тоже. Малышня только из секции фигурного катания на льду возится. Да администрация шастает.

Буквально в паре метров от нужной двери нам навстречу выруливает Кирюха. Обмениваемся рукопожатиями. Перекидываемся приветствиями. Помощник тренера кивает, интересуется:

– А вы тут какими судьбами?

– За сыном приехали. Трубку не берет. Трофимыч их уже отпустил?

Брови Кира удивленно подлетают. Он перекидывает в руках свисток и переводит взгляд с меня на Птичку и обратно:

– Так вы вроде по семейным обстоятельствам сегодня уехали за город. Нет?

Мы с Авой переглядываемся.

Это что еще за новости?

– К-каким еще обстоятельствам? – дрогнувшим голосом интересуется жена.

– Дима сегодня днем Трофиму Сергеевичу звонил. Сказал, что на тренировке его не будет по семейным обстоятельствам. Мать, сказал, завтра записку передаст. Погодите… я не понял. Он нас надул, что ли? В ледовом его сегодня не было.

Меня в жар бросает. В затылке немеет. Ладонь, зажатая в ладошках Птички, судорожно сжимается, аж пальцы сводит. Какого хрена? Оглядываюсь. Ава бледнеет на глазах. Растерянно ресницами хлопает и ко мне жмется.

– Яр, Дима где… – шепчет, едва двигая губами.

Спрашивает, а у меня мощнейший откат случается. Страхом кроет животным. Жар, схлынув, отступает. Внутри все леденеет, инеем покрывается. Паника, обрушившись на плечи, сковывает и не дает вздохнуть. По сердцу бьет наотмашь. Что значит «его сегодня не было»? Какие, блин, семейные обстоятельства? Что за чушь?

– Пипец, – выдаю. – Ты уверен?

– Разумеется. Его сегодня Рымарев в пятерке заменял.

Охренеть, приплыли.

Пальчики Птички сильнее стискивают мою ладонь. До боли. Я растираю рукой переносицу. Пытаюсь собрать себя в кучу. Проанализировать с холодной головой. Вырубить лишние эмоции. Хреново получается: сказанное Кириллом – как удар под дых. Полнейшая дезориентация. Куда он мог деться?

Давай же, Ремизов, думай.

Думай, мать твою, мужик!

– Звони Марте, – командую.

– Яр…

– Ава, звони сестре.

– Я же знала! – вскрикивает. – Я же чувствовала! – в истерику срывается. – Я же места себе сегодня не находила! Что я за мать, Яр? – трясет ее всю. – Где мой сын? Что с моим мальчиком? Куда он делся? Ярик, как же…

– Тормози! – рычу и хватаю Птичку за плечи, легонько встряхивая. – Рано паниковать, слышишь меня? – обхватываю мертвенно-бледные щеки, заглядывая в глаза. – Марте звони. Вдруг он просто дома. Мало ли, живот заболел, голова, диарея, тошнота. Не знаю, вариантов масса. Но для начала давай пробьем все самые очевидные. Набирай, – достаю из кармана пуховика Птички телефон и сую ей в руки.

Она дрожащими пальцами находит номер сестры. Набирает, ставит на громкую и топчется на месте. Губы кусает. Руки заламывает. На лице смятение и ужас. В глазах паника. Гудок. Еще гудок. Каждая секунда длится вечность. А как только на том конце провода раздается:

– Рель? Привет. Ты не…

– Марта, Дима где? – Ава перебивает. – Он с тобой? Дома?

В трубке случается заминка.

– Марта! – рычу я нетерпеливо.

– Так он же… я же… – начинает блеять та. – Постойте, он же к вам собирался после тренировки. Сказал, что предупредил вас. Что вы его ждете.

– Ч-что? – выдыхает Птичка. – Как к нам? Куда к нам? Почему ты не позвонила, чтобы спросить, в курсе ли мы? Дьявол тебя сожри, Марта!

– Рель, перестань кричать! Что происходит?

– Не знаю я! – судорожно сжимает пальцами металлический корпус телефона. – Но Димки нет! На тренировке не было. У нас нет. У тебя его нет. На мои звонки он не отвечает, только сообщениями весь день отписывается. Короткими. Господи, господи, господи! – взвыв, начинает рыдать в голос Птичка. – Где мой сын?!

Глава 52

Аврелия

После звонка Марте, пока я балансировала на грани нервного срыва, все вокруг закрутилось в безумном хороводе. Я честно пыталась взять себя в руки, понимая, что своей истерикой делу не помогу. Получалось откровенно хре-но-во!

Меня ломало, корежило и скручивало от боли и страха. Слезы текли, увлажняя щеки. Пульс лупил. Кровь пульсировала. Голова раскалывалась от шума, мыслей и эмоций, захлестывающих неконтролируемыми волнами. Сердце саднило и рвалось. Металось в груди, как узник в неволе, воя от боли. Меня колотило, бросая то в сжигающий дотла жар, то в леденящий душу холод. Но самое страшное с моим телом делало воображение. Беспощадная сволочь – оно подкидывало ужасные, чудовищные, бесчеловечные картинки! Женщины в принципе умеют себя накрутить с полпинка. А когда дело касается их ребенка, и маленького дуновения достаточно…

Я так ругала себя! Винила. Ненавидела. Проклинала. Я с самого утра чувствовала, что что-то не так. Места себе не находила. На мандраже весь день провела. Отвлекалась, забывалась. Зря. Я же мать! Материнское сердце, его ведь не обманешь. Я должна была послушать свою интуицию. Сразу. Добиться от сына ответа. Закидать сообщениями. Обдолбить телефон пропущенными. Поехать в школу, в конце концов! Должна была сделать хоть что-то…

Но я повела себя как влюбленная пустоголовая дура! И сейчас снова не могу собрать себя в кучу. Расползлась, как жалкая беспомощная тряпка. Разваливаюсь на куски. Незрелая, неразумная идиотка! Если бы не Яр, я не представляю, что со мной бы было. Двинулась бы умом еще там, в ледовом. Крышей поехала. Продолжала бы себя жалеть и бездействовать. Бездействовать и жалеть, и так по кругу!

Ремизов не дал. Я толком осознать не успела, он уже сгреб меня в охапку и усадил в машину. Повез в участок. Куда? В какой? Понятия не имею. Он делает – я подчиняюсь. Развел настоящую бурную деятельность. Всю дорогу с кем-то на телефоне. Своим друзьям звонит. Родителей одноклассников Димки обзванивает. Знакомым набирает. Шумиху такую поднял. На уши всех поставил. Двигается, делает, решает. Стаса вызвонил, Марту, даже родителям моим позвонил. Сам! Мол, вдруг он туда рванул. К бабке с дедом.

А я? Все, на что хватает меня, это позвонить в школу и убедиться, что наши самые страшные догадки верны – Димки сегодня на уроках не было. А потом снова и снова набирать номер сына в надежде, что он ответит. Раз за разом жать на эту проклятую зеленую трубку, и с замиранием сердца считать гудки, и молча молить, чтобы вот сейчас я услышала его «мам».

Боже…

Это так ужасно. Врагу не пожелаешь – не знать, что с твоим ребенком! Если в этом мире и существует самый объемный и самый большой страх, то это страх за свою кровиночку. Неизвестность убивает. Молчание душит. Они выворачивают душу. Рвут на ошметки сердце. Испепеляют, крутят, давят и режут, пропускают тебя через настоящую ментальную мясорубку!

Если с моим сыном что-то случится, я умру.

Я не смогу жить.

Существовать даже не смогу.

Яр давит на педаль газа, в разы превышая допустимую скорость. Летит по переполненным в час пик дорогам. Где можно – объезжая дворами. Где нельзя – по встречке. В этот момент мы оба даже не думаем о том, что за такие виражи его могут просто лишить прав.

Я снова стираю слезы и снова набираю. Молюсь всем богам, чтобы с моим ребенком не случилось ничего непоправимого. И звоню. Звоню. Звоню.

Снова связь обрывается.

– Все будет хорошо, – как заведенный повторяет Ремизов. – Все будет хорошо, поняла? – рычит на меня, а я рыдаю и ничего не могу с собой поделать.

Хорошо…

Все будет хорошо…

Легко сказать!

Мы тормозим у районного отделения полиции. Почти бросаем машину посреди дороги, толком не припарковавшись. Выскакиваем из салона. Нас уже ждут. Не знаю, каким образом, но ждут. На крыльце встречают. Сразу же в кабинет ведут. Стакан воды мне дают. Таблетку под нос суют. Понимаю, что это успокоительное. Отказываюсь, отмахиваюсь. Пусть я буду лучше истеричкой, чем бесчувственным овощем!

Мужчина в форме – следователь, кажется, – садится напротив, ручку берет, вопросы задает. Собранный такой, деловитый.

Я в полной прострации. Киваю, где надо. Поддакиваю. Воду пью. Снова и снова, глоток за глотком. Будто это сможет успокоить. Руки со стаканом ходуном ходят.

На вопросы отвечает Ярослав. Фотографию Димки показывает. Приметы описывает. Мартышке звонит, чтобы уточнить, в чем сын из дома сегодня ушел. Когда ушел…

И тут меня по новой от боли скручивает. Целый день прошел. Он из дома в восемь утра вышел, сказала Марта. С тех пор никто из нас Димку не видел. Сейчас восемь часов вечера. Двенадцать. Двенадцать часов! Да за это время все что угодно могло произойти с моим ребенком!

Я снова всхлипываю, перекрывая своим звучным воем разговор мужа со следователем. Лицо руками закрываю. Я виновата. Я так виновата. Недосмотрела. Не проконтролировала. Не уберегла. Сбежала из дома посреди ночи, как безответственная влюбленная малолетка! Бросила сына, и вот итог. Сама дура. Сама виновата.

Только бы все с моим мальчиком было хорошо…

Господи!

– Я принесу еще воды, – доносится как сквозь тонны ваты, набитой в уши.

Скорее интуитивно понимаю, чем слышу, как следователь уходит, и мы с Яром останемся одни. Чувствую сильные руки, что за плечи обнимают. Тихие успокаивающие слова – шепотом на ушко. И начинаю плакать еще сильнее. Рыдать еще громче. Жалею себя. Ругаю себя. Дышу через раз. Меня прорывает. Остатки спокойствия растворяются. Выдержка рвется.

Вою. Губы кусаю, чтобы не так громко. Чтобы не на все отделение. Пальцы трясутся. Плечи содрогаются. Яр обнимает. Так крепко обнимает, что больно. Вразумить пытается, успокоить. Не получается. Я все глубже и глубже скатываюсь в бездну, проваливаюсь в дыру отчаяния. Не сразу понимаю, что объятия Ярика стали какими-то странными. И он уже не успокаивает, а трясет меня. Тормошит, качает, говорит что-то.

Взгляд заставляет поднять.

Ах, телефон…

Он говорит, что телефон в кармане звонит…

Я выхватываю гаджет и подскакиваю на ноги. Едва не оседаю обратно на стул, пошатнувшись. Слабые, они и не держат. Перед глазами все плывет, но имя абонента «Сыночек» на экране я вижу отчетливо, как никогда. Сердце пропускает удар.

Нажимаю «ответить» и буквально кричу в трубку:

– Дима?!

– Ма, это я, – слышу виноватый голос своего ребенка и всхлипываю.

– Димочка… Сынок! Господи, где ты?!

– Я, ну… в Питере.

– Что? – хмурюсь. – Где? Это шутка такая?!

– Нет, ма, я правда в Санкт-Петербурге. И, эм, в больнице сижу…

– В б-больнице? Дмитрий!

– Слушай, родитель, я все тебе сейчас объясню. Честно! Ты только не ругайся, лады?

Глава 53

Аврелия

Такси, со скрипом шипов по обледенелому асфальту, тормозит аккурат перед центральным входом в частную клинику. Судя по внешней отделке и вывеске, медицинское учреждение не из дешевых.

Я нервно постукиваю пальцами по ладони Ярика, который сжимает мою коленку. Уровень кортизола в крови зашкаливает. Еще в отделении, после звонка Димки, я немного успокоилась. Больше не выла белугой и не впадала в истерику, но все равно от переизбытка событий и эмоций, выпавших на мои последние сутки, виски сжимает стальной обруч боли. Давление скачет. Сердце давит. Приходится беспрерывно повторять себе, что уже скоро все закончится. Еще маленько, и мы все будем дома. Занавес.

Но не в ближайшие пару часов…

– Сюда вам, молодые люди? – спрашивает водитель.

Яр смотрит на меня. Я опускаю взгляд в телефон и сверяюсь с геолокацией, что скинул мне Димка. Да, кажется, мы на месте. Киваю и, не дожидаясь, когда водитель подрулит ближе к крыльцу и припаркуется, дергаю ручку и выскакиваю из машины. Вдыхаю полной грудью морозный питерский воздух. Не оглядываясь, лечу вверх по ступенькам. Не жду Ремизова. Знаю, что он быстро меня нагонит.

Четыре часа. Самых напряженных в моей жизни. Час – когда летели на всех парах в аэропорт, где нам чудом удалось урвать два последних билета на очередной рейс до культурной столицы, и те в бизнес-класс. Еще два с половиной – ожидание посадки, взлет и сам перелет, половину из которых я была на постоянной, беспрерывной связи с Димкой. Мне необходимо было слышать его на том конце провода. Пусть просто дышит! Но вызов не сбрасывает. И финальная тридцатиминутка – когда вызванное через приложение такси мчало нас на всех парусах к клинике и сыну, который ждал нас, сидя в приемной.

Да ждал не один, а в компании приятеля Ремизова, которого тот вызвонил сразу же после звонка Димы. Попросил приехать и присмотреть – во избежание всякого рода недопониманий со стороны руководства клиники. Ибо сидящий в приемном отделении четыре часа кряду ребенок – это ненормально. И это я еще не беру в расчет, что за окнами уже непроглядная ночь! Если бы не лояльный медперсонал, Димку бы уже давно за двери выставили.

Подумать только, он один уехал в другой город.

Один!

Первый порыв, когда сын позвонил и все выложил как на духу, был – накричать. Громко так и от души, не сковывая себя в выражениях и не подбирая слов! А какой матери бы это понравилось? Второй – запереть дома и лишить всего, чего только можно лишить ребенка в двадцать первом веке: кино, прогулок, друзей и гаджетов. На месяц. Нет! На год! Третий – рассмеяться. От души заржать в голос от ужаса и абсурдности ситуации! И только на четвертом меня отпустило. Мозг, утонувший в слезах, просох и заработал. И захотелось простого и элементарного – крепко сына обнять. Стиснуть, поцеловать и сказать, что я безумно его люблю. Что жизни без него себе не представляю. И если он и планирует в будущем творить подобные подростково-импульсивные глупости, как молча уехать на рейсовом автобусе из Москвы в Питер, то хотя бы предупреждать меня, черт бы его побрал! Чтобы я не поседела в свои тридцать два и не заработала нервный тик, дергающийся глаз и не свалилась с инфарктом. Потому что еще одного такого потрясения, есть вероятность, моя сердечная мышца просто не выдержит. Ее разорвет на хрен!

Вдох-выдох, Ава.

Как я и думала, Ярик нагоняет меня уже у дверей. Открывает, пропуская вперед. Я влетаю в светлый стерильный холл, в котором на удивление приятно пахнет. Не медикаментозными препаратами, как в обычных больницах, а лавандой. Зачем-то подмечаю для себя, что, должно быть, у них отличная система вентиляции, когда к нам подходит девушка в белом халате. Очевидно, администратор. Улыбается:

– Доброй ночи. Вы…

– Мы за сыном, – бросает Яр.

– А, о, тогда вам туда, – машет ладошкой куда-то вправо.

Мы, не дожидаясь более подробных разъяснений, сворачиваем в длинный коридор. Десять метров прямо, вдоль закрытых кабинетов с табличками. И оказываемся в большом пустом зале. Я оглядываюсь. Народу здесь немного. Поправочка – в двенадцать часов ночи его вообще нет! Только…

– Дима!

Сын открывает взгляд от телефона. Наверняка в какую-то игрушку рубился. На ноги подскакивает. Я с места срываюсь. Проскальзывая ботинками на плитке, подбегаю к своему чаду и в охапку сгребаю. Ощупываю, осматриваю с ног до головы. Руками, глазами – спешно проверяю, все ли с ним хорошо. Цел, здоров, не поранился? В щеки зацеловываю, волосы ерошу, обнимаю, обнимаю и обнимаю.

Димка бурчит, ворчит и вяленько вырывается. Неловко ему. Не любит он все эти нежности телячьи. Взрослый уже парень. А я чуть не умерла, блин! Я такого, такого себе нафантазировала, что ни одному режиссеру хорроров не снилось!

– Ну мам, мам, хватит, – протестующе упирается мой ребенок. – Со мной все хорошо, правда. Я же уже большой, ма. Перестань.

– Больше никогда так не делай! Понял меня? Никогда!

– Понял, – бурчит недовольно, а сам в глаза не смотрит. То в пол упирается, то в потолок. Стыдно. Знаю, чувствую. Но не за то, что молча уехал, а за то, что план его неожиданно медным тазом – обмороком Гордея – накрылся. Вовремя, да?

Подумать только – он все услышал. Все узнал. Морду этому недопапаше бить поехал. Уже до ледового добрался. Матч вовсю шел, когда он трансляцию на телефоне включил и узнал, что Гордея на льду вырубили. Увезли в бессознанке. Он за ним поехал. На что рассчитывал, на что надеялся – не понимаю! Ребенок. Ну какой же Димка еще ребенок! Сначала делает и только потом думает.

Я губы поджимаю и отступаю. Волосы со лба ладонью откидываю. Выдыхаю. Только сейчас немного отпускает: страх, паника, ужас, отчаяние. Отступают потихоньку, хватку щупальцев своих ослабляя. Уже не так душат.

И все равно в голове не укладывается!

– Привет, Кость, – здоровается Яр со своим приятелем.

– Здоро́во, Рем, – протягивает и пожимает руку мужа Константин.

Тоже хоккеист, полагаю. Высокий, спортивный, мощный мужик. Ничем по габаритам Ярику не уступающий. Вероятней всего, из команды Гордея? А в общем-то без разницы. Мир не без добрых людей.

Я киваю ему и улыбаюсь, насколько мышцы моего опухшего от тонны пролитых слез лица могут улыбнуться:

– Спасибо вам, Константин, что за сыном приглядели.

– Да без проблем.

– Че с этим? – машет головой в сторону палат Яр. – Болезным.

– Гордеем? Да все в рамках правил, мы вообще ни хрена не поняли. Силовой на нем провели. И не то чтобы удар был сильный, а он рухнул как подкошенный и отъехал прямо на льду. Ну скорая его быстренько на носилки и в больничку. Сейчас уже все в норме, пришел в себя. В регистратуре сказали, ничего критичного, но какие-то дополнительные анализы сдать придется.

– Ясно. Удивительно, что он вообще медкомиссию прошел и допуск получил, со своим-то «послужным списком».

– Так вот в том-то и прикол. Говорят, бортануть его хотели медики наши. Он договорился.

Яр небрежно отмахнулся, мол, его здоровье – его проблемы. А меня неожиданно изнутри лезвием полоснуло от неправильности. И не то чтобы я бывшего сильно жалела. Нет. Он сам сделал все, чтобы родной брат его не любил и не принимал. Но будто не по-человечески это. Что, если проблемы со здоровьем у Гордея куда серьезней, чем кажется?

Я машу головой, откидывая лишние мысли прочь.

– Ну что, малой, – переводит взгляд на Димку Яр, – накатался? – треплет по плечу. Не ругает, не выговаривает, не психует и не злится. Но Димку почему‐то это задевает. Он дергается. Исподлобья смотрит, как маленький дикий волчонок, готовый наброситься и покусать.

Я зависаю.

Это что еще за новости?

– Дим, – осаждаю.

Сын отворачивается.

Яр заметно напрягается. Полагаю, новость о том, что Ярослав сыну родной дядя, каким-то образом его задела гораздо глубже, чем мы могли предположить. Обидела? Расстроила? Что молчали? Врали? Недоговаривали? На секунду становится страшно, что Димка озлобится на Ремизова. Что не поймет, не простит и не примет. Но тут же этот страх перемалываю и отпускаю. Сын бросает виновато:

– Простите. Так просто вышло.

От неловкости был этот выпад, понимаю.

Ярика слегка отпускает. Плечи расслабляются, черты лица смягчаются. Мы решим это. Обязательно. Мы же семья, черт побери!

– Ладно, я тогда погнал, – говорит Константин. – Приятно было познакомиться, Аврелия, Дмитрий.

– И нам, Константин, – киваю.

– Провожу тебя до машины, – мажет взглядом по моему лицу Яр. И я понимаю, что он ретируется. Дает нам с сыном возможность все обсудить сначала наедине.

Глава 54

Аврелия

Мужчины уходят. Я, будто все еще не в силах поверить, что самый страшный день, полный неизвестности, остался позади, снова притягиваю к себе Димку за плечи. Обнимаю, в макушку целую. Выдыхаю:

– Что же ты творишь, сынок?

– Да я ничего плохого и не сделал…

– Ты уехал в другой город и ни слова мне об этом не сказал. А тебе еще всего тринадцать!

– Если бы сказал, ты бы мне не разрешила. По фактам?

– По фактам, – передразниваю, проводя ладонью по русым волосам сына. – Потому что ты еще маленький для таких путешествий в одиночку!

– Я взрослый!

– Как вообще ты умудрился купить билеты на автобус без паспорта, взрослый?

– Я купил его онлайн. Данные паспортные забил от балды. Никто в этих автиках их и не проверяет. Всем по фигу.

– И что, когда ты садился, водителя не смутило, что ты едешь один?

– Смутило. Но я умею убедительно сочинять, – хмыкает сын гордо.

– Дмитрий, – закатываю я глаза. – Не смешно! Вот вместе бы повеселились, если бы у меня шарики за ролики заехали от страха. И навещал бы ты меня в психиатрической лечебнице, сидящую в смирительной рубашке. Класс! Это же не шутки. Ты хоть представляешь, как я испугалась за тебя, когда поняла, что ты утром ушел из дома и больше тебя никто не видел? Да у меня жизнь вся перед глазами пронеслась!

– Прости, – бурчит ребенок, потупив взгляд. – Я виноват. Знаю. Не подумал об этом. Просто… – кулаки сжимает, зубы стискивает, – вчера, когда ваш разговор с Мартышкой услышал, обидно так стало, мам! Больно за тебя. Разозлился так на него, – неопределенно ведет подбородком. – Сильно разозлился! Он ведь приходил. И ни слова не сказал! Шутки еще свои дебильные шутил про гены. Вмазать ему хочу!

– Перестань. Это не решит проблему, Дим.

– И все равно хочу! Урод он!

– Урод не урод, но зато у меня есть ты. Хотя бы за это Гордею можно сказать спасибо.

– Обязательно скажу. Перед тем, как нос ему сломать.

Я качаю головой. Обнимаю сына, который, видимо, смирившись с тем, что я его из своих рук в ближайшее время физически выпустить не в силах, не вырывается и не брыкается. Обнимает в ответ. Я каждой клеточкой чувствую, как он закипает. От злости и несправедливости. Даже представить не могу, каково ему было гореть, думать, переживать одному. Все в себе. Молча. Не каждый взрослый с такими «новостями» справится, а тут тринадцать лет парню.

– Почему ты мне все сразу не рассказал? – спрашиваю. – Что узнал, услышал?

– Переваривал. Сам разобраться хотел, я же, блин, не маленький уже, ма. И сам могу!

– А трубки ты сегодня почему не брал, не маленький мой?

– Побоялся, что поймешь, когда врать начну. У тебя же этот, мамский локатор на вранье настроен. Сразу считываешь.

– Мамский локатор? – фыркаю. – А деньги на билет где взял?

– С карманных на подарок тебе откладывал.

– И ведь не побоялся же! – в неверии качаю головой. – Огромный чужой город. А если бы потерялся? Что тогда?

– Рофлишь? А навигаторы и карты в телефоне для чего?

– Телефон бы сел.

– Повербанк, ма, – объясняет, вздыхая, ребенок, как тупице непроходимой. – На сотку заряжен. Да и я же не немой. Спросил бы, если что. Ты же сама меня учила… как там? Язык куда-то там доведет.

Я качаю головой. И смешно, и плакать хочется. Учила я его, видите ли!

– Мам? – выдыхает Димка.

– М-м?

– Ты только скажи… как тебя угораздило в такого, как Гордей, вляпаться, а?

Я хмыкаю. Пожалуй, дать определение нашим прошлым отношениям лучше, чем слово «вляпалась», будет крайне сложно.

– Так получилось.

– Вот офигеть, ответ!

– Это сложно объяснить. Стечение обстоятельств, отсутствие мудрости и жизненного опыта. Много факторов. Никто не может прожить свою жизнь идеально. Все мы учимся на своих же ошибках. Поэтому да, так получилось.

– Расскажешь, как познакомились?

– Расскажу. Дома. История будет длинной, – мягко улыбаюсь.

– Я пока в автике ехал, погуглил. Оказывается, ты, Гордей и Ярослав на одной базе готовились к играм. Знакомы, значит, были? И почему ты его выбрала, Гордея, а не Яра?

– Дурочка потому что была. Хотя почему была? И есть. Даже тринадцать лет спустя с разбегу да на те же грабли налетела. Ничему меня жизнь не научила.

– Э-э… это ты о чем сейчас?

Я сажусь на скамейку, увлекая сына за собой. Немного подумав, подобрав правильные слова, начинаю аккуратно:

– Знаешь, Дим, это ведь отчасти именно из-за Гордея мы с Яром поругались.

– Я так и знал! – вспыхивает мое дите. – Так и знал!

– Он мне гадостей и глупостей наговорил, когда приходил. Я не справилась. Испугалась, решила, что уйти будет проще, чем бороться. Ярику ничего не сказала. Злилась, психовала, ненавидела Гордея, думая, что он – корень всего зла. Мерзавец – это было самое мягкое и лояльное определение его натуры в моей голове! А потом я поняла простую вещь. Это не он виноват в нашей ссоре, а я и мое молчание. Гордей стал просто катализатором во всей этой истории. Ускорил процесс принятия многих моих решений.

– Он прямо затычка в любой бочке! Скользкий, мерзкий тип!

– Нет. Он просто одинокий, недолюбленный ребенок, который привлекает к себе внимание своими ужасными выходками. Несчастливый человек. Вот и все. Никто ему не улыбается, и никто его не обнимает. Не поддерживает и не хвалит. Озлобленный, поэтому и пакостит. На таких людей, как Гордей, обижаться – смертный грех. Их жалеть надо.

Димка, призадумавшись, чуть склоняет голову набок. Смотрит куда-то сквозь меня. Осмысливает. Кивает:

– Да уж, семьи у него нет. Жены нет. А бабуля с дедулей, – изображает пальцами в воздухе кавычки, – аут полный. Нам такие на фиг не нужны, да?

Переглядываемся. Смеемся. На душе так тепло становится. Наверное, если так подумать, не такая уж я и плохая мать. Правильно воспитала сына. Мужчину вырастила. Не рассусоливает, не тянет – принимает решение и действует. Двигается без раздумий и сомнений – это хорошо. За мамкину юбку, как сказал Яр, прятаться всю жизнь не будет. И помощь ему моя не нужна. Любовь только. Поддержка, понимание, материнское тепло и забота – ему всего тринадцать, а я уже сейчас чувствую, что моему маленькому мужчине я только это дать и могу. В остальном – взрослый он не по годам.

В клинику заходит Ремизов. Широким шагом пересекает коридор. Поднимаю взгляд на мужа – его тоже нехило потрепала вся эта ситуация. Хоть и держится он лучше, чем я, но глаза выдают. Устал, вымотался, а у него завтра игра. Довели мужика.

– Ну что, семейство, – подходит к нам, стряхивая ладонью капельки талого снега с волос, – домой летим?

Димка на ноги подскакивает. Да так неожиданно и резко, как пружинка, что я теряюсь. И не только я. Ремизов тоже ногами в пол вкапывается, останавливаясь. На какое-то короткое мгновение шарашит дикая мысль: неужели Димка его ударить собрался?

Сердце пропускает два удара. Яр внимательно смотрит на Димку, а тот делает шаг и… по-взрослому так, по-мужски тянется и обнимает Ярика. Крепко. Мой ребенок, максимально не терпящий проявления ласки, сам обнимает Ремизова. Вау!

Я губы ладошкой прикрываю. Яр сначала теряется, но быстро берет себя в руки и приобнимает Димку в ответ. По голове треплет по-отечески и спрашивает:

– Порядок, чемпион?

Сын отстраняется и кивает.

Ни Яр не зовет Димку сыном. Ни Димка не зовет Ярика отцом. Но оно будто и не надо. Будто и без слов все понятно. По взглядам и улыбкам, какими двое моих любимых мужчин обмениваются. Собранно и без лишних сантиментов мужчины все между собой решили. Я слышу только Димкино:

– Спасибо, Яр.

– Все будет хорошо, малой, – легонько щелкает его по носу Яр. – Веришь?

– Верю.

– Домой? – бросает взгляд на меня Ремизов.

Я поднимаюсь на ноги, хватая сумочку. Тянусь к телефону, собираясь вызвать такси и глянуть, что с билетами на ближайшие рейсы до столицы. Но Димка протестующе головой машет и решительно заявляет:

– Не уеду, пока с Гордеем не увижусь. Че я, зря, что ли, весь день в автике трясся!

Мы с Яром обмениваемся удивленно-растерянными взглядами.

– Двенадцать ночи, Дим, – говорю мягко. – Вряд ли нас к Гордею уже пустят. Давай отложим разговор на момент его выписки. Ты устал, мы устали, пора…

– Ма-ма, – осаждает меня совершенно не по-детски сын, складывая руки на груди. – Не уеду, сказал. В глаза этому гаду посмотреть хочу. Пусть мне прямо скажет, что не нужен я ему! Трусливый придурок!

У-у-уф…

– Я… не знаю…

– Он прав, – перебивает меня Яр. – Я бы тоже не уехал, проделав такой путь. Раз уж мы здесь, закроем еще один гештальт.

– Ге… что закроем? – морщится сын.

Мы с Яром посмеиваемся.

– Попробую договориться с руководством клиники, – бросает Ремизов. – Ждите.

Я хочу спросить, каким образом и где он ночью будет искать руководство, но Яр уже стремительно удаляется в сторону административной стойки. Первый порыв – поспорить и возразить. Настоять на своем и отложить выяснение отношений до более удачного момента. А потом приходит понимание, что удачнее его точно уже не подобрать.

Мужчины правы. Димка своим рвением заслужил посмотреть в глаза своему биологическому папаше. А папаше будет полезно встретиться нос к носу с сыном, от которого он в свое время отвернулся. Конечно, я не питаю иллюзий, что Гордей в тридцать с хвостиком лет изменится. Да и не надо оно ни мне, ни ребенку. Но, по крайней мере, может быть, в его сердце станет меньше злобы и пустой ненависти и там наконец-то появятся крохотные зачатки любви? Пусть не к сыну. И уж точно (очень надеюсь!) не ко мне. А к жизни. Отчего-то мне кажется, что ему сейчас это нужно так, как никому другому…

Глава 55

Аврелия

Палата, в которой разместили Гордея, была личной. Хотя, полагаю, в частной клинике общих днем с огнем не сыщешь. И встретила она нас писком приборов и легким полумраком, который рассеивал только ночник, одиноко стоящий на тумбе. В остальном все достаточно аскетично и просто.

Не знаю, каким уж образом Яру удалось уломать персонал, чтобы нас с Димкой пустили, но сам Ремизов идти к брату отказался. Сказал, все, что было нужно, он ему уже сообщил с глазу на глаз три недели назад. Мол, больше им говорить не о чем. И я его за это нежелание не виню. Сама бы тоже с удовольствием спряталась в свою любимую раковину. Но и Димку бросить не могу.

В общем, Яр остался ждать нас в коридоре. Мы с сыном зашли. Гордей не спал и выглядел неплохо для человека, недавно валявшегося в обмороке. Помятый, взъерошенный и бледный слегка. Хотя второе, скорее, игра света.

Когда дверь открылась, Гордей оторвал взгляд от планшета, на котором, судя по звукам, пересматривал сегодняшний матч, и вскинул его на нас. Нахмурился, всего на доли секунды растерялся. Но тут же взял себя в руки и натянул на лицо свою любимую маску беспечного дуралея. Одарив нас едкой ухмылкой, захлопнул чехол, бросая:

– Пришли проведать умирающего? Или сразу добить?

– Не говори глупостей, – осадила я его, – на умирающего ты точно не похож.

– Тебя это расстраивает?

– Меня расстраивает то, как ты себя ведешь, Гордей. Ни больше ни меньше.

– Что ж, – хмыкает тот, – натура у меня такая. Язвительная. Полагаю, раз ты тут, значит, правду малому рассказала? – интересуется будничного, откладывая планшет на тумбу.

– И малой вообще-то тебя слышит, – отвечает за меня Димка недовольно.

Гордей переводит на него взгляд. Кажется, даже вздрагивает, будто только заметил сына, стоящего в проходе, чуть позади меня. Выпрямляется, сидя на кровати. Димка в палату проходит. И к нему прямым шагом чешет. Я подбираюсь, но с места не двигаюсь. Сразу для себя решила – не буду встревать без острой необходимости.

Я сбилась со счета, сколько за тринадцать лет раз представляла в своей голове эту сцену. Фантазировала. Перебирала на разный лад варианты, как могла бы пройти первая встреча отца и сына. В одних вариациях я злобно скалилась. В других – растроганно плакала. Да, были и такие. Но сейчас не хочется ни того ни другого. Откровенно устала от скандалов и вранья, и хочется мне только покоя и ясности.

Ребенок останавливается в шаге от кровати Гордея и прячет руки в карманы джинсов. Забавно. Эту привычку он перенял у Ярослава. Но еще больше веселит то, как его биологический родитель напрягается. Глаз с сына не сводит. Следит пристально за каждым его движением, будто перед ним не детеныш, а звереныш…

И тут-то я в полной мере осознаю, что навыков родительских у Гордея гордый ноль. Сомневаюсь, что он в своей жизни в принципе с детьми дело имел.

– Что ж, – откашлявшись, когда пауза начинает затягиваться, говорит Гордей, – привет, – тянет руку сыну.

– Привет, – бросает Димка, не шелохнувшись.

– При первой встрече у нас случилось некоторое недопонимание…

– М-м, это так, да, называется?

– Думаю, мы просто не с того начали. Предлагаю познакомиться заново…

– А я не хочу с тобой знакомиться заново, – осаждает его ребенок.

– Ну… а чего ты хочешь? Извинений?

– Не, извинения свои ты можешь себе в…

– Дмитрий! – охаю.

– Короче, без извинений обойдусь. В глаза тебе посмотреть пришел. И в нос зарядить. Но последнее делать не буду, маму расстраивать не хочу. Она учила, что слабых и лежачих не бьют. Хотя кулак пипец как чешется.

Один – ноль.

Лицо Гордея вытягивается. Он на меня смотрит. Мне весело. Я прикрываю рот ладошкой, силясь спрятать улыбку. Очень, очень это непедагогично! Но она, зараза, все равно прорывается. Я плечами пожимаю, спрашивая взглядом, мол, а ты чего ожидал, дубина? Что он на шею тебе бросится? Три ха-ха.

Поняв, что от меня поддержки не будет, Гордей чешет подбородок и начинает:

– Слушай, Дим, я знаю, как это все в…

– Мне вообще по фигу, че ты там знаешь.

– А мама не учила, что старших перебивать – плохой тон, парень?

– А тебя мама не учила, что за свои поступки надо нести ответственность? Вроде взрослый, а элементарных вещей не знаешь.

Тут Гордей не просто офигевает, а окончательно охреневает. Хмыкает, одаривает ребенка взглядом, полным… восхищения? Да, кажется, это именно оно.

Два – ноль. Сын порвал его как тузик грелку.

– А ты за словом в карман не лезешь.

Димка плечами пожимает:

– Слушай, не собираюсь я с тобой долго трещать, – заявляет. – Давай по фактам: я тебе не нужен, ты мне тем более. Просто предупредить тебя хотел: обидишь мою маму – в челюсть дам. Все, – разворачивается и гордо топает к двери. В последний момент останавливается, выдает: – И да, гены у меня правда классные. Мамины, – и выходит из палаты, оставляя биологического родителя ошалело таращиться ему вслед.

Эпично.

– Ну, – пожимаю плечами, – ни убавить, ни прибавить.

– То есть, по-твоему, так разговаривать со старшими – это нормально?

– А где ты тут старшего видел? Ведешь себя хуже тринадцатилетнего ребенка. Да и, давай будем честны, ты заслужил. Все, от первого до последнего слова – за-слу-жил, Гордей. Сыну уже не пять. Он все прекрасно видит и понимает. И очень надеюсь, что до тебя тоже дошло, что ни он, ни Ярослав не шутили. Займись уже своей жизнью и перестань лезть в нашу! Все. Я тоже пойду. Скорейшего выздоровления.

– Ава, подожди, – летит мне в спину. – Постой.

Я торможу, схватившись за ручку двери. Ругаю себя, но все же оглядываюсь.

– Я придурок.

– О-о, еще какой! Рада, что ты это хоть к тридцати двум годам осознал.

– Ты хорошо воспитала сына.

– Да.

– Нашего…

– Моего, Гордей, – перебиваю без тени улыбки. – Мо-е-го.

– Твоего. Окей. Но… я хотел бы попробовать наладить с ним контакт. Знаю, что уже просрал все, что было можно. Знаю, что я на хрен ему не сдался. И пример для подражания я хреновый, будем честны… Но может, еще можно что-то исправить? Во всяком случае, я хочу попытаться.

– Настолько сильно по башке сегодня приложили?

– Можешь считать и так. А вообще, проблемы у меня со здоровьем. К играм допуск дали скрипя зубами и закрыв глаза. Может, мне жить осталось пару месяцев, кто его знает. Не знаю. Хочется… ну… впервые в жизни правильно, что ли, все сделать.

– Если это очередная попытка мной манипулировать…

– Нет, – парирует Гордей спокойно. – Я по уши в дерьме. Задолбался барахтаться один.

– И ты сейчас у меня поддержки ищешь? – округляю в удивлении глаза. – Не будет этого. Ты мою жизнь уничтожить пытался. Ярослава раздавить. Ты все сломал. Своими руками, Гордей, сломал. И хочешь сейчас, чтобы я тебя пожалела, серьезно?

– Не нужна мне твоя жалость!

– А что нужно? Благословение? Или это ты так топорно извиняешься?

– Можно и так сказать. Осмыслил я все. Осознал. Испугался сдохнуть в одиночестве, всеми ненавидимый. Ясно? – морщится и бубнит зло. – Просто ответь, у меня есть хоть малейший шанс на ваше с Димкой прощение?

В сердце что-то болезненно колет. Сердобольность моя, видимо. Чисто интуитивно понимаю, что не шутит он. Не играет и не юлит. Отвожу взгляд. Обдумываю услышанное. Мне хочется Гордею верить. Правда. Может, наивно и глупо, но хочется думать, что он действительно что-то осознал. В конце концов каждый в этой жизни заслуживает второй шанс. Говорю:

– Лечи свое здоровье и избавляйся от зависимости. Вставай на ноги и усмиряй своих демонов. Я простила тебя еще тринадцать лет назад, Гордей. Простила и отпустила. А Дима… ну, такой, каким я знаю тебя сейчас, сыну ты не нужен. Но, возможно, однажды ты найдешь к нему подход. Все в твоих руках. Москва тоже не сразу строилась. И да, советую начать с примирения со старшим братом. Кто-кто, а Ярослав в твоих проблемах точно не виноват, – улыбаюсь одними уголками губ. – Отдыхай, – открываю дверь.

– Родителям я сам все расскажу. Про нас и Димку.

– Будь добр, – киваю. – А то отношения с твоей мамой у нас как-то не заладились. Спокойной ночи, Гордей.

– Спокойной, Ава.

Выхожу из палаты, плотно прикрывая за собой дверь.

Яр с Димкой отрываются от своих телефонов и смотрят на меня. Ремизов шарит по моему лицу пытливым взглядом, выискивает тревожные звоночки. А их нет. Впервые за много-много лет – ни одного. На сердце полный штиль. На душе покой и умиротворение. Больше никаких загадок и никакого вранья. Я улыбаюсь. Ярик поднимается мне навстречу. Обнимает и в висок губами утыкается. Целует и шепчет:

– Он там еще жив или ты его придушила подушкой?

Я смеюсь, а потом говорю серьезно:

– Знаешь, Яр, если вдруг Гордей решится пойти на мировую и наладить с тобой контакт… дай ему шанс.

– Ава, – рычит и головой машет муж.

– Просто дай ему последний шанс. Пожалуйста! Ради меня. Как бы оно ни было – он твой брат и биологический отец Димки. Вычеркнуть его из жизни совсем мы не сможем. Но мы можем попытаться принять его существование как данность.

– Птичка, он тебе очередной лапши на уши навешал, а ты и рада.

– Нет, просто не хочу всю жизнь прожить в ненависти. Пообещай.

Ярик поджимает губы. Поигрывает бровями. В конце концов, закатив глаза, сдается:

– Хорошо. Если у него будут поползновения, я попытаюсь. Но первый к нему не сунусь. Так и знай. Не настолько я благородный и всепонимающий.

– Отлично, – улыбаюсь, привстав на носочки, к губам его тянусь, – большего мне и не надо. Люблю тебя, родной.

Яр улыбается:

– Больше проблем с этими тремя словами нет, я смотрю.

– После твоего вчерашнего демарша они ассоциируются исключительно с приятными вещами.

Яр смеется и чмокает меня в губы:

– Домой?

Оглядываемся на Димку. Он следит за нами с легкой ехидной ухмылочкой.

– Ага, – кивает, на ноги подскакивая, – все ваши штуки на «г» закрыли?

– Похоже на то.

– Тогда погнали. Чет я устал.

– Да правда, что ли? – язвлю я, потрепав своего ребенка по волосам.

Мы одеваемся и вызываем такси. Мужчины обнимают меня с двух сторон и увлекают на улицу. Выходим на крыльцо, перекидываясь шутками. А уже стоя на ступеньках, Димка натягивает шапку и, крутанувшись на пятках, поворачивается к нам, заявляя:

– Слушайте, раз вы помирились и мы теперь снова живем вместе… Вместе же? Так вот, э-э, мам, у меня есть для тебя еще одна новость. Ты только сильно не злись, лады?

– Опять двадцать пять, Дима! – запускаю возмущенное облачко пара в морозный воздух. – Что еще за новость? Ты точно смерти моей хочешь!

– Нет, родитель. Я собаку хотел.

Я в полнейшем непонимании смотрю на Ремизова. Они с Димкой переглядываются. Оба странно улыбаются. А мой мозг цепляется за слово «хотел». В прошедшем, блин, времени. Почему?

– Хотел? – переспрашиваю.

– Мхм, хотел, – кивает сын, перекатываясь с пятки на носок.

– А теперь не хочешь?

– Ну… а теперь она у меня есть.

– Э-э… Ярослав. Ты понимаешь, о чем он говорит?

– Возможно, – уклончиво машет головой Ярик. – Возможно, нам надо было с тобой посоветоваться, но пару недель назад ты со мной не разговаривала, как помнишь.

– И-и?

– Поэтому, – разводит руками Ремизов, – поздравляю, Птичка, через пару недель мы станем счастливыми обладателями лабрадора.

Бамс.

Лабра… какого, на фиг …дора?! Я перевожу взгляд с одного на другого и обратно. С губ срывается истеричный смешок. Один. Второй. В итоге начинаю хохотать как ненормальная, прикрывая рот ладошкой. Они издеваются, что ли? Серьезно?! Выдыхаю зло:

– Да вы же, блин, шутите, да?!

Яр с Димкой переглядываются и абсолютно синхронно, будто все эти две недели усердно репетировали, выдают:

– Не-а.

Вот теперь точно… занавес!

Глава 56

Две недели спустя. Двадцать второе декабря. Аврелия

– Рамочка с фотографией, папочка с работами, планшет, ключи и… – оглядываюсь, – точно! Кактус! – цепляется взгляд за маленький оранжевый горшок, одиноко стоящий на подоконнике. – Тебя-то я, дружок, чуть не забыла, – подхватываю цветок, переставляя ближе к сумочке и последний раз обвожу взглядом свой педантично приведенный в порядок кабинет в издательстве.

Вернее… уже не мой. Вот прямо с этой самой минуты.

Сердце трогает грусть. Не та, что разрушает. А светлая какая-то, приятная, со вкусом ностальгии. Хоть я и проработала в «Меркурии», по меркам трудового стажа, совсем ничего, но буду искренне по этому месту скучать. По остывшему кофе, утренним летучкам, коллективному мозговому штурму и совместным с девочками бизнес-ланчам. Уютно здесь было, тепло, хоть и не без заморочек. Таких, как навязчивое внимание Антона Сергеевича, которого Ярик до сих пор не переваривает, и потерянного стараниями типографии макета.

Решение уволиться далось мне нелегко. Анна Львовна долго уговаривала остаться. Девчонки-коллеги вздыхали и ахали, мол, как же так. Но я была непреклонна. Просто не так давно неожиданно для себя поняла, что, как и большинство творческих натур, я ненавижу, когда меня загоняют в какие-либо рамки: времени, контрактов, зарплат, цензуры. И хоть пролетевшие четыре месяца были замечательными, но сильно тосковать по рабочему графику с девяти до пяти я точно не буду! Снова в свободное плаванье. Снова в мой любимый фриланс. И будь что будет. Главное, муж меня поддержал. Остальное приложится.

Надеваю пальто и наматываю на шею шарф. С улыбкой думаю, что Ярик снова будет ругаться, потому что я опять сегодня без шапки. Перекидываю через плечо лямочку сумочки, подхватываю портфель, телефон и кактус и щелкаю выключателем, гася в кабинете свет. Покидаю свое бывшее место работы, не оглядываясь, кивая бывшим коллегам на прощание. С кем-то, возможно, мы будем поддерживать связь. А кто-то, скорее всего, забудет о моем существовании, как только я переступлю порог. Это нормально. Это жизнь. И она точно не стоит на месте. В этом и есть вся ее прелесть.

Из бизнес-центра выхожу с блаженной улыбкой на губах. Задираю голову и замираю на нижней ступеньке крыльца. Щурюсь, с восхищением рассматривая малиновый закат, причудливо переливающийся в белоснежных облаках, плывущих по небу. Носом втягиваю декабрьский воздух. Колючий, морозный. Снега за последнюю неделю насыпало на всю зиму вперед, укрывая пушистым покрывалом дороги и тротуары. И опять снежинки медленно в небе вальсируют. Красиво.

Раздается отрывистый сигнал клаксона. Опускаю взгляд. К крыльцу подруливает уже до щемящей боли в груди знакомый черный внедорожник. Стекла с передней и задней пассажирской стороны медленно едут вниз, и я вижу две любимые хитрые моськи. Слышу:

– Девушка, вы не на машине?

Посмеиваюсь, кокетливо хлопая ресницами.

– А вы с какой целью интересуетесь, молодые люди?

– Если что, можем подкинуть. Думаю, нам по пути.

– М-м, и куда же вы держите путь?

– В счастливое будущее, – улыбается Ярик, – куда же еще! Залетай, Птичка.

Я смеюсь и забираюсь в салон.

– Привет, мои хорошие.

– Привет, родитель.

– Привет, родная.

Чмокаю в щечку высунувшегося между сидений сына и тут же клюю в подставленную для поцелуя щетинистую щеку мужа.

– Как все прошло? – интересуется Ярик.

– Тихо, мирно. Меня душевно проводили и искренне пожелали удачи во всех начинаниях.

– Не жалеешь, что уволилась?

– Нет. Творческой свободы хочу. Возьму пару недель отпуска, а после новогодних праздников подумаю, в каком направлении двигаться дальше.

– Просто напоминаю: тебе не обязательно работать, если не хочешь.

– Просто напомню, – парирую, пристегиваясь, – сидя без работы в четырех стенах, человек имеет свойство деградировать. Тебе же не нужна жена-деградантка?

Димка прыскает со смеху.

– Понял, – кивает Ярик, улыбаясь. – Принял. Ну что, в питомник? Готова стать собачьей мамой?

Я закатываю глаза:

– Все еще поверить не могу, что мы действительно это сделаем…

Питомник «Мокрый нос» находится на окраине города, и добираемся мы туда добрые полтора часа. Что в масштабах мегаполиса не так уж и долго, но в масштабах нетерпения подростка – целая вечность. Всю дорогу Димка поглядывает на время и потирает ладони. Ерзает на заднем сиденье и каждые пять километров спрашивает у Яра: нам еще долго? А через сколько приедем? Много еще осталось? Смешной такой. Как будто ему снова пять, ей‐богу!

Мы с мужем улыбаемся, поглядывая на него. Сын взбудоражен и взволнован. Глаза блестят, щеки горят. Не каждый день исполняется твоя мечта. Даже представить сложно, что сейчас творится в его сердечке.

Собака.

У нас будет собака.

Да не маленькая трясущаяся чихуахуа, а лабрадор! Бо-же.

Не сказать чтобы я была резко негативно настроена по отношению к четвероногим, но и заводить животинку в ближайшем будущем точно не планировала. Это большая ответственность. Но… все решили за меня. Димка так клялся, что всю ответственность за питомца возьмет на себя, а Яр убеждал, что сын расстроится, если мы включим заднюю, что я сдалась. Да и сложно было бы не сдаться, когда тебе так мощно присели на уши со своими железобетонными доводами.

Питомник представляет собой добротный частный двухэтажный дом. С большой благоустроенной прилегающей территорией и персональными снарядами для дрессировки собак. Это легким восхищением откликается в душе. Сразу приходит понимание, что заводчики здесь живут ответственные и за дело свое ратуют.

В дверях нас встречает дородная женщина с добродушным взглядом. Судя по тому, что Димка с Яром мне рассказывали, они уже приезжали сюда месяц назад. Так сказать, познакомиться с породой и узнать о лабрадорах чуточку больше, чем пишут в сети. Тогда щенки еще были не готовы к переезду. А сейчас четвероногие привиты, обучены базовым командам и жаждут обрести новый дом. А их тихий галдеж слышно даже в прихожей.

– Ярослав, Дмитрий, – улыбается заводчица и переводит взгляд на меня, – Анна, – протягивает руку, – а вы, наверное, та самая жена, которую молодые люди собирались подготовить к приезду лабрика?

– Очень на то надеюсь, что та самая, – улыбаюсь в ответ. – Аврелия, – пожимаю протянутую руку. – Приятно познакомиться, Анна. Честно, до сих пор в шоке, что мои мужчины подобное провернули у меня за спиной.

– Поверьте, Аврелия, лучше и добрее породы, чем лабрадоры, вам не найти. Максимально контактные собачки. А какие преданные! Любить вас будут до безумия.

– Можно пройти? – нетерпеливо топчется на месте Димка.

– Разумеется, проходите! Прямо по коридору. Не торопитесь, приглядывайтесь, выбирайте.

– Как их вообще выбирают? – интересуется муж, следуя за мной.

– По сердцу. Интуитивно. Ваш ребенок сам к вам потянется.

Мы с Яром переглядываемся, улыбаясь.

Заводчица провожает нас к вольеру со щенками. А если быть точнее – в собственную щенячью комнату, выход из которой огорожен небольшим заборчиком, чтобы хвостатые не перепрыгнули. Димка весь в нетерпении топает за Анной. Мы с Яром, держась за руки, за ними по пятам. Оказавшись на месте, я заглядываю в комнату, и мой внутренний мимиметр зашкаливает и взрывается от умиления. На губы сама собой наплывает улыбка. Я охаю:

– Какие они все чудесные!

И хоть четырехмесячные лабрадоры – это уже далеко не щенки в плане габаритов, но повадки абсолютно детские! Семь милейших хвостатых копошатся в вольере, тихонько «переругиваясь». Играются друг с другом. Кусаются. За уши дергают. Лбами бодаются. А заметив нас, несутся навстречу, топая, как стадо маленьких слоников. И все такие очаровательные. Все такие славненькие. Светленькие. Палевые, кажется, так называла этот окрас Анна. С очаровательными мордашками и черными глазами-бусинками. Шесть собачьих детенышей наперебой гавкают и лезут к присевшему на корточки Димке. Он их за морды треплет. Гладит, трогает, хохочет, довольный.

Мои глаза разбегаются. Сердечко заходится от восторга, тарахтит в груди, как трактор. Не знаю, как его усмирить. Еще пять минут назад скептически настроенное, оно сейчас готово забрать всех! Я присаживаюсь с сыном рядом, и руки сами тянутся потискать мелких. Шерсть грубая, а ушки, как норка, мягкие. Они ладони мои лижут. Носиками мокрыми тычутся. Ластятся, как кошки. По головам друг друга лезут, только бы к человеку поближе.

– Ну и как мы выберем одного? – слышу за спиной смешок Яра, который, очевидно, понял, что мы с ребенком окончательно поплыли.

Димка задумчиво сканирует взглядом шумную толпу щенков. На губах ребенка улыбка, а в глазах счастье, хмельное, безграничное. Рассматривает каждую мордашку и выдает:

– Вот этого! – кивает на того самого одного, что скромненько сидит в сторонке от шумной кучки братьев и сестер и смотрит на нас преданным, щенячьим взглядом. – Он точно наш! – Будто почувствовав, что говорят про него, щенок переступает лапками и подходит ближе. – Можно взять на руки? – спрашивает сын у Анны.

– Конечно. Это Ральф. Он у нас самый спокойный и добрый мальчишка.

Димка осторожно поднимает щенка и в макушку чмокает. Тот в ответ мордочку задирает и лижет его подбородок. Носом в шею тычется. Хвостом виляя, как пропеллером. Ну все, кажется, эти двое признали друг в друге родственные души.

– Ральф, – улыбается сын, – мне нравится, – смотрит на нас. – Возьмем Ральфа?

– Ремизов Ральф Дмитриевич, – хмыкает Ярик, – классно звучит.

– Ну что, – тяну руку, потрепав малыша за ушками, – добро пожаловать в семью, ребенок, – улыбаюсь, получив в ответ звонкое и решительное «гав».

Глава 57

Аврелия

Следующие дни декабря в нашей семье пролетали со скоростью реактивных самолетов. С появлением в доме собаки жизнь заиграла новыми красками. Мы с Яриком частенько шутили, что нам определенно не хватало приключений, раз решились завести щенка лабрадора, ибо это был зверь, у которого никогда не садились батарейки! Вечный двигатель. Энерджайзер. Главный кипишер семейства Ремизовых. Атас – одним словом.

Мы усердно учились дружно сосуществовать. Ральф привыкал к нам, нередко проверяя наши с Яриком нервы на прочность. Мы привыкали к Ральфу, уделяя животинке львиную долю своего времени и внимания. Один Димка был на седьмом небе от счастья и напрочь не замечал понесенных семьей убытков. Хотя давайте честно? Ради тако-ой довольной моськи сына мы с Яриком, как и большинство родителей, готовы были бы даже слона домой притащить…

Мы наняли кинолога. Я записалась на специальные онлайн-курсы по дрессировке. Яр с Димкой объездили полгорода, скупая новую мебель и прочие приблуды для хвостатого ребенка. Мы учились быть собачьими родителями, как оказалось, совершенно непоседливого щенка. Это в питомнике Ральф был лапушка и заинька, а дома четвероногому монстру было интересно все! От вкуса телевизионного кабеля до внутренней конструкции дивана. Он сожрал половину моей косметики. Сгрыз любимые махровые тапочки. И, смахнув со стола, разбил рабочий планшет. Попрятал по всей квартире Димкины носки. Порвал парочку учебников. И разодрал когтями грушу Ярика. Но самым неожиданным было, когда это очаровательное чудовище каким-то немыслимым образом умудрилось добраться до медалей Ремизова и попробовать их на зуб…

Вкус, видимо, ребенка не устроил. Потому что он покаянно притащил их ко мне на кухню и бросил к ногам. Одарил взглядом, который я интерпретировала как «это жуй сама», и ускакал резвым козликом под кровать к Димке. Мелкий засранец знал, где его пушистую жопку точно не достанет мой праведный гнев.

Но самым жутким во всей этой истории было то, что ругать собаку ни у кого ни язык не поворачивался, ни рука не поднималась! Нашкодивший щенок смотрел на тебя такими глазами и так жалобно скулил, что ты готов был сам перед ним извиняться, упав в лапы. Это было в корне неправильным подходом! Отсутствие внутреннего стержня расхолаживало животное, как сказал нам кинолог. И припугнул, заявив, что если мы продолжим в том же духе, то квартиру нам собака по кирпичикам разберет. Пришлось скрепя сердце брать роль «плохого полицейского» на себя. Ибо мои мужчины поплыли.

Пережили адовые первые четыре дня, и дело пошло на лад. Когда пушистый понял, что вседозволенность не прокатит, а вкусняшки даются только за хорошее поведение, – вот тогда жить стало чуточку легче.

Тем временем Новый год подбирался все ближе. И двадцать седьмого декабря мы всей семьей совершили забег по магазинам. Оказалось, что у Ремизова нет елки. И это срочно нужно было исправлять. Я была резко негативно настроена против живых. Мое сердце не принимало того факта, что ежегодно, ради десяти дней, в мире губят столько деревьев. А моим мужчинам по факту было все равно. Поэтому мы выбрали самую пышную двухметровую искусственную красавицу. Набрали с Димкой полную корзину классных игрушек. И выбрали бомбическую стометровую гирлянду, впоследствии вешать которую оказалось настоящей изощренной пыткой!

Устроив в тот же день семейный вечер, мы навели дома праздничную красоту. Довольные и счастливые, включили иллюминацию, обвешались мишурой и завалились всей семьей в гостиной с попкорном перед телевизором. Запустили один из популярных в нашей стране советских фильмов. Посмотрели ровно половину, когда Димке позвонили мои родители. По видео. И тут начался новый кипиш. Только не со стороны Ральфа, а со стороны Ярика.

Мама с папой за все время с момента нашей с Яром росписи так и не нашли времени вырваться в гости, чтобы познакомиться с мужем лично. Все через меня передавали друг другу вежливые приветы. Ситуация же с Димкиными приключениями моих родителей с мужем неплохо сблизила. После того дня они обменялись телефонами, а с отцом Яр теперь регулярно созванивался. Уж не знаю, о чем они часами трещали! Я как-то поинтересовалась. Муж, клюнув меня в нос, сказал, что это их мужские темы. Ну-ну…

Так что это был не первый видеозвонок моих родителей, но на Ярика все равно подействовал ободряюще. На него было смешно смотреть. Подобрался весь, приосанился, разволновался. Спешно начал приглаживать шевелюру, одергивать футболку и приставать ко мне со своим:

– Я нормально выгляжу?

Я тогда скептически вздернула бровь и хохотнула:

– Да как тебе сказать…

Небритый – примета плохая. Взъерошенный – до парикмахерской уже месяц дойти не может. Домашний весь. Уютный такой. Медвежонок. Самый любимый и родной медвежонок.

В общем, что ему сказать, я так и не придумала. Просто улыбнулась и, пока Димка в камеру показывал бабуле с дедулей своего нового пушистого друга со всех ракурсов, чмокнула мужа в губы, прошептав:

– Ты самый лучший.

– Точно, Птичка? Нельзя перед тестем и тещей ударить в грязь лицом.

– Поверь мне, они от тебя без ума.

И это не фигура речи.

После того как я рассказала про Гордея родителям, они разозлились, конечно. Прощения от Людмилы Витальевны и Марка Романовича Фоминых он точно может не ждать. Не настолько они мягкосердечные и наивные, как я. Но проклинать весь род Ремизовых не стали. После озвученного Яриком желания усыновить Димку он в их глазах взлетел куда-то до уровня солнца. Его сразу возвели в ранг любимого зятя и готовы были на него буквально молиться. Поэтому, думаю, отросшая борода и отсутствие прически точно волнует их в самую последнюю очередь.

Кстати, разговор об усыновлении у нас с Ярославом и Димой тоже состоялся. Ребенок отнесся к теме со всей серьезностью. Выслушал, подумал, переварил и сказал, что будет счастлив, если Ярик станет его отцом. Правда, смущенно заметил, что называть его папой ему пока непривычно и неловко. Но, как по мне, все это дело привычки. Да и не главное вовсе. Единственное – фамилию сын попросил двойную: Ремизов-Фомин. Так сказать, дань уважения деду, который заменил ему в детстве отца, и Ярику, который перенял эту роль со всей присущей ему ответственностью. Трогательный был день. И разговор душещипательный. Наверное, за этот год мною было пролито столько слез, сколько за все три десятка лет не наберется…

В общем, дни летели, жизнь кипела, семья крепла и сплачивалась, а новый календарный год неумолимо приближался. И в уходящем у нас с Яром оставался только один открытый вопрос. Вопрос, который накануне тридцать первого декабря сам собой и решился с появлением Ангелины Никандровны и Виктора Викторовича во дворе нашего дома.

Глава 58

Аврелия

Это был классный вечер. На календаре тридцатое декабря. Погода замечательная. Теплая. Снег валит пушистыми хлопьями. Мы с Яром вернулись с очередной и последней в уходящем году игры его команды, где я из ложи наблюдала, как наши разгромили соперника. Заскочили домой, бросили вещи и вытащили Димку с Ральфом на улицу, на вечерний променад.

Счастью последнего не было предела. Он буквально вылетел из подъезда, выволакивая за собой сына. Наш пес обожал снег. Клацал зубами, ловя кружащиеся в воздухе снежинки, и радостно таранил носом сугробы. Носился по двору, как бешеная белка, гоняя за собой Димку. Оба бесились, как маленькие дети. А потом и Ярика втянули, заставив играть в снежки. Муж с сыном устроили настоящую снежную баталию, а хвостатый скакал между ними, пытаясь эти самые снежки поймать в воздухе.

– Мам, ты видела?! Видела?! – в очередной раз, когда у Ральфа получилось перехватить и раскусить «снаряд», закричал Димка.

– Видела, – посмеиваясь, присаживаюсь на качели. – Один – ноль – ноль, ставлю на победу Ральфа. Проигравший, кстати, моет после ужина посуду.

– А выигравший? – стреляет глазами Яр. – Какой приз на кону?

Я улыбаюсь, показывая, что уж он без приза точно не останется.

Яр самодовольно хмыкает. И, на мгновение отвлекшись, получает снежком в плечо.

– Йес! – подпрыгивает Димка. – Один – один – ноль! Не зевай!

– Ну держись, малой!

Я с тихим смехом наблюдаю за перестрелкой своих мужчин, медленно покачиваясь на качелях. Растирая ладошки в перчатках, слушаю шуточные переругивания. Слегка вздрагиваю, когда впервые с губ Димки слетает:

– Пять – два – два – я выигрываю, бать!

Мое сердце обжигает. Это как первый раз услышать от младенца «ма-ма». Так же трогательно и волнительно. И пусть это вышло у сына скорее машинально и неосознанно, но это «бать» прошило насквозь.

И не только меня…

Ярик, тоже не ожидавший такого, на доли секунды зависает, запнувшись. Так и стоит, таращась на Димку во все глаза своими полными детского восторга. Тормозит прямо, пока сын в очередной раз не заряжает ему снежком по бедру. Только тогда муж снова включается. Но я успеваю поймать улыбку, которая трогает его губы. Это краткое мгновение счастья, отразившееся на лице мужа, глубоко въедается в мою память на долгие годы вперед.

Мы торчим на улице больше часа. Увлекшись наблюдением за мужчинами, я, естественно, не слышу ни скрипа снега, ни шагов за спиной. Сижу, словно в вакууме. Понимаю, что в наше семейное уединение вторглись, только когда позади раздается:

– Здравствуйте, Аврелия.

Подскакиваю с качелей как ошпаренная. Смех моих мужчин стихает. И как-то быстро, почти мгновенно, оба оказываются по правую и левую руки от меня. Щеки красные, парки и перчатки мокрые, дышат тяжело. Даже Ральф, и тот язык высунул, запыхавшись.

– Мам, пап? – басит Яр. – Неожиданно, – тянет отцу руку.

Тот ее пожимает.

Ремизовы-старшие сканируют взглядом Димку. Рассматривают, изучают, смотрят на ребенка так, будто первый раз видят. И тут до меня доходит: вероятнее всего, Гордей сдержал свое слово и все родителям рассказал. И теперь перед ними стоит не просто сын по глупости залетевшей девочки, а их внук. Их плоть и кровь. Меня это задевает. Будто бы, будучи просто моим, – Димка был недостоин их внимания!

Однако, когда я встречаюсь взглядом с Виктором Викторовичем, я не вижу ни капли враждебности или высокомерия. Интерес. Любопытство. Живое, настоящее, искреннее. Он улыбается. Одними уголками губ. Я отвечаю ему тем же, коротко кивая.

– Я пыталась до тебя дозвониться, но ты снова не взял трубку, – говорит Ангелина Никандровна.

– У меня прямо дежавю, – хмыкает Яр.

– Мы пришли с миром, сынок, – говорит Виктор Викторович, разводя руками. – Боюсь, в прошлый раз произошло серьезное недопонимание, – делает упор на последнем слове, кося возмущенный взгляд на жену, которая снова стоит по стойке «смирно» так ровно, будто у нее в позвоночнике шарниры. – Думаю, мы все с того раза поумнели, повзрослели и имеем, что друг другу сказать, да, Ангелина? – легонько тычет жену локтем по руке Виктор.

– Да, – отмирает та, нервно сжимая перчатки в руках. – Действительно. Имеем. Аврелия, могу я с вами поговорить тет-а-тет?

– Не думаю, что это хорошая… – вступает Яр.

– Буду рада, – перебиваю я мужа, на доли секунды сжимая его запястье. Давая тем самым понять, что все хорошо. Я готова. Почему нет?

– Не переживай, – бросает Ангелина Никандровна сыну, – кусаться сегодня не буду.

– Очень хочется в это верить, мама.

Мы с Ангелиной Никандровной переглядываемся и, не сговариваясь, отходим в сторонку. Оказавшись в паре метров от мужчин, слышу веселое от Виктора Викторовича:

– А я сразу почувствовал, что ты наш, Димка!

Думаю про себя: как бы не так. Хотя надо признать, от Виктора негатива в первую встречу было в разы меньше. И к Димке он действительно отнесся теплее и приветливее, чем его жена. Которая в данный момент то старательно отводит взгляд, то с любопытством посматривает на меня.

Я буквально вижу, как в глазах Ангелины Никандровны плещутся десятки невысказанных слов и еще больше вопросов. Зная характер этой женщины, предполагаю, что, скорее всего, нетактичных. Чувствую, что она готова к диалогу. Но, в силу своего характера, не знает, с чего начать. С какой стороны ухватить за тонкую ниточку, которая после первой встречи натянута между нами, как канат. И я ее понимаю. Беру разговор в свои руки. Киваю в сторону Ярика и Димки, нахожу в себе силы улыбнуться и вбросить совершенно отвлеченную тему, говоря:

– Теперь у нас есть собака.

Брови Ангелины удивленно едут вверх, встречаясь с линией роста волос.

Я продолжаю:

– Ральф. Щенок еще. Глупый, дурной, но хорошенький. Ярик с Димкой его обожают. Я…

– Я прошу у тебя прощения, – слышу и затыкаюсь. – И благодарю за твою попытку снять напряжение. Для меня это ценно, – отводит Ангелина взгляд, вздыхает и снова в глаза мне смотрит. – Как ты, возможно, заметила, мне действительно непросто дается признание собственных ошибок. Я всю жизнь гнула свою линию. Никогда не отступала. Редко запиналась. И еще реже оказывалась не права. Увы, но так случилось, что у меня перед глазами прошли десятки подобных твоей историй, где девочки оказывались непроходимо глупыми и… в общем, сейчас я понимаю, что было вопиюще невежливо и в корне неправильно приравнивать тебя к ним. Выносить приговор без суда и следствия. И это тот случай, когда я считаю необходимым действительно попросить у тебя прощения, Аврелия.

Я захлопываю рот и молча смотрю на Ангелину Никандровну глазами навыкате. Ей явно неловко. И чувствует она себя точно паршиво. Не на месте, не в своей тарелке. Возможно, униженной и раздавленной. Чувствует себя так, как чувствовала себя я при первом их с Виктором появлении в моей жизни. Но тем не менее продолжает, держась с достоинством, присущим королевам:

– Сердце матери бывает слепо. Да, возможно, на мать года я не тяну. Ярослава все время пытаюсь строить. Гордею четвертый десяток идет, а я с ним как с ребенком сюсюкаюсь. Но такая у нас материнская доля. Иногда сами не замечаем, как вредим.

– Да уж, – вздыхаю я. – С мальчишками сложно, – улыбаюсь.

Кривая полуулыбка трогает губы матери Ярика:

– Я поспешила с выводами насчет тебя. Наговорила много грубых, неприятных слов. И я понимаю, что подругами мы вряд ли когда-либо станем, но… – срывается с губ Ангелины рваный выдох, что впервые выдает ее волнение, – но Дмитрий – наш единственный внук. Я обязательно попрошу прощения и у него. И хотела бы попробовать наладить контакт. Хотя показали мы себя перед ним, конечно, не в самом лучшем свете.

Я отвожу взгляд. По полочкам в сердце и в голове услышанное раскладываю и понимаю, что не испытываю ни капли злорадства. Как мать, я бы тоже кусалась ради сына. Вполне возможно, что вела бы себя ничуть не лучше, чем Ангелина. Ведь твой ребенок – твое все. Не просто мир. Вселенная. Твоя жизнь. Твой человек, которого ты на свет и произвела, в конце концов! И порой бывает очень сложно смириться с мыслью, что твой человек уже не только твой вовсе. Поэтому киваю и говорю как можно мягче:

– Димка – хороший парень. Но, – смеюсь, – было бы, наверное, странно, если бы я сказала другое. Это я к тому, что он простит. Поймет и примет. Ему просто нужно время, ну и… некоторые усилия с вашей стороны. Мальчик он хоть и хороший, но гордый. А я на вас не обижаюсь. Даже отчасти понимаю. И, в свою очередь, обещаю, что сделаю все от меня зависящее, чтобы сделать вашего сына счастливым.

– Да, – кивает Ангелина. – Думаю, он уже счастлив, – машет головой мне за спину.

Я оглядываюсь.

Виктор, Яр и Димка что-то бурно обсуждают. Улыбаются все трое. Ральфу по очереди снежки подкидывают. До моих ушей долетают радостные возгласы сына, когда пес снова и снова открывает охоту на снежные шарики:

– Вот, Виктор, видел, как он умеет?!

– Знаете, – говорю, – мы с Яром обсуждали, что неплохо было бы на праздничных выходных съездить за город. Домик снять с банькой. Воздухом свежим подышать. Мы позвали моих родителей. И, м-м, я хотела бы, чтобы вы тоже поехали с нами. Что думаете?

Ангелина Никандровна поджимает губы. Передергивает плечами, будто бы хочет показать, что ее мои слова мало трогают. Но глаза выдают ее с головой. В них мелькают облегчение и благодарность, что совсем не вяжется с небрежностью в голосе, когда она говорит:

– Я поговорю с Виктором. Думаю, это неплохая мысль, Аврелия.

– Ава. Зовите меня Ава.

– Хорошо, Ава. Спасибо, – говорит напоследок Ангелина, и я понимаю, что это «спасибо» гораздо больше, чем простое «спасибо за приглашение». Спасибо за понимание. Спасибо за вежливость. И за доброту. А может быть, это мне просто так хочется. Не знаю. Но в любом случае первый шаг навстречу друг другу сделан. А это уже что-то да значит. Правда?

Надолго Ангелина и Виктор не задерживаются. А зайти на чай отказываются. Когда мы возвращаемся к мужчинам, разговор на пятерых не сильно клеится, и родители Яра достаточно быстро уезжают, а мы возвращаемся домой.

Димка сразу же топает мыть Ральфу лапы. А мы с Яром проходим в спальню, где муж ловит меня в объятия и пытливо заглядывает в глаза:

– Все прошло хорошо?

– Более чем.

– Расскажешь, о чем говорили?

– Не-а, – улыбаюсь. – Оставим это между мной и твоей мамой.

– Эй, а как же: между мужем и женой никакого вранья?

– А это не вранье, – привстаю на носочки и тянусь к губам мужа, – это умалчивание.

– Одно и то же!

– Не-а, – качаю головой и срываю с губ Ярика поцелуй.

Он смеется и стискивает в объятиях сильнее. Наступает, заставляя отступать, пока не упираюсь спиной в стену. Углубляет поцелуй, заползая холодными ладонями под мою кофточку. Я взвизгиваю. Холод обжигает, распуская по коже колючие иглы. Целуемся и тискаемся, пока до ушей не доносится грохот. Звон битого стекла и лай.

Замираем.

Переглядываемся.

Подрываемся с места, наперегонки залетая в гостиную. А там…

Я хватаюсь за голову. Яр витиевато выругивается. Димка, забегающий следом за нами, охает. Так и тормозим втроем на пороге, а наш очаровательный хвостатый преступник переступает лапками и выдает звонкое:

– Гав! – обходя вокруг валяющейся на полу елки с разбитыми шариками и съехавшей на одну сторону гирляндой, которую я, черт бы его побрал, три часа крутила!

У меня начинает дергаться глаз.

Я сейчас ему хост на уши накручу, засранец!

– Я уверен, что тут все не так очевидно, ма, – прячет за собой Ральфа Димка. – Думаю, ее… э, сквозняком сдуло. Сто проц! Собака тут совершенно ни при чем!

– Ага, заложник обстоятельств, – посмеивается Яр. – Ну или своей щенячьей неуклюжей жопки.

– Точно! – включается Димка.

– Гав! – машет хвостом Ральф. Подхватывает зубами пластиковый елочный шарик и тащит в зубах ко мне. Да он издевается?! Бросает у ног и задницу приземляет, смотря на меня снизу вверх своими черными бусинками. Очевидно, пушистый думает, что я с ним игрушки играть буду.

– Смотри, ма, он тебя задобрить пытается, – хмыкает Димка.

– Знает, кто в доме… – начинает Яр.

– Сосредоточение зла? – бурчу я.

– Непререкаемый авторитет вообще-то, но твоя версия тоже звучит неплохо, Птичка.

– Я вас сейчас поколочу!

– Любя?

– Исключительно любя догоню и всем троим задницы надеру! И тебе, – тычу пальчиком себе под ноги, – в самую первую очередь, елочный террорист!

– Гав!

– Беги, Ральф, – смеется Димка, – беги!

Уже многим позже, когда худо-бедно общими усилиями елка возвращается на место, а мы, поужинав, расходимся по своим спальням, мы с Яром долго лежим в кровати в абсолютной тишине.

Я закидываю ножку ему на бедро и устраиваю голову на плече. Вывожу круги пальчиком на груди мужа, наслаждаясь ровным биением его сердца и теплыми объятиями. Впитывая каждой клеточкой драгоценный момент тишины и уединения. И то и другое в последнее время дается нам нечасто.

В голову неожиданно приходит воспоминание нашей первой близости. Тогда я тоже долго лежала и нежилась в руках Ярика, даже не представляя, к чему мы придем в итоге. Секс ради секса. Какие глупости. Боже, такая большая девочка и такая наивная! Я в своей философии продержалась от силы пару недель. Дальше в игру вступило сердце.

Улыбаюсь, задираю голову и спрашиваю:

– Яр, а когда ты понял, что влюбился в меня?

– С чего такие вопросы?

– Интересно знать, было ли твое предложение коварным планом по обольщению или все решил случай.

– Скорее время. Наша встреча и все последующие события были исключительно вопросом времени, Птичка. Одно скажу точно, что, когда я делал тебе предложение, вляпываться в супружескую жизнь до глубокой старости не планировал. Но рад.

– Что вляпался?

– По уши! – вздыхает. – А ведь ты мне не верила, что такое возможно.

– Почему это?!

– Помнишь, когда мы купили кольцо, что я сказал?

– О, ты тогда много чего наговорил! Всего и не припомнить.

– Я сказал, что не исключаю такую вероятность, что ты влюбишься в меня, а я влюблюсь в тебя. И наш фиктивный брак может вполне стать реальным. Помнишь?

– Припоминаю. Я тогда еще подумала: да ты, парень, фантазер.

– Ну так вот.

– Что вот?

– Я не могу не заметить, что… я же тебе говорил, – расплывается в улыбке муж.

Я возмущенно щиплю его за бок. Ярик смеется. Уворачивается. В одно стремительное мгновенье заваливает меня на кровать. Подминает под себя и нависает сверху. Прижимает к матрасу своим натренированным телом, прошептав в губы:

– В любом случае не всем в этой жизни судьба дает второй шанс, Птичка. А нам дала.

– Мы с тобой фартовые…

– О да. А еще мы понятия не имеем, что ждет нас впереди, но одно я знаю точно: следующие сорок лет я хочу прошагать с тобой за руку. Вместе. Только так. И никак иначе.

Я прохожусь подушечками пальцев по губам Яра и киваю:

– Хороший план, чемпион. Мне нравится.

Эпилог

Пять лет спустя. Ярослав

– Хорошо, хорошо, парни, – хлопаю в ладоши, следя за очередной атакой на ворота. – «Черные» – молодцы. Больше передач. Двигаемся, двигаемся. Давайте! «Серые» – надо поднажать. Где защита?

Кошу одним глазом на секундомер, вторым на команду. Тройка пацанов в черных тренировочных свитерах проводит серию удачных обыгрышей, и на последних секундах игры их центровой мощным щелчком загоняет шайбу в «девятку». Гол.

Я даю свисток. Матч окончен. «Черные» взрываются дружным ликованием. Они выиграли. Опять. Слаженность действий в их пятерках фантастическая. «Серые» же, повесив носы, переругиваясь, катят к скамейке.

– Если бы ты не затупил, – говорит один из «серых», – я бы его перехватил.

– Если бы ты не тормозил, – парирует второй, – он бы вообще из зоны не вышел!

– Эй, – присвистываю я и качаю головой, когда пацаны выходят со льда, – история не знает сослагательного наклонения. Оставить все эти «если бы да кабы». Вы команда. Накосячили – анализируем, обдумываем, решаем, как не повторить своего провала. Учимся на своих ошибках и ошибках партнеров. Запомнили?

– Да, Ярослав Викторович.

– Запомнили, Ярослав Викторович.

Треплю пацанов по макушкам. Дети еще совсем. Конкретно этим двум по одиннадцать. А вообще, команда, которую я тренирую, в возрастной категории от десяти до четырнадцати. Двадцать пять пацанов, и все такие разные. Есть борзые, есть тихие, есть педанты, а есть заводилы. Как и в любом коллективе – сборная солянка.

Первые пару месяцев было сложно. Собрать два десятка живых человек – каждый из которых со своим характером и амбициями – в одну команду и соорудить из них работающую «машину» казалось сверхзадачей. Но ничего. Справились. Притерлись друг к другу. Выстроили доверительные отношения. И вот уже второй год рука об руку катим.

– На сегодня все, парни, – говорю, – давайте в раздевалку и по домам. Все сегодня молодцы. «Черные» – с победой. «Серые» – держались достойно. Завтра в пять «земля». Всем хорошего вечера!

– И вам, Ярослав Викторович.

– Пасиб, Ярослав Викторович.

– До завтра, Ярослав Викторович.

Слышится нестройный гул голосов. Парни, болтая, покидают корт, стекая в раздевалку. Бодро так, будто бы и не гоняли их по льду два часа кряду. Молодые, резвые, кровь кипит, желание побеждать зашкаливает. Где мои подростковые годы? Сейчас все чаще после тренировок то спину ломит, то хвост отваливается. Частенько шучу, что достался же моей Птичке такой экземпляр, что в сорок два уже потихоньку рассыпается. Она улыбается всегда. Целует. И говорит, что я еще многим фору дам. Наверное, да. Зал я не бросил. Тренировки со мной ежедневно. Форму держу. А как иначе? Статус мужа молодой и красивой жены обязывает вообще-то.

Как всегда, от мысли о семье открывается второе дыхание, а за спиной вырастают крылья. Домой лететь хочется вдвойне быстрее, зная, что тебя там ждут. Подхватываю со скамейки планшет. Бросаю взгляд на оставленные кем-то из парней чехлы для лезвий и телефон. Недовольно качаю головой: знают ведь, что гаджеты на тренировке строго запрещены. Дети. Подхватываю «потеряшки» и топаю к раздевалкам, догоняя своих пацанов.

Бросаю взгляд по сторонам. Оглядываюсь, будто бы ни разу не видел внутренние помещения новенького дворца. Сам же и улыбаюсь. Три года уже прошло с момента открытия собственного ледового и детской школы хоккея. Три года практически живу здесь! А все еще в голове не укладывается, что это теперь моя повседневность. Тренировать мальцов – моя работа. Моя жизнь. Мое новое хобби, которое приносит ни с чем не сравнимый кайф. Видеть в глазах парней взрыв восторга и чистейшую радость, когда побеждают, и знать, что отчасти это твоя заслуга, – дорогого стоит.

Уже подхожу к двери раздевалки, когда она открывается и мне на встречу выходит Кольцов. Кудрявый, светловолосый, ростом ниже, чем половина команды, но жилистый и юркий, что определенно дает ему преимущество в скорости и маневрах.

– О, Ярослав Викторович, а я к вам!

– Семен, не твой телефон?

– О да, спасибо!

– Ты же помнишь, что лэптопы во время тренировки строго-настрого запрещены?

– Мхм. Вы это, извините… я просто звонка от мамы ждал. Она у меня в больнице.

– В больнице? Что случилось? У вас дома все хорошо?

– А? Да! Сестренка у меня родилась, – в улыбке расплывается парнишка. – Поэтому мы пока с папой вдвоем. Непривычно так, капец просто!

– Поздравляю, – улыбаюсь. – Сестренка – это здорово. Ты теперь ответственный старший брат. Не ударь в грязь лицом.

– Мхм, – смущается ребенок. – Я это, хотел сказать, что завтра меня на тренировке не будет. Мы на выписку едем. Но я дома позанимаюсь. Честно! Записку от папы принесу в понедельник.

– Хорошо, – киваю, – но я все равно твоему отцу сегодня наберу. А то вы мелкие шустрые. Мало ли.

– Вы мне не верите, что ли? – мрачнеет Кольцов.

– Ну почему же не верю? Просто был у меня…

– Был у него один знакомый мелкий, который однажды так же сбежал с тренировки, – слышу за спиной и оборачиваюсь. – Мама, говорит тренерам, записку принесет. А сам в Питер свалил. С тех пор за этим мелким глаз да глаз, да? Привет, пап! – расплывается в улыбке Димка.

Я посмеиваюсь. На душе патока. Сын протягивает руку. Я ее пожимаю да, недолго думая, сгребаю значительно так подросшего уже не ребенка в свои отеческие объятия. По спине похлопываю. Димка крепко обнимает в ответ.

– Привет, сынок.

Хрен знает, сколько уже не виделись! Наш парень летом, как восемнадцать стукнуло, как права получил, так от нас с Птичкой и съехал в московскую квартиру. Тогда как мы уже три года живем в частном доме в одном из поселков в области. Правда, надо отдать ему должное: звонит раз в день стабильно. Или мне, или матери. Пишет постоянно. На связи, короче. Но не то это. Совсем уже не то. От того и гордость берет, и грустно немного. Знаю, что они с Образцовым еще с лета начали клуб в НХЛ подыскивать. Глазом моргнуть не успеем, как птенец наш еще дальше от гнезда улетит.

– Привет, Дима, – улыбается Кольцов.

– Привет, Сем, – пожимают руки парни.

Димку вся моя команда знает. Он для них такой же эталон и пример для подражания, каким когда-то был для него я. Автографы в свои восемнадцать уже направо и налево раздает. Звезда наша.

– Ну я пойду, Ярослав Викторович?

– Иди, Семен. Папе я наберу. И еще раз поздравляю с пополнением.

– Пасиб! Пока, Дим. До свидания, Ярослав Викторович! – ныряет в раздевалку Кольцов.

Остаемся с сыном наедине. Переглядываемся. За шею его обнимаю и макушку ерошу:

– Наконец-то наш ребенок о нас вспомнил! – ворчу в шутку. – Задницу надеру за то, что так редко появляешься дома! Понял?

– Так точно, Ярослав Викторович, – гогочет мелкий. Который уже, конечно, давно не мелкий. Под два метра ростом вымахал! Восемьдесят килограмм мышц и мускулов. Виски бреет. На скулах щетина. На шее татуху набил. Я его тогда, кстати, чуть не прибил! Потому что сделал он эту пакость в шестнадцать и ничего нам с Птичкой не сказал. Долго ему этот финт еще припоминал. Пока не понял, что лучше пусть так бунтарский дух свой проявляет, чем другими, менее легальными способами.

С тех пор малой успел забить рукав на правой руке и проколоть бровь. Разбить с десятки девичьих сердец, при этом ни с одной не познакомив нас с Птичкой, и научиться гонять на байке. Соприкосновение с последним увлечением Димке пришлось минимизировать после подписания бумаг со столичным клубом хоккейной лиги. Угроза здоровью, экстремальные виды спорта и прочая лабуда были запрещены по контракту.

В общем, вырос у нас с Авой внешне типичный хулиган. Только с душой цветочка. Особенно рядом с сестренкой и матерью. С женщинами эта детина напрочь плывет! Мужик, одним словом.

– Я на самом деле на пять минут заскочил, бать, – кается ребенок. – Через два часа треня. А мне еще домой заскочить надо, с Ральфом погулять.

– Что-то стряслось?

– Все пучком. Потрещать с тобой хотел просто. Новость у меня есть.

– Надеюсь, хорошая?

– Скажем, неоднозначная. Смотря с какой стороны подойти.

– Пойдем в кабинет, – киваю, подталкивая сына в сторону лестницы. – Там поболтаем.

Поднимаемся на второй этаж. Прямо по коридору, предпоследняя дверь. Открываю и пропускаю Димку вперед, врубая свет. Сын скидывает куртку и падает в мое рабочее кресло. Закидывает руки за голову, а ноги на стол.

– А ничего тут у тебя, бать, – смеется. – С таким кабинетом на фиг вообще решил взять на себя тренерство? Сидел бы себе спокойно, руководил.

– Ага, – хмыкаю, – руками водил, – скидываю спортивную кофту, переодеваясь. – До моих годиков дорастешь и поймешь, что за сорок лет ко льду так привыкаешь, что просиживать зад, перебирая бумажки и гоняя на спонсорские встречи, уже не твой формат.

– Уф, – морщит нос сын.

– Ну, чего у тебя там за новости? Рассказывай.

Димка садится ровно. Нервно постукивает пальцами по столу. Собравшись с духом, говорит:

– Короче, я сегодня подписал очень жирный контракт с канадским клубом.

– Да ладно?! Серьезно? НХЛ, значит?

– Н-да. Значит, НХЛ.

Я подлетаю и обнимаю его. Гордость родительская распирает, аж вдохнуть полной грудью не получается!

– Я безумно за тебя рад, сынок. Поздравляю!

– Спасибо.

– Образцов таки дожал их?

– Я бы даже сказал, что Стас выжал из них все соки, – хмыкает Димыч. – Он с ними так бодался по каждому пункту и за каждый доллар, что они, по-моему, уже просто задолбались спорить.

– Стас не меняется, – улыбаюсь. – Что обещают?

– Команда – хороший стабильный середняк, с перспективами. Деньги хорошие. Квартиру служебную дадут. Пока подписались на год, но если все пойдет как надо, то будем продляться. С нашей лигой Образцов тоже уже все уладил, тем более контракт у меня этим летом заканчивается. Короче, все тип-топ.

– Летом, значит, улетаешь?

– Похоже на то, – слегка хмурится сын.

– Это очень крутая новость, Дим. По поводу новой обстановки, команды, языка – не парься. Все приложится. Да, не сразу, но…

– Да по этому поводу я спокоен. Тем более Гордей вроде сказал, что готов полететь и первые пару месяцев меня, так сказать, ввести в курс дела.

Я киваю. С минувших в прошлом событий у всех у нас более-менее выстроились здоровые, нейтральные отношения. Димка Гордея, конечно, близко к себе не подпускает, но и отталкивать не отталкивает. Не сказать что терпит, просто не испытывает трепетных чувств в плоскости «сын-отец», какие испытывает ко мне. Знаю это, потому что мелкий проболтался как-то. Гордей для него – приятель. Знакомый. Дальний родственник. Не более.

Гордей, в свою очередь, завязал со всем дерьмом и встал на путь исправления. С хоккеем, к сожалению, братцу тоже пришлось покончить. По здоровью не вывозил. Медики запретили давать нагрузки на сердце. Но младшенький удачно нашел себя в бизнесе. Ресторатором крутым стал. Первый открыл в Питере и неплохо поднялся. За пять лет заимел еще пять точек по стране, одна из которых в Москве. В следующем году, насколько нам говорила моя мать, Гордей собирался выходить со своими ресторанами на европейскую площадку. Очевидно, планы поменялись.

Канада, значит? Неплохо.

– Ну и вообще отлично, – сжимаю плечо сына, – чего тогда нос повесил?

– Мама, – вздыхает, – блин, пап, даже не знаю, как ей сказать. Как думаешь, расстроится?

– Да брось. Она за тебя только рада будет. Да, взгрустнет, потому что Канада – это не соседний район Москвы и просто так на чай в гости не сгоняешь, – улыбаюсь. – Но, поверь, она знала, что рано или поздно это произойдет. Она поймет.

– Думаешь?

– Знаю.

– Может, я тороплюсь?

– Нет, Дим. Нет. У тебя сейчас такой возраст, когда в хоккее самое время рвать. Нужно хвататься за предоставленный шанс и переть. Иначе все «до» было пустое. Мы с тобой это знаем. Мама знает. И знает, как сильно ты играть за океаном хотел. Поэтому даже не сомневайся – мы поддержим тебя в любом случае. Любыми посильными и непосильными способами.

– Чет страшно так, – нервно хохочет Димка. – Я последний раз так трясся, наверное, когда надо было вам про разбитую тачку рассказать. Думал, звездюлей мне таких навешаете…

– О, ну тогда ты ходил по тонкой грани.

– Да я частенько так хожу.

Посмеиваемся.

Мы тогда с Птичкой и дочуркой уехали в гости к Людмиле и Марку. Димке вот-вот исполнилось шестнадцать, и он первый раз остался дома один. Когда он набрал мне посреди ночи, чуть сердце не остановилось. В итоге отделались легким испугом. И мы с Авой, и сын. Оказалось, он позвал парней из команды. Парни вечеринку устроили. Дурачились на улице и каким-то немыслимым образом зарядили в мой «Ровер» шайбой, разнеся к хренам лобовое стекло. Шок был. Злость была. Но главное, ребенок позвонил и честно признался. Это слегка притушило наше с Авой негодование.

Димка вообще никогда не был трудным ребенком или отъявленным хулиганом. Всего в его подростковом возрасте было в меру. Он никогда не переходил черту, не творил беззаконие и не жил по принципу: «если что, предки отмажут». В большинстве своем, думаю, его сдерживало желание не обидеть, не расстроить и не напугать мать. Но отчасти, возможно, он боялся моего осуждения и разочарования. Хотя, если быть до конца откровенным, он мой сын. Я могу пожурить, расстроиться, высказаться или указать ему на его ошибку, но осуждать или, более того, разочароваться в ребенке, потому что он ведет себя как ребенок? Да ни в жизни. Когда еще творить хрень, если не в шестнадцать? Сам такой был.

– Ты это… – говорит Димка, – подготовишь почву, бать? Ну там, плавненько подведешь ма к мысли, что я могу вот-вот уехать? Намекнешь, может…

Я смеюсь:

– Попробую. Но чем раньше ты ей расскажешь, тем больше у Птички будет времени смириться с твоим отъездом.

– Сегодня заскочу к вам после трени.

– Лучше давай сделаем так, – натягиваю куртку, хватая ключи от тачки, – мы сегодня часов в семь на центральный городской каток собрались. Мартышка со своим семейством подъедут. Хотим Виту на коньки поставить. Она уже давно просится. Подкатывай к нам? Проведем вечер уютно, по-семейному. Обстановка будет располагающей. Там матери и сообщишь свою «неоднозначную новость».

– О, гуд! Так и сделаем! – поднимает пальцы вверх сын. – А вы мелкой коньки купили, что ли? – Выходим из кабинета, спускаясь и топая на парковку. – Дожала она вас, предки?

– Дожала. Еще месяц ее капризов мы бы не выдержали. – Три года всего козюле, а мозг умеет выносить профессионально. – С лета канючила, что хочет на каток. Коньки на ее крохотную лапку пришлось делать на заказ, прикинь? – улыбаюсь, вспоминая, каким это было нервным для нас с Птичкой времяпрепровождением и волнительным для дочурки. Ей было интересно все! Ерзала, дрыгалась, закидывая нас без остановки своим «а сто», «а как», «а посему».

– Любовь ко льду – это, походу, у нас семейное, – говорит Димка.

– Точно, – киваю я, – уже встроена в цепочку ремизовского ДНК. Так что готовься, твои дети с вероятностью девяносто девять процентов тоже будут требовать ехать за коньками прямо из роддома.

– Да я пока детьми обзаводиться не планировал, – хмыкает сын. – Мне пока и так по кайфу. Да и представь, в каком мама будет в ужасе? Стать бабулей в тридцать семь – боже-боже! – ерничает.

Мы посмеиваемся. Тормозим у наших машин. Я у своего внедорожника, который обновил пару лет назад. Он у своего черного дерзкого седана. Тачка не из салона, но в отличном состоянии. Гордость нашего ребенка, который сам на нее и накопил с призовых – в прошлом году выступал за сборную на юниорском чемпионате мира. Ребята заняли первое место. Золотые. Гордость тогда распирала дикая! За себя так за всю карьеру не радовался, как за своего ребенка. Первые значимые достижения, первые слезы радости на многомиллионную публику, первые большие победы. А сколько еще таких впереди?

Я, наверное, даже немного завидую. По-доброму. Оглядываясь назад, даже не могу припомнить, сколько у меня за всю жизнь было этих «стартов» и «достижений». Сколько уже пройдено и отмерено…

В прошлом.

Все это в прошлом. Я преуспел в спорте. Теперь я хочу преуспеть в личном. Даже несмотря на бешеную занятость в ледовом, отныне семья есть и будет для меня на первом месте. Так бывает, что ценности меняются. И это абсолютно нормально. Сейчас мое главное и самое большое достижение – доверие сына, безграничное счастье в глазах любимой жены и звонкий смех дочурки, которые наполняют сердце невесомым и теплым ощущением счастья. Не променяю это ни на какие медали. Не стоят они того. Однажды и Димка это поймет. Когда по уши втрескается. А пока и правда делать нас с Авой бабулей и дедулей рановато, пожалуй.

– Ты сейчас домой? – спрашивает Димка.

– Да. Заскочу в цветочный и к девочкам. Встречаемся на катке? – тяну руку.

– Договор, – крепко пожимает мою ладонь сын. – Спасибо тебе, пап.

– Да мне-то за что?

– Да, знаешь, – передергивает плечами Димка, – за все сразу. За все, что делал и продолжаешь делать для меня, мамы и мелкой. Это круто. Ты крутой. Люблю тебя.

– И я тебя, родной, – улыбаюсь. – И я тебя.

– Что, по коням?

– Так точно. До вечера.

– Заметано.

Забираемся в тачки и разъезжаемся.

Димка на тренировку, а я на всех парах лечу домой. Еду, уже предвкушая тот момент, когда открою дверь и услышу дочуркино: «папуся плиехал». Подхвачу свое голубоглазое светловолосое чадо на руки и жадно зацелую румяные щечки.

А ведь ее появление для нас было чудом. Полтора года попыток забеременеть и бесконечный круговорот переживаний Птички, что не получается. Хотя по медицинским показаниям у нас обоих все было отлично. Полтора года нервов, слез и самокопания до долгожданного «полосатого теста». Даже страшно становится, когда думаю, что Виты у нас могло и не быть…

Аврелия

– Мамоська, а мамоська…

– Да, солнце? – отвлекаюсь от рабочих файлов, мелькающих на экране ноутбука.

Вита бросает игрушки, с которыми возилась на полу, и залезает на диван, усаживаясь со мной рядышком. Я приглаживаю светлые кудряшки дочурки, пружинками торчащие в разные стороны. Куколка наша! Голубоглазая, с милыми ямочками на щеках и вздернутым носиком-кнопкой. До сих пор поверить не могу, что это я ее «сделала».

– А мы сколо на каток поедем?

– Скоро, малыш. Папу дождемся с работы и поедем. Хорошо?

– Колосо, – садится, складывая ручки на груди.

Ждет.

Терпеливо.

Правда, терпение у маленькой принцессы заканчивается уже через три, два…

– Мамоська?

– Да, малыш?

– А сколо папоська с лаботы плиедет?

Бросаю взгляд на время.

– С минуты на минуту, – говорю, и, как по заказу, в это же мгновение ворота на территорию дома открываются. Дочурка, охая, соскакивает с дивана и на всех парах топотит босыми ногами к двери. Кудряшки смешно прыгают. Она что-то неразборчиво на своем лопочет. Я улыбаюсь. Просто потому, что невозможно в такие моменты не улыбаться!

Уже два года, как Вита научилась ходить и сама встречает Ярика, и все равно каждый раз мое сердце щемит от такой бескорыстной и искренней любви. Дочурка души в нем не чает. Папа для нее – все! Ее жизнь. Ее воздух.

Девять месяцев под сердцем носила ее я, а между ними уже тогда установилась какая-то космическая связь. Стоило Ремизову только оказаться в непосредственной близости от меня, в животе начиналась дискотека. Мелкая пиналась, толкалась и ворочалась до тех пор, пока ладони мужа не обхватывали животик. Только тогда бандитка блаженно затихала. За девять месяцев беременности мы с Яриком научились в обнимку не только спать, но и готовить обеды-ужины, ездить в машине, работать и даже принимать душ. По-другому просто было невозможно.

Я выглядываю в окно. Муж выходит из машины и ныряет на заднее сиденье. Вытаскивает оттуда два букета: один поменьше, с маленькими белоснежными ромашками, а второй побольше, с разноцветными герберами. Закрывает дверь и замечает мою торчащую в окне моську. Улыбается своей загадочной полуулыбкой. По ступенькам поднимается на крыльцо.

Я поправляю шторки и к двери топаю. Подхожу как раз в тот момент, когда она открывается и Вита с ходу на мужа налетает со своими радостными воплями:

– Папоська! Папоська плиехал! Папоська, а мы поедем на каток?! Ва-а-ау! Это мне? Это мне цветоськи, папоська? – забирает из рук Ярика ромашки.

– Привет, принцесса, – присаживается на корточки Яр и зацеловывает щечки дочурки. Та хихикает и уворачивается. Ворчит смешно, что губы и руки у него холодные. А он тискает ее, как плюшевую игрушку.

– Я поду цветоськи в вазу поставлю, – улепетывает.

– Только осторожно, малыш, – кричу вдогонку.

– Привет, Птичка, – переводит взгляд на меня муж.

– Привет, родной, – тяну руки, смахивая снежинки с капюшона его парки. Обнимаю за шею и, привстав на носочки, лезу за своей порцией поцелуев. Ярик чмокает меня в лоб и стискивает в объятиях. Я вздрагиваю. Он и правда холодный! Но тут же таю, когда его губы проходятся по моим щекам и припадают к губам. В ленивом, нежном, тягучем поцелуе. Пять лет вместе, а до сих пор все чувства с ним, к нему и для него – на максимум! Ощущения запредельные. Дыхание от волнения заходится…

– Как вы тут без меня?

– Воюем потихоньку. У тебя на работе как дела?

– Да тоже… воюем.

– Спасибо за букет, родной! – клюю Ярика в щечку. – Проходи, – утыкаюсь носом в бутоны, вдыхая аромат зимы, причудливо смешавшийся с ароматом цветов. – Голодный?

– Самую малость. По-быстрому что-нибудь закину в себя, и поедем.

– Ох, что-то я так волнуюсь, Яр…

– По поводу?

– Первый раз встать на коньки – это кажется таким… важным и большим событием. Хотя я, если честно, не помню свой.

– У меня вообще ощущение, что я в них родился. Кстати, про коньки. Сегодня Димка ко мне заскакивал.

– Правда? Как он там? Хоть бы матери показался, шалопай!

Сын как летом переехал в квартиру, так все время занят. Гость он дома редкий. Но всегда желанный. Звонит, правда, часто. И на том спасибо. А вообще, если бы не Витка, я бы, наверное, сошла с ума! От тишины и отсутствия нуждающихся в моей постоянной опеке и заботе. Работы у меня немного. Открытое мною четыре года назад небольшое агентство веб-дизайна прекрасно функционирует и без меня.

Эх, как быстро растут дети…

Я морщу нос, Ярик легонько меня по нему щелкает:

– Все у него отлично, мать. Еще больше раскачался и возмужал.

– Мимо пройдет – не узнаю.

– Не переживай, сегодня после тренировки он подъедет на каток, я вас познакомлю. Кстати, у него для тебя есть новость. Так что готовься.

– Новость? Надеюсь, он у нас там еще не женился?

– Паспорт на наличие штампа не проверял, но кольца на пальце нет, – смеется муж, наливая себе кофе. – А что? Боишься стать молодой бабушкой?

– Хочу еще хотя бы пару лет побыть в статусе молодой мамы.

Ярик ловит меня в кольцо рук у холодильника и чмокает в шею. В ушко. В щечку. Зарывается носом в волосах, бубнит:

– А может, на новогодних праздниках всей семьей в отпуск махнем? У сына-то вряд ли получится, у них с клубом игры со второго числа. Но мы втроем, твои родители, мои родители – вполне могли бы выбраться к морю на недельку-другую.

– Ты чего это вдруг решил весь наш цирк вывезти? – оглядываюсь, поглаживая пальчиками щетинистую щеку мужа. – Шума от Витки дома не хватает?

– О, мой план куда коварнее, Птичка. Чем больше у Виты будет нянек, тем больше времени будет для нас двоих. Оставим внучку на попечение бабуль и сбежим вдвоем на острова.

– Хитро, – хмыкаю. – Мне нравится.

– Отлично, – заползают под мою футболку ладони мужа, разгоняя мурашки по коже, – активно займемся решением демографического вопроса в семье…

– О нет! – смеюсь, выворачиваясь. – Я тебе одну фанатку уже родила! Целыми днями «папоська-папоська, где папоська, когда папоська, куда папоська», – делано обижаюсь, – я девять месяцев ходила с пузом размером с арбуз, а она про мамоську вспоминает только когда хочет пить и есть! Где в этом мире справедливость?

Ремизов смеется. А наша маленькая «несправедливость» снова напоминает о себе топотом крохотных ножек. Вита залетает на кухню, обнимает отца за ногу и, очаровательно улыбаясь, поет картавым соловьем:

– Папоська, я тебя любю! Када мы поедем на каток, м?!

– Вот! – произношу тихо, одними губами. – Я же говорила!

Шучу, конечно. Дети – это прекрасно. И если получится забеременеть снова, я буду на седьмом небе от счастья. Но зацикливаться на этой теме не позволяю ни себе, ни мужу.

У нас слишком долго не получалось зачать Виту. Полтора года попыток, когда я ела себя поедом, не понимая, почему мой организм отказывается выносить ребеночка любимому мужчине. Молодая ведь еще. Здоровая. Страшно тогда было. Истерик было много. Как Яр меня поддерживал – всю жизнь помнить буду. Успокаивал, мол, у нас есть Димка. Мы уже счастливые родители. Да – да, нет – нет. Уверял, что любить он меня меньше от этого не станет. А я переживала. В голове постоянно крутила. Неполноценной себя какой-то чувствовала. Расслабиться не могла. И только чудотворный отпуск, когда мы с Ремизовым на месяц улетели в теплые края вдвоем, дал свои плоды. Врачи в один голос говорили, что это все психология чистая. Я не верила. Пока по возвращении в Москву тест не показал заветные две полоски…

– Так что, – говорю, – я отказываюсь еще девять месяцев таскать в себе арбуз, если это будет снова представитель не моего фан-клуба.

– О, мамоська, я тозе кочу абуз.

– И арбуз, и слона, и звезду с неба, – улыбается Яр, подхватывая дочку на руки, – все, что пожелает, папина принцесса. Да?

– Н-да-а-а!

– Вита, солнце, не крутись, – прошу, натягивая на миниатюрную лапку до смешного маленькие коньки. – Дай папе ножку, – извивается ужом непоседа, большими глазами рассматривая новое для нее место.

Я бы, наверное, тоже на месте дочурки головой крутила без остановки. Центральный каток не зря пользуется популярностью – красота здесь невероятная! Особенно в ночи, когда зажигается иллюминация, окутывая посетителей атмосферой приближающегося праздника, а из динамиков льются знакомые с детства мотивы популярных новогодних песен.

Подобрав объект для своего внимания – игрушечного пингвина в паре метров от нас, – Витка замирает, перестав елозить попкой на моих коленях. Я командую:

– Ярик, скорей шнуруй, пока она сидит смирно.

– Мамоська, я буду катася!

– Будешь, котенок.

– Папоська, а ты будешь катася?

– Обязательно буду, – отточенными годами тренировок движениями шнурует дочурке ботиночки муж. – Не давит, малыш?

– Неть. А где твои конеськи?

– В сумке. Готово.

Мы по очереди переобуваемся. Сдаем обувь в камеры хранения и дружно направляемся к катку. У выхода на лед, Яр ставит принцессу на ноги. У той небесно-голубые глазки блестят от возбуждения, а губки подрагивают в робкой улыбке.

– Стой-стой, Ярик! – командую, обгоняя свое семейство.

Выкатываюсь на лед и достаю телефон, включая камеру. Навожу на нашу маленькую принцессу.

– Давайте. Только держи ее крепко, ладно? – шепчу взволнованно.

– Разумеется, – говорит спокойно Ярик. – Принцесса, готова?

– Катова! – дрыгает ногами Витка.

Я нажимаю на кнопку запуска съемки. Дочурка обхватывает своими крохотными ладошками пальцы отца и делает шаг. Переставляет сначала один конек на лед. Затем второй. Забавно ахает, когда ножки разъезжаются. У меня сердце уходит в пятки! Но Ярик тут же дергает дочурку за ручки, не давая упасть. Витка смеется. Ей понравилось.

Малышка делает еще одну забавную попытку продвинуться. На этот раз шагая, как по асфальту. Но тут лезвия носками упираются в лед, и мелкую ведет вперед. Яр ее за капюшон курточки дергает, удерживая на месте. Мы с мужем переглядываемся – у меня сердце в груди тарахтит, как трактор!

Постепенно робость отпускает ребенка. Уже через десять минут и массу неуклюжих попыток устоять на своих двоих дочурка ловит кураж. Пытается не просто стоять, а бежать! Рвется вперед со всей присущей детству непосредственностью.

Яр – ее непоколебимая поддержка и опора – по пятам, по шагам, следом. Везет, держит и ни за что не отпустит. Ни сейчас. Никогда. У меня сердце заходится. Горит в груди от переполняющей его безграничной любви, разгоняя теплое чувство подобно обжигающей лаве по венам. Я засматриваюсь на них двоих: на дочь и мужа. Напрочь позабыв про телефон и камеру, которая пишет все подряд. Улыбаюсь, а на глаза слезы наворачиваются. От того, что Витка, довольная, хохочет и повторяет:

– Мамоська, смотли, я еду!

От того, как Ярик ее подбадривает и на самом деле везет ее, позволяя нашей принцессе едва-едва касаться лезвиями льда, создавая иллюзию ее самостоятельности. Хорошенькие такие. Довольные. Мои!

Ярик, заметив мои слезы, подхватывает Витку на руки и командует:

– Перерыв, боец.

– Я еще кочу! – канючит Витка. – О-о, папоська, смотли, там Малтышка!

Мы оглядываемся. Марта с мужем и сыном нам машут. Тоже коньки шнуруют. Ну как шнуруют? Сыночек у них обувается сам, а Мартышку «снаряжает» муж. Ибо ее восьмимесячный беременный животик делает сестренку максимально неповоротливым бегемотиком. Они втроем переговариваются о чем-то, улыбаются, от них тоже за версту счастьем и полной гармонией веет. А ведь еще пять лет назад Марта всячески отнекивалась от серьезных отношений! Но любовь, как правило, входит в жизнь без стука…

Отвлекшись на сестру, не сразу замечаю, как Яр с дочкой на руках ко мне подруливает. Одной рукой Виту перехватывает, второй меня за талию обнимает:

– Ты чего рыдаешь?

– Да так, – шмыгаю я носом, – растрогалась что-то, – отираю тыльной стороной ладони капельки с щек. – Классно смотритесь вместе, – посмеиваюсь. – Тебе с Виткой на катках только девчонок и клеить, Ремизов.

Ярик срывает с моих губ быстрый поцелуй, самодовольно хмыкает:

– Я уже склеил пять лет назад самую классную девчонку. Других мне не надо.

– Давай посмотрим правде в глаза, чемпион? Это я тебя склеила.

– Если чему-то я за пять лет брака и научился, так это тому, что с женой лучше не спорить. Себе дороже выйдет.

– Идеальный муж! Люблю тебя.

– И я тебя, Птичка.

– А миня? – вклинивает между нами свою моську Вита. – Люпите?

Мы с Яриком переглядываемся и смеемся. Чмокаем наше чудо в обе щечки и выдаем синхронно:

– Больше жизни, котенок.

Дочурка хохочет заливисто. А я ловлю взглядом замаячившую впереди знакомую фигуру в черной куртке. Приглядываюсь. Димка! Сын едет к нам с улыбкой от уха до уха. Вырос, вытянулся, в плечах, кажется, еще больше раздался. Уже и не ребенок совсем. Молодой мужчина. Красивый такой! Девчонки вон шеи сворачивают. А он кроме нас никого и не видит будто. Подъезжает, с ухмылочкой своей хулиганской:

– Предкам привет!

Витка тут же визжит:

– Дима! – и на руки к брату перепрыгивает. За шею обнимает. Еще один ее верный рыцарь, которым она крутит, как ей заблагорассудится. Наша девочка вообще растет в повсеместном мужском обожании.

– Димка, – улыбаюсь и старшенького своего обнимаю.

Соскучилась, словами не описать как.

– Привет, мамуль! – в щеку меня целует сын. – Бать, виделись уже, – руки пожимают друг другу мужчины. – Кнопыч, – треплет за щечку Витку, – ну что, кататься будем?

– Бутем!

– Димочка, только держи ее крепко.

– Принято, мам. Щас, мелкая, старший брат всему тебя научит. И хорошему, и плохому, – обещает Димка, ставя дочурку на ноги, как ранее Ярик, крепко ее поддерживая.

Шаг за шагом, дети отъезжают от нас. Все дальше и дальше.

– Иди ко мне, – говорит муж и обнимает. Губами в висок утыкается. Целует и стискивает за плечи, к груди своей прижимая. Дышит ровно, согревая своим горячим дыханием мои раскрасневшиеся на морозе щеки. Мы просто стоим. Безмолвно. За детьми наблюдаем, нежась в объятиях друг друга среди шумной толпы. Словно одни в целом мире.

Я накрываю ладони Ярика своими, переплетая пальцы. Взгляд на колечко свое помолвочное бросаю. С красивым голубым сапфиром, на гранях которого пляшут отблески гирлянд. «Семья для чемпиона», кажется, так называлась та судьбоносная статья?

Смеюсь. Подумать только! То, что когда-то задумывалось как красивая картинка для всего мира, стало для нас двоих собственной маленькой Вселенной. Вселенной, где всегда ждут и дорожат. Принимают тебя со всеми твоими противоречиями. Где любят не за что-то, а вопреки. Вселенной, где чертовски стремительно бежит время.

А так порой хочется его притормозить…

Бонусная глава

За четыре года до эпилога. Аврелия

– Птичка, ну что там? – доносится голос мужа из-за закрытой двери в ванную. С тупой болью на сердце смотрю на единственную полоску на тесте. Снова отрицательный. Снова надежды разбиваются вдребезги. Хотя… десять месяцев спустя осознанных попыток, стоит ли еще надеяться?

Слезы к глазам подступают. Я часто-часто моргаю, прогоняя их. Втягиваю воздух через нос. Ярик снова в дверь стучит:

– Ава?

Я в голове слова доктора прокручиваю. Кучи анализов, десятки обследований. Все в голос твердят:

– У вас все хорошо, Аврелия, здоровья хватит еще не одного ребеночка выносить! Да и совместимость с мужем прекрасная. Почему не получается? Знаете, такое бывает, чистая психология. Скажите, как давно вы были в отпуске?

Вечность назад. Димке еще десяти не было, когда мы летали на море в последний раз. А потом все как-то не клеилось. Даже этим летом из-за сборов сына и работы Ярика не удалось вырваться в теплые края. И я понимаю, что вся проблема в голове! Правда! Что нужно отпустить свои мысли и тело. Забыть и жить, радуясь тому, что у нас с мужем есть здесь и сейчас. Но, боги, как же это сложно! Сердце рвется от мысли, что я не могу забеременеть и родить нам с Яриком ребеночка. Такое не забывается…

– Считаю до пяти и захожу, – слышу недовольный рык за дверью.

Вруша. Даже до трех не досчитал. Дверь в ванную почти моментально открывается, и в ванную заглядывает Яр. Считав выражение моего лица – тут же ко мне идет. Я за ним в зеркало наблюдаю. В одних домашних штанах, низко сидящих на бедрах, волосы взлохмачены, губы поджаты. Мы уже спать вообще-то ложились, когда я неожиданно вспомнила про небольшую задержку и очередной купленный тест. Опять использованный зазря.

Муж обнимает меня со спины и тест из рук забирает, спрашивая:

– Что там? – смотрит и тут же вскидывает взгляд. – Ерунда. Значит, еще не время, – успокаивающе сжимает мое плечо, а на лице ни один мускул не дрогнул. Муж уже научился не расстраиваться и принимать эту дурацкую одну полоску как данность. В отличие от меня.

– Я уже десять месяцев это слышу, – качаю головой сокрушенно.

Забираю у мужа тест и выкидываю его в урну.

Первые пару месяцев я вообще Ярику не говорила, что бросила пить таблетки. Хотела, чтобы это для нас двоих был сюрприз. На третьем я заподозрила что-то неладное. И чем дальше, тем больше начала себя накручивать. В итоге весной сдалась. Рассказала мужу, что к чему. Тогда мы и приняли решение пройти полное медицинское обследование. Вместе. Как итог – без толку.

– Ава, хватит. У нас еще уйма времени. Вся жизнь впереди. Мы оба никуда не торопимся.

– Ты серьезно? Яр, мне тридцать три. Еще пара-тройка лет, и я физически не смогу родить тебе ребенка. А сейчас, пока я еще молодая… – поджимаю губы.

Нет. Хрень какая-то.

– Хотя и сейчас от меня толку мало.

– Что ты несешь? – злится муж.

– Прости, – растираю пальцами виски, – я очень устала, идем спать.

Качаю головой и покидаю ванную. Снимаю халат, вешая на спинку стула, и забираюсь под одеяло. Отворачиваюсь лицом к окну и жмурюсь, приказывая своим мыслям заткнуться. Я нормальная. Я здоровая! Еще все будет! Обязательно будет…

Чувствую, как матрас прогибается с соседней стороны кровати. Слышу, как Яр устраивается под одеялом, а уже через мгновение его руки прижимают меня спиной к его груди. Обнимают крепко и заботливо. Будто в попытке физически укрыть от душевных ран. Так и правда чуточку легче дышать.

– Птичка, только не вздумай от меня закрываться.

– Я просто… – всхлипываю, – это так больно, Яр…

– Я знаю, родная, – целует он меня в макушку. – Знаю. Я люблю и буду любить тебя независимо от обстоятельств. Будет ребенок – отлично. Нет – у нас уже есть сын. Просто перестань зацикливаться на этой теме. Тебе надо расслабиться.

– Я домохозяйка-фрилансер, – бурчу, – я не напрягаюсь.

– А я не про тело говорю, – слышу по голосу, что муж улыбается. – Знаешь что…

– Что?

– У нас с тобой ни нормальной свадьбы не было, ни человеческого медового месяца. Как жить вместе начали, так оба погрязли в рутине и бытовухе. Нет, и то и другое с тобой – это очаровательно. Но солнце, пальмы, море и песок еще никаким отношениям не вредили.

– Это ты к чему сейчас?

– Нам нужен отпуск.

– Валяние на солнце и купание в море не поможет мне быстрее залететь. Это все глупости! – вздыхаю, крутанувшись в объятиях мужа. – Да и каким образом, Яр? У тебя игры. Не вырваться. Мы же уже обсуждали это.

– Есть у меня мысль. Оставь это мне. Тебе же нужно поговорить с Мартышкой, чтобы они взяли под свое крыло сына. Думаю, он не обидится на нас, если мы на какое-то время улетим. И да, быстрее ты, может, и не залетишь, но мы, по крайней мере, проведем время наедине. Много прекрасного времени. Разве не заманчиво?

– Ты же шутишь, да?

– А похоже?

– Мы не можем вот так взять и сорваться посреди учебно-рабочего года.

– А кто нам запретит? Ткни в него пальцем, я ему его мнение на задницу натяну.

Я закатываю глаза.

Муж самодовольно усмехается.

За год пора было привыкнуть, что запрещать что-то Ярославу Ремизову – это только еще больше его раззадоривать.

Уже следующим же вечером я поняла, что наш ночной разговор был не сном. А Ярик, буквально за один день, каким-то немыслимым образом выбил у руководства клуба отпуск на целый месяц, купил два билета на самолет и забронировал домик в одном из самых роскошных резортов на Мальдивах. Так что, все еще пребывая в легком шоке и на легкой панике, уже через два дня меня посадили в самолет и увезли в наш первый совместный отпуск…

* * *

Сказать, что в этот месяц я ощутила себя принцессой, попавшей в сказку, – значит просто промолчать. А слово «отпуск» кажется слишком грубым и однобоким, чтобы описать, какие волшебные у нас с Яриком вышли следующие четыре недели наедине.

Не представляю, каким чудом муж умудрился так быстро организовать такую потрясающую поездку для нас двоих, но он действительно окутал меня своим вниманием и заботой. Окружил невидимой стеной спокойствия и уверенности, заставив забыть обо всем. О быте, доме и работе. О проблемах и переживаниях. Заставил вспомнить, что я просто женщина. Счастливая женщина, у которой самый замечательный муж, готовый носить ее на руках двадцать четыре на семь и триста шестьдесят пять дней в году.

Мы жили на поражающем воображение своей природной красотой острове. В уютном бунгало на воде. Засыпали в объятиях друг друга, порой проговорив до самого рассвета. А просыпались под шум легких волн, когда уже ярко светило солнце.

Мы говорили обо всем и ни о чем сразу. Долго. Часами! Узнавали друг друга все ближе и ближе. Делились самым сокровенным. Страхами, болью, переживаниями. И тут же смеялись. Громко, безудержно, от души. Много гуляли и загорали. Плавали и танцевали. Дурачились и сходили с ума, как два влюбленных безумца. А еще много друг друга любили…

Днями, ночами, утрами – отдавались друг другу, как в последний раз. Просто потому, что могли уединиться без оглядки на время и ребенка. Просто потому, что хотели. Желали и вожделели. Горели, как два ярко пылающих в очаге язычка пламени. Провели четыре замечательных недели, обнажая друг перед другом души и сплетаясь телами. Забывая о семьях и друзьях. Здесь были только мы: мужчина и женщина. Муж и жена. А вокруг лазурная гладь моря, песчаный пляж и пальмы.

Впервые в своей жизни я занялась дайвингом и сноркелингом. Научилась стоять на виндсерфе и видела дельфинов на расстоянии вытянутой руки. Мое сердце тогда готово было птицей вылететь из груди от детского восторга!

Мы пили шампанское и босиком танцевали на песке под ярким звездным небом. Ужинали в подводном ресторане и почти каждый вечер слушали живую музыку в баре отеля. Устроили себе прогулку на вертолете над островами и провели ночь на самом необычном пляже Ваадху, по берегу которого будто бы дрейфовали тысячи маленьких светлячков.

Но самое главное – мы еще сильнее полюбили друг друга. Хотя разве такое возможно? А все мои страхи – оказаться «сломанной» и стать Ярику ненужной – исчезли, как предрассветный туман, когда я осознала, какой глубины чувства живут в его сердце. А еще поняла, что слова в любви абсолютно ничтожны. Поступки – вот от чего захватывает дух и сияет душа…

Домой мы улетали с легкой грустью, но с приятным ощущением послевкусия. Соскучившись по сыну и родным. По нашему псу и дому. Запечатав теплые воспоминания о нашем медовом месяце глубоко в памяти, вылетели в Москву, даже и не предполагая, что вернемся мы уже не вдвоем…

Первые звоночки появились сразу по возвращении в столицу. Но поверить в возможность своего интересного положения было настолько страшно, что подсознание всячески гнало любые мысли о том, чтобы сделать очередной тест. А всем недомоганиям находились вполне адекватные объяснения.

Первую неделю я чувствовала себя, мягко говоря, паршиво и сразу сделала вывод – акклиматизация. Слабость, бледность и полное отсутствие сил – признаки налицо. Удивительно то, что Ярика эта проблема не затронула. Но и это я списала на его привыкший к сменам часовых поясов организм. В хоккее вся жизнь – сплошные перелеты.

Муж вполне нормально функционировал. Хорошо засыпал, рано просыпался, ел, пил, работал и даже умудрялся ко мне приставать. Тогда как я целыми днями мяла бока на кровати, а все, на что хватало моих сил, было – выгулять днем пса и кое-как, на скорую руку, приготовить незамысловатый ужин. Желательно что-то не вонючее и пресное, ибо от всего остального меня мутило.

Ко второй неделе мое состояние более-менее стабилизировалось и, кроме легкой бледности и небольшой слабости, больше ничем мой организм меня не тревожил. А в последующие две недели декабря было и подавно не до болезней. На меня неожиданно свалился крупный заказ – иллюстрации художественного романа, над которыми я корпела сутками напролет. Димку вызвали на сборы в сборную страны. А у Ярика было плотное игровое расписание. Все как-то закрутилось, что времени копаться в себе просто не оставалось. А после чудодейственного отпуска я действительно отпустила любые мысли о ребенке и совершенно перестала прислушиваться к звоночкам своего организма. А они были.

Я стала быстрее уставать, все чаще прикладывалась на дневной сон и периодически ловила себя на том, что накатывает легкая тошнота. Особенно по утрам. Но каждый раз находила отмазки в виде: тошнит – йогурт был просроченный, хочу спать – поздно вчера легла, устала – потому что целый день ломала глаза за работой. Уж не знаю, что это было, психологический ли барьер или моя трусость, но таким образом мне удавалось обманывать себя весь декабрь. Пока неожиданно не наступило тридцать первое число…

* * *

Наша квартира с самого утра стояла на ушах. Как и в прошлом году, мы решили встречать праздник дома, в тесном семейном кругу: я, Ярик, Дима и Мартышка с Бессоновым. Поэтому день пролетает в общей предпраздничной суете. А вечером, пока Марта сервировала стол, гоняя мужчин в качестве принеси-подай, заканчивая последние приготовления, я, улучив свободную минутку, топаю в спальню, чтобы переодеться и привести себя в порядок.

Оказавшись в тишине нашей с Яриком комнаты, выдыхаю. Усталость одолевает жуткая. С тоской смотрю на кровать, на которую я сейчас не отказалась бы прилечь, и, собрав всю свою силу воли в кулак, иду в душ. Ополаскиваюсь, переодеваюсь в симпатичное изумрудного цвета вечернее платье, делаю легкие кудри и лезу в ящик у зеркала в поисках косметички, чтобы слегка подвести глаза, когда странное наитие заставляет меня остановиться. Замереть посреди ванной. В голове, как картинки в калейдоскопе, проносятся все тридцать прошедших дней декабря и десять ноября.

Что за?..

Меня бросает в жар. К горлу подступает ком. Волной накатившая слабость стекает в колени, и те подгибаются. Я оседаю на закрытую крышку унитаза и впервые больше чем за месяц, выныривая из какого-то странного забытья, понимаю… у меня задержка. Сильная задержка, а это значит…

Ох.

Как я могла упустить такой момент?! Где была моя голова?!

Лихорадочно прокручиваю все симптомы и подрываюсь с места, вылетая в спальню.

Резко торможу. Нет, я не буду его делать.

Или…

Буду! У меня где-то был еще один новый тест. Точно был! Шарю по ящикам комода, выворачиваю на кровать содержимое сумочки. Нахожу. В глазах пляшут цветные мушки.

А если нет? А если я снова себе все придумала? Я не хочу опять провалиться в ту бездну отчаяния, в которой я тонула до нашего с Яриком отпуска. Не хочу. Не могу. Не буду…

И тем не менее на ватных ногах я возвращаюсь в ванную. Трясущимися руками разрываю коробочку. Уже черт знает какой раз читаю инструкцию. Перед глазами все плывет, а тело бьет дрожь.

Я не буду ждать и надеяться! И плакать тоже не буду, если там снова предательская одна полоска. Клянусь!

Дышу глубоко. До десяти считаю.

Решаюсь. Выполняю все четко по инструкции. Откладываю использованный тест на край тумбы у раковины. Теперь нужно подождать. Чуть-чуть подождать, и увижу…

Да нет.

Глупости.

Не беременна я. Так не бывает! Мы же не в сказке!

Или бывает?

А вдруг?

Господи!

Меня охватывает мандраж. Я заламываю руки и кусаю губы, меряя шагами ванную комнату. В голове пустота. В ушах вата. Не сразу понимаю, что дверь в ванную открывается и я здесь уже не одна.

Ярик заходит со словами:

– Ты чего тут? Мы тебя там п…

Я взгляд поднимаю, он резко замолкает. И тут же ко мне бросается:

– Птичка, эй, – говорит обеспокоенно, щеки ладонями обхватив. – С тобой все хорошо? Как ты себя чувствуешь? Где-то что-то болит? Ты бледная совсем и трясешься вся. Ава, слышишь меня?

Я киваю.

– Я… – выдыхаю, – тест сделала, – говорю тихо, кивая в сторону раковины.

Брови мужа удивленно взлетают, а руки сильнее меня к его крепкому телу прижимают.

Мои губы начинают дрожать.

– Посмотришь со мной? – шепчу.

– Родная… – целует меня в лоб Ярик.

– Я так боюсь одна, – признаюсь.

Муж кивает:

– Ты не одна. Как думаешь, уже можно?

Я бросаю взгляд на зажатый в руке телефон.

– Д-да… можно.

Яр протягивает руку к тесту, который я намеренно положила результатами вниз, и прежде чем посмотреть на него, целует меня в нос, в щеку и добирается до губ. Улыбается. Чмокает легонько и шепчет:

– Никаких ожиданий, да?

– Абсолютно.

– Мы уже решили: да – да, нет – нет, самое главное, что мы есть друг у друга.

– Я закрою глаза! – Не выдержав накала, зажмуриваюсь.

Яр смеется, но больше ни слова не говорит.

Время перестает существовать, а все ощущение обостряются до максимума, пока я стою, кусаю губы и жду вердикта. Слышу только ровное дыхание Ярика и больше ничего. И так будто бы целую вечность! Стою, сжимая пальцы в замок. Не выдержав, спрашиваю:

– Ну что? – голос хрипит. – Что там, Яр?

Муж молчит, и тогда я открываю глаза.

– Ярик?

Проморгавшись, фокусирую взгляд на лице мужа, и… мое дыхание спирает. С губ срывается всхлип. По телу проносится табун огромных мурашек, поднимая волоски дыбом. А из глаз, одна за одной, словно прорвав плотину, катятся слезы, увлажняя горящие щеки.

Я вижу взволнованный взгляд мужа, полный нежности и любви, – и все-все понимаю без слов! Всхлипываю. Лицо руками закрываю. Головой машу. Снова всхлипываю. Рука Ярика крепко стискивает мои плечи, а его рваное дыхание обжигает висок. Он смеется. Немного истерично. На надрыве. Растирает переносицу и чешет красные глаза, в которых, как и у меня, застыли слезы. Головой машет. Смотрит на меня и… показывает результаты, где совершенно ярко и четко видно наши заветные две полоски.

У нас получилось.

У нас будет ребенок!

Content

Алекс Коваль
Семья для чемпиона

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть вторая

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Часть третья

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Эпилог

Бонусная глава