Дарья Волкова

Поздний экспресс

© Д. Волкова, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Глава первая

Моя жизнь – это поезд.

В лучшие мои моменты мне кажется,

что я им управляю.

В худшие я представляю себя пассажиром.

А иногда понимаю, что лежу на рельсах.

С просторов Интернета.

– Вектор, спасай!

– У меня пара, вообще-то, – шипит он в трубку и голову пригибает, чтобы Тепеш[1] не заметил.

– Вик, прошу, без тебя никак!

– Говорю тебе, я на паре! – Хочется рявкнуть на эту куклу бестолковую, но орать шепотом он пока не научился.

– Перезвони мне! Выйди из аудитории и перезвони! Сейчас же! – безапелляционно, и короткие гудки.

Только она умеет так просить. Просьба в форме приказа – ноу-хау Надечки Соловьевой, будь она трижды проклята! Надо перезвонить, иначе не позднее, чем через минуту, его телефон снова завибрирует. Выключить? Не вариант, потом она его съест живьем. Оценивающий взгляд в сторону распинающегося у доски, вошедшего в раж профессора кафедры экспериментальной физики Петра Викентьевича Теплова. Вышеуказанный преподаватель еще на втором курсе чрезмерно образованными студентами был переименован в Тепеша за скверный характер, который приписывали его надвигающемуся старческому маразму, и редкую придирчивость, которая являлась фирменным знаком кафедры «экспериментальщиков».

Маразм маразмом, а всех студентов, посещающих его лекции, он помнил и поименно, и в лицо. Требовал стопроцентной явки на свои занятия и такой же стопроцентной дисциплины. В диспуты, впрочем, увлеченно втягивался, вот только дискутировать с ним дураков было мало, да и те быстро понимали, что спорить с Тепешем себе дороже, всё потраченное на дискуссию время будет безжалостно отнято от перемены. Он крайне не любил какого-либо движения в аудитории во время лекции, просто на дух не переносил. Да, а еще он был научным руководителем Виктора Баженова, то есть, Вектора.

Вектор вздохнул и тихо поднялся с места. Если выбирать между Надей и Тепешем, выбор очевиден. Петр Викентьевич ему, конечно, весь мозг выклюет, но, в конце концов, он ценит своего студента. А вот Надька… лучше даже не представлять, что она с ним сделает, если он не поможет ее светлости, когда она в нем нуждается. И во что она там опять вляпалась?

– Баженов, это крайне бессердечно с вашей стороны лишать нас своего общества. – Реплика Тепеша нагнала его почти у самой двери аудитории.

– Извините… я… Мне действительно нужно выйти, Петр Викентьевич.

– У вас молодой здоровый организм. Даже я, в мои годы, могу выдержать полтора часа без клозета. А у вас что же – недержание? Или пирожные в столовой были несвежие?

Кое-кто сдержанно хихикнул. Всегда найдутся дураки, которым нравятся тупые шуточки.

– Я недолго, – бормочет Виктор, чуть ли не бегом покидая аудиторию.

Будь проклята Надька и ее капризы!

В коридоре Виктор набрал знакомый номер.

– Ну? – сердито и без предисловий бросил он.

– Вик, встреть меня сегодня после занятий.

Он стоит в паре метров от двери лекционки, прижавшись затылком к стене и закрыв глаза. Он уже перестал сходить с ума по ее голосу, но рецидивы случаются. Как сегодня, например. Если закрыть глаза и отвлечься от того, что она говорит, можно представить, что этот нежный голосок принадлежит его девушке. Любимой девушке.

– Вик, ты меня слышишь? Встретишь меня?

Встретить? Ну-ну… Стандартная схема. Очередной неугомонный поклонник, который не может сказать слово «нет». Когда она уже научится таких загодя вычислять, до того, как они становятся невменяемыми?

– К котором часу? – вздыхает Виктор.

– В три. Можно минуть десять четвертого.

– Я не могу. Не успею. У меня еще сегодня стрелка с научным руководителем.

– Ви-и-ик…

– Ну, правда, никак не получается.

– Витюша-а-а…

Вот коза! Знает ведь, что он терпеть не может когда его так называют! И нарочно…

– Надь, ну у меня же есть свои дела. Ты же знаешь моего научного…

– А ты знаешь, что кроме тебя мне не к кому обратиться!

– Надя, ну я ж не палочка-выручалочка!

– Витенька-а-а… Пожалуйста-а-а… Ты же знаешь, я только тебя могу попросить! Витюш, ну будь другом, а? Витюша-а-а-а…

ЗАРАЗА!!!

– Я попробую.

– Обожаю тебя! – звонко и радостно. – Только, Вик, оденься поприличнее, ладно? А не как обычно. Всё, целую, до встречи!

И в ухо короткие гудки. Так всегда. Просит в форме приказа. В этом вся Надька. Его головная боль, просто боль и безответная любовь последних трех лет. Иногда ему кажется, что она была с ним с рождения, течет ядом в крови. Тем самым ядом, который отравляет жизнь, но его отсутствие в кровотоке убьет мгновенно.

Виктору нужно объясниться с Тепешем. В конце концов, он же его любимый ученик, тот еще его покойного деда Миллера знал. Однако, скидок на это Вику не делалось, скорее, наоборот. Вообще, история обретения Виктором такого научного руководителя была драматична и забавна одновременно. Он не успел на распределение по научным, благодаря всё той же стерве Надьке! В итоге его отдали Теплову, от которого шарахались все здравомыслящие люди в институте. А тут Баженов, самая светлая голова на факультете – и досталась этому монстру. Сам Вик тоже был не в восторге, решил просить зав. кафедрой о пересмотре распределения, пока не поздно, имел все основания думать, что ему пойдут навстречу. Хотелось в научные кого-то помоложе, с интересной и перспективной темой исследований. Заведующего на месте не было, а вот Теплов был. И как-то так получилось… Слово за слово, пока он ждал зав. кафедрой, они разговорились с Петром Викентьевичем. И Баженов, сам не понимая почему, передумал. Не в знакомстве с дедом же дело было? Наверное, правда была в том, что он пожалел старого преподавателя, к которому никто из студентов не хотел идти. Ну и дураки они все были! Башка у Тепеша работала ого-го как, не у всех молодых так шарики в голове крутятся. Под маразматика он косил только тогда, когда ему это было выгодно. Крайне умный, хитрый и вредный, даром что профессор. А еще страстно, как ребенок, любил подарки, причем цена не играла решающей роли, главным был сам акт дарения, внимания ему, профессору Теплову. Эмпирическим путем Вик выяснил, что больше всего Тепеш ценил подарки гастрономические, и отнюдь не в виде крови студентов, как можно было бы предположить. Разнообразные деликатесы были тайной страстью старика, а сладости в их числе – первые.

Виктор ринулся в магазин.

Именно с помощью коробки неплохого бельгийского печенья, шоколадного, с орехами пекан, купленной в ближайшем супермаркете, Виктору, в конце концов, удалось договориться с Петром Викентьевичем. Правда, ему тут же выдали кучу материалов для самостоятельного изучения, но хоть отпустили с миром. Переодеться, дабы выглядеть прилично, как госпожа велела, он всё равно уже не успевал. Ну, никак не получается угодить сегодня всем.

Он выпрыгнул на остановке из троллейбуса, прижимая к уху телефон.

– Ты где?

– На парковке перед главным корпусом! – прошипела Надежда. – Где тебя черти носят?

– Парковка большая…

Он ринулся через прохожих к стоянке машин.

– Ищи белый «мерседес-кабриолет», не ошибешься!

Ой, белый «мерседес-кабриолет»… Как всё запущено-то…

Искомое нашлось быстро. Мизансцена: тот самый автомобиль, его, видимо, обладатель, под стать своему «жеребцу», весь в светлом и преисполнен собственной значимости, и Ее Высочество Надин Соловьева.

Надин. Надежда. Надюша. Надька. Надя. Сто шестьдесят четыре сантиметра совершенства. Хотя она такого роста бывала редко – каблуки были неотъемлемой частью ее облика. Вот и сейчас, как всегда, безупречна. Платье какого-то невообразимого оттенка – нечто среднее между светло-голубым и светло-зеленым, тонкий черный лаковый ремешок на талии, такого же цвета лаковые лодочки и сумочка. Волосы сегодня гладко зачесаны назад, хотя ему безумно нравилось, когда они локонами рассыпались по плечам.

В общем, крайне эффектная и крайне сердитая барышня. Она ему улыбнулась, а в глазах – синие разряды гневного электричества.

Она взяла его за руку.

– Виктор, милый, наконец-то! – Тон игривый, но явно лживый.

– Привет. – Он всё-таки слегка запыхался.

– Этот, что ли? – Третий-пока-не-лишний, высокий, почти одного с ним роста, накачанный пижон, смерил Виктора презрительно-недоверчивым взглядом.

– Да. – Надя прижалась к Виктору, и ему пришлось ее обнять.

Упиваться ощущением близости ее тела Виктор себе запретил: солдат на службе.

– Познакомься, Артур, это Виктор – мой жених.

Пауза, еще один взгляд, всё такой же презрительный, с оттенком недоумения. Артур засмеялся громко, на публику.

– Ох, насмешила! Этот? Твой жених?

– Да! – Надя горделиво вздергивает подбородок, одновременно пребольно ущипнув Виктора за бок.

Раба начали наказывать.

– А в чем, собственно, дело? – Виктор демонстративно спокоен, и взгляд его – прямой, в глаза.

Еще один взрыв смеха, на сей раз – почти искреннего.

– Ты себя видел? Где ты и где Надя?

Ну, положим, видел себя. Утром, в зеркале, когда брился. Нормально выглядел утром. Правда, день выдался сегодня суматошный. Откровенно говоря, принц на белом «мерседесе» был прав. Смотрелись Надя с Виктором вместе… странно. Безупречно одетая, с идеальным макияжем, выжавшая все сто двадцать процентов из своих и без того весьма нескудных природных данных, Надин. И Вик… Из приличного на нем были только часы – серебристые «Rado» на запястье – никак не сочетающиеся с красной в зеленую клетку рубашкой. Это подарок отца. Часы едва выглядывают из-под обтрепанной манжеты. Джинсы как джинсы, подранные в паре мест. Любимые «Converse», вполне даже чистые. И футболка тоже свежая, утром достал из шкафа. Рюкзак на плече. Брит с утра, как уже отмечалось. Ах, да… прическа. Как бы Виктор ни стригся, разве что исключая «под ноль» с вариантами «под ноль плюс пара миллиметров», а это он пока не рисковал практиковать… Так вот, во всех прочих случаях любая стрижка на его голове выглядела так, будто он только что встал с постели. И ничего с этим Вик поделать не мог. Да и не пытался особенно, его всё устраивало и так. Но рядом с похожей на фотомодель Надей он выглядел… ну, совершенно не к месту!

– А это тебя не должно касаться. Это только наше дело, – холодно и ровно уронила Надя.

Интересно, к чему весь этот спектакль? Не похоже, чтобы их представление имело успех, Артур смотрит на них крайне недоверчиво.

– Витюша, я так по тебе соскучилась…

Зубы заныли… От ее сладкого тона… От ненавистного «Витюши»… От того, что сейчас произойдет…

– Я тоже, маленькая, – склонился он к ней.

И начал считать: один, два, три, четыре, пять, шесть… Только так возможно не потерять голову, когда они целуются. Это поцелуй-демонстрация, он ничего не значит для нее, она его исполняет равнодушно, но безукоризненно. А Виктор продолжает мысленно считать: одиннадцать, двенадцать, тринадцать… Лишь бы не дать себе поддаться теплоте ее губ, ее языку и теплому дыханию, магии ее такого близкого, прижимающегося к нему тела. Не поддаться и не сорваться. Считай, Баженов, считай!

– Эй, ты! Ты что себе позволяешь! А ну, отвали!

На его плечо весьма недвусмысленно легла рука Артура. Самый поганый вариант. Еще и агрессивный клиент. Виктор оторвался от губ Надежды, вздохнул. Повернулся к прилипчивому поклоннику, одним движением задвинул Надьку за спину и… Наглец даже заметить ничего не успел толком – так занят был замахом с целью дать наглому кучерявому в рожу. А спустя секунду сам оказался в весьма унизительном положении, согнувшись в три погибели, с больно завернутой за спину рукой. Зеленый пояс «карате шотокан» – это вам не шутки.

– Отпусти, придурок!

– Что скажешь, Надь?

– Отпусти его, Вектор.

Виктор разжал хватку.

Спустя минуту белый «мерседес-кабриолет» с пробуксовкой колес вылетел с парковки.

Виктор повернулся к Надежде.

– Обидели юношу… Такой удар по самолюбию… – Он потёр запястье. – Тебе не стыдно, королевишна? Когда перестанешь парням головы морочить?

– Если бы ты приехал в нормальном виде, – огрызнулась Надька, – ничего бы этого не было! Что, так трудно было надеть костюм? У тебя же есть, я знаю! И взять у отца «Ауди»?

– «Ауди» мамин, – меланхолично поправил Вик.

– Какая разница! Ты понял, о чем я!

– Я не успел.

– Тогда не жалуйся.

– А я и не жалуюсь, – пожал он плечами. – Не он же мне навалял, а я ему. Я просто интересуюсь: сегодня я себе на кофе заработал?

– Пошли уже… – Надя царственным жестом поправила сумочку на плече. – Угощу тебя кофе. И даже мороженым.

Виктор пропускает ее вперед. Он очень воспитанный молодой человек. И к тому же, помимо мороженого, он явно сегодня еще заработал себе бонус полюбоваться ее попкой, обтянутой то ли голубым, то ли зеленым платьем.

Глава вторая

Мужчина, когда притворяется, что влюблён,

старается быть весёлым, галантным,

оказывать всяческое внимание.

Но если он влюблён по-настоящему,

то похож на овцу.

Агата Кристи. «Тайна голубого поезда»

Они знали друг друга всю жизнь. Наверное, даже с тех времен, о которых сами не помнили. Их родители дружили еще до их рождения. И выбора у них не было. Вместе играли на даче, пока родители занимались своими взрослыми делами. Вместе ходили на речку, вместе были покусаны пчелами соседа на тихомировский даче – деда Миши. Дрались из-за качелей, девчонок дергали за косицы, на мальчишек ябедничали взрослым. В общем, всё шло своим чередом. Удивительным был, пожалуй, один факт. Подросшие до самого отвратительного возраста – тринадцати лет, «трое из ларца, одинаковых с лица» сестры-тройняшки Соловьевы наконец-то в полной мере осознали, что то, что их трое, может стать источником разнообразных и увлекательных развлечений. Они разыгрывали всех, с разной степенью успешности и тяжести последствий. Всех, кроме родителей и Витьки Баженова. Он каким-то непостижимым образом всегда различал их, как бы они ни старались. Ни разу им не удалось провести его. Единственный был прецедент, когда он перепутал-таки Любу и Соню, но ради справедливости стоит сказать, что они к этому розыгрышу готовились почти месяц. А вот Надю он вычислял всегда, на раз.

Девчонки подрастали, становились настоящими красавицами, что было ясно практически с самого начала. Синеглазые темноволосые бестии. Но сногсшибательно привлекательные бестии. О Викторе, как о красавце, такого сказать было нельзя.

Он родился рыжим и мелким. Таким и рос. Ко всему прочему постоянно болел, мать постоянно таскала его по всевозможным врачам. Без особого результата, кстати. В девять лет у него село зрение, и прошлось носить очки. Добавим к этому музыкальную школу – мамина инициатива, отец лишь пожал плечам, не пожелав вступать с супругой в спор. По классу скрипки, ни больше ни меньше, ко всем прочим Витькиным несчастьям у него еще и приличный слух музыкальный обнаружился.

Вот и представьте себе – мелкого, тощего, рыжего, кудрявого, со скрипкой и нотной папкой мальчишку. Представили? А теперь добавьте к этому пытливый, хоть и детский ум, взрывной характер и нежелание терпеть насмешки над собой. А поводов для насмешек было в достатке – и мелкий рост, и рыжие волосы, и очки, и эта проклятая скрипка, и то, что учился он – ну что ты будешь делать! – хорошо, ему всё давалось легко, без усилий.

В общем, дрался Витька чуть ли не каждый день. Приходил домой в синяках и шишках, упорно отмалчивался, не сдавая своих «оппонентов», на все вопросы матери отвечал упрямо: «Я сам!» В конце концов, в Витькины «бои без правил» вмешался отец, за что сын ему был бесконечно благодарен, вовремя тот вспомнил, что воспитанием сына должен заниматься и отец, в том числе.

В одиннадцать лет Витю отец сам привел в секцию карате к очень хорошему тренеру, который разглядел в тощем маленьком очкарике бойцовский характер. Еще через год Витя уже собственным волевым решением перешел из класса скрипки в класс гитары, четко понимая, что совсем уж бросить «музыкалку» не получится – мать его сгрызет.

А в шестнадцать лет, в лето перед выпускным классом, произошло сразу несколько событий. Проснулись дремавшие доселе отцовские гены, хотя до этого все в семье Баженовых были уверены, что, как ни обидно, Витя пошел в маму не только неприручаемой копной волос, но и ростом. Ан нет. Он подался в рост так стремительно, что вымахал за одно лето на десять сантиметров и продолжал расти. Мать предприняла попытку снова протащить его по врачам на предмет такой аномалии, но отец вмешался, сказал, что это нормально, парень нагоняет то, что ему положено. Когда сын догнал в росте отца, Олег Викторович лишь хмыкнул, но Витя на этом не остановился. В итоге, перерос отца на пять сантиметров и имел возможность смотреть на всех в семье сверху вниз.

Голос сломался окончательно, трансформировавшись, не без помощи так ненавидимых им занятий по хору, в очень приятный мужской баритон.

А еще ему, наконец-то, разрешили сделать операцию по коррекции зрения, и ненавистные очки были торжественно выброшены в окно.

Ну, и в довершение всего, как-то незаметно рыжий цвет волос будто выгорел, посветлел, превратившись в русый, с легким золотистым отливом, дававшим о себе знать в особенности летом.

В общем, когда Виктор Баженов, по прозвищу Вектор, он же Электроник, пришел первого сентября в школу, одноклассницы ахнули. Потом охнули. А ведь он еще на гитаре играл и замечательно пел! А еще он лучше всех в классе решал контрольные по математике, физике и информатике. На уроках физкультуры за ним наблюдали не менее десяти пар восторженных девичьих глаз. Он год привыкал к своей популярности, к тому же последний класс – надо было прилично сдать экзамены, чтобы поступить туда, куда он планировал. Но на выпускном вечере он все-таки лишился невинности. Трижды, причем один раз – со старшей сестрой своего одноклассника.

Без особых проблем поступил в Политехнический институт, об университете не могло быть и речи – там работает мама! И пофиг, что на биологическом, а он бы поступал на какой-нибудь из технических факультетов. Нет, от горячо любимой мамочки надо держаться подальше, он ее нежно любил, но свобода дороже. Политехнический – это то, что нужно. И уж там он пошел в разнос окончательно. А с другой стороны, когда распутничать, если не в юности? Да еще если природа и родители наградили Виктора такими мозгами, что учился он без малейших усилий, а энергия в молодом теле буквально бурлила, даром что его еще и старостой группы выбрали. В общем, удался у него первый курс.

А потом он пропал.

Они бурно отмечали с другом Колькой сдачу летней сессии. Его неразлучный товарищ и дружок Ник Самойлов пошел по стопам своего отца и тоже, как и Вектор, успешно окончил первый курс, правда, медицинского, лечебный факультет. По этому поводу они прилично надрались, и их потянуло на приключения. Или, как минимум, показать себя, таких прекрасных, миру. Вик уже теперь и не помнил, кому пришла в голову эта светлая мысль – посетить на выпускном Соловьевых. Сегодня выпускной у тройняшек, и неплохо было бы, да нет, что там «неплохо», просто настоятельно необходимо к ним заявиться и «все телевидение испортить». Двум молодым пьяным идиотам это показалось шикарной идеей.

Период дерганья за косички и ябедничества они уже давно переросли. И хотя не дружили так, как в детстве, все же иногда общались с тройняшками. И Виктор помнил, что Соловьевы все просто сногсшибательные красотки, но даже и мечтать себе не позволял, где уж ему тогда было… Хотя Надя ему нравилась как-то особенно, с самого детства. Но его губительное падение состоялось именно тогда, после первого курса.

В школу их пропустили не сразу, но пропустили – вышла Люба, свела брови, посмеялась над ними, но удостоверила, что это их… она сказала «родственники». Двоюродные братья. Кузены. О, они с Колькой тогда до неприличия громко ржали над тем, что они – кузены! А потом…

Он увидел в актовом зале Надежду. На ней было белое платье, он помнит. Абсолютно белое, простое, воздушное. Узкие бретельки, тонкая талия, расклешенная юбка. Темные волосы свободно падают на плечи. Она сильно отличалась от других выпускниц в пышных вычурных платьях и со сложными взрослыми прическами. Словом, когда он ее увидел, его прошило насквозь, от кудрявой макушки до подошв запыленных кедов. Он даже не понял, что произошло. Рядом что-то комментировал Самойлов, а он просто стоял и смотрел на Надьку.

Она на танцполе. Зажигает рок-н-ролл с каким-то хмырем. Зажигают они ярко, что ни говори, на хмыре костюм, закатаны до локтя рукава пиджака и рубашки, галстук, если и предполагался форматом мероприятия, уже утратился. А Надя… босиком. Ну да, на каблуках, наверное, так отплясывать нереально. Им аплодируют стоящие вокруг, она танцует, действительно, зажигательно. Взлетает пенная юбка, и ему кажется, что под ней мелькнули такие же белоснежные трусики.

И он рванулся к ней, неосознанно, не понимая, что будет делать, чего хочет. Но невыносимо было стоять и смотреть, как она вертится с другим… Острое, не оставляющее ни малейшего шанса другим мыслям вмешаться в контроль над телом, желание. Схватить ее, прижать к себе. Спрятать ото всех, унести, утащить далеко, где нет никого, и там… там…

Колька был килограммов на десять тяжелее Витьки. Поэтому и пьян был, наверное, меньше. И секция греко-римской борьбы себя дала знать. И сил хватило. На то, чтобы схватить друга за шиворот, вырвав пару пуговиц на рубашке, потом перехватить поперек груди. И, на ухо, перекрикивая грохот музыки, прокричать:

– Ты куда?! Обалдел?!

Он его выволок потом на крыльцо, и они стояли и молча курили, стрельнув по сигарете у охранника, потому что так-то за ними не водилось подобной привычки.

Виктор тогда решил, что просто пьян, как последняя скотина. Колька с ним согласился. Но протрезветь у Виктора так и не получилось.

Он стал для Надежды всем. Лучшим другом, который и компьютер мог починить, и после вечеринки встретить, и в клуб в последний момент, когда срываются все варианты, можно с собой взять. И поговорить о разном, и кино иногда посмотреть, и… Да что там говорить, она даже к походам по магазинам пыталась его привлекать. Поначалу он соглашался на всё, лишь бы быть с ней. Пока не понял, что происходит, да поздно уже было. Он стал для нее нужным, необходимым. Он стал значить для нее очень много, сделался важной частью ее жизни. Но он так и не стал для Надежды тем, кем стала она для него.

Как его только Колька ни обзывал: «паж», «раб», «карманная собачка». Прав Самойлов был, но Вик уже увяз. Старался сохранять хоть какое-то подобие гордости, но, если вдруг долго не видел ее… то соглашался потом на любой повод для встречи, какой угодно, и терпел. Несмотря на то, что давно уже оглушающе отчетливо понял – он для нее так и остался смешным маленьким очкариком со скрипочкой, привычным другом ее детства.

Квартира встретила Надежду упоительным запахом, который она не смогла сразу опознать. Да и какая разница, это всё равно что-то вкусненькое. Как же хорошо, когда папа дома! А папа дома, и, что самое замечательное, на кухне! Надя подкралась потихоньку, обняла отца сзади, уткнулась носом между лопаток.

– Которое из чад домой пришло? – Отец похлопал ее по руке.

– Привет, пап.

– А, это старший бедовый ребенок. Голодная?

– Конечно! И почему это я бедовый ребенок? – Надя отпустила отца и сунула нос в кастрюлю. – О, драники!

– Не драники, а колдуны. Картошка, мясо, сметана. Очень калорийно…

– И очень вкусно! – закончила за отца Надя. – Я буду. Ой, а тут вот у тебя негритятки такие…

– Первая порция пригорела немножко. Не трогай их, Тихомиров вечером обещал заскочить, ему и скормим. Иди. Мой руки.

Надя скрылась в ванной.

– Дядя Дима придет? – прощебетала она, вытирая руки полотенцем. – О, отлично! – Надя положила себе на тарелку парочку колдунов, щедро полила соусом, подумала и добавила еще один.

– Надежда! Не вздумай троллить Тихомирова!

– А я что? – Надя бросила на отца невинный взгляд, в котором ей не было равных. – Он же о-о-очень… – тут Надя закатила очи, – известный юрист. У кого консультироваться, как не у него?

– Надя! Ну, он же в семейном праве ни бум-бум!

– И что? – пожала плечами дочь, вытягивая свои идеальные ножки. Будь она выше ростом, они перегородили бы половину кухни, но и так отцу пришлось перешагнуть ее конечности. – Он же юрист-международник? Должен соответствовать…

Соловьев буркнул что-то под нос про характер старшей дочери. Надя лишь хмыкнула, ловко орудуя вилкой.

– Пока всё лишь подтверждает, что МГИМО круче МГУ в плане подготовки юристов!

– Я с тобой за твой МГИМО точно спорить не буду. – Отец поднял руки в знак капитуляции. – Наелась? Чай будешь?

Надежда отнесла тарелку в мойку.

– Буду, – кивнула она. – А ты все в депрессии?

– С чего это ты взяла? – удивился отец.

– А то я не знаю! – фыркнула Надя. – Если ты три дня не вылезаешь из кухни, забивая холодильник всякими вкусностями, значит, точно на душе у тебя неспокойно.

– Доченька моя… – Отец поставил под струю воды грязную тарелку, вымыл ее и положил в сушилку. Он вытер руки кухонным полотенцем и перебросил его через плечо. – Пора бы знать – мужчины моего возраста, таланта и известности в депрессию не впадают. Это моветон.

– Да? – Надя приподняла бровку. – А как это называется, если ты постоянно торчишь на кухне и готовишь столько, что и вдесятером не съесть? Депрессуешь, mon papa, сознайся!

– Это не депрессия, а творческий поиск. Мне пришла в голову одна идея… И я имею основания полагать, что она повергнет в шок наших критиков от фотодела.

– Ну и что? – пожимает плечами Надя. – Тебе что, в первый раз, что ли, общественность шокировать?

– Не в первый, – улыбнулся отец. – Я просто размышляю над тем, как это сделать поболезненней.

– Старый провокатор! – Надя засмеялась и обняла отца.

– Эй! – возмутился тот. – Я еще не стар!

– Ты суперстар! – Надя чмокнула отца в щеку. – Спасибо, папуль, все было гениально вкусно, как всегда. Твои колдуны – мечта!

Всё-таки у нее самый лучший на свете papa!

Солнце упорно прорывалось сквозь плотно сомкнутые ресницы.

Грех жаловаться, Виктор сам решил поставить кровать к окну. Он приоткрыл глаза, сощурился. А он и не жалуется. Друзья считали его извращенцем, но ему нравилось просыпаться от того, что в лицо светит солнце. Поэтому и кровать у окна, поэтому и штор на этом самом окне нет. За что, кстати, он еще раз был обозван извращенцем. Ерунда, этаж седьмой, и скрывать ему нечего. Виктор не знал, что его утренние пробуждения и вечерние отходы ко сну частенько становились объектом самого пристального внимания двух дам из дома напротив – одна дама бальзаковского возраста, другая – совсем юная. Да и если бы знал, то вряд ли бы это повлияло на его привычки, а здоровый молодой эксгибиционизм никто не отменял.

Виктор встал, все так же лениво щурясь на яркое солнце, потянулся. Какой все-таки кайф жить одному – можно спать хоть нагишом! И в одних трусах шарахаться по квартире. Он уже привык считать эту квартиру своей, хотя это было не так. Жилплощадь – ничего особенного, обыкновенная панельная «однушка», принадлежала тёте Боре, сестре отца. Тётя Боря, в миру – Борислава Викторовна, работала управляющей ресторана, и на одном из профильных слетов-форумов тружеников ресторанного дела познакомилась с итальянским коллегой. И спустя три месяца укатила к своему Бальдассаре в Геную, чтобы помогать ему там в его собственном ресторанном бизнесе, тем самым изумив до крайности брата и двух взрослых детей. Дети, имевшие свою весьма бурную жизнь – Вовка мотался по всему свету, Мила была занята воспитанием своих двух детей, отпирались от обязанности присматривать за квартирой матери, дружно заявив, что им недосуг, и пусть продает, раз решила сменить наш каравай на фокаччу. Тетушка квартиру отказывалась продавать категорически, и тут Виктор предложил свою скромную кандидатуру, дабы караулить жилплощадь.

Отец изумленно хмыкнул, мать расстроилась: «Витенька, тебе плохо дома?» Потом были три месяца нешуточных баталий, в течение которых он доказывал необходимость в отдельном жилье и собственную способность жить самостоятельно. И в итоге… Все-таки, у него мировой батя! Ему позволили жить одному, в квартире тетки. И кто бы знал, как Виктор был счастлив! Он очень любил родителей. Действительно любил, но… Его матери, с ее энергией, и троих детей было бы мало, чтобы ее должным образом расходовать. А тут всё досталось одному сыночку. Он завидовал девчонкам Соловьевым – их было целых трое. У него, конечно, был названый брат – друг Колька, но это было не совсем то… Он просил братика – на день рождения, на Новый год. Потом перестал, понял – бесполезно.

Когда он стал достаточно взрослым, отец объяснил – почему. Когда Вику было три, он этого не помнит – у матери случился выкидыш. Потом, когда ему было пять, он это смутно помнит, что мамы пары дней не было, а потом она была грустная-грустная, – еще один. А потом отец сказал – хватит. Испугался. Как он рассказал Вику тогда, у мамы слишком плохая наследственность, и ее собственная мать, бабушка Люба, которую Вик никогда и не видел, умерла именно из-за безуспешных попыток родить второго ребенка. Отец не стал рисковать. Сказал: у нас есть ты, и на том спасибо.

В общем, как бы он ни любил родителей, одному жить было нереально кайфово. Как же ему этого не хватало – самостоятельности, жизненного пространства, свободы! Первое время мать чуть ли не ежедневно приезжала – проинспектировать холодильник, произвести влажную уборку. Вик не знал, как с этим бороться, чтобы не обидеть матушку. А потом его осенило. Он, сцуко, гений! И на ближайший праздник – Новый год подвернулся очень кстати! – он подарил матери Глафиру. Рыжего щеночка, девочку-таксу. Отец посмеялся, мать охнула: «Виктор, так нельзя!» А потом… потом его оставили в покое!

Правда, вскоре отец пригрозил лишить сына наследства, потому что Глафира страсть как полюбила его обувь. Нет, у таксы определенно оказался хороший вкус, скорее, гастрономический, видимо, кожа на итальянских туфлях ручной работы была отличной выделки, да и подошву приятно погрызть. Но отец был недоволен – денег ему, видите ли, жаль, да и на ноге те две пары сидели отлично.

Короче говоря, Глафире досталась вся мамина неистраченная энергия, отец простил животину, философски рассудив, что рыжие таксы – это его карма, Виктор обожал собаку за подаренную ему свободу, дав себе слово завести такую же, но позже. Словом, все были довольны.

Самостоятельная жизнь приучила Виктора ко многим вещам. Самое главное, к тому, что голову можно использовать не только для того, чтобы виртуозно играть в компьютерные игрушки, не напрягаясь, учиться в институте и эффектно, под настроение, знакомиться с девушками на улице на зависть Кольке. Он начал подрабатывать. Писал небольшие программы на заказ, помогал в обслуживании техники – починить, настроить, исправить. Полностью бюджет, с учетом квартплаты, пока не мог потянуть, но как минимум наполовину себя обеспечивал.

А сегодня… Никуда торопиться не нужно. Можно было бы и поспать подольше, но солнце его разбудило. Ну и ладно, всё равно выспался. В душ, где всё только его, ничего лишнего, лишь мужские нужные вещи. Потом в одном полотенце на кухню, в холодильнике и на полках – тоже только то, что он любит. С чувством заварил чай, достал мед и сушки. Позавтракать и за работу. В понедельник он должен показать Тепешу новую версию программы для расчетов, с учетом замечаний профессора. Работа над дипломом шла согласно плану, Вик совершенно не переживал по поводу грядущей через несколько месяцев защиты. Может быть, волнение придет потом, накануне уже. Сейчас же в его жизни и так хватало той сумятицы и нестабильности, что вносила одним лишь фактом своего существования Надька. При мысли о ней его утренняя безмятежность испарилась, воспоминания о вчерашнем очередном унижении вызвали горький привкус, который даже ложка меда не перебивала.

Опять. Снова. Начало подташнивать. Слово себе давал уже раз десять – как только она ему еще раз позвонит с целью отвадить очередного невменяемого ухажера… Чтобы в очередной раз демонстративно, бездушно с ним целоваться на потеху публике… Он ее пошлет к черту! Но ведь не посылал, не мог. Каждый раз сдавался. Дело кончится тем, что он сорвется как-нибудь… Надо завязывать. Нет, не срослось, не сложилось, не повезло. Надо ее отпустить. Не моя она, и не будет никогда моей. Только себе хуже. Виктор вздохнул, отодвинул чашку с остывшим чаем. Завтрак испорчен. Значит, надо садиться за работу.

Глава третья

– Встречающие скорый поезд из Москвы!

Ваш поезд задерживается.

Можете пока встретить пассажирский из Тулы.

Там тоже люди едут, им будет приятно!

Анекдот

Надя держит у уха телефон. Через секунду слышит:

– Нет!

– Ты же даже не знаешь, что я…

– Я знаю! – Чувствуется, что Виктор злится.

Действительно, только-только оклемался от гриппа, который скосил половину группы, а тут еще она!

Надя мурлычет:

– Ну, Вик! Ну, пожалуйста…

– Я сказал «нет»!

Надя растерянно поправляет волосы. Какой-то Витька совсем сегодня на себя не похож. С ним это как-то непредсказуемо случается, непонятно отчего. А ей он как назло очень нужен, именно сегодня. Потому что все варианты сорвались, и кроме него…

Надя предприняла еще одну попытку:

– Витюшенька, родной, ну прошу тебя…

– Ты хочешь, чтобы я бросил трубку и отключил телефон?

Надя закусила губу. Нет, надо что-то придумать. Когда Витька начинал говорить с ней с такой интонацией – шипел, как змея – она терялась. Нет, надо как-то постараться его убедить, в конце концов, он ее самый близкий друг, должен понять.

– Вить… – начинает она просяще, но тут в комнату входит ее отец. Он слышит, с кем разговаривает дочь.

– Привет Виктору, – бросает он и пристраивается у окна с камерой, открывает раму.

– Тебе папа привет передает, – послушно повторяет она.

Надя выходит, прикрывает за собой дверь. Отец носится с какой-то идеей и положительно невменяем.

– Вик, послушай. Я знаю, что злоупотребляю иногда… Но мне, правда, очень-очень нужно. Никаких спектаклей на публику. Просто сходи со мной в ночной клуб. Этого будет достаточно, уверяю. Буквально пару часиков, не больше. Ну прошу тебя…

Он молчит, но она слышит его дыхание.

– Вик, пожалуйста. Должна буду.

Он не выдерживает, с его губ срывается хриплый смешок. Должна будет? Да она не представляет, какой он может выставить счет за всё время, проведенное с ней для того, чтобы позлить других, за все эти лживые поцелуи, за все ее «ну, Витюша-а-а…» Может. Но не будет. Бесполезно.

– Хорошо. Скажи, где и в котором часу?

Встретились около дверей клуба. Он оделся прилично, как было велено. Надя придирчиво окинула Виктора взглядом и довольно кивнула. Модная рубашка, отличные джинсы, мокасины. Лишь при взгляде на прическу Надя покачала головой, но исправить положение он ей не дал, от протянутой руки резко дернулся в сторону. Надя лишь вздохнула, ладно, не стоит его трогать, и так весь дерганый. Почему, интересно? Давно не давали, бедняжке? Может, помочь? Попросить кого-нибудь из подружек? Надя ведь ему действительно должна за этот вечер, он сильно выручает. Она быстро взяла Витьку под руку, так что он отстраниться не успел, и они вошли в клуб.

Вроде бы всё спокойно, Надежда не обманула. На них мрачно косился какой-то тип, сидящий через два столика, но обошлось. Пришлось лишь разок потолкаться на танцполе под какой-то заунывный медляк, Надька весь танец то пилила его за стрижку, уверяя, что пора уже завязывать с собачьими парикмахерами, то рассказывала про свою учебу. У него адски разболелась голова от стакана долбаного мохито, и он лишь кивал в ответ. И, в довершение всех его страданий…

– Надюша!

– Лилечка!

Невесомое соприкосновение щечками, чтобы не попортить личико с тщательно наложенным макияжем, которое почему-то у девушек считается приветствием.

Вик встал из-за стола. Подошедшая рыжеволосая девушка, высокая, стройная, симпатичная, удивленно, но одобрительно посмотрела на него.

– Знакомьтесь. Виктор… Лилия…

Пришлось кивнуть, будь прокляты вбитые в него приличные манеры!

– Рад знакомству.

– Я тоже, – пропела рыжая, перекидывая одним отточенным движением длинные прямые волосы за спину. – Надюша, я присяду к вам?

– Конечно! – Надька так радостно согласилась, что стало очевидно: с Виктором ей скучно, а Лиля эта – ее хорошая подружка, не иначе. – Что будешь?

Его, разумеется, отправили в бар, чтобы не дожидаться официанта. Господи, как же погано. А он-то надеялся, что скоро эта пытка закончится. Черта с два, принесла же нелегкая эту Лилю!

Подруги остались вдвоем.

– Надюш, прими мои поздравления! Шикарный экземпляр!

– Ты о ком? – Надежда лениво повела взглядом вокруг, так же неспешно потягивая коктейль через трубочку.

– О Викторе. Такой парень… – Подружка мечтательно закатила глаза.

– Витька? – Надежда едва не поперхнулась, поспешно поставила бокал. – Это Витька-то шикарный?

– Да просто супер. Красавец-блондин… А уж кудри, фигура…

Надя не выдержала и расхохоталась.

– Ой, не могу… Насмешила! Нашла Аполлона, тоже мне!

– Подожди-подожди… – Лиля недоуменно посмотрела на развеселившуюся Надю. – Он что – не твой парень?

– Нет, – Надя усмехнулась. – Витька – друг детства. Ну, знаешь, общий горшок и все такое…

– То есть… – Лиля оглянулась, чтобы убедиться, что предмет обсуждения пока не виден. – Он свободен?

– Вот чего не знаю, того не знаю, – пожала плечами Надежда. – Но! Если он тебе интересен…

– Спрашиваешь! Офигенный красавчик!

«Офигенный красавчик», злой как черт, она это увидела по его лицу, очень удачно нарисовался рядом с двумя бокалами в руках.

– Ну, раз так, – Надя подмигнула подруге и взяла новый коктейль, – рассчитывай на мою помощь.

– О чем речь? – мрачно поинтересовался Виктор.

– Да так… – Надя улыбается, и эта ее улыбка ему совершенно точно не нравится. – Есть у нас с Лилечкой одно… общее дело.

Он довольно быстро понял, что это за общее дело. Сначала Надька свалила в дамскую комнату, носик припудрить. За то время, что ее не было, можно не то что носик припудрить – целиком тальком обсыпаться! А он всё это время вынужден был развлекать Лилечку! Впрочем, она оказалась на удивление неглупой девушкой, его рассказ о нюансах работы поисковых систем и об алгоритмах расчета авторитарности выслушала с интересом, хотя он старался… старался быть максимально занудным, но потом всё равно увлекся! А про «дудл»[2] они даже поспорили и…

– О, я вижу, вы нашли общий язык… – Надя подошла к столику с улыбкой. – Витюш, проводишь Лилю? А то я друзей встретила, уезжаем в другой клуб. – И, не дав и слова сказать в ответ, наклонилась к нему, коснулась щекой щеки в прощальном якобы поцелуе. Шепнула: – Лилька на тебя запала. Не тушуйся. И можешь меня не благодарить! Я же тебе должна.

У Виктора даже в глазах потемнело… от желания ее встряхнуть, да так, чтобы зубы клацнули… Трясти долго, так долго, чтобы до нее дошло… Или это от чертовой музыки так в глазах темно и башка раскалывается? От никотинового воздуха и стакана проклятого мохито? Да не важно, а Надька всё равно свалила, покачивая обтянутыми черным платьем бедрами. В руке пальто какой-то немыслимой геометрической расцветки. Она ушла. Снова. Как всегда. Виктор потер виски, поморщился.

– Голова болит? – Лилия заботливо коснулась его руки. – Здесь ужасно шумно.

Виктор посмотрел на Лилю – а ведь девочка ничего! Кто он такой, чтобы отказываться от подарков госпожи? Тёлка что надо!

– Ничего, скоро пройдет. – Он переплёл ее пальцы со своими. – Давай сбежим отсюда? Надоело.

– И мне тоже.

Они встали и направились к выходу.

На лекции Лиля наклонилась к Наде и прошептала ей:

– Надька, знаешь…

– Что? – прошептала в ответ Надя, не поворачивая головы, едва поспевая строчить в тетрадке лекцию.

– Спасибо тебе!

– За что? – Надежда непонимающе посмотрела на подругу.

– Как за что? За Витьку! Он такой!

– Чего?

– Соловьева, я вам не мешаю? – ехидно интересуется профессор.

– Простите, Андрей Рудольфович, – Надя прижимает палец к губам. – Лиль, потом расскажешь!

В перерыве они пьют кофе и разговаривают.

– Неужели Витьке повезло? Слушай, ты вот так сразу дала? Лиля, а как же потомить? Я тебя не узнаю, – улыбается Надежда.

– Смейся, смейся, – морщит нос подруга. – Слушай, если он твой друг детства, то почему я его раньше не видела?

– Баженова нельзя с собой брать в приличное общество.

Лилька совершенно непонятно, даже как-то обидно засмеялась.

– Ну, ты даешь, Надь! Впрочем, мне же лучше…

– Мадемуазель Лили, ты что, втрескалась? – Надя машинально размазывает крем с пирожного по тарелочке. – Что за щенячий энтузиазм, не соответствующий вашим принципам? Чем тебя так Витька потряс? Акробатическими этюдами повышенной сложности в койке?

– Увы, – подруга все так же непонятно улыбается. – До койки дело не дошло. Виктор оказался джентльменом.

– Он не джентльмен, он лузер, – усмехнулась Надя. – Умудрился прохлопать сеанс секса в совершенно очевидной ситуации. Когда ему теперь еще обломится…

Лилька снова засмеялась – звонко и все так же обидно-непонятно.

– О, ему обломится и скоро, можешь быть уверена. Я его не отпущу!

Надя недоуменно уставилась на подружку, а та продолжила мечтательно и томно: – Знала бы ты, как он целуется… Отпад…

Надежда даже немного растерялась.

– Даже так? Поверю на слово. Хотя это и затруднительно. Витька же ботаник.

– Нет… – всё с той же непонятной мечтательной улыбкой качнула рыжей головой подруга. – Ты, Надька, не права. Он – бог.

Надежда не стала спорить. Вот же влюбленная дура!

Шли дни. Надежда после похода в клуб Виктора не видела. Тот не появлялся на горизонте. Зато Лилька не давала ей проходу со своими откровениями. Только и слышалось:

– Надь, ты не представляешь, как он целуется… Не торопится, и такой нежный и…

– Да он просто не знает, что дальше делать!

– Знает, – как идиотка хихикает Лилька. – Поверь мне, знает.

– Что, таки прошел проверку матрасом?

– Пока нет… Но… он так меня трогал…

– Уволь меня от подробностей! Сейчас стошнит! – Надя пытается уйти в очередной раз от надоевших откровений подруги.

– Ревнуешь уже? – усмехается та. – Завидуешь? Поздно, не отдам!

– Больно надо, – фыркает Надежда. – Он мне как брат! Это почти инцест!

– Это хорошо, – кивает Лиля. – Потому что Вик – мой. Слушай… знаешь, какое у него тело… Такие мышцы… Ты в курсе, что у него зеленый пояс по карате?

– Да, – немного раздраженно отвечает Надя. – Естественно, знаю!

Как ее уже утомили эти Лилькины панегирики в адрес Баженова. Тоже мне принц нашелся!

– Надька…

– Не сейчас!

– Но послушай же! Мы вчера…

– После пары!

Вот же влюбленная курица! Кто перешептывается на лекциях?

Надежда убирает тетрадь в сумку.

– Ну что там у тебя такого спешного?

– Слушай, Надь, мне кажется, что у него кто-то есть.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, у кого это «у него». Надя с Лилькой отправляются в кафетерий. Садятся за столик и заказывают кофе. Сегодня кофе кажется совсем невкусным, и зябко как-то… Уже почти весна, но на улице зябко и сыро. Надя ежится в тонком свитере, сожалеет о снятом пальто. Кофе хоть и безвкусный, но горячий, этого не отнять.

– Лиль, я понятия не имею, что у него и кто! Что там у тебя? Не получается слона за хобот в зоопарк отвести?

– Фу, как грубо! Надь, ты чего?

– Извини, – морщится Надя. – Заболеваю, наверное. Знобит что-то… Ну так что там у вас?

– Слушай, я не знаю… Он меня хочет, это очевидно. И то, что я его хочу, тоже ему очевидно должно быть. Но уже три недели прошло… Нет, у нас дело двигается, но… будто он не решил, нужна я ему или нет, понимаешь?

Лилька настолько расстроена, что Наде ее жалко. Надо же, Вектор умеет выпендриваться! А с ней всегда такой смирный.

– Да ладно тебе. Посмотри на себя. Никуда он от тебя не денется. Просто он… – Надя вспоминает Лилькины же слова, – джентльмен. Он тебя уважает.

– Думаешь, в этом дело?

– Конечно.

На самом деле Баженов – кретин. Уж трахнул бы Лильку, всем бы жизнь облегчил, включая себя, Лилю и ее, Надю. Достал уже Лилькин душевный стриптиз. И когда только это закончится!

* * *

Явившаяся только к перерыву во второй паре Лилька, а точнее, ее идиотски счастливое лицо яснее ясного сказало: Бастилия пала. Слава богу! Вектор, ты наконец-то сделал это! Аплодисменты! Теперь Надю оставят в покое.

Не тут-то было. Порыв Лильки поделиться подробностями «взятия Бастилии» она пресекла. Хотя все-таки пришлось выслушать о том, что, собственно, Бастилия… хм… сама набросилась на бедную, ничего не подозревающую Лилю.

– Надь, мы заснули под утро только… на пару часов. А потом еще раз, когда проснулись…

– Лиля!!!

– Прости-прости… – счастливо смеется подруга. – Я понимаю. Просто он такой… я даже не представляла, что бывают такие парни… Он стоил того, чтобы столько ждать! А как он…

– Лилька, у тебя стыд есть? И совесть?

– Нет. – Подруга по-кошачьи потягивается. – Это был лучший куннилингус в моей жизни. Идеальный.

– Что?! – Надя все-таки поперхнулась кофе, и белый джемпер окропился безобразными коричневыми пятнышками. Гадость какая! Как теперь на занятия идти? – Вот кто ты после этого, Богданова?!

– Прости засранку, – у Лильки совершенно невиноватый вид. – Я твоя должница.

Для должницы Лиля вела себя просто отвратительно. Надю уже реально тошнило от всех этих подробностей. Ладно бы, черт с ним… с тем, какой он умный… Это Надя и так знала… И как с ним интересно… И это правда, Вектор клевый, когда не злой, как собака. Но ей совершенно не нужны были подробности о том, какое у него, оказывается, фантастическое тело. Ох, какие у него плечи! Ах, какие сильные руки! Ой, пресс кубиками! А какая задница! Да пофигу ей, какая у Баженова задница! И то, что он классно целуется, ей тоже пофигу! И про прочие его интимные таланты она тоже слушать не желает, будь хоть как они хороши! И уж совершенно точно она не желает знать ничего про впечатляющий размер в некотором месте… О, ее уже тошнит от Баженова!

Глава четвертая

Наивность – это когда улитка,

ползущая по рельсам, почувствовав приближение

поезда, прячется в свою раковину.

С просторов Интернета

Глаза бы ее не видели этого противного Вектора, но как назло – закапризничал ноутбук. В мастерскую – долго, а Баженов – это быстро и надежно. Вик, к слову сказать, даже вредничать не стал, согласился приехать беспрекословно. Будто соскучился.

Надежда открыла ему дверь.

– О, Виктор! – На звонок в дверь в прихожую вышел отец Нади. Он обрадованно протянул гостю руку, здороваясь. – Привет, давненько ты к нам не заглядывал.

– Вы же знаете, Стас Саныч, – Вик ответил на рукопожатие, – дипломирование. Времени не так уж и много.

– Да уж понимаю, – усмехается Соловьев-старший. – Есть будешь?

Вик хотел отказаться, не голоден был, но, вспомнив таланты Надькиного отца, решил уточнить:

– А что у вас есть?

Отец засмеялся.

– Ах ты, жук! Курица есть в медовой корочке. И буйабес… вчерашний, правда.

– Бу… что?

– Уха, – усмехается Надька, подталкивая его в спину в сторону кухни. – Это папа умничает. Иди уже есть. Или не будешь?

– Буду, – кивает Вик решительно. Пахнет-то вкусно, как же он раньше не заметил! – Буду. И курицу буду, и этот ваш бабаес.

– Буйабес, – поправляет его Надин отец. – Что, юный хакер, совсем дома не готовишь?

– Где уж ему! – фыркнула Надя. – Он только трахается дома!

Соловьев оборачивается, изумленно глядит на дочь, потом на Вика. Тот невозмутимо, но слегка раздраженно пожимает плечами.

– Завидуйте молча, Надежда.

Надя отвечает лишь выразительной гримасой.

* * *

Вик занят ноутбуком, а Надя пытается делать вид, что занята конспектом. Но получается это у нее скверно. Потом она отбрасывает тетрадь в сторону и начинает мрачно сверлить взглядом спину Вектора. Ну, еще бы он не был лохматым – так руки в волосы запускать! Она смотрит, как он в задумчивости ерошит волосы, как наматывает, всё так же рассеянно, поглощенный тем, что видит на экране ноута, упругий золотистый локон на указательный палец. Фу, откуда такие высокопарные ассоциации? Впрочем, известно, откуда. От восторженной идиотки Лильки! Той безумно нравятся торчащие во все стороны патлы Баженова, которые она пафосно именует «локонами»! Утверждает, что у него офигенно приятные на ощупь волосы. Надя скептически разглядывает растрепанную прическу Вектора. Натуральный дверной половичок! Или пудель, как она его дразнила в детстве. Хотя нет, пудели аккуратные. А Баженов вечно как только что с постели. И там ему в волосы руки запускали какие-нибудь Лильки. Ну и пусть!

Переводит взгляд от его волос ниже. Что там Богданова пела про плечи? Ну, есть плечи… Ничего вроде. Надя привыкла, что Вик такой, какой есть. Сейчас на нем достаточно просторная футболка, опять с каким-то дебильным принтом, но даже и в ней видно: плечи у Баженова есть, и преизрядные. Нет, ну а что удивительного? Он каратист, ему положено.

– Надь, пароль введи, – он поворачивается к ней. Удивленно хмурится. – Ты чего?

– Чего?

– Смотришь на меня как-то странно…

– Да вот думаю… – Надя легко встает с кровати, подходит к нему. – Вектор, давай я тебя подстригу, а? Хуже всё равно не будет.

Протягивает руку и касается волос. Боже мой, да у нее такие волосы только после хорошего кондиционера бывают! Почти неконтролируемое желание запустить в этот густой упругий шелк пальцы…

– Да отстань ты от меня! – Он дергает головой. – Налысо постригусь, достало уже!

– Только попробуй!

Он изумленно вскидывает на нее глаза, и она вдруг замечает, будто в первый раз видит, какие они у него – ярко-голубые. Красивые. Резко отворачивается.

– Эй! – перехватывает он ее руку. – Пароль введи!

Она резко выдергивает руку.

– Я тебе на бумажке напишу!

Вик промаялся с ноутом часа три, но безрезультатно. В итоге забрал упрямый девайс с собой, обещав переустановить систему и привезти, самое позднее, послезавтра.

Вечером они всей семьей пьют на кухне чай.

– Как у Вити дела? – интересуется мама. – Давно он к нам не заходил. Жаль, что я его не застала.

– Да всё нормально вроде бы. Здоров, цветет, – отвечает отец.

– Здоров – это точно, – усмехается Вера Владимировна. – Как вспомню, какой он был в детстве… Кто бы мог подумать, что такой лось вымахает…

– Наша Надька этого лося чего-то все пилит, – усмехается Соловьев.

– Кто его на путь истинный наставит, если не я? – пожимает плечами Надежда.

– Кто бы тебя саму на путь истинный наставил, – парирует мать. – Может, Виктор?

– Никуда меня наставлять не надо. Со мной и так всё в порядке.

– Ой, ли? А не напомнить ли тебе…

– Любка, пошли-ка отсюда! – Надя встает из-за стола. – У родителей педагогическое обострение.

– Пошли, – соглашается сестра. – Как бы ни попасть под раздачу.

Вик ноут починил быстро. На следующий же день позвонил, сказал, что готово. Только вот сейчас эта оперативность была совсем некстати, потому что она накануне вечером полчаса не могла заснуть, вспоминая его шелковистые волосы. И ярко-голубые глаза в обрамлении совершенно неприлично темных для такого бледнявочного блондина ресниц. И Лилькины слова. И… она перевернулась раз пятьдесят, пока заснула. Предатель Вектор, никогда он еще не был причиной ее бессонницы.

Собственно, и на следующий день Надя была… в растрепанных чувствах – это точнее всего. Но причин для отказа Вику не было – не она ли накануне ныла ему, что ноутбук ей нужен, чем скорее, тем лучше. Пришлось согласиться, хотя видеть его сейчас совершенно не хотелось. Или хотелось, но не так, как обычно… Или… черт, непонятно всё! А во всем виноваты Вектор и дура Лилька!

– Привет!

Он улыбнулся ей так, как, наверное, улыбался много-много раз до этого, но что-то вдруг перевернулось внутри и комом подкатило к горлу. А Вик демонстративно принюхался:

– Чем у вас сегодня вкусным кормят?

– Ничем! – рявкнула Надя. Потянула за ремешок, висящую на его плече сумку с ноутбуком. – Починил? Спасибо!

– Пожалуйста, – Вик слегка растерянно стащил сумку с плеча, протянул ей.

Она схватила сумку излишне резко, нервно. Будто в прихожей стоял не Вектор, которого она знала с самого детства как облупленного, а чужак, незнакомец. Совершенно непредсказуемый и неизвестный ей мужчина.

– Извини, у меня дела, – сказала она.

– Я так и понял. – Он, кажется, справился с недоумением. – Ну, я пошел тогда? Интернет и почту сама настроишь?

Черт!

– Конечно нет, – буркнула она, отступая на шаг. – Проходи уже.

– Чаю хоть нальешь? – Он разувается, наклонившись. Под натянувшейся футболкой отчетливо видны мышцы спины.

Она отворачивается.

– Еще чаю тебе… – ворчит. Снова отдает ему сумку. – Ладно уж, налью. Как всегда – с лимоном и сахаром?

– Да! – отвечает он уже из ее комнаты. – И с печеньем!

– Прямо в чай тебе покрошу, – грозит она, но он не слышит, кажется.

У дверей комнаты она замерла с кружкой в руках, снова, как и вчера, разглядывая его. Ну же, Надя! Это всего лишь Вектор! Тот самый Вектор, который… Ни черта не помогало. Вместо воспоминаний о смешном Витьке из ее детства в голове всплывали Лилькины слова: «У него тело… как у фотомодели… я даже не ожидала! Пресс реально кубиками. А плечи какие, ой, он меня на руках носил! Представляешь, меня! У парня торс такой, я только в журналах такой видела, правда! В одежде не так заметно, он не очень любит обтягивающее носить. Но там, под одеждой…» Врет ведь Лилька, сто процентов врет! Но вдруг накатило острое желание посмотреть самой, что ж там, под этой зеленой футболкой. Нет, она видела Вика без футболки. Даже вообще без всего видела, лет в шесть, на речке. Но это не считается! А теперь-то что делать? Не скажешь же ему: «Эй, Вектор, а ну-ка разденься!»

То, что она сделала дальше, ни объяснений, ни оправданий не имело. Чистый импульс, которым она имела обыкновение иногда поддаваться.

– Ай! Дура! Надька! – Он подскакивает на стуле от того, что содержимое кружки опрокидывается ему на футболку и джинсы. – А-а-а! – болезненно шипит он, в одно движение сдергивает через голову футболку, затем – оттягивает от ноги горячую ткань джинсов. – Ты что творишь?

– Прости! – Ее раскаяние абсолютно искренне, потому что… Ну, правда, дура же! Чем думала только! Так можно и ожог человеку обеспечить. – Вить, прости ради бога! Рука дрогнула.

Он бормочет что-то под нос, ругательно-неразборчиво, разглядывая мокрое пятно на джинсах.

– Сильно обожгла тебя? Больно?

– Да не особо, – ворчит он. – Испугался от неожиданности. И как я домой пойду, весь мокрый?

От греха подальше она ставит кружку с остатками чая на стол.

– Я футболку на батарею сейчас повешу, высохнет быстро. И… джинсы тоже… если хочешь.

– Не хочу, – буркнул он, снова сел за стол, ухватил кружку и отхлебнул. – Эх, чай-то какой вкусный! А ты его проливаешь.

– Я сейчас еще печенья принесу, – виновато ответила Надя, подбирая брошенную на пол футболку.

А потом, вернувшись снова и поставив перед Виком тарелку, поняла – она же своего добилась. Он сидит в ее комнате за столом, привычно запустив пальцы в волосы. По пояс голый. И снова внутри что-то противно и без спросу переворачивается. Лилька не врала!

Ни грамма лишнего веса, идеальное тело. Руки… Как она раньше не замечала, что у него такие рельефные руки? Широкие плечи, узкая талия. Господи, ну надо же было помнить, что он спортсмен! А она упорно не обращала внимания на очевидные вещи! Стоять рядом вдруг стало страшно – кожа у него такая гладкая, ни малейших изъянов, ни родинок. Так и манит протянуть руку и проверить, какая она на ощупь…

– Надь, а можно мне еще чаю? А то было на донышке.

Она моргнула, очнувшись.

– Да, конечно.

Потом она на всякий случай отошла к окну. И от него подальше, и спереди можно… хм… рассмотреть.

А глаза отчего-то закрыть хочется. Зажмуриться от его бесстыжей обнаженности. Вик, похоже, совершенно не парится тем, что сидит тут полуголый – то волосы свои терзает, то по кнопкам деловито стучит. А ей становится уже нереально жарко и трудно дышать. Вид Виктора Баженова спереди мог похвалиться приличным рельефом грудных мышц и отсутствием растительности. Ну да, Лилька говорила… Боже, почему она не может забыть весь тот восторженной бред, который выслушивала от влюбленной подружки? У него должны быть… ей отсюда не видно… немного золотистых волос вокруг сосков и тонкая полоска по животу туда, вниз… А-а-а! Это же не ее воспоминания!

Надя отвернулась, прижалась к холодному стеклу лбом. Хорошо. Просто отлично. То, что нужно!

– Я всё.

Она повернулась лишь для того, чтобы упереться взглядом в его голую грудь. Ох ты, черт… Лилька правду сказала. Немного золотистого вокруг темно-розовых… и, действительно, словно разделяя живот надвое, такого же золотистого оттенка стрелка, указывающая вниз, уходящая под широкий кожаный ремень… Он вообще соображает, что делает?! Стоит перед ней тут полуголый, сволочь, эксгибиционист, мерзавец!

Надя может лишь глаза на него поднять и сглотнуть. Говорить не получается, сердце только что не выскакивает из грудной клетки. Ой, она сейчас какую-нибудь глупость сделает!

– Слушай, – он задумчиво снова запускает руку в волосы. – Я спросить у тебя хотел…

Этот жест словно выводит ее из полугипнотического состояния.

– Да прекрати ты волосы свои теребить! – Она раздраженно дергает его за руку вниз. – Можешь их в покое оставить? И так на чучело похож!

– Ладно-ладно… – Он даже на шаг отступает от нее. – Странная ты какая-то… раздраженная. Критические дни?

– Не твое собачье дело! – Ах, как хорошо на него злиться! Гораздо приятнее, чем разглядывать его тело и сходить с ума непонятно от чего! – Спрашивай, чего хотел?

– А… это… – Он привычно поднимает руку, но, обожженный ее яростным взглядом, тут же опускает. – Я про Лилю хотел спросить… то есть попросить тебя… Или…

– Что такое? Богданова неправильно минет делает?

Теперь уже он отвечает ей весьма нелюбезным взглядом.

– Вот с этим я как-нибудь сам разберусь! – Потом запал у него пропадает, он вздыхает. – Ты понимаешь… она так ко мне относится… а я…

– Она в тебя влюбилась, – выносит безжалостный вердикт Надя, скрестив руки на груди. От греха подальше. Хотя она вроде бы уже пришла в себя.

– Да, – со вздохом соглашается он. – Наверное.

– А ты?

– А я – нет.

– Подлец ты, Вектор, – произносит она с каким-то странным, непонятным ей самой, удовлетворением.

Он вдруг смотрит ей прямо в глаза. Стоит напротив окна, и в его глазах отражается голубое мартовское небо, делая их еще… светлее? Ярче?

– А ты можешь влюбиться по собственному желанию, Надя? Просто чтобы ответить взаимностью тому, кто влюбился в тебя?

– Э-э-э… – Странный какой-то вопрос, а более всего непонятны его серьезный тон и вопрошающий взгляд. – Нет. Наверное, нет. Не могу.

– Вот и я не могу влюбиться… на заказ. И разлюбить по приказу… тоже не могу. Может, и хотел бы… но не могу.

Теперь он смотрит куда-то поверх от ее головы, за окно. И это хорошо, потому что ей отчего-то опять неспокойно, и слова его непонятные, и близость тревожащая…

– Вик… – Она все-таки собирается с мыслями. – Пропусти меня… Я пойду, посмотрю, как там твоя футболка.

– Да, конечно. – Он послушно отступает назад. Но все равно она умудряется задеть плечом его голую грудь. Из комнаты она едва ли не убегает.

Глава пятая

Прошла любовь, увяли помидоры,

галоши жмут, и нам не по пути»

Фольклор

Он вляпался, это очевидно. Нет, Лиля, безусловно, замечательная. Привлекательная, сексапильная, раскрепощенная. Да и вне койки с ней было… неплохо, как минимум. Всем она была хороша. Кроме того, что НЕ была Надей Соловьевой. Но это еще полбеды. Хуже было то, что у Лили проснулись к нему чувства! А это было совсем плохо. Не любил он этого. Эмоции так все усложняли. Почему нельзя ограничиться хорошим сексом и еще чем-нибудь сверху? Но нет! Надо обязательно попытаться втянуть его в отношения. Он ненавидел это слово! Не нужны ему отношения, никакие. Не хочет он приходить к ней в гости и знакомиться с мамой. И с знакомиться не хочет! И в клубы с ней ходить – тоже! И вообще…

Надо что-то делать, что-то решать с Лилей. Ситуация фиговая для них обоих. Лиля ждет от него того, что он не может ей дать, он же тяготится ее чувствами к нему. И еще Надька на него фыркает! Будто это не она познакомила их! И не она дала свое высочайшее благословение! От нее одни неприятности в его жизни. Он устал болеть ею. Как же хочется выздороветь…

Черт бы побрал эту заразу Лильку! Ведь теперь Надя совершенно отчетливо представляла, о чем именно говорит подружка. И она точно знает, какие шелковистые у него волосы. И бицепсы, и кубики – это она тоже воочию видела. Но мазохистски выслушивает все то, что Лилька ей рассказывает, уже совсем иначе это воспринимая. Ибо знала, видела, прикасалась! А теперь слушала и тихо сатанела. Они это делают специально! Потом голова холодела, и она не понимала, что на нее нашло. Ведь это всего лишь Вектор. Долговязый, вечно лохматый Вектор, в идиотских футболках, драных джинсах и кедах. Но стоило Лильке заикнуться о чем-нибудь этаком – и снова… Упругие шелковые пружинки под пальцами, золотистая стрела, улетающая под ремень… Она убеждала себя, что щеки у нее горят и сердце бешено скачет исключительно от гнева. И ни от чего другого.

Обо всех своих совершенно несвойственных ей противоречивых эмоциях Надя, однако, на время забыла. Пришлось утешать подругу. Этот придурок Вектор ее бросил! Гладя по голове рыдающую у нее на плече Лилю, она бормотала что-то утешительное. И соглашалась, что – да, он болван и скотина, и что – да, он все-таки такой классный. И – да ладно, Лилечка, не на нем одном свет клином сошелся. Забудь, он тебя не стоит, другого найдешь. А сама старательно заталкивала поглубже чувство совершенно неправильного удовлетворения от того, что Вик бросил Лильку. Да не все ли ей равно, в конце-то концов! Нет, конечно, не все равно, вон как подруга убивается.

И это затолканное поглубже удовлетворение прорвалось-таки. Как раз тогда, когда человек наиболее уязвим для пакостей своего подсознания. То есть – когда он пьян. Нет, можно было по отношению к красивой девушке выбрать иное слово. Навеселе, подшофе или нечто другое. Сути это не меняет. Ей было страшно весело, легко и она не соображала, что делает. Соответственно все-таки прямым текстом – Надя была пьяна. Именно поэтому водителю такси, увозившему ее из клуба, был назван отнюдь не домашний адрес. Именно поэтому третий час ночи был безоговорочно признан самым подходящим временем, чтобы устроить противному Вектору головомойку за то, что он так обидел Лилю. Да как он посмел? Бросить Надину подругу!

Дверь на не снимаемый с кнопки звонка палец никак не реагировала. Что такое? В нетерпении Надежда притопнула ножкой. Нет дома? Где шляется, почему не ночует дома? А в голове вдруг, в разрез с ее намерением отругать Вектора, острым ножом видение тонких пальцев с Лилькиным маникюром в его кудрях, рыжих волос поперек кубиков пресса и… Она забарабанила в дверь. Та поддалась, приоткрывшись на ширину ладони, явив собой в просвет один прищуренный сонный глаз, лоскут серых трусов и одну ногу. Всё это великолепие венчало как раз уместное сейчас, посреди ночи, разворошенное гнездо светлых кудрей.

– Надя? – удивился он.

– Нет, Дед Мороз! – рявкнула она, толкая дверь. – Впусти меня, гостеприимный ты мой!

Он отступил на шаг, распахивая дверь шире. Она зашла, хлопнув за собой дверью. Звук в ночной тишине вышел очень громкий, Вик недовольно поморщился.

– Ну и какого черта ты встречаешь гостью в одних трусах?

Весьма симпатичные серенькие боксеры, кстати.

– А… Что? – уставился он на нее изумленно. – Гостью?

– Да!

– Возможно, мой вопрос покажется тебе странным. И даже неуместным, – он, как и Надя, упер руки в бедра. – Но какого черта ты делаешь у меня дома в…

О-о, на нем, кроме трусов, еще есть часы. И это так… сексуально смотрится.

– В половине третьего ночи?

– Мне не хотелось ехать домой. – Она картинно вздохнула, надула губки. Невинный взгляд из-под длинной челки. – Меня там будут ругать.

– За что?

– За то, что я выпила… лишнего.

Он изумленно хмыкнул. Но самое удивительное было впереди.

– А ты же не будешь меня ругать, Вик? – Надя шагнула к нему, положила руки на плечи, доверчиво прижалась щекой к теплой груди. Легонько выдохнула: – Правда? Не будешь? И не прогонишь?

Он замер. Надя, такая нежная, хрупкая. Ее упоительно пахнущие волосы рядом с его губами, она на каблуках достает ему даже до подбородка. И она прижимается к нему – крепко, сильно, ее ладошки на его спине. Сама, по своей воле. Здесь нет никого, только он и она. Не надо никому ничего демонстрировать и доказывать. Но она все равно обнимает его. О, черт, на нем же из одежды одни трусы, и те мало что скроют при случае. А случай наступает, просто-таки неотвратимо…

Она замерла. Теплый, гладкий. Пахнет чем-то мужским и сном. Ужасно вкусный и домашний. Такого надо тискать и мурлыкать. Чуть поворачивает голову, чтобы коснуться губами кожи на груди. Вау… Тут же хочется то ли лизнуть, то ли куснуть… И… ой, что это ей упирается в живот… или кажется? Или нет, не кажется?

Он в одно движение высвободился из ее рук.

– Не выгоню, – сказал резко. И шагнул в комнату: – Сейчас, постель приготовлю.

Вдруг стало холодно и одиноко под руками, губами, там, где только что было теплое и приятное. Она посмотрела ему вслед. Как он посмел ее оттолкнуть, когда она его обнимает? Надя скинула туфли и сердито протопала в комнату.

Баженов, как ни в чем не бывало, производит поиск в стенном шкафу. Поднял руки, шарит что-то на верхних полках. Ох, какая же у него спина. И… хм, да… Снова права Лилька. Задница просто потрясающая.

– Ты что там делаешь, весь из себя такой домовитый?

– Постельное белье ищу. Свежее, – буркнул он, всё еще не оборачиваясь. Ему очень хочется надеяться, что она не заметила… Но поворачиваться лицом, а точнее… передом… пока не стоит.

– Свежее? – хмыкает Надя. Чувствует, что начинает злиться. А она сейчас не в том состоянии, чтобы контролировать себя. – Зачем? Что, дрочил в кровати, Вектор?

Он замер. Смертельно хочется повернуться к ней и… сделать что-нибудь! Вместо этого вздохнул – глубоко, медленно. А за его спиной она завороженно наблюдает за тем, как поднимаются и опадают его плечи.

– Нет, – ответил он спокойно. – Более того. Белье я менял недавно, но уже после того, как в этой кровати последний раз была Лиля. Так что только я спал на этом белье. Пару дней. И… хм… не рукоблудил. Не успел просто.

У нее даже щека дернулась, и ногти больно-больно в ладони впились от желания ему врезать! Куда-нибудь поизощренней.

– Тогда оставь это белье. Я спать хочу!

– Хорошо. – Он все-таки достает что-то из шкафа. Невозмутимо натягивает на себя трикотажные серые, в тон трусам, штаны, такую же толстовку. Шапку на непокорные кудри. Шапку? Шапку-то зачем?

– Вик, ты куда собрался?

– На балкон. – Он прихватывает под мышку что-то черное, скатанное в рулон. – Спать.

– Ага, сейчас, как же! – У нее совершенно неконтролируемое желание перечить ему, ругаться с ним, скандалить. – С ума сошел! Там холодно!

– У меня спальник теплый! Я часто сплю летом на балконе, – резко. В ее протянутую руку шлепается полотенце. – Держи, свежее. В ванной сама разберешься, надеюсь?

– Но сейчас-то не лето! Чего ты боишься? Не буду я на твою честь юношескую покушаться!

– Не твое дело! – рявкает он. И шагает к двери.

Но она успевает встать перед ним.

– Не пущу! – Она уперла руки в боки. – Ты еще в подъезд иди спать – на радость соседям!

Он молчит какое-то время, потом сдергивает шапку, швыряет ее куда-то в угол.

– Я пошел спать на кухню! Всё, довольна?

Она остается одна, так и не поняв толком, что произошло. Но вдруг остро накатывает сонливость, усталость. Спать, спать… Утро вечера мудренее.

Выйдя из душа в одном полотенце, она постояла на пороге кухни. Неужели и вправду спит? Нечто смутно угадываемое, темное, вытянутое лишь отдаленно напоминало человеческую фигуру. Интересно, не мерзнет там на полу? Или тепло ему в спальнике? И она мгновенно вспомнила, каково это – прижиматься к нему, почти обнаженному, теплому, такому… домашнему и вкусно пахнущему. Черт! Собственная обнаженность стала резко досаждать, а взгляд ее упал на брошенную на стул футболку. Вот в ней-то она и устроилась спать.

Футболка пахнет им. Белье на постели пахнет им. Это запах шампуня, геля для душа, дезодоранта, парфюма? Ей кажется, что это его запах, только ему присущий. Чертов Вектор, он даже пахнет вкусно! Аромат будоражил воображение, но алкоголь в крови взял свое. И она все-таки заснула.

Утро бесцеремонно разбудило ее солнечным лучом прямо в глаза. Она застонала, жмурясь и натягивая на голову одеяло… Вик, идиот! Он не знает, что есть такая штука – шторы?

– Тебе кофе сварить? – услышала она рядом.

– И ванну набрать, – буркнула Надя из-под одеяла. – С ароматизированной морской солью.

– Морской? – слегка недоуменно уточнил он. – Нет морской. И ароматизированной тоже нет. Поваренная подойдет?

Издевается, скотина!

– Нет! Тогда уж лучше с пеной!

– Пеной для бритья?

В него полетела подушка, но он этого даже не заметил. Со сладострастным ужасом смотрел на сползшее одеяло, а под ним оголившаяся почти по самую попку нога, у самого лишь верха бедра перечеркнутая его футболкой с надписью «Если хочешь меня – улыбнись». А трусиков на ней нет, он это совершенно точно знал, потому что это было первое, что он увидел, войдя утром в ванную комнату. На «змеевике» – нечто черное, небольшое, состоящее почти из одних ленточек и пары прозрачных микроскопических лоскутков. Его мгновенно бросило в жар, когда он представил ЭТО на Наде. Вмиг стало так душно, что хоть раздевайся. Почти непреодолимое желание взять ЭТО в руки… потрогать… прижаться лицом… Он засунул руки глубже в карманы и, резко повернувшись, вышел из ванной. Обойдется он пока без душа! Надо сохранить хоть какое-то подобие здравого рассудка.

Завтракать Надя отказалась, лишь выпила кофе натощак. Чувствовалось некое взаимное смущение. «Что она вчера заметила?» – думал он. «Что я вчера натворила?» – думала она.

Торопливо поблагодарила за кофе и ночлег, кивнула неловко – и вот ее каблучки застучали по ступеням, зашумел лифт. А он прижался лбом к закрытой двери. Как ураган, как тайфун. Пришла, разворошила все и исчезла, оставив опустошение. Слышно, как лифт поехал вниз. Надо пойти позавтракать. И садиться за работу. Загадочные иностранцы, которых он окучивал уже два месяца, наконец-то соизволили ответить. И ему надо хорошенько подумать, что написать им в ответ. Да и Тепеш задач подкинул. Словом, есть чем заняться.

Вместо этого Виктор прошел в комнату, сел на краешек кровати. Его собственная футболка. Она в ней спала ночью. Протянул руку, коснулся нерешительно. А потом подхватил резко, уткнулся в нее лицом. Пахнет… пахнет ею… Сладостно, до дрожи, сводит с ума. Он откидывается назад, переворачивается на живот. И подушка… подушка пахнет ее духами. И отчетливо понимает вдруг, что очень долго не будет менять этот комплект постельного белья. Потому что он фетишист. Жалкий фетишист, которому ничего более не светит. Настроения работать нет совершенно.

Дома ей всыпали по первое число. Даром, что она отправила эсэмэску Любке, что будет ночевать у Вектора. Всё равно Надя оказалось виновной во всех смертных грехах. Вообще-то, права была мать. Кто бы ей вчера ночью так мозги прочистил… Какого лешего ее понесло после клуба к Вектору? Воспоминания смутные и какие-то… странные. Они обнимались в прихожей?.. Невероятно! И еще… этого быть не может, но… у нее ощущение, будто у него была… реакция на нее… конкретная такая, здоровенная реакция. Или… ей все же показалось? Все-таки она вчера была… не совсем в ясном сознании. Но воспоминание о его телесной близости было, наоборот, четким, стоило глаза закрыть – и сразу ощущение его гладкой теплой кожи под ее пальцами, щекой, губами. Она тряхнула головой, прогоняя непрошеное наваждение. Чего только спьяну не привидится и не причудится! Это же всего лишь Вектор! Но эта мантра отчего-то совсем перестала работать…

– Надюша, ну нельзя так! – Мама все еще кипит.

– Мам, я же предупредила, что не приду домой, – Надя привычно оправдывается. – И потом, я ведь у Витьки ночевала.

– Надя! Он же молодой человек! А ты так говоришь, будто у подружки осталась.

– Мама! – Надя закатывает глаза. – Какой он молодой человек! Он Вектор! – Она так убедительно врет, что даже начинает себе верить.

Мать только вздыхает, удивленно качая головой. А Надька быстренько смывается под шумок к себе в комнату.

Вера Владимировна неспеша пьет чай, задумчиво глядя в окно. Что за нравы у современной молодежи? Или это только ее старшая дочь такая? Она устало трет лоб. Вот у Баженовых сын вырос – можно только позавидовать. Статный, хорош собой, умница, учится отлично, уже оканчивает. Живет отдельно от родителей, самостоятельный, не бедокурит. Золото, а не парень. Куда только Надежда смотрит? Да такого хватать надо, умный, красивый, из хорошей семьи. Где она такого найдет? А у этой дурочки один разговор: «Это не парень, это Вектор!» Кто бы ей глаза открыл… на сокровище у нее под носом. Ага, будет она кого-то слушать… Вера Владимировна вздыхает, улыбается невесело своему отражению. Старшая дочь… Самый сложный характер. Самоуверенная, гордая, испорченная всеобщим поклонением и обожанием… Совсем как ее отец.

Глава шестая

Обратный билет должен стоить дороже,

можно, в конце концов, не поехать,

но нужно вернуться.

Альфонс Алле.

Весна была совсем некстати. Некстати сырой, пахнущий ветром и переменами апрель, с его ярким солнцем днем и пронизывающим сквозняком – стоит только неосмотрительно приоткрыть окно. Воздух влажный, холодный, но пахнет так… особенно вечерами… что хочется делать глупости – любые, по настроению. Вплоть до кошачьего желания влезть на крышу и мяукать на лимонную дольку месяца. Но вернее всего – гулять по политым дождем, темно-блестящим дорожкам парка, старательно обходя лужи, когда они видны в свете появляющейся из-за облаков луны, и благополучно шлепая по ним, когда луна прячется. А еще целоваться, разумеется – стоя, потому что все лавочки мокрые, радуясь темноте вокруг и тому, что кроме них, ни у кого нет желания гулять поздним апрельским вечером.

Настроение было до того непривычно и неприлично романтическое, что впору врачу показываться. Не водилось за ней раньше таких мыслей и желаний, а весна – пора лишь сезонного насморка и смены гардероба. Но целоваться в парке после дождя хотелось просто смертельно. Она даже знала – с кем. И это было верхом неприличия и ненормальности.

Лилька стала ее самым настоящим проклятием. Действуя по методу «Подобное надо лечить подобным», она закрутила роман с каким-то баскетболистом, при знакомстве с которым Надя чуть было не свернула себе шею в попытке посмотреть человеку в лицо. А она-то думала, Вектор высокий… Роман у Лильки вышел бурный, хотя подруга по-другому и не умела. И снова Наде пришлось выслушивать комментарии и описания. Но хуже всего было то, что Лиля их подсознательно сравнивала – своего «медведя», как она его называла, и Вектора. Причем, хоть и неосознанно, далеко не всегда в пользу косолапого. И Надя ее прекрасно понимала. Вот же противный какой, уже двум девушкам покоя не дает!

Апрель будоражил, звал за собой, подталкивал в сторону глупостей, но вокруг не было никого, с кем бы их хотелось делать. Поклонники привычно крутились вокруг нее, приглашения сыпались: в ночные клубы, кино, театр – в зависимости от фантазии и воспитания окружавших ее молодых людей, даже на первое весеннее барбекю за город приглашали уже, но – увольте! Не любительница она таких пасторалей. Парней рядом с ней привычно много, но в голове кучерявой занозой – Вектор! И она отказывала всем, но никого особенно эти отказы не удивляли. Это же капризная, избалованная и бесконечно желанная Надин Соловьева. Десять раз откажет, прежде чем на одиннадцатый согласится. Но ей соглашаться вообще не хотелось, ни с кем. Ждала чего-то… Не пойми чего. Или кого.

Он работал, не поднимая головы. Ситуация с иностранцами наконец-то прояснилась, они рискнули обозначить свой интерес к разработкам Вика, и теперь пришла очередь ожесточенной торговли. Вик рассчитывал продать себя и свои графические библиотеки максимально дорого. И сейчас в деловой переписке был очень аккуратен – чтобы заинтересовать их и не сказать лишнего при этом. Они не должны сорваться с крючка.

А тут еще Тепеш как взбесился. Ему не нравилось ничего из того, что делал Вик. Все было не так, заставлял переделывать по несколько раз, придираясь к совсем уж ерунде. Обострение у него, что ли? Вик сцеплял зубы и терпел. Даже на гастрономические попытки его утихомирить Теплов не реагировал, точнее – реагировал, но не так, как положено. «Смерти моей хотите, Баженов? Я человек пожилой, и желудок у меня уже не тот, что в молодости. Уберите это!». А раньше ЭТО с радостью уминалось стариком. Может быть, действительно, в этом все дело? Болеет и от того капризничает? В любом случае, выбора у Вика не было – терпел и работал.

Весна шептала в окно, что можно бы заняться чем-то другим. Да только времени не было совершенно. А более чем времени – не было желания, ни малейшего. Либидо, после горячей, как и все рыжие, Лили, вело себя прилично и даже изображало понимание непростой жизни студента-дипломника. Да уж, какие тут девушки, какая весна, когда от твоих усилий зависит твоя будущая профессиональная карьера.

Надя не звонила, не вызывала своего верного пажа к себе. Ничего не ломалось, ничего не срывалось. С приставучими поклонниками, видимо, справлялась сама. Оно и к лучшему – убеждал себя. Не до девушек ему сейчас, и уж тем более – не до Нади Соловьевой. Но скучал ужасно. То постельное белье, на котором она спала, едва заставил себя с кровати снять. А ведь это уже было просто… он псих, точно!

Работа над дипломом и виртуальная нервотрепка с иностранцами так вымотали его, что Вик решил позволить себе передышку. Отдохнуть, расслабиться, хотя бы ненадолго. Иными словами – пригласил друзей к себе: попить пива, потрепаться, может, поиграть во что-нибудь.

Вообще, наличие собственного жилья вызывало к Вику повышенный интерес среди однокашников, но попытки сделать из его квартиры перманентную базу для всевозможных алкоигрищ он пресек сразу. Нет, тут он был абсолютно солидарен с английскими джентльменами: «Мой дом – моя крепость». Но гостям бывал рад – особенно званым, в отличие от нетрезвых красавиц в три часа ночи.

Правильно сделал, что пацанов позвал. Пива попили, сели играть в «вовку», но так ржали, выпившие дураки, что натворили там дел и их повыгоняли отовсюду с позором. Да и не больно-то и хотелось, собственно. Им нашлось чем себя развлечь и о чем поговорить и без ноутбуков. Вечер определенно удался, и уже подумывали о том, кого послать за второй порцией, как вдруг…

Первая мысль при звонке в дверь – они таки допекли соседей своим громким ржаньем. И те пришли ругаться. Например, невероятно брюзгливый мужик, живущий наверху, который имеет привычку то спать, то работать дома, когда у Вика самое веселье.

Вик срочно попытался изобразить серьезное выражение лица. Видимо, удалось скверно – парни просто закатились, повалившись друг на друга. Вик потер лицо руками, словно пытаясь убрать с лица совершенно неуместную ухмылку. Пригладил волосы, но это так, рефлекс, толку все равно нет. Шикнул на ржущих друзей и пошел дверь открывать, на ходу придумывая оправдания за шум.

Но за дверью оказалась… Надя. Он стоял и молчал, глядя на нее.

– Ну? Не пригласишь войти?

Вик отступил на шаг, все также молча. Явление Нади неожиданно. И поэтому чуть более чем всегда сногсшибательно.

– Добрый вечер, мой юный друг Вектор. – Она ведет себя как ни в чем не бывало. – Кто у тебя? Гости?

Ему почему-то трудно говорить. А вот смотреть – легко. Он лишь кивает молча, не отрывая от Надежды взгляда.

Это было попросту неприлично, если не сказать – позорно. Но она по нему скучала! Не виделись-то всего… не больше месяца. Но желание увидеть его перестало поддаваться контролю. И она просто приехала, потому что звонить, придумывать поводы для встречи – нет, это было ниже ее достоинства. Она хочет его видеть – что ж, значит, увидит. Завел моду – игнорировать ее! Она ему покажет, чем это чревато! Двадцать минут лишних потратила на то, чтобы Вектор точно понял, кто перед ним стоит. Мисс Совершенство.

– Что это у нас тут? – Надя проходит в комнату, не дождавшись приглашения. – Вечеринка ботанов? Как мило.

Против воли Вик усмехается, наблюдая все оттенки изумления на лицах друзей. Включая вытаращенные глаза и банально отвисшие подбородки. Таких девушек у них в политехе не водилось. Все больше парни, ну если и девы, то… хм… не слишком симпатичные. Но ради справедливости стоит отметить – Надя сегодня особенно ослепительна, тем более для неподготовленных людей. Брючный костюм, ярко-синий, цветом чуть светлее глаз, так на ней сидит, будто родилась она в нем. Узкие брюки, обтягивающие безупречные ножки, черные стилеты шпилек и такого же цвета топ под умеренно свободным пиджаком на одну пуговицу. Волосы убраны от лица назад – кажется, небрежно, но вряд ли так. Более всего она сейчас похожа на блестящую бизнес-леди. Впрочем, на блестящую студентку МГИМО тоже похожа.

– Добрый вечер, мальчики. – Надька – сама непринужденность. – Давайте знакомиться.

Вик стоит позади нее, вдыхая аромат ее духов и думая: приходить на помощь этим охламонам или пусть сами справляются? В отместку за то, что ржали над ним.

Друзья же, оправившись после первого шока, дружно повскакивали с мест и стояли перед Надей, как новобранцы на плацу перед генералом.

– Надежда. – Она протягивает руку Михе.

У того вид совершено ошалевший, но руку берет. Никогда бы не подумал, что Мишка умеет руки дамам целовать. Хотя… реакция предсказуемая – неоднократно наблюдал.

А Надя продолжает:

– Надежда, – и снова поцелуй руки, и Андрюха выдает сдавленно:

– Андрей.

– Очень приятно. – Она царственно улыбается и протягивает руку Петьке:

– Надежда.

– Пётр. – И этот не оригинален, припадает к ручке.

Повисает небольшая пауза. Парни пялятся, не сдерживаясь, где они еще такую красоту вблизи увидят? Надя же снисходительно позволяет себя разглядывать. А затем ей это, видимо, надоедает.

– Мальчики, вы же понимаете, что вам уже пора? Вы нам с Витей, – она оборачивается, цепко хватает его за локоть, притягивает к себе, – немножечко мешаете…

– Да, – нестройно, но дружно отзываются друзья и явно собираются на выход.

– Что за бред! – взрывается он. – Мне никто не мешает. Ребята, погодите…

Она целует его в шею, и он замолкает на полуслове, едва не задохнувшись.

– Не капризничай, Вик. У нас свидание. Ты разве забыл?

Считай, Баженов, считай!

Он отошел от нее, под предлогом проводить друзей. Уходят торопливо, толкаясь перед дверью. Пожимают руки, бросая на него смущенные и – вот кретины! – завистливые взгляды.

Наконец дверь за гостями закрыта. Итак, что ей нужно на сей раз? Судя по внешнему виду и боевому настроению – сейчас снова его куда-то потащит. А позвонить? Заранее? К черту! Никуда не поедет!

– Ну? – Он отошел к противоположной стене, сложил руки на груди. – Чем обязан?

– Какой гостеприимный… – морщит Надя свой очаровательный носик.

– Мое гостеприимство заканчивается, когда я вижу, как шпильками царапают немецкий ламинат.

– Так лучше? – На удивление изящными движениями она скидывает туфельки. – Доволен, зануда?

– Пока нет. Вот скажешь мне зачем приехала – тогда я подумаю.

– Зачем приехала? Может, я соскучилась?

– Очень смешно! – фыркает он. – Говорите уже, Надежда Станиславовна, не стесняйтесь. Чего изволите?

Она прищурилась. Ох, не нравится ему такое выражение ее лица…

– Вот так, да? Прямо сразу «не стесняйтесь»? И могу, значит, чего изволю?

Он вздыхает. У нее настроение устроить ему скандал, не иначе. А вот у него нет такого настроения, совершенно нет. Устал.

– Надь, – примирительно попросил он, – просто скажи, чего хочешь.

– Сказать? Хорошо. – Она улыбается. Как-то странно. Вызывающе и неуверенно одновременно. – А еще лучше… я покажу… чего хочу…

Она подошла к нему, медленно, не торопясь. А ему вдруг остро захотелось шагнуть назад. Но лишь затылком в стену уперся.

Приподнялась на цыпочки, руку для равновесия ему на плечо положила. И поцеловала. Сначала неуверенно, в самый краешек губ. Потом чуть смелее, прихватывая своими губами сначала его нижнюю, затем верхнюю. Ей нравится. Нравится так, самой. Никогда раньше она сама, первая не целовала. Всегда позволяла себя лишь, отвечала… А теперь вот первая. Это даже интересно. Только что ж он стоит, как статуя?

– Витька, голову наклони, – шепнула она ему в губы. – Мне неудобно.

И он послушно наклоняет голову. А она наконец-то запускает пальцы в густой кудрявый шелк на затылке, как уже месяц мечтала. И одновременно – языком ему между губ. Вик издает какой-то непонятный звук, который более всего похож на стон. И – статуя оживает. Голову наклоняет еще ниже, ближе к ней, и поцелуй вдруг сразу становится очень интимным. Руки – даже не на талию ей, ниже, подхватывая под попку, притягивая к себе – ближе, выше. Игра заканчивается. И все начинается по-настоящему.

В этот самый момент такая спасительная мысль «Это же всего лишь Вектор!» рассеивается окончательно. А вместо нее приходит другая, до которой стоило бы давно дойти: «Кто этот потрясающий парень, который так умопомрачительно целуется?». Остальные мысли исчезают куда-то из головы. И остаются только его бесстыжие ладони, крепко поддерживающие, не дающие отстраниться. Наглый язык, который… ох, что же он делает! Надя понимает – время самообмана закончилось. И началось нечто иное. Настоящее. Пальцы крепче вплетает в его волосы, получая от этого совершенное отдельное удовольствие и не давая ему ни малейшего шанса отодвинуться. А он так крепко прижимает ее к себе, что ее и без того невеликие грудки оказываются распластанными. И одновременно – они словно налились, и белье, крайне приличное и дорогое, вдруг давит, царапает. Хочется его снять, что бы он мог… И внизу тоже наливается той же горячей тяжестью. И уже ее стон ему в губы. Его пальцы смыкаются сильнее, прижимают ее еще ближе, хотя куда уж там ближе. И… О-о, в этот раз ей совершенно точно не кажется! Его явное возбуждение становится последним, что окончательно сигнализирует – поцелуй перерос в нечто большее. Прижимается к нему, к его твердости в немой попытке сказать, сказать телом…

Сколько раз они целовались? Он не считал. То есть нет, наоборот, считал. Как раз считал, каждый раз считал, про себя. Чтобы не слететь с катушек, не сойти с ума, не смять ее губы своими, не ворваться ей в рот. Не сделать то, что делает сейчас. А сейчас считать уже бесполезно. В голове взрывается бессчетно, лишь инстинкты одни остались, которые заставляют его едва ли не рычать от наслаждения, от ее близости, от того, что она отвечает ему, от того, что она сама, первая, его поцеловала…

Зачем она эта сделала? Из всех инстинктов лишь инстинкт самосохранения рискнул обратиться к разуму. Зачем, действительно, зачем она это делает?! Почему он тут с ума сходит, ему ясно. И скоро сорвется окончательно, похоже, если она так и дальше будет к нему прижиматься и стонать в рот. Он получает то, о чем мечтал так долго. Но за что? Почему вдруг? Ни одной правильной мысли в голове, лишь неправильные…

Ему худо, тошно, но он отстраняет ее от себя, отодвигает на расстояние вытянутых рук. Резко, потому что иначе нельзя. Сглатывает тяжело, совершенно некстати и нелепо облизывается. Помада ее на его губах. Резким движением вытирает остатки тыльной стороной ладони. И спрашивает так же резко:

– Убедилась?

Она дышит, словно выброшенная на берег рыба – жадно и агонически одновременно. И грудь вздымается… лучше не смотреть туда…

– Что? – наконец-то произносит она, не своим, хриплым голосом.

– Хотела убедиться, что я такой же, как все? Что, как и все остальные, не устою, что паду к твоим ногам? Могла бы спросить, – усмехается он горько. – Я бы тебе и так сказал. Не пришлось бы напрягаться.

– Вик? Ты бредишь?

– Увы. Не переживай, Надя, я, как и все, у твоих ног. Расслабься. От тебя никто живым не уйдет.

– Ты дурак! – У нее как-то странно дергается уголок рта, будто бы сейчас заплачет. Но Надька никогда не плачет.

– Дурак, – соглашается Вик. – Полный идиот. Получила доказательства? Убедилась, что я тоже не могу устоять перед тобой? Тогда я пойду. – Он вдруг резко шагнул в сторону. – Если решишь остаться ночевать, белье на постели свежее, в холодильнике тушеная курица и макароны.

Через минуту хлопнула входная дверь.

Она пока не может осознать то, что произошло. Выходит на балкон и видит, как он торопливо выбегает из подъезда, на ходу уже накидывая на голову капюшон.

Собирается убежать? От нее? Да кому он нужен?! Пошел он к черту!

Вдох-выдох. Правая, левая. Дышать. Переставлять ноги. Он не знал, как по-другому пережить то, что произошло. Не умел, не знал. Когда так долго ждешь чего-то, когда мечтаешь, грезишь… Видишь ее во сне. А потом получаешь ее вдруг… Сладко, невозможно сладко. И понимаешь – подарок вручен по ошибке. Или – тебе его так, дали подержать на время. Не твоя она. И никогда не будет. Прибавил ходу. Бежать, бежать. От себя не убежишь, но и стоять – невыносимо.

В кармане завибрировал телефон. Эсэмэска. «Я ушла. Ключ под ковриком у двери». Ушла. Как всегда. Ноги вдруг перестали держать, и он упал на мокрую скамейку. Вытер влажный лоб. Нельзя так. Дожить бы до диплома. А потом – бежать. Да не так. По-настоящему.

За окнами такси проносятся городские огни, мелькают неоны реклам. Он сбежал от нее. От нее! Трус, подлец, мальчишка! Да как он мог?! Вообще не соображал, что делает? Кто перед ним? И кто его целует?! Будь он сейчас рядом… ох, чтобы она с ним сделала!

Эмоции захлестывают, но одно очевидно – в таком состоянии домой ехать нельзя. Да и не хочется, ей надо куда-то выплеснуть то, что клокочет внутри. Надо найти… кого-то… Ночь только начинается. Нет, как он посмел… посмел… отвергнуть ее!

Она потянулась к сумочке и… твою ж мать! Застонала. Какой стыд!

– Вам нехорошо? – осведомился водитель.

– Мне отлично, – Надя улыбнулась, хотя хотелось выматериться. – У вас курить можно?

– Такой красивой девушке можно всё.

Она снисходительно усмехнулась, прикуривая. Как знакомо. Ей можно всё, пусть эта скотина кудрявая зарубит себе это на носу! Но как же он ее все-таки… Она прикрыла глаза и поежилась, выдыхая теплый дым. Вот бы так же выдохнуть и это позорное ощущение…

У великолепной, во всех отношениях безупречной Надин Соловьевой был один маленький секрет, который она считала постыдным. Дело было в одной ее физиологической особенности, по-научному называемой «дисфункция бартолиновых желез». А если говорить по-простому, то смазка, необходимая для того, чтобы комфортно заниматься сексом, у нее вырабатывалась не всегда в достаточном объеме. Даже, чаще всего, наоборот. Для того, чтобы сделать ее достаточной «готовой», партнеру требовалось изрядно потрудиться. Именно поэтому секс для Нади был скорее обременительной обязанностью, больше для того, чтобы не прослыть «ледышкой». Более того, это все даже какое-то время приносило ей значительный дискомфорт, если не боль. А потом она как-то обмолвилась об этом тете Даше Тихомировой, и та ей устроила совершеннейшую выволочку, прочитала лекцию о том, что мужиков много, а женское здоровье одно. И что испытывать дискомфорт и терпеть боль во время полового акта – дело последнее и такой умной девушки недостойное. В общем, теперь у Нади всегда в сумочке, когда она отправлялась на свидание, имевшее шансы закончиться в постели, находилась не только пачка презервативов (а она в этом вопросе никогда не полагалась ни на кого, кроме себя), но и тюбик с лубрикантом.

А теперь вот, лишь слегка поменяв положение ног, когда доставала сигареты из сумочки, она осознала совершенно невозможную и возмутительную вещь. Сейчас ее саму можно использовать как фабрику по производству лубриканта, черт побери! Кажется, трусики промокли насквозь. Они хотя весьма невелики размером, но все равно! А она ведь только целовалась! И с кем! Чертов Витька. Она вдруг остро сожалеет о тех временах, когда он был «всего лишь Вектор». Сейчас это, пропади все пропадом, не так!

– Надюша… – Голос звучал сверху.

Она подняла голову и поняла, что набралась уже преизрядно – сфокусировать взгляд удалось не сразу.

– Я глазам своим не поверил. Ты? Одна?

Рома. Ромочка. Ее последний, с которым они довольно мирно расстались незадолго до Нового года. Эффектный, хорошо одетый брюнет. Папа у него, между прочим… Понимает вдруг, что не может вспомнить, кто там у Ромочки папа. Но какая-то шишка, точно. Да и не важно. Главное, что он хорош собой и сейчас рядом.

– Почему одна? – У ее улыбки поражающая сила включена на максимальную мощность. – Со мной текила. И… – многозначительный взгляд, – ты…

– Счастлив, что заскочил сегодня в этот клуб. – Роман присаживается рядом, поцелуй руки. Все развивается абсолютно предсказуемо. – Знаешь, Надюш, – руку ее не отпускает, наглаживает чувствительное запястье большим пальцем, – а ведь я так и не смог тебя забыть. Тебя невозможно забыть…

Она довольно улыбается. Она слышит то, что ей сейчас так нужно. А Вектор – просто дурак.

– Да? Вот так вот не смог забыть?

– Не смог. – На смену его пальцам приходят губы, демонстрируя всю очевидность его намерений.

Она усмехается. Ромка всегда был достаточно прямолинейным.

– Тогда ты должен помнить, какой я коктейль предпочитаю. – Надя усмехается, высвобождая руку.

– Я все помню, – он легко улыбается. – Сейчас закажу. – Роман поднимается из-за стола и, наклонившись, ей на ушко, говорит: – Я помню не только твой любимый коктейль.

– А что еще? – Боже, как приятно наблюдать во взгляде откровенное восхищение. А не возмущение непонятно чем, как у некоторых!

Роман снова нагибается к ее уху.

– Например, твою любимую позу…

– Ай-ай, Рома, – она отодвигается от него. Грозит пальчиком: – Шалишь, парниша…

– Я абсолютно серьезен. – Он еще раз подносит ее руку к губам. – Не веришь – проверь…

– Ты мне сначала выпивку принеси, – усмехается Надя, – а там посмотрим.

Спустя три коктейля и сквозь конкретный алкогольный дурман она решила, что действительно стоит проверить – все ли Рома помнит. В конце концов, он был не так уж и отвратителен в постели. Правда, ни презервативов, ни заветного тюбика в сумочке не было – секс в ее планы на сегодняшний вечер не входил. Но резиновые изделия у Ромки у самого должны быть, не мальчик наивный все же. А что касается второго… С этим у нее сегодня проблем нет. А если что – закроет глаза и представит, что это Вик ее целует… Что-то ей подсказывало, что это поможет. Совершенно точно – поможет.

Глава седьмая

Пассажиры поезда «Москва – Одесса» поняли, что

что-то пошло не так, когда по вагону

с напряжённым лицом прошёл Стивен Сигал.

Фольклор

За месяц до защиты диплома Вик понял, что нервы таки сдают. И не только у него. Тепеш выклёвывал ему мозг мелкими порциями. И умом он понимал, что профессор хочет как лучше, чтобы было всё идеально. Красный диплом как-никак. Но терпение иногда просто истончалось до прозрачного состояния. Да еще эти иностранцы! Хотя, как только переговоры вступили в стадию подписания контракта, Вик с превеликим удовольствием попросил о помощи отца, и теперь с иностранцами по поводу деталей контракта препирался именно Баженов-старший. Одной головной болью меньше. И, кстати… Его всегдашняя головная боль номер один, Надя Соловьева, совершенно исчезла с горизонтов его жизни. Не звонила, не давала о себе знать. Это было, с одной стороны, благо – у него сейчас время и нервные клетки в дефиците. А с другой – ощущение совершенной ошибки не давало покоя. Оно тревожило его сны, и он просыпался с чувством полного провала. Убеждал себя, что это все нервы из-за предстоящей защиты, но иногда, бреясь перед зеркалом, замирал. И думал, что надо бы дать себе в рожу. За непроходимую тупость. Может, это был его единственный шанс? Он не знал! Но устал, измучился и… Наверное, трусливый побег – единственная возможность выжить. Не до геройства уже.

Май выдался жаркий, душный, с классикой жанра – ночными грозами, предваряемыми по вечерам стальным небом, которое потом легко раскалывали зигзаги молний. Перед грозой дышалось трудно, думалось тоже. Он вечерами подолгу стоял на балконе и просто смотрел – на небо, на дома, на крыши, на закат. Иногда – на людей. Голова в такие моменты бывала пустая и тяжелая одновременно.

Тот день был особенно душным. Совершенно не было аппетита, хотя под ложечкой сосало отчего-то. Уговорил себя сесть поработать, а вместо этого открыл на ноутбуке папку с фото. У него их было немного, ее фотографий, но были. Его любимая – крупный план, снято Машкой Тихомировой. С экрана монитора на него смотрят Надины огромные синие глаза. Больше всего он любит выражение этих глаз, которое даже невозможно описать толком. Дерзкие, насмешливые. И всё равно ему чудится в них какая-то беззащитность. Это ее глаза. Ни у кого в мире нет таких.

Дзииииинь. Он вздрогнул. Никого не ждал, никого не звал к себе. Взгляд на часы – почти три дня. Кто бы это мог быть?

Вик сначала просто опешил от неожиданности. И не сразу, лишь спустя какое-то время, полное их взаимного молчания, понял – с Надей что-то не так. Бледная, волосы растрепаны. Кажется… косметика размазалась? Определенно, сама не своя, на себя не похожа.

– Заходи. – Он открыл дверь шире. Шагнул назад.

А она шагнула вперед. Зацепилась каблуком за порог, покачнулась, упала бы, если бы он ее не подхватил.

– Эй, осторожнее… – Он придержал под локоть, за спину. Машинально опустил взгляд – посмотреть, как она так умудрилась. И замер.

Из-под черной юбки прямо по ногам, с внутренней поверхности бедер, расплываясь по колготкам, сбегали вниз потоки чего-то темного. Здесь, в прихожей, они казались почти одного цвета с черным платьем. Но он откуда-то знал, что на самом деле эти потеки красного цвета.

Она снова качнулась, и, словно, очнувшись… Тело двигалось само, на каких-то неясных инстинктах, на непонятно кем заложенном в него автопилоте, пока разум пребывал в полнейшем ступоре, осмысливая увиденное. Подхватил ее на руки, в комнату, аккуратно на кровать. Здесь достаточно светло. Один взгляд на ее ноги, и он непроизвольно зажимает себе рот ладонью. Это действительно кровь. Все ноги в крови, и она свежая. Бежит откуда-то… оттуда.

– Надя… – Он опустился на колени рядом с кроватью, руку ее взял – ледяные пальцы. – Что случилось?

Глаза ее, огромные, ничего нет на бледном лице, кроме этих глаз. Не дерзкие, не насмешливые. Очень темные и измученные.

– Вик… – сказала совсем тихо, – ты же меня не оставишь?

– Нет, конечно, нет… – Он сильнее сжимает ее пальцы, свои руки кажутся очень горячими на фоне холода ее пальчиков. – Что случилось, скажи мне?!

Она закрывает глаза.

– Больно… – Надя переворачивается на бок, сворачивается, прижимая коленки к животу. Будто пытаясь хоть как-то отгородиться от боли.

– Я помогу! – засуетился он. Знать бы еще, как! Что сделать?! – Ты мне только скажи, что произошло?

– Ты, главное, не оставляй меня, Вик… – все так же не открывая глаз, сказала Надя.

Похоже, они ничего не собирается ему объяснять. Черт, он так ничего не сможет сделать, если не будет знать! Беспомощный взгляд в сторону кровавых полос на ногах. Течет же… оттуда… Он понятия не имеет, что это может быть. Но знает, у кого можно спросить!

– Я сейчас!

Телефон лежит на столе, схватил, едва не обронив. Главное, чтобы у него был номер… Ага, вот он! Длинные гудки, он ждет, сжимая кулак от нетерпения. И во, наконец-то на том конце отвечают:

– Да?

– Тёть Даш, здравствуйте! Это Виктор Баженов. Можно, отвлеку? – скороговоркой.

– Здравствуй, Витя. Удивил. Ну, отвлекай.

– Я вот спросить хотел… Тут такая ситуация…

Надя вдруг приподнимается на кровати, с полными ужаса глазами мотает головой из стороны в сторону, палец к губам прижимает. Вик подходит, руку ей на плечо, вынуждая снова лечь. Он понял ее пантомиму.

– У меня у девушки знакомой… кровотечение… ну, вы понимаете?..

Пауза.

– Да, правильно. Я не знаю, что делать.

Тётя Даша ему что-то отвечает, Вик не сводит с Нади напряженного взгляда, а она устало прикрывает глаза. Ей так хочется просто отключиться, но боль не дает… Вик негромко говорит по телефону, отвечая на вопросы:

– Да, сильное. Ну, мне так кажется. Все ноги… в крови. Что?

Еще одна пауза.

Надя приоткрывает глаза. Он смотрит на нее, внимательно смотрит прямо в глаза. И, приходит к каким-то выводам:

– Да, наверное. Может быть такое. Я не уверен, но… А это может быть что-то другое? Да, я понял. А что… «Скорую»? Понятно. Ага, спасибо вам большое. Да, обязательно. До свидания. – И тут же набирает снова. И почти сразу: – Здравствуйте. У девушки моей сильное кровотечение. Мы думаем, что это выкидыш. Да, правильно. Адрес? Сейчас, диктую…

Он нажимает отбой. Всё, остается только ждать. Она не сказала ни слова, не поправила его, хотя всё слышала. Значит, это правда. Вик на секунду закрывает глаза, но запрещает себе думать об этом. Потом, это все потом. Сейчас гораздо важнее, чтобы «Скорая» быстрее приехала. И чтобы врачи сделали… ну, что там положено делать в таких случаях. Потому что кровавые полосы на ее ногах – это действительно страшно, он такого никогда не видел. Вот об этом и стоит думать сейчас, и ни о чем другом. Чтобы всё было хорошо.

– Всё будет хорошо. – Он снова садится на пол рядом с кроватью. Нерешительно касается ее руки, а Надя сама вдруг крепко сжимает его ладонь. Пальцы ее все такие же ледяные. – Сейчас «скорая» приедет. Не бойся.

– Вик… Ты со мной? – тихо спрашивает она, не открывая глаз.

– Я с тобой.

Так они и ждали еще полчаса. Молча, взявшись за руки. Он сидит на полу, опершись спиной о кровать. И постельное белье на кровати под ней медленно промокает от крови.

А потом приехала «скорая». Ему задавали кучу вопросов, на которые он не знал ответов. Потом что-то тихо говорила врачу Надя, он старался не слушать. А потом он ее на руках донес до машины, подстелив под спину и ниже полотенце. Надя казалось ему совсем невесомой.

И всю дорогу он сидел рядом с ней, лежащей на каталке, держал за руку. Сильнее сжимал ее пальцы, когда она морщилась, если машину потряхивало на ухабах. И одними губами: «Всё будет хорошо». Сам в это не верил, да и не понимал толком, что происходит. Но главное – чтобы она верила, что с ней все было в порядке.

Дежурная больница черт знает где. Надю увезли, он остался ждать. Вик ненавидел больницы, ненавидел белые халаты – это с детства. Колька над ним ржал, грозился, что станет психиатром и будет лечить эту его фобию. Про психиатра Вик Самойлову не верил – у того на лбу большими буквами было написано «костоправ», но сейчас за общество друга он бы многое отдал. Чтобы спокойный как удав, умудряющийся шутить в любой ситуации Ник сейчас был рядом.

Но Виктор был один. Нет, в приемном отделении куча людей, все со своими бедами и проблемами. И он наблюдал за происходящим, старательно, будто ему интересно. Чтобы не думать о том, что произошло. И о том, что происходит сейчас. С Надей, где-то там, в недрах этого огромного здания, которое видело много всего – и боли, и горя, и смерти.

Зазвонил телефон. Тетя Даша Тихомирова.

– Да, тёть Даш?

– Ну что там у тебя, Витя? Как дела у твоей девушки?

– Мы в больнице. Жду вот.

– Может, помощь нужна? Я могу позвонить, знакомых-то много. Какая больница?

Вспоминает Надину пантомиму. Она явно старается сохранить всё это в тайне. Ну да это и не удивительно.

– Спасибо, тетя Даша. Я… если что, я обязательно вам позвоню. Пока вроде бы и так… всё нормально.

– Ладно. Если что – звони. И, Виктор, на будущее. Надо быть аккуратнее. Я думала, ты понимаешь. Это же не шутки. Мать в курсе?

Острое желание стукнуться головой в стену. Как всё неправильно!

– Нет. И, пожалуйста… не говорите ей. Тут всё… непросто.

– Да, конечно, непросто! Кому ты это говоришь! – Чем-чем, а деликатностью тетя Даша не отличается. – Выкидыш – это очень серьезно. У твоей девушки беременность первая?

Желание биться головой уже просто нестерпимое.

– Кто с Соловьевой приехал? – В приемный покой заходит немолодая женщина-врач.

– Теть Даш, я перезвоню… – Виктор торопливо нажимает на отбой, не попрощавшись. Поднимается на ноги, он привычно выше доктора едва ли не на две головы. – Я.

– Значит, так, – спокойно и деловито говорит врач. – УЗИ показало, что плод нежизнеспособен. Учитывая уже имевшую место значительную кровопотерю, выжидательная тактика и медикаментозное лечение не показаны. Произведена вакуум-аспирация, сейчас больная в реанимации. Через час, наверное, переведем в обычную палату. Если всё будет нормально, через пару дней выпишем. Вот список.

– Список чего? – Вик смотрит на протянутый ему лист бумаги. «Список» – единственное слово, которое он четко понял. Остальное – вакуум… при чем тут вакуум… жизнеспособен… кто жизнеспособен… какая тактика?

– Список того, что больной сейчас нужно. Включая медикаменты и средства гигиены. Желательно это доставить сегодня. Успеете?

– Да. – Что он еще может ответить? – А с Надей… – он не знает, как толком сформулировать свой вопрос. – Всё в порядке?

– В порядке? – желчно переспрашивает доктор. Потом все же смягчается – молодой же совсем парень, какой с него спрос? – Насколько это возможно в данной ситуации – да.

– А я могу ее… увидеть?

Молодой, но настырный.

– Сейчас нет. Говорю же: ваша Надя в реанимации. Вот в палату переведем – тогда да. А вы пока всё нужное приобретёте – как раз так и получится.

Доктор уходит, не попрощавшись.

Виктор промотался часа три. Сначала домой за деньгами, потом по аптекам. Устал, издерган. За Надю страшно, за себя – противно. Думал, хуже быть не может. Оказывается – может.

– Витька!

Виктор обернулся. По подъездной дорожке, по которой несколько часов назад он сам сюда приехал на карете «скорой помощи», торопливо шагает к нему Люба Соловьева. Ох, наконец-то… Хоть кто-то. А то он уже совсем тут с ума сошел один.

– Люба, привет! Ты не представляешь…

Ему влепили… ну, на пощечину это не тянет. Так, смазали по щеке, даже не больно. Но всё равно – обидно до чертиков!

– Как ты мог? Вик, ты же ей друг! А ты… ты…

Он бы многое ей мог сказать. Про то, что почувствовал, когда понял, что Надя беременна. Про свою панику и полную растерянность. Про то, что он совершенно не понимал, что происходит и что он должен делать. Про все намёки – врача «скорой», врача в больнице, тёти Даши по телефону. Черт его поймет, как он сегодня действовал – на каком-то автопилоте, потому что не соображал ничего. И тут, в довершение всего, еще и Любка… Туда же.

Вик потер рукой пострадавшую щеку. И буркнул хмуро:

– Я тут ни при чем. Это не мой ребенок… был.

– Ой… – Любка выглядит смущенной. – Вить, прости. Я думала, раз уж ты тут… то и…

– Как будто ты не знаешь… – цедит он мрачно. Промолчать бы, но нервное напряжение сказывается. – К кому обращается твоя сестра, если ей не с кем идти в клуб.

– Но это же не одно и то же!

– Для нее, похоже, разницы нет.

Люба вздыхает.

– Как она там?

– Я не знаю. Я три часа по аптекам носился. Вот… – Он протягивает Любе пакет.

– Что это?

– Без понятия! – Ответ прозвучал резко. – Что на бумажке написали, то и купил. Иди уже, – он мотнул головой в сторону крыльца. – Отнеси, ну и узнаешь заодно всё. А то я ни хрена не понимаю, что они там говорят. Вакуум какой-то… При чем тут вакуум, я так и не понял. Дела все эти ваши… женские…

– Жди меня здесь, – Любаша забирает пакет. – Жди! У меня вопросы есть к тебе.

У сестер Соловьевых это семейное! Распоряжаться им как своей собственностью.

К вечеру привычно душно. Через пару часов соберется гроза, это точно. Но и сейчас дышать очень тяжело. А в голове понамешано всего, и на душе погано. Вик пристраивается на старенькой, наполовину сломанной скамейке. Откидывается на спинку, сползает пониже, вытянув длинные ноги. Глаза закрыть. Попробовать отгородиться от всех этих непрошеных мыслей. Вот Люба вернется, он поговорит с ней, а потом домой. А там уже можно подумать. В полной мере «насладиться» выпавшим ему «счастьем».

– Надюша… – на глазах сестры слезы. Тихонько гладит бледную щеку, отводит темную прядь. – Как ты?..

– Всё хорошо, – слабо улыбается Надя. – Люб, ну что ты… Не реви, не маленькая…

– Почему ты не сказала мне? Ты же давно уже знала наверняка! Почему я узнала только сейчас? Я чуть с ума не сошла, когда ты позвонила…

– Я… я не знаю… – Надя вздыхает. – Просто… стыдно стало, наверное. Я ведь даже не помню, как всё это произошло. Это Ромка. Помнишь Рому?

– Так вы ж с ним еще до Нового года?.. – Сестра удивлена. – Ты ж с ним не встречаешься больше?

– Не встречаюсь. Но вот попался он мне. Под горячую… хм… руку. Я в клубе набралась, настроение было… паршивое. Самое гадкое, что я не помню, как это всё… случилось. Утром проснулась у Ромки, голова раскалывается, напрочь не помню, как я к нему ехала. Спрашиваю – у нас было что-то? Он ржет, скотина. Я, говорит, тоже не помню. Хотя так… похоже, что было. Ну, я думала, даже если и было – он озаботился… вопросами контрацепции. А потом выяснилось, что… – Надя судорожно вздохнула, – что он меня поимел… пьяную… как ему удобно было.

– Надя!.. – Сестра потрясена.

– Я всё знаю, – морщится Надежда. – Я полная дура, и так мне и надо.

– Нет, ну что ты! – горячо не соглашается Люба. – Ты вовсе не…

– Еще скажи, что я не виновата, – невесело усмехается старшая сестра. – Я, только я. Урок такой… на всю жизнь. Я ведь не знала, что делать… совершенно. Две недели как в тумане. Я была в панике…

– А я ничего не замечала! – Люба качает головой. – Прости меня, сестричка.

– Я приложила максимум усилий… чтобы никто ничего не заметил. Я… Я аборт собиралась делать.

– Аборт? – ахает Люба, не сдержавшись, громко.

На них оглядываются соседки Нади по палате. Сестры старались говорить негромко, на них и так косились с явным любопытством.

– Ну не рожать же… по пьяни… непонятно от кого… – вздыхает Надя. – А сегодня на занятиях сначала живот заболел. Потом чувствую – мокро. Я в туалет. А там… такое…

– Надюша… – Сестра гладит ее по голове. – Почему ты домой не поехала? Почему к Витьке?

– Я не знаю! Снова дура, не иначе! Я не знаю, почему к Витьке поехала! Мне… мне… страшно стало. Я ничего не соображала. И почему-то… – Надя вдруг отворачивается к стене. Глаза закрывает, зажмуривается. Зачем, действительно, зачем она втянула в это Вика? Но в тот момент, момент паники и страха, ни о ком другом она даже не вспомнила. Будто не было у нее никого, кроме него. Но ведь это не так. Снова поворачивается к сестре. – Люб, я не знаю. Вика подставила, конечно. Ты его видела? Он… он злится на меня?

– Ну… вид у него не радостный, в целом. Да еще я, – Люба смущенно хмыкает, – добавила…

– Чего добавила?

– Ну… Я подумала, что это он тебя… довел до такого состояния… Ну, что это от него ты. Психанула и…

– Что «и»?!

– Да не ори ты так! – оправдывается сестра. – Я немножко стукнула его… Чуть-чуть… и потом извинилась!

– Черт! – Надя приподнимает голову и снова с размаху падает на подушку. – Только этого Вику не хватало!

– Да переживет, не впервой ему, – отмахивается Люба. – Кстати, всякие лекарства и прокладки он тебе покупал. Это же Вектор. Он от тебя ко всему привычный.

А Наде тошно. И стыдно, и гадко. Но самое ужасное заключается в том, что понимает: не могла она ни к кому другому обратиться. Только он ей был нужен в этот момент. И когда он за руку держал, паника и боль будто отступали. И это было самое страшное. Когда он стал ей так нужен? И четкое осознание – он был бы счастлив, если бы она с этой бедой не приходила к нему, не падала на руки через порог, с красными от крови ногами. Ему это точно не нужно. Разгребать последствия того, что сделал с ней другой парень. Что она натворила? С собой, с Виком? И что теперь будет с ними, с их дружбой? Один неосмотрительный поступок – а какой ужасающий калейдоскоп последствий…

– Он ушел?

– Нет, я просила подождать.

– Люб… попроси его зайти ко мне.

– Конечно, – легко соглашается сестра. – Тебе еще что-нибудь привезти?

– Пока нет. И дома не говори!

– Как «не говори»? Тебя дома не будет два дня как минимум! Что ты скажешь родителям?

– Совру что-нибудь, – морщится Надя. – Не в первый раз. Родители не должны знать. Не хочу позориться. Всё равно всё уже… прошло. Само собой.

Люба недовольно качает головой. Все-таки у Надьки в голове временами тот еще бардак.

* * *

Появление Вика в палате вызвало повышенный интерес у находившихся там еще двух женщин. Ну, еще бы, в больнице дел-то не много у пациенток, а тут у соседки по палате посетители один интереснее другого – то сестра-близнец, то симпатичный парень.

– Как ты? – Виктор сел рядом на стул. – Болит… что-нибудь?

– Нет. Всё… уже прошло, – Надя замолчала. С мыслями собиралась, пока его ждала. Но сейчас даже в лицо смотреть трудно. Стыдно. Но надо. Выдохнула. – Вик, ты извини меня. За то, что втянула тебя в это. Ты тут ни при чем, конечно, ты Любку тоже извини, она курица глупая…

– Не надо, – перебивает он. – Ничего страшного. Главное, что с тобой всё в порядке.

– Правда? Ты… не сердишься на меня? – Жалкий голос и жалкий вопрос. Но не может с собой ничего поделать – ей необходимо его задать. И за руку тоже… просто необходимо взять. Сжала его пальцы, некстати удивляясь, уже привычно, сколько же она в нем не замечала. Большие ладони, длинные пальцы. Жесткие подушечки, это от гитары. И, наконец-то, решилась в глаза посмотреть, боясь там увидеть… что-то. – Не сердишься, Вик?

– Нет. Всё нормально.

Она ему почему-то не верит. Его пальцы под ее рукой неподвижны, тон ровный, лицо… лицо ничего не выражает. Чувство, будто что-то изменилось между ними. Изменилось невозвратно. И, словно подтверждая…

– Надь, я пойду. – Он освобождает свою руку. – Ты отдыхай. Тебе же нужно отдыхать… после этого.

Он уходит, а она отворачивается к стене. У Нади чувство, что она потеряла что-то важное. И это не то непонятное в ее теле, что могло бы вырасти в ребенка, что она не успела даже осознать. Это что-то другое. И это связано с Виком.

Поплакать бы, но слез нет. Да и нет у нее привычки плакать. После этого всегда так ужасно выглядишь.

А он думал, что вляпался в дерьмо по самое горлышко. Нееет, по горлышко – вот сейчас, а до того было – по пояс. Теперь же он достиг самого дна унижения. О него вытерли ноги. Ну, а как это иначе назвать? Есть девушка, которой ты бредишь не один год, дохнешь и сгораешь от безответной любви, мечешься из крайности в крайность – от попыток избавиться от этой зависимости до каких-то невесть откуда берущихся неясных надежд из серии: «Ну а вдруг?!» А потом, действительно, вдруг она оказывается на пороге твоего дома. Беременная. И, разумеется, не от тебя.

Сначала всё затмевал страх за нее. Вик понятия не имел, что это за хрень такая – выкидыш, но, судя по тому, что рассказывал ему отец – какая-то довольно опасная для женского здоровья штука. Да и текущая по ногам кровь говорила сама за себя. Он в жизни столько крови не видел.

Но потом, потом… Когда страх отступил, когда стало понятно, что все обошлось, угрозы для здоровья нет, да и беременности, собственно, уже тоже… нет. Вот тогда он позволил себе осознать.

А он, наивный дурачок, на что-то надеялся после того раза у него дома. Всё голову ломал, пытаясь понять – правильно ли он поступил? И чего ради Наде в голову пришла идея его целовать? Но какие-то нелепые сладостные надежды постоянно лезли в голову, он их усердно давил. Но все равно в мозгу свербило: «А что, если она сделала первый шаг? И теперь ждет ответного шага от него?» А он тут сидит, ждет непонятно чего. Мечтать об этом было обморочно сладко, ошибиться же – страшно так, что он предпочитал ничего не делать вовсе. Так у него была хоть какая-то призрачная мечта. Теперь не стало и ее.

Она просто в тот день соизволила обратить свое внимание на него. Звезды так совпали или фаза Луны. Или это как-то с Лилей связано. Но она решила, что день подходящий, чтобы попробовать, что собой представляет Вектор. Попробовала. Видимо, не впечатлило. И кроме поцелуев рабу ничего не позволили. То, что именно он первый ее оттолкнул, сейчас казалось неважным, несущественным. А вот что было важным – так это то, что кому-то было позволено много большее. И то, что с ней произошло сегодня – наглядное, болезненное и крайне унизительное тому подтверждение.

Нет, он понимал, конечно, не полный же болван, что при ее красоте парней у нее – хоть каждый день меняй. Но старался не думать об этом, старательно игнорировал. А теперь вот получил весьма наглядное подтверждение. Что кто-то пошел дальше поцелуев, гораздо дальше. Кто-то другой получил всё. Прикасался к ней везде, где только хотел. Раздевал ее. Видел обнаженной. Прижимался к ней. Брал ее. Кончал в нее.

В такие моменты внутри больно бывает так, что спасение только – бутылка водки в одного, да и то, не факт, что поможет. Или за руль и педаль газа в пол. Чтобы вибрировало всё – от стального сердца машины до твоих пальцев на руле, и все мысли сметает несущийся по артериям адреналин.

Водка дома отсутствует, идти в магазин нет ни сил, ни желания. Машины тоже нет. И поэтому из чехла достается Fender. Усилитель, наушники, пальцы привычно сжимают медиатор. Звук погромче, музыка поубойней. Korn, Linkin Park, System Of A Down, старый добрый AC/DC. Он играл себе долго, пока до дрожи не устали руки, а в ушах, когда он снял наушники, стояла гулкая тишина после ревущих гневных гитарных аккордов.

Спал он в эту ночь не один. Компанию ему составил его верный Dreadnought[3].

Всю ночь бушевала гроза. И утро было пасмурным. Наверное, именно поэтому он проспал. То есть идти ему никуда не надо было, но обычно просыпался сам, часов в восемь. А тут, в половину десятого его разбудил телефонный звонок. На ощупь нашарил телефон, в трубку хрипло:

– Да?..

– Вик, забери меня.

Он проснулся мгновенно, резко сел на кровати.

– Надь, что случилось?

– Ничего. Я хочу отсюда уйти. Забери меня. – А потом, после паузы, совершенно иным, неузнаваемым, не ее голосом: – Пожалуйста, Вик…

Вот теперь он начал паниковать. Снова.

– Что случилось?

– Ничего, правда. Со мной всё в порядке. Я просто хочу домой.

– Врач сказал…

– Мне всё равно, что сказал врач! – срывается она.

Ему слышно, как она вздыхает на другом конце. Вздыхает раз, другой. И, тихо:

– Я всё равно уйду, Вик. Утренний осмотр был, заявление о самовольном уходе я написала. Или я ухожу одна, или…

– Дай мне пару часов.

Одеваясь, он думал о том, что единственный шанс ему не бежать каждый раз по ее первому же зову – быть от нее как можно дальше. А если между ними будет океан – это будет совсем хорошо и сверхнадежно. А еще – о том, что он так и не поменял вчера постельное белье. И спал на этом темном буром пятне.

Она выглядит чуть лучше, чем вчера. На ней удивительно простая одежда – джинсы, джемпер, даже вместо привычных туфель на шпильках – мокасины. Видимо, это Любиных рук дело. Он забирает у Нади большой пакет, наверное, вещи. Например, то самое платье, которое на ней вчера насквозь промокло от крови.

– Ты как?

– Жить буду, – сказала Надя небрежно. – Где такси?

– Я машину у матери взял.

– Ух ты… Поедем на «Ауди»? Ты сегодня властелин колец?

– Да.

– Шикарно. Я тронута.

Какого чёрта она ёрничает?

– Угу. Там как раз специально для тебя светлые кожаные сиденья, кстати.

Она резко останавливается, а он понимает, что перешел все границы.

– Надь, извини. Я это… не подумав, ляпнул. Черт, извини.

Он ждет, что она сейчас устроит ему скандал, наорет, обзовет хамом. Но она лишь кивнула.

– Ничего. Я заслужила. – И, пресекая его попытку что-то сказать: – Пойдем. Где машина стоит?

– Домой? – Он задает совершенно очевидный вопрос, но молчание угнетает. Щелкает ремнем безопасности, поправляет зеркало заднего вида. Он не любит ездить на этом бегемоте, но свою машину отец не дал, не может ему простить ту пустяковую царапину на бампере. – Надь, ты спишь, ау? Я спрашиваю: домой тебя отвезти?

– Домой, – кивает она. – К тебе.

– Что?

– Вить…

Она поворачивает голову в его сторону, и ему кажется, что он видит ее первый раз в жизни. Нет дерзкой, насмешливой, идеальной красавицы. Лиловые тени под глазами, волосы небрежно заплетены в косу. Синева глаз будто чернильная. И всё равно Надя кажется ему безумно красивой. Даже более красивой, чем обычно. Такой… настоящей. Без маски. И очень хрупкой, почти стеклянной. Тронь – разобьется.

– Я понимаю, что втянула тебя во всю эту историю без твоего ведома. Я виновата перед тобой.

Он не знает, но она вкладывает в эти слова совсем иной смысл, неясный даже ей самой. Но уверенность четкая – ей есть в чем извиняться перед Виком.

– Но все-таки попрошу тебя. Можно, я у тебя сегодня побуду? Один день, Вик. Я прошу тебя. Я не могу сейчас домой. Мне надо с мыслями собраться. А в больнице… так тошно.

Вот тут он ее понимал, как никто. Больницы ненавидел. Но… это как-то неправильно.

– Надь…

– Я не помешаю тебе, – просит она торопливо и как-то… умоляюще. – Буду сидеть тихо, как мышка. Чай тебе буду приносить.

Он прикрывает глаза. Он просто не может ей отказать. Это невозможно, это выше его сил.

– Конечно, – ему удается даже улыбнуться. – Поехали. Только у меня бардак дома и жрать нечего.

Любовь не знала, как ей поступить. Да, она дала обещание сестре молчать, но здравый смысл дороже. А Надька чудит, ох как чудит…

Люба постучала в дверь кабинета, который у родителей один на двоих. Мать работает, и она знала, что в такие моменты ее лучше не беспокоить. Но сейчас случай особый.

– Мам, можно?

– Что такое, доченька?

– Ты только не волнуйся, ладно? – Люба присела рядом.

– Отличное начало разговора, – Вера Владимировна медленно снимает очки, аккуратно складывает дужки. – Кто отличился? Ты? Надя? Соня?

– Надя, – вздыхает Люба. И, решившись: – С ней всё в порядке… уже. Но она в больнице.

Вера Владимировна ахает, прижав пальцы к губам.

Глава восьмая

– Не бей его!

– Почему?

– Я сам ударю.

К/ф «Денежный поезд»

Он не врал. И про бардак, и про пустой холодильник. Первым делом – перестелить постель. Надя ни словом не обмолвилась про испачканное кровью постельное белье, отвернулась только, обхватив себя руками.

– Ложись. Отдыхай. Я в магазин схожу. Пожелания будут?

– Нет. – Она зябко передергивает плечами. – Спасибо. Я ничего не хочу.

– Но тебе же надо, наверное… после всего этого… поесть. – Он чувствует себя дурак дураком, уговаривает взрослую девушку поесть.

– Не хочу ничего, – повторяет она упрямо, но устало.

Воспоминания детства: когда болеешь – нужно съесть куриный бульон. И фрукты еще. Хотя, наверное, сейчас явно не та ситуация. Фиговая из него нянька для капризной принцессы. Ладно, апельсинов купит. Их она любит точно. Сам ограничится универсальной едой на все случаи жизни – пельменями.

На полу возле кровати стоят тарелка с дольками апельсина и стакан вишневого сока. Всё нетронутое.

– Надь, ну поешь хоть что-нибудь.

– Я завтракала в больнице.

Вот врет и не краснеет. Так он и поверил, что Надин Соловьева ела больничную кашу.

– Я тебе печенье купил, вкусное. Может, чая? Крепкого, с лимоном и…

– Вик, полежи со мной…

– Что?

Она не смотрит на него.

– Мне холодно.

– Я сейчас одеяло еще одно достану.

– Вик… полежи со мной… пожалуйста. Просто полежи рядом. Недолго. Я… – Она наконец-то поднимает на него взгляд. – Мне это нужно. Просто полежи рядом со мной. Как плюшевый мишка.

Плюшевый мишка. Охренеть. Наверное, теперь по горлышко. Больше всего сейчас хочется рвануть из квартиры вон, хлопнув от души дверью. Чтобы не быть плюшевым мишкой для любимой девушки.

А вместо этого… Что он делает? Почему не может сказать ей «нет»? Никогда не может!

Виктор лег рядом, поверх одеяла, не прикасаясь и стараясь не смотреть Наде в глаза. Хрен ему это помогло. Надя выбралась из-под одеяла, придвинулась сама, он едва подавил вздох. Уткнулась носом ему куда-то в надпись «Hobbit» на футболке. И, спустя пару секунд, руку ему за спину. Прижалась и затихла.

А у плюшевого медведя рвется на части его отнюдь не плюшевое сердце. Рвется от противоречивости того, что бушует в этом самом сердце. Очередное унижение – быть грелкой для нее, жилеткой, спасательным кругом. И ничем больше. Это так очевидно, так явно. Измученная синева глаз, мольба во взгляде. А с другой стороны – ну не может он отказать ей, когда она нуждается в нем! Хоть так, но нуждается. И лежать рядом с ней всё равно сладко, так сладко, что поневоле можно уже начинать опасаться за то, что организм опять подведет непредсказуемой физиологической реакцией. И это будет сейчас совершенно некстати. И всё равно руки удержать невозможно, ладонь ей на плечи, он тихонько перебирает волосы. Чувствует себя откровенно жалким извращенцем. Утешается лишь тем, что менее чем через два месяца он будет лишен даже этого. Не увидит. Не прикоснется. Так пусть у него останутся хоть какие-то воспоминания.

– Согрелась? – Так трудно удержаться от желания прикоснуться к ней губами, хотя бы вот ко лбу. Он помнит, какая у нее гладкая кожа…

Тишина в ответ. Ровное тихое дыхание. Согрелась и заснула. Из него получился идеальный плюшевый мишка.

Тихонько, чтобы не потревожить, Вик встал, накрыл Надю половиной одеяла. Пошел на кухню, заварил себе крепкого сладкого чая, с лимоном. От которого отказалась принцесса. И сел работать. Даже плюшевым медведям необходимо работать. Если удастся себя убедить, что у мягких игрушек не может болеть сердце.

Спалось ей хорошо и крепко. В отличие от предыдущей ночи, когда она и не спала толком. Были ли тому виной провисшая сетка на больничной койке, какое-то странное, непривычное чувство пустоты внутри или банальная, но не сильная тянущая боль внизу живота – неясно. Но она всю ночь проворочалось с боку на бок. И ее грустные неспокойные мысли крутились вокруг Вика.

И сейчас предмет ее ночных бдений сидит в паре метров от нее. В Надину сторону не смотрит, даже не заметил, что она проснулась. Что неудивительно – непокорная шапка кудрей немного примята парой здоровенных серебристых наушников, а сам Вик явно увлечен работой. Надя поворачивается на бок, устраивается поудобнее. За ним интересно наблюдать.

Глаза двигаются, внимательно изучая что-то, невидимое ей, на экране ноутбука. Пальцы живут своей беспокойной жизнью. То вплетаются в волосы надо лбом, еще более усугубляя хаос, творящийся на голове. То отбивают на столе какой-то рваный ритм, видимо, в унисон тому, что играет в наушниках. То постукивают по губам, аккомпанируя этим жестом нахмуренному лбу. Потом прижимает обе ладони к лицу, трет его. И, отняв руки от лица, поворачивается к ней. Стягивает с головы наушники.

– Проснулась? Как самочувствие?

Вместо ее ответа – дверной звонок.

На пороге Надин отец. Если еще и Стас Саныч ему сейчас вмажет, вслед за Любой… А кулачищи у него будь здоров…

– Здравствуй, Виктор. – Соловьев-старший шагнул через порог, не дожидаясь приглашения. Протянул руку. Для рукопожатия, к облегчению Вика. – Надежда у тебя?

– Да. – Он отвечает на рукопожатие. Кашлянул и запоздало: – Здравствуйте, Стас Саныч.

Они проходят в комнату. Надин взгляд, потрясенный – на отца, укоризненный – на Вика. Тот отрицательно мотает головой. Соловьев-старший на их пантомиму внимания не обращает.

– Надюша, собирайся. Поехали домой.

Она не выдерживает. Губы кривятся.

– Вик… мог бы и сам мне сказать… Я бы поняла, что мешаю.

– Виктор тут ни при чем, – Станислав Александрович не дает Вику ответить. – Тебя Люба сдала, если хочешь знать. Но тебе тут делать в любом случае нечего. Надя, – отец подходит к кровати, протягивает ей руку, – у тебя же есть мы. Мама, я. Ну что ты, в самом деле. Никто тебя не осуждает. Поедем домой. Мама просто с ума сходит. Нечего Вика напрягать.

– Да я не…

– Витя, спасибо тебе за всё, – перебивает его Соловьев. – Но это дело семейное, – и, обращаясь уже к дочери: – Поехали домой, ребенок.

– Доченька…

Наде безумно стыдно. Мама плачет. А мамы характер такой, что заставить ее плакать – это надо ой как постараться. Надя сама такая же. А теперь вот мать плачет. Гладит старшую дочь по голове и льет слёзы.

– Мам… – Надя смущенно утыкается матери в плечо. – Ну, прости дочь непутевую…

– Ты еще скажи, что больше не будешь, – сквозь слезы хмыкает Вера Владимировна.

– Не буду! Точно больше не буду!

– Ох, ребенок-ребенок, – Вера вздыхает и крепче прижимает старшее бедовое чадо к себе. – Ты вот мне скажи… Я всё могу понять… но Виктор-то тут причем? Да неужели ты думала, что мы тебе враги? Или что не поймем? Ну ладно, папа… он мужчина. Но почему мне не сказала? Наденька… ну неужели ты мне доверяешь меньше, чем Виктору? Он тут совсем ни при чем.

– Мама… – Тон у Нади абсолютно беспомощный. Она не знает, что сказать в свое оправдание.

– Нельзя так. Ну, он же парень. Как ты не понимаешь? Что он о тебе подумает?

Она бы многое могла сказать матери. О том, как сожалеет о случившемся: начиная с того поцелуя у него дома, вслед за которым ситуация и покатилась под откос – ее злость, клуб, случайный секс, беременность и как апогей – всё завершилось там, где началось – у Вика дома. Круг замкнулся. Она всё испортила. Всё было неправильным, всё. Не вернуть, не исправить. Но об этом матери не расскажешь.

– Мам, я очень сожалею, – прошептала Надя. – Правда.

– Что уж теперь, – Вера Владимировна целует дочь в висок. – На всё воля Божья. Ты, главное, не забывай: мы – твоя семья. Всегда поддержим. Что бы ни случилось, мы всегда на твоей стороне. Помни об этом. Хорошо?

– Хорошо.

Лишь спустя пару недель она поняла – невозвратно изменились не только их отношения с Виком. Она сама… Надя не узнавала себя. Общаться ни с кем не хотелось, все поклонники были посылаемы лесом, от общения с подругами уклонялась в форме чуть более вежливой, но столь же безапелляционной. И банальная физическая слабость имела место быть, особенно первое время, когда после занятий сил ни на что не было. Ее даже отец несколько раз на машине с занятий забирал. А самое главное – какая-то пустота внутри. Никого видеть не хотелось. Никого. Кроме него.

А ведь мама была права. Это было элементарно нелепо, непорядочно, неправильно. Сначала приставать к парню с поцелуями, а потом являться к нему беременной от другого в расчете на помощь, поддержку. А ведь он ни слова ей не сказал, не упрекнул. Сделал всё, что сумел, помог, поддержал. Не бросил в трудный момент, не послал к черту, даже из больницы забрал, хотя уж тут-то вообще был не обязан. Друг, самый настоящий друг. Только вот друзьям язык в рот не засовывают. И физиологической реакции в виде эрекции на друзей не бывает, насколько она в курсе.

Когда она думала о том, хотела ли она исправить всё, не делать того, что натворила, что привело ко всем этим событиям… Глупостей она наделала – на всех троих сестер хватит. Но если бы у нее была чисто гипотетическая возможность… вернуться в прошлое, не делать того, с чего всё началось… Того поцелуя было бы жаль лишиться. Они целовались по-настоящему! Более того, так, как с ним, она ни с кем не целовалась. До сих пор помнит, как мгновенно отозвалось тело, молниеносно загорелось, словно лист бумаги, брошенный в костер.

И ведь ОН отвечал ей! Не только она одна сходила с ума. Она помнит, как он застонал, когда она раздвинула языком его губы. Это было очень волнующе, неожиданно, пронзительно волнующе. И как он стал сразу настойчив, жаден на прикосновения, откровенен в желаниях. И его руки… и губы… и еще кое-что… Даже сейчас, спустя время, при воспоминании, ее дыхание становится тяжелым.

Что потом случилось? Что пошло не так? Что за бред он нес? Она до сих пор не могла это спокойно вспоминать и оценивать, сразу начинало остро жечь в груди от того, что он посмел ее отвергнуть, когда она так откровенно предлагала себя!

Всё равно сделанного не воротишь. А у нее теперь время трезвости и воздержания. Весь досуг складывается из разговоров с сестрой и чтения. Это ее неожиданно увлекло. Полюбопытствовала у Любы, которая пошла по стопам матушки и училась в Литературном, что бы такого мозговыносительного почитать. И втянулась. Это было то, что надо – забивать голову чужими проблемами и мыслями, чтобы хоть как-то уйти от своих.

Чем ближе к защите, тем более уплотняется время. Часов в сутках всё меньше, а дел всё больше. Вик запретил себе думать обо всем, кроме диплома. Потом, если уж так приспичит, потом. Как ни странно, получалось. Помогал вредный Тепеш и собственная гордость. Сколько можно, в конце концов? Вот теперь-то яснее ясного: ловить и ждать ему нечего. Хлебнул унижения не то что ложкой – полным ковшом экскаваторным. Уезжать, забывать, вычеркивать. Отчетливо понимал: будет больно. И возможно, он пожалеет о том, что уехал, что она так далеко, и невозможно сесть на автобус и приехать, вот просто так, потому что хочет видеть. Нет, они будут далеко друг от друга. Только так можно ее вырвать из души, из сердца. С кровью, по живому. Но именно там, через огромный океан от нее у него есть шанс пережить изъятие токсина по имени «Надин Соловьева» из своей крови. Чем дальше, тем лучше. Дотерпеть бы только до этого времени. Но сначала – диплом.

Сессия случилась, как всегда, внезапно. Впрочем, для Надиного грустного и вдумчивого настроения это было как раз кстати. В кои-то веки она занималась и готовилась едва ли не с удовольствием. Ничто не отвлекало. Кроме совершенно несвойственной ей грусти, даже тоски. Смертельно хотелось позвонить Вику. Но что сказать? Все слова казались пустыми, неправильными, ненужными. Спасибо, что помог? Абсурдно. Извини, что так получилось? Глупо. Я скучаю по тебе? Стыдно.

И оставалось лишь одно – забивать голову фактами из истории международного права. В наушниках играло нечто страшное и громкое из той папки, куда Вик ей как-то записал свою любимую музыку. Почему-то сейчас ей даже нравилась эта музыка. Созвучно было. Внутреннему душевному настрою. Единственное, что радовало: здоровье восстановилось полностью. Хоть что-то.

Утро. У Нади сегодня первый экзамен в сессии. Вся семья дружно на кухне, Надя под папино ворчание завтракает кофе и шоколадкой.

– Я не могу перед экзаменом есть, пап, – оправдывается она. – Ты же знаешь.

– Начинается, – вздыхает Станислав Александрович. – Как сессия, так никто ничего дома не ест. Волнуешься, что ли?

– Нет, – качает головой Надя. – Я готова стопроцентно. Даже не сомневаюсь, что сражу Андрея Рудольфовича наповал своими знаниями.

– Скорее уж длиной и разрезом юбки, – смеется Люба.

– И этим тоже, – демонстративно закидывает Надя ногу на ногу. – На экзамен надо приходить во всеоружии.

– Иногда я завидую Олегу, – усмехается Соловьев. – Один ребенок, и тот в мини-юбках на экзамены не ходит наверняка.

Люба звонко хохочет, едва не давясь кофе.

– Ой, – аккуратно, чтобы не размазать тушь, она вытирает выступившие слезы. – Я представила себе Витьку в мини-юбке. А что? У него ноги длинные…

Улыбается даже Станислав Александрович.

– Как у него дела, кстати? У парня с длинными ногами, а, Надь?

Ей нечего сказать, она понятия не имеет, как у Вика дела, они не говорили с того раза. Но неожиданно отвечает мать:

– Баженовы, слава богу, отмучились. Виктор вчера диплом защитил.

Надя замирает, не донеся чашку до губ. Чёрт, а она и не знала!

– И как? – интересуется отец.

– Ой, мы вчера с Женей наскоро поговорили. Всё нормально, насколько я поняла.

– Значит, Виктор уже с дипломом?

– Еще нет. Послезавтра у них торжественное вручение дипломов. Женя жаловалась, что Витька им запретил приходить на вручение. Он же у них жутко самостоятельный.

– Ну а что? – пожимает плечами Станислав Александрович. – Вырос уже, не мальчик, взрослый мужик.

– Ой, ну скажешь тоже – мужик, – не соглашается Вера Владимировна.

– Конечно, мужик. Витька у них настоящий парень уже, нормальный, адекватный, с головой дружит. За него можно быть спокойным. В отличие от наших… красавиц.

– Спасибо, папа! – сказали Надя с Любой хором.

– Пожалуйста, девочки, – невозмутимо ответил отец.

Обо всем, услышанном за завтраком, Надя позволила себе подумать после экзамена. Уже после того, как распрощалась, наконец-то, с Андреем Рудольфовичем, которого действительно покорила и своим уровнем знаний, и мелькавшим в разрезе юбки стройным бедром, обтянутым черными колготами. Как бы то ни было, первая в эту сессию пятерка уже красовалась в зачетке. Но вместо радости в голове был сумбур.

Ее самый близкий друг. Тот, к кому она пришла, когда ей было плохо и страшно. Вектор, Витька, Вик. Вчера защитил диплом, а она об этом даже не знала. Трещина между ними уже достигла размеров пропасти? Неужели ничего нельзя сделать, и они теперь совсем чужие люди?

Черта с два она это так оставит! Она не привыкла бегать от проблем, и не выносила недомолвок. Ее хороший друг получает диплом. И она придет и поздравит его!

Принятое решение мгновенное подняло ей настроение. Просто потому, что она теперь знала – послезавтра она увидит Вика. Как мало ей, оказывается, нужно было, чтобы чувствовать себя почти счастливой.

Глава девятая

Ты ждёшь поезд. Поезд, который увезёт тебя далеко.

Ты знаешь, куда бы тебе хотелось поехать,

но куда отвезёт тебя поезд, ты не знаешь.

Но это и не важно… Потому что вы будете вместе.

К/ф «Начало»

Она собиралась, словно на свидание, и именно поэтому едва не опоздала. В политехническом была в первый раз. За столько лет она ни разу не была в институте, в котором учился Вик. Поэтому сначала долго препиралась на вахте, что ей нужно пройти, что у нее там брат диплом получает. Потом еще более долго искала нужную аудиторию. Соответственно, когда нашла, оказалось, что всё уже началось. Пытаясь не стучать каблуками и быть как можно менее заметной (а ведь опоздала отчасти потому, что старалась быть как раз наоборот – такой, чтобы Вик ее точно заметил и оценил!), проскользнула в большую блочную аудиторию, поднялась на несколько рядов и села на первое попавшееся свободное место с краю.

За небольшой трибуной вещает какой-то лысый дядька в очках, скорее всего, ректор или проректор. Что-то про будущий цвет науки и инженерии, бла-бла-бла. Надя потихоньку крутит головой, пытаясь высмотреть Вика. Бесполезно, в такой огромной аудитории, почти полностью занятой студентами, их друзьями и родственниками, это невозможно. Что ж, придется ждать, когда начнут выходить студенты за дипломами.

Ректор (или кто он там) переходит к раздаче слонов. Первыми вручают красные дипломы. Опять что-то пафосное, про самые светлые умы института, про надежду современной науки, про новые перспективные разработки и прочая нудятина. Надя еще раз оглядывает аудиторию, отмечая, что ребята в целом отличаются от тех, что учатся у них в институте. Не критично, но чувствительно. И тут она перехватывает взгляд. Очередной оценивающий восхищенный взгляд, принадлежащий симпатичному, самоуверенному и абсолютно не интересному ей плечисто-блондинистому типу. А он подмигивает ей. Надя демонстративно отворачивается, сосредоточив свое внимание на ректоре. Он наконец-то закончил свою проникновенную речь о краснодипломниках и взял в руки первую красную книжечку. Опять что-то про самого умного, самого перспективного, украшение курса и прочая. Ей уже становится крайне любопытно посмотреть на этого выдающегося ботаника.

– Баженов Виктор Олегович!

Кажется, она банально ойкнула. Вик? Красный диплом? Пока Надя изумлялась… Действительно, вот он, рядом с ректором.

Чертов Витька! Даже его вечный бардак на голове выглядит сейчас на редкость прилично. Не прилизанно, но как-то… уместно. А уж темно-синий костюм, белая рубашка, сине-голубой галстук… И все это сидит на нем так, будто он всю жизнь костюмы носил! Его встречают натуральной овацией. Звезда выпуска, не иначе! И ведет себя как звезда. Улыбается естественно, жмет руку ректору. Поднимает свой красный диплом, на запястье ненавязчиво обнажаются часы – какие-то дорогие, подарок отца, он говорил. Ну, наследник банковской империи, ни дать ни взять!

За спиной девичий голос с придыханием:

– Какой же он красавчик!

Надя неприязненно оборачивается. Две средней презентабельности девицы. Только что слюни не капают. Нечего на Вика пялиться!

– Барышни, прекратите так откровенно разглядывать моего жениха. Это неприлично, в конце концов.

У барышень такой вид, будто им дохлую крысу под нос сунули. Отшатнулись от нее.

– Да-да, это мой жених, – царственно кивнула Надя. Сколько раз они с Виком разыгрывали эту сценку. А сейчас ей внезапно и безотчетно захотелось, на какое-то мгновение, чтобы это было правдой. – Так что умерьте пыл, девушки. И ведите себя пристойно.

И тут голос с другой стороны:

– Действительно?

Что к ней все пристали? Надя оборачивается. Тот самый тип, что ей подмигивал.

– Неужели Баженову так повезло?

Тип смотрит на нее привычно восхищенно. И это абсолютно закономерно, она сегодня приложила все силы, что быть сногсшибательно-эффектной. Убранные под ленту волосы, идеальное по фигуре платье приглушенного кораллового оттенка, длина на грани приличия и провокации. Товар представлен лицом. Но руками трогать нельзя, да и смотреть бесполезно. Не про вашу честь.

– Да. – Надя кивает снисходительно. – Повезло. И мне повезло. С ним.

Еще один оценивающий взгляд.

– Что ж… Жаль. Но желаю счастья.

Хоть вменяемый. И на том спасибо.

Надя еле дотерпела до конца мероприятия. Вскочила с места, едва ректор закончил свое завершающее слово. Она запомнила, где примерно сидел Вик, туда и пробиралась сквозь толпу. Все эти люди, беспорядочно двигающиеся, страшно мешали, раздражали. И как же все-таки хорошо, что Вик такой высоченный.

– Витя!

Он обернулся на ее голос. Голубые глаза, и без того не маленькие, распахнулись, рот приоткрылся от удивления. Она хотела ему что-то сказать, какие-то слова поздравления, приличествующие случаю. А вместо этого закинула руки ему за шею, притянула к себе и поцеловала прямо в приоткрытые в изумлении губы.

Наде было так хорошо, что она забыла о том, что они посреди толпы, что вокруг его знакомые. На всё было плевать, кроме того, что Вик ей отвечал. И уже непонятно, кто кого целует. А потом свист, громкий хохот. И они отрываются друг от друга. Но недалеко. Она не видит ничего, кроме его лица, ярко-голубых глаз, в которых плещется удивление пополам с чем-то непонятным, но волнующим ее. Она прошептала ему в губы:

– Поздравляю, Вик, с получением красного диплома. Я очень за тебя рада.

– Я тоже… – Губы его дрогнули в улыбке. – Рад.

– Гхм… Баженов…

Вик с Надей повернули головы на этот негромкий голос.

– Я, конечно, понимаю, что не выдерживаю никакой конкуренции с этой прекрасной леди, но…

Надя из каких-то глубин памяти и подсознания понимает, кто перед ними. А дальше – на чистой импровизации.

– Пётр Викентьевич, здравствуйте! – Она протягивает бодрому старикану руку. – Я так рада с вами познакомиться. Виктор столько о вас рассказывал!

Вик только выдыхает удивленно, глядя, как у Тепеша совсем по-молодому блеснули глаза, и он выверенным и абсолютно галантным, не старческим жестом притянул Надину ладонь к губам.

– И я счастлив знакомству с такой очаровательной барышней, – подмигивает Тепеш.

Вик офигивает. Вот же старый ловелас! На Надьку реагируют все, вне зависимости от возраста!

– Теперь я понимаю, на что иногда так отвлекался от работы над дипломом Баженов. Ай-ай-ай! – Профессор грозит Наде пальцем.

Надя выдает самую милую и застенчивую улыбку.

– Простите, Пётр Викентьевич. Я не специально. Зато с вами Виктору повезло. Вы такой замечательный научный руководитель. Виктор очень рад, что ему посчастливилось работать с вами.

Вик хмыкает, потом деликатно кашлянул. Теплов засмеялся.

– Какая девушка, а, Виктор? Мало того что красоты редкой, так еще и умница. Держите крепче. Держите такое сокровище, не отпускайте.

– Обязательно.

На них устремлены взгляды окружающих. Проницательно усмехается профессор Теплов. Друзья Вика – имена сами собой всплывают в голове: Миша, Андрей, Пётр – смотрят с пониманием и пытаются улыбаться. Какая-то умеренно невзрачная девица сверлит Надю откровенно враждебным взглядом. Остальным – просто любопытно. Да пошли они все! Надя поворачивается к Виктору.

– Какие планы, Вик? Как будем праздновать?

– Я… гхм… мы… У нас выпускной вечер сегодня. В «Авиаторе».

– Хорошее место, – кивает Надя. – Мне можно с вами?

– А… ну, да, конечно. Там, правда, на определенное количество мест зарезервировано. Но…

– Не страшно. – Она преисполнена решимости, и остановить ее сейчас трудно. Да, наверное, попросту невозможно. Он разволновался! Он так на нее смотрит! Надя поняла вдруг, что ей ужасно хочется показать всем-всем, что она значит для Вика. – Я придумаю что-нибудь. В котором часу начало?

– В семь.

– Тогда до вечера. Поеду тебе подарок выбирать. – Надя подмигнула ему, наслаждаясь его замешательством. Приподнялась на цыпочки и прикоснулась губами к гладкой, пахнущей каким-то офигенным мужским парфюмом щеке. – Увидимся. До вечера.

А потом еще, контрольно:

– Михаил, Андрей, Пётр, мои поздравления. Рада была вас встретить. Еще увидимся вечером.

Ребята кивнули, как загипнотизированные.

– Пётр Викентьевич, позволите?

Профессор лишь усмехнулся, кивая. Еще один поцелуй в сухую пергаментную щеку.

– Счастлива была познакомиться с вами.

Надя не спеша вышла из аудитории. Она спиной чувствовала, как все проводили ее взглядом. Она не зря старалась. Хотя всё это было только ради одного человека.

У Вика ощущение, что он спит. Сон странный, волнующий, но непонятный. Он только-только привел свои мысли в некое подобие порядка. Настроил себя, и диплом уже в руках, осталось недолго. Ему через две недели улетать. Всё сделано, всё решено. Затолкал на дно души свои чувства, сомнения, надежды, которые оказались крайне живучей тварью. Завязал себя в узел.

И вот морок вернулся. Один ее поцелуй, просто одно лишь ее присутствие – и он снова на коленях. И подниматься не хочется. Да что же это такое? Всё меркнет, все планы, всё разумное, что было в его жизни, всё исчезает, когда появляется она. И когда она рядом, ничего нет больше. Она затмевает собой всё. Ему бы сбежать, забиться в угол. Не ходить никуда сегодня. Запереться дома, выключить телефон, послать всех к черту, всех – друзей, одногруппников, родителей, просто где-то спрятаться от нее. И переждать недели две.

Перед глазами яркая картина. Как она прижимается к нему, нереально красивая, нежная, такая… пылкая. Невозможно привлекательная, умная, обаятельная… Тепеш прав – сокровище. Со стороны это выглядело так, будто это сокровище принадлежит ему. А на самом деле…

В его размышления вторгается голос Кристины Звонаревой, одногруппницы.

– Вик, это твоя девушка?

Что ответить? Врать не хочется. Хотя выглядело все со стороны именно так. Правду же просто невозможно в двух словах высказать.

– Ну… – он усмехнулся. – В некотором роде.

Михаил кладёт ему руку на плечо.

– Не скромничай, Вить. Я помню, как она нас тогда выперла из твоей квартиры. Мы чуть свиданию не помешали. Извини, брат, предупреждать надо было. Эх, была бы у меня такая девушка…

– Пойдемте уже, – перебивает Виктор. – Шампанского же хотели на набережной выпить.

– Пойдемте! – преувеличенно бодро соглашается Кристина. Берет Виктора под руку. – Веди нас, наш звездный староста!

– Уже экс-староста, – смеется Виктор.

– Такие, как ты, «экс» не бывают!

У него галлюцинации? Или и Кристина тоже ему знаки внимания оказывает? Господи, только этого еще не хватало!

Эту холёную липучку Кристина возненавидела мгновенно! Звонарева три курса ждала, когда Баженов обратит на нее внимание. Виктор был вежлив с ней, но не более. Ни с кем из девушек их группы не встречался, но она точно знала, что у него они были – другие девушки. Кристина ждала своего часа. Так и не дождалась. И решила, что сегодня – последний шанс. Не такая уж она и дурнушка, а сегодня так вообще решила показать себя в ресторане во всей красе. У нее, между прочим, грудь есть, третий номер! В отличие от этой расфуфыренной пигалицы! Вот бесстыжая, полезла целоваться к Витьке на глазах у всех!

Женским чутьем Кристина чувствовала, что не всё так гладко у Виктора с этой разодетой фифой. Нет, она так просто не сдастся! Не зря она с Витькой пять лет вместе училась, он должен разглядеть в ней женщину, наконец-то! Точнее, девушку. И сделать из нее женщину. Такой парень, как Виктор, должен по достоинству оценить дар, который она, Кристина, собиралась ему преподнести. Невинность. А эта кукла… в розовом, что ли?.. наверняка, судя по манерам, настоящая потаскушка. Ну и что, что красивая. Но, действительно, привлекательная, стерва. Кристина всё бы отдала за такую внешность…

Надя вошла в зал ресторана. В руках у нее огромный букет нежных белых роз. Судя по взгляду Вика, он потрясён. Значит, она не зря голову ломала, что ему подарить!

– Спасибо…

Она улыбнулась.

– Я решила, что такого тебе точно никто не дарил…

– Точно, – хмыкает он, прижимая к себе цветы, которые она ему вручила. – Мне цветочки еще никогда не дарили. Тем более девушки.

– Приятно быть первой, – усмехнулась она. – Еще раз поздравляю. – Не удержавшись, Надя еще раз коснулась губами его щеки. Вот так бы стояла, прижавшись к нему, всю жизнь! Но здесь не место для ласк… – И вот еще… – Она протягивает ему пакет с бутылкой. – В дополнение. Вроде бы твой любимый.

– Э-э-э… да. – Он вытащил из пакета и покрутил бутылку хорошего ирландского виски.

К ним подошел Михаил.

– Цветы и выпивка! – Судя по его развязности, уже успел принять на грудь. – Нашего старосту балуют!

– По-моему, он этого достоин, – с улыбкой парирует Надя.

– Эх, – картинно вздыхает Михаил. – Завидую черной завистью. А можно мне хотя бы танец? – Миша протягивает ей руку.

Играет медленная красивая музыка.

– Если Виктор не против. – Надя вопросительно посмотрела на Виктора.

– Витька, не жадничай! Всего один танец!

Вик неуверенно кивает. И Миха уводит Надю на танцпол.

А Виктор остается растерянный. Она все-таки пришла, хотя он не верил! Пришла с огромным букетом роз и бутылкой виски. В таком платье, что он дара речи лишился, увидев ее. И что всё это значит? И что ему делать?

Цветы у него услужливо забрала официантка, пристроив букет в вазу. Бутылка заняла свое место на столе. Но он глаз не сводил с Нади, медленно покачивающейся в объятиях одного из его друзей. «Дежа вю». И снова накатывает острое желание схватить ее, унести, утащить. Что она с ним делает? Зачем она здесь?

Рядом кто-то зудит, как комар. Кристина. Села рядом с ним. Что она к нему пристала сегодня? Он кивает рассеянно в ответ на ее слова, на попытки отвлечь его взгляд от танцпола. Но на Надю не смотреть невозможно. Ну зачем, зачем она так ослепительно хороша?

Надя бросает мимолетный взгляд на Михаила. Как некстати сейчас этот смешной подвыпивший мальчишка! Что он к ней пристал? Нет, на самом деле она прекрасно понимала, почему он на нее запал. Сама же два часа убила, чтобы в ресторане сразить Вика наповал. Платье дорогущее, три недели уговаривала маму, что оно ей очень нужно для самых-самых случаев. Темно-кофейное кружево на телесного цвета чехле, так что при первом взгляде может показаться, особенно в полумраке ресторана, что, кроме кружева, на ней и нет ничего. Только облегающая, как вторая кожа, россыпь фантастических кружевных цветов. Очень подходит к ее волосам, лежащим на плечах продуманно небрежными локонами.

Правда непонятно – сразила она Вика или нет. А вот такие незапланированные жертвы, как Миша, ей совсем не нужны. Мишка милый и забавный, но ей нужен только Виктор – высокий, голубоглазый, в темно-синих брюках и белой рубашке с закатанными до локтя рукавами. Ее лучший друг. Или нет. Просто ее. Никому не отдаст! В том числе и этой убогой Криське. Надо же, платье надела с таким вырезом, что чуть ли не соски видны. А взгляд как у коровы! Как же можно так неприкрыто себя предлагать, ну хоть какое-то достоинство должно быть женское? И краситься совершенно не умеет, куда столько косметики – и на глаза, и на губы. Вид откровенно дешевый. А ну-ка, отвали от моего парня!

Танец, слава богу, закончился. Надя подошла к Виктору и протянула ему руку.

– Я честно выполнила свой долг по отношению к твоему другу. А теперь я хочу танцевать с тобой! Пошли, твоя любимая «Металлика». Слышишь?

– Ты узнаешь «Металлику» по первым аккордам? – Он удивлен, но послушно встает за ее рукой.

– Ты же сам мне ее на ноутбук записал, – усмехается Надя, увлекая его в сторону танцпола под ненавидящий взгляд Кристины, которую она прервала на середине фразы.

Сон продолжается. Они не раз танцевали, но сейчас все иначе. Это не демонстрация кому-то, не напоказ. Только для них. С ума можно сойти, какая она в его руках. Послушная, гибкая, податливая. Прижимается плотно, совсем интимно. Она вторгается в его личное пространство, снова проникает внутрь, туда, на самое дно души, где затоптаны, похоронены все его мечты и надежды. И все это воскресает, поднимается оттуда, под теплом ее дыхания на его шее, под ее тонкими пальцами в его волосах на затылке. Они молчат, лишь голос Джеймса Хэтфилда да их дыхание. От ее – мурашки по его коже, от его – шевелятся волосы на ее виске.

Всё ожило, всё живое внутри снова принадлежит ей. Он снова живой, ему снова – больно.

* * *

Надя отказалась садиться с ними за стол. Сказала: «Не хочу вам мешать, у вас своя компания». Устроилась одна за небольшим столиком по соседству. Как ей это удалось в переполненном ресторане, он не знал. Но, видимо, отказать ей не мог никто, включая метрдотеля.

И всё равно она словно присутствовала с ними за столом. Он сам не мог ни на чем сосредоточиться и постоянно смотрел в ее сторону. И всегда ловил ее ответный взгляд. И она так улыбалась ему, что он начинал верить… Ну не может это ему казаться!

Да и парни не обделяли ее вниманием. Все по очереди подошли пригласить ее на танец, и всем она отказала с мягкой извиняющейся улыбкой. А он никак не мог выбросить из головы их танец. В мыслях полнейший сумбур. Безумно хотелось поверить в то, во что он уже давно перестал верить. И во что поверить было невероятно страшно. Точнее, страшно было поверить и обмануться. А тут еще Кристина! Да пропади она пропадом!

Но та словно приклеилась. Он еле-еле отвертелся от танца, но это ее не обескуражило. Кристина сидела рядом, прижимаясь бедром, постоянно предлагая выпить. Неплохая девчонка Кристя, неглупая. Но сегодня словно с цепи сорвалась. Он прекрасно понимал, к чему всё идет. И уже думал о том, как бы аккуратно, не обидев Кристину, отказать ей. Хотя, судя по всему, Звонарева порядком набралась, и с адекватностью у нее уже сейчас проблемы. А что будет к концу вечера? Он снова бросил взгляд на столик Нади. И снова ее улыбка, нежная, понимающая. А потом она легонько кивает на сидящую рядом с ним Кристину и корчит забавную гримасу. Наде смешно? Вику вот ни фига не смешно. Не было ни гроша, да вдруг алтын.

Надю Кристина уже бесила не по-детски. Вот же халда! И чего она прилипла к Вику? Очень хотелось подойти и тупо оттаскать за космы эту наглую девицу в обтягивающем черном платье. С чего она взяла, что всем без исключения идет «маленькое черное платье», как утверждала Коко Шанель? Но, во-первых, модельерша просто рекламировала свое изделие, а, во-вторых, черный траурный цвет убивает наповал любую красавицу – проверено временем. Эй, подруга, смотри, сейчас грудь выпадет от усердия. С такими габаритами платье надо было на пару размеров больше брать. А штукатурка, хоть килограмм ее нанеси, красоты тебе не прибавит. Красная помада размазалась, вон весь бокал у нее в руке в следах помады. А Криська даже не замечает. Хохочет, запрокидывая голову назад, уже пьяная – видно сразу.

Надя выдохнула сквозь зубы. Это особый день для Вика, и она не собирается его портить. Он, в конце концов, старосты группы, без него для ребят праздник – не праздник. У них своя компания, и ей не хотелось быть лишней, казалось неправильным мешать. Она просто посидит, посмотрит на него, такого офигенно красивого в прямых классических брюках и белой рубашке. Что-то он рассказывает, на запястье небрежно – крупные серебристые часы. Улыбается кому-то из друзей. Какая же у него улыбка… Как она была слепа…

Как хотелось быть рядом с ним! А еще – смертельно хотелось завладеть им целиком и скрыться в каком-нибудь укромном месте… Но надо подождать. Еще немного… Надя снова посмотрела на Виктора. Криська совсем распоясалась, уже чуть ли не на колени к нему лезет. Испытывает Надино терпение, честное слово! Надя решила: еще час, и она уводит Вика, и плевать на его однокашников. Но как тошно вот так сидеть и ждать…

Ленивый тягучий голос у нее над головой. Надя посмотрела вверх.

– Я даже не знаю, как это понять…

Надо же, тот самый тип, который строил ей глазки на вручении дипломов. Только его еще не хватало! Надя и так утомилась отказывать всем желающим с ней потанцевать, но знакомые ребята хоть с первого раза понимали. А этот, похоже, все-таки, нет…

Она ответила строго:

– Мой вам совет: если чего-то не понимаете, то обходите это стороной.

– Вы так строги, незнакомка. А я люблю непознанное. Секреты так интересно… открывать. – Тип присаживается рядом за столик без приглашения. – Влад Потапов. Тоже сегодня праздную получение диплома.

– Мои поздравления. – Надя прикидывает, как от него лучше отделаться. Наглый, самоуверенный. Такие, бывает, слова «нет» не понимают ни в каком виде. Не Вика же о помощи просить? Нет, явно не тот случай сегодня.

– Могу я узнать ваше имя, прекрасная синьорина?

Вот настырный!

– Разве вы не догадываетесь о моей будущей фамилии? – Голос у нее становится откровенно холодным. Она же всем дала понять, что Виктор ее жених. Пусть это неправда, но белобрысый-то об этом не знает!

Влад ухмыльнулся.

– Вам не подойдет фамилия Баженова.

– Это, стесняюсь спросить, почему?

– Не подойдет и всё. Примите как данность.

– Мне нравится. А это главное. Ваше мнение меня вообще не интересует.

Надя отворачивается. Утомительно. Как же это всё утомительно…

– А почему ваш избранник не с вами? Такую девушку нельзя оставлять одну, разве нет? – Влад самым наглым образом берет ее руку, пытается поцеловать.

Воспитание не позволяет резко выдернуть руку, но терпеть она не обязана.

Надя прошипела:

– Руку отпусти…

Влад с неохотой разжал пальцы.

– Прошу меня извинить, если обидел. Пардон.

– Скажите, какой Версаль… – Надя схватила бокал и отпила чуть ли не половину.

– Напрасно сердитесь. Могли бы чудно провести время, – хмыкает этот… как его… Потапов. – А вон Баженов ваш вовсю развлекается… Со Звонаревой, кажется. Честное слово, я бы никогда не променял такую, как вы, на Звонареву.

Надя закусила губу. Вот в чем в чем, а в этом ее нежданный собеседник прав. Даже оборачиваться не хочется, не хочется смотреть на них. Ничего нового и интересного она там не увидит. Надя кинула взгляд на золотые часики на запястье. Еще сорок минут из того часа, что она обещала себе подождать. И их нужно как-то скоротать. Она посмотрела на парня и улыбнулась.

– А расскажите мне… Вадим?

– Прошу прошения. Влад!

– Хорошо, Влад. Расскажите мне, Влад, что вы знаете про эту… – Надя кивнула на столик, за которым сидели Вик и Кристина. – Очаровательную прелестницу.

Влад понимающе улыбнулся.

– А что мне за это будет, будущая господа Баженова?

– Я вам открою тайну своего имени.

– В самом деле? Это классно! – Влад смотрит на Надю так, что она понимает: он решил, что она с ним заигрывает. Ну и черт с ним! Еще полчаса – и она уйдет отсюда с Виком.

– Меня зовут Надежда Станиславовна. Рассказывайте.

– Слушаюсь, очаровательная Надежда Станиславовна. – Он отвешивает ей шутовской поклон. – С чего же начать? Понятия не имею, какова Звонарева в койке, ибо не тяготею к благотворительности…

Сказка кончилась, когда он увидел за Надиным столиком главного кобеля их курса – Влада Потапова. Надо же – целует ей ручку, щебечет что-то, улыбается. Она в ответ смеётся. Непринуждённая беседа. Надя смотрит на часики. Всё ясно. Надя нашла себе… очередного. Рядом с ней всегда такие, как Потапов. Красивые, наглые, самоуверенные. Просто всем своим видом кричат: «Посмотри на меня! Я – супер, детка!» А ему рядом с ней места нет. Очередной обман, выдумал он себе что-то. Вон она, рядом, но далеко. И возле нее, как и всегда, кто-то другой. Надо уйти, сейчас, немедленно.

Виктор резко поднимается с места.

– Витя, ты куда? – повисает на его руке Кристина.

– Ухожу. Пора.

А Звонарева не отстает.

– Витька, я с тобой!

Виктор идет к выходу. Кристинка почти вприпрыжку за ним.

– Постой, не так быстро!

Виктор останавливается, снова бросает взгляд на столик, за которым сидят Надя и Потапов. Они на него даже не смотрят, только друг на друга. Дьявол, как же больно!

– Со мной? – Он зло посмотрел на Кристину. – Зачем? Трахаться будем?

Она колеблется лишь мгновение.

– Б-будем!

– Тогда поехали!

Быстрым шагом они вышли из зала ресторана.

Наде наконец надоел прилипчивый Потапов. Она резко встала, сказала, что ей пора, что ее ждут. Влад не ожидал, что его отошьют так по-деловому, и тоже вскочил со своего места. Он что-то еще говорил ей в спину, но Надя его уже не слушала, она искала взглядом Виктора, но за столиком его не было. Исчезла и Кристина. Надю словно обожгло огнём, она поняла, что они ушли вместе.

– Андрюша, постой, – цепко перехватила она проходившего мимо друга Виктора.

Тот замер, как загипнотизированный.

– А где Баженов?

– У-уехал… кажется.

– Как уехал? Куда?

– Я не знаю! Он не докладывался. Собрался и ушел, – Андрей был хорошо навеселе. – Кажется, с Кристинкой. Ой!

Надежда вздрогнула, словно от удара, и так впилась ему ноготками в руку, за которую придержала его, что тот поморщился.

Андрей спохватился, что ляпнул лишнее.

– Нет, я точно не знаю! Я не видел, честное слово! Просто она всё время сидела с ним рядом, а теперь ее в зале нет…

Но Надя его уже не слушала. Она разжала хватку и выпустила локоть ни в чем не повинного Андрея.

Тот поспешил быстренько ретироваться.

Надя подошла к столику, за которым недавно сидел Виктор.

Букет роз, ее подарок, так и остался стоять на столе. Виктору он не понадобился. Да и бутылка тоже ему явно не пригодилась. Он наплевал на ее подарок. И снова удрал! Да еще с этой пьяной дрянью! Ну, что же… он выпрашивал, выпрашивал… и допросился! Редко кому удавалось довести ее до белого каления. Да она просто в бешенстве! Баженову удалось довести ее до ручки. Ох, что она с ним сделает, когда доберется!

Глава десятая

Быть обвиненным в чем-то – это одно,

а быть виновным – это совершенно другое.

Из к/ф «Опасные пассажиры поезда 123»

Виктора мутило. Как же противно! Он немного протрезвел и уже не один раз пожалел, что притащил Звонареву к себе. И сейчас оказался в дурацкой ситуации: изнывающая от страсти пьяная девица, а ему всё оказалась вдруг резко до фонаря. Хочется остаться одному, не видеть никого, впасть в спячку на две недели, которые ему остались тут. А вместо этого приходится ломать голову над тем, как бы выкрутиться из дурацкой ситуации, в которое он сам себя загнал.

– Ви-и-иитя… – От Криськи несет спиртным и какими-то резкими духами, целовать не хочется, вот совершенно.

Требовательные пальцы ложатся на замок его ширинки, он мученически выдыхает. Он не хочет, неужели Кристине не очевидно? Вот даже так не очевидно?

– Витенька, у меня есть для тебя сюрпризииик…

Вот чего ему не хватает для полного счастья – сюрприза! Кристина берет его руку, кладет себе на грудь.

– Тебе нравится? – говорит она тоном этакой искусительницы, который ей совсем не подходит.

И – нет, ему не нравится. Надо это прекращать. Он убирает руку.

– Послушай, Кристя… Не надо. Ты выпила и…

– Ты не пожалеешь, – Кристина снова пытается его поцеловать.

Он отворачивается и получает влажный поцелуй в шею. Виктора передергивает от отвращения.

– Ты будешь у меня первым…

– Что?

– Я берегла себя… только для тебя… Ты рад?

Ох*енно! Еще только пьяной девственницы ему не хватало! Пора с этим завязывать.

– Кристина… – Он пытаясь поаккуратнее освободиться от ее цепких рук. – Я не стою таких… хм… жертв…

– Ты самый лучший! – жарко шепчет она ему в ухо. – Возьми меня!

Виктору захотелось взвыть. Но тут, как нельзя кстати, взвыл дверной звонок.

– Кто это? – Кристина замерла.

– Не знаю.

Кто бы это ни был, это позвонил в дверь ангел-спаситель!

– Не открывай!

Звонок заливается непрекращающейся минутной трелью.

– Вряд ли получится, – качает головой Вик. Теперь уже без всякой деликатности он освобождается из объятий Кристины, вытирает губы. – Ты… э-э-э… приведи себя в порядок. На всякий случай.

В открытую дверь врывается смерч. Тайфун с ласковым именем Надя. А еще у тайфуна глаза, полные стрел ледяной ярости. И эти стрелы пронзают насквозь Виктора.

Рубашка небрежно выбилась из брюк. Губы вспухшие. На шее – кровавый след помады.

Ярость врывается в сознание, а Надя – в прихожую.

– Витя, как ты мог! Ты почему ушел без разрешения! Королева негодует!

Из комнаты вышла Кристина.

– Что она делает здесь, Витя?!

Он не успевает ничего сказать – дискуссия между девушками начинается без его участия.

Надежда раздула ноздри и ринулась в бой с места.

– Так, а ну вон отсюда, живо!

Злится? Какого черта? На кого?

Кристина приказывает:

– Сама пошла отсюда. Вик, что эта… здесь делает? – Кристина тоже не собирается молчать. – Выгони ее!

Ему слова не дают.

– Я тебе помогу уйти! – Надя сдергивает с вешалки плащ, швыряет его в Кристину. – С вещами на выход!

– Витя… – Кристина ошарашена напором.

– Я покажу тебе «Витя»! – Надя роется в сумочке, так же яростно втискивает в руку оторопевшей Кристины мятую купюру. – Это тебе на такси. И на хорошую косметику! А теперь пошла вон! – Господи, ее голос просто звенит от ярости.

Виктор делает попытку вмешаться:

– Надь, послушай…

– Витенька… – У Надежды обманчиво ласковый голос, но сам тон не предвещает ничего хорошего. – Сладкий мой, не зли меня, я и так сейчас ее покусаю! Королева в бешенстве!

Кристина попятилась.

– Витя, она больная…

– Еще какая больная! У меня и справка есть! – Надежда хватает Кристину за руку, и Виктор не успевает ничего не то что сделать – сказать, и выталкивает его несостоявшуюся любовницу за дверь, крикнув напоследок:

– Забудь сюда дорогу!

С грохотом захлопывается дверь, и они остаются одни. Черт! Это уже ни в какие ворота не лезет!

– Витенька… – Она смотрит на него так, как никогда в жизни не смотрела. Гремучая смесь эмоций в ее взгляде – даже не поймешь, чего там понамешано. – Ты меня о-очень расстроил!

– Я? Расстроил? Какого черта? Что это за спектакль? – Он понемногу начинает приходить в себя. К дьяволу Кристину, туда ей и дорога, но что Надька о себе возомнила? Ничего себе она устроила карнавал! Королева долбаная! Да только он уже не ее верный паж!

– Это ты мне скажи: какая муха тебя укусила? Бросил мои подарки! Сбежал из ресторана, да еще… с этой… лярвой!

– Какая муха, спрашиваешь? Эту муху зовут Влад Потапов! Как же ты бросила такого красавчика?

Назвать Потапова, значит, выдать себя с головой, продемонстрировать свою ревность, унизиться до упрека, но он уже перестал себя контролировать.

Надя соображает непозволительно долго.

– Потапов? Да причем тут он? Ну, ты вообще… – Но тут Надя соображает что к чему и решает досадить Вику как можно сильнее. – По крайней мере, он действительно красавчик, ты сам признал! А ты на кого позарился? Вик, тебе не стыдно? Она же… – Надя переводит дыхание, чтобы как можно яснее донести свою мысль. – Кристина – девушка с низкой социальной ответственностью. Дешёвка. Не твой уровень, Баженов!

– Да неужели? Что ты вообще знаешь о моем уровне? Да и не всё ли тебе равно с кем я? Что тебе за дело? Что ты тут о себе вообразила? – Злость стремительно переплавляется в гнев, неукротимый, с трудом контролируемый гнев. Собака на сене! Ни себе, ни людям! Ненавидит ее! За всё-всё, и больше всего за беспардонное поведение! Привязала его к себе, держит намертво, не отпускает, хоть он ей на хрен не нужен!

Глаза у Надежды темные, почти черные. Выдыхает шумно. Убирает с лица упавшую прядку, и тут Виктор замечает, что пальчики у нее дрожат. Понимает, что и его пальцы подрагивают от желания. Кажется, от желания свернуть Надьке шею.

– А чтоты на меня кричишь? Потише, хорошо? – Она говорит странно тихо, после крика и драки. – Похоже на то, что мне всё равно, с кем ты путаешься?

– Представь себе, да! – В отличие от нее, Вик орет. – Тебе плевать, признай! Просто не можешь стерпеть, что я нужен кому-то, кроме тебя!

Отвечает ему тишина. Надя смотрит на него, слегка наклонив голову. Разглядывает, словно видит впервые. А потом неожиданно произносит:

– Вот дурак… Какой же дурак… дурачок…

Секунду спустя она его целует. Властно, жадно. А еще спустя секунду он целует ее. Еще более жадно и властно. Яростно, вкладывая в этот поцелуй всё, всё, что копилось в душе все эти годы – надежды, разочарования, разбитые мечты. Целует, не давая ей возможности ответить или отказаться. Сминая, подчиняя себе, беря то, что так долго хотел получить. Наказывая ее за то, чем он так долго томился. Ему всё равно, что она хотела доказать этим поцелуем, какой реакции ждала от него. Он устал, дико устал от этих игр. Он просто сейчас получит всё, чего так долго ждал.

Одна его ладонь крепко держит ее за затылок, вплетясь в волосы. Другая рука подхватывает бедро, тянет вверх, сминая ткань и упругую плоть под ней. Протестующе трещит шелк кружева, разрываясь по шву.

– Вик… – она пытается прекратить этот вандализм. Это же «Москино»!

Тщетно. Он ее не слышит. Пальцы его мнут попку, бедро, пока язык хозяйничает во рту. В целом приятно, но… она не узнает Вика. И это… немного страшно.

– Витя…. – Еще одна попытка его образумить.

Куда так торопится? Вся ночь впереди… Пол исчезает у нее из-под ног. Это Вик подхватывает ее на руки. Головокружение, он ее несет, по дороге с ног падают туфли.

На кровать он ее просто швырнул. Совсем не так, как бережно отпускал в тот, прошлый раз, когда она лежала здесь – вдруг неожиданно вспоминает Надя. Но сейчас рядом с ней совсем не тот Вик. Другой, совсем другой. Это незнакомец. Она не успевает даже лишнего вздоха сделать без него – как он оказывается сверху. И снова его ставшие неожиданно жесткими губы, наглый язык, еще более наглые руки, которые безостановочно шарят по ее телу. Безропотно задирается вверх уже порванное по боковому шву платье. Пальцы его нащупывают кружевной край чулка, и он что-то неразборчиво выдыхает, вздрогнув всем телом. Но его руки не останавливаются, еще выше. Лишь мгновение помедлив, проникают под микроскопический лоскут стрингов. Надя протестующе выгибается под ним, пытаясь уйти от этих прикосновений. Всё происходит слишком быстро. Она не готова… к такому.

Он игнорирует ее попытки отстраниться. Пальцы, совсем не нежные, снова там, под трусиками. Он совершенно явно ругается сквозь сжатые зубы, замерев ненадолго. А потом начинает там… Сначала один палец внутри, потом два. Противно. Унизительно. И больно.

– Вик! Перестань! Мне не нравится!

– Зато мне нравится.

Она слышит его хриплый и такой чужой голос. И он продолжает двигать там пальцами, несмотря на все ее попытки увернуться, не позволяет ей свести ноги. И она вдруг понимает, насколько он силен.

– Витя! Пожалуйста…

Сначала ей кажется, что он одумался. Вик убирает от нее руки. И лишь услышав звук расстегиваемой молнии, она понимает, как фатально ошиблась относительно его намерений. Попытка откатиться в сторону от него, безуспешная, он садится на нее верхом, зажимая коленями, не давая двинуться. Темнота скрывает тот абсурд, который происходит между ними. Неужели он не понимает, что творит?

– Вик, перестань, пожалуйста! Ты что, не понимаешь…

– Это ты не понимаешь! – отвечает он резко, со смешком. – Ни хрена не понимала и не понимаешь! Ничего, я сейчас тебе всё доступно объясню.

А дальше начинается кошмар. Лоскут стрингов лишь отодвинут в сторону, но мешает его проникновению не это. А то, что она просто не готова. К такому повороту событий не готова и вообще – не готова. Но его это не останавливает. Он крепко держит ее руки, закинутые над головой, прижимая к кровати и… входит в нее. Медленно, трудно. Причиняя ей самую настоящую боль.

– Витька! Прекрати! Мне больно!

Он замер. Неужели услышал?

– Больно? Тебе больно? Да что ты знаешь о том, что такое больно?! Это мне было больно! Все эти годы, когда ты… ты… – Он замолкает, лишь дышит тяжело. А потом возобновляет свои движения.

Больно. Не то чтобы очень сильно. Бывало, она раньше терпела такую боль, до того, как ее отучила от этого тетя Даша. Больше всего – страшно. Жутко от того, что происходит. От того, какой он. От того, что она не понимает, почему это. И за что это ей.

Не плакать. Главное, не плакать. Это того не стоит. Но она саму себя не слушается. Дыхание учащается, в горле ком. Надька, не смей реветь. Подумаешь, больно. Не смертельно. Если бы не одно. Если бы это был не Вик.

Всхлип, который она так и не смогла подавить. Он ее не слышит, и это к лучшему. Она не будет унижаться и реветь. Нет, только не она. Еще один всхлип. Прикусывает губу, пытаясь отрезвить себя болью. Перестань хлюпать, дура, он тебя всё равно не слышит! Еще один всхлип, теперь совсем громкий.

И он ее услышал.

Ярость куда-то утекала, испарялась. А вместо нее, фрагментами, как мозаика… Царапается кружево отодвинутых в сторону трусиков. Ее тонкие запястья, у нее над головой зажатые в его ладони. Его вторая ладонь, придавливающая ее за плечо к матрасу. Ее слова, запоздалым эхом в голове… Перестань! Мне не нравится! Мне больно! И финальным похоронным аккордом – ее всхлипы. От которых мороз по коже.

Ярость испаряется, утекает. Смывает всё наносное, то, что существовало только в его голове. И оставляя один-единственный непреложный факт: он ее насилует. Он насилует свою любимую девушку.

Можно сесть на кровати. Поправить больно врезавшиеся стринги. Вернуть на место сбившийся бюстгальтер. Медленно встать, оправить вниз ставшее теперь совсем не облегающим платье. В гулкой тишине квартиры шорох шелка кажется очень громким.

Чувствительно саднит там, в промежности. Горит кожа на запястьях и губы от его жестких поцелуев. Она убирает от лица упавшую прядь волос. Вот и всё.

Где он? Наверное, на кухне. Или в ванной. Как бы она ни была дезориентирована, звук захлопнувшейся входной двери она бы не пропустила.

Колени дрожат, в ногах легкая неуверенность. Уйти, бежать от этого… от такого… Но она медлит, замирает, не сходит с места. Не понимает она, что произошло! Почему он так себя повел? И почему перестал? Что за хрень творится с Виком? Кто он вообще? В последние несколько минут это был чужак, незнакомец – жестокий, сильный и равнодушный. Но… это же всё равно Вик. Или уже нет? Куда делся ее Вик?

Много вопросов, а ответы недалеко. За стеной. И страха почему-то нет. Вот необъяснимо, но – нет страха. А тот, что был, куда-то делся. После его «О, черт!». После того, как он резко вышел из нее. И как он ударился о дверной косяк, едва ли не выбегая из комнаты. Почему-то сейчас она его совсем не боится. Но по-прежнему не понимает. Нет, она его не понимает совсем, совершенно. А не понимать она не любит.

В падающем из прихожей свете его силуэт на фоне кухонного окна кажется почти сюрреалистичным. Он стоит спиной, широко расставив руки, уперев их в самые края подоконника. Рубашка выбилась из брюк. Неудивительно. А голова… голова наклонена так низко, что ее почти не видно выше широких плеч. Этакий осовремененный вариант всадника без головы.

Непрошеная, неожиданная жалость кольнула сердце. И ощущение, странное, неведомо откуда… наверное, исходящее от его понуренного вида, от почти зримого напряжения в плечах, в руках. Что ему сейчас больно. Больно и плохо. Едва ли не хуже, чем ей.

– Вик…

Он вздрогнул. Так явно, ощутимо, словно она ударила плетью, а не тихо произнесла его имя. Медленно поднял голову. И их взгляды встречаются в темном и бесстрастном оконном стекле.

Он может даже не говорить ничего. Она откуда-то точно знает, будто научилась читать его мысли. Или это так ярко видно в его лице, в его глазах. Раскаяние, сожаление, стыд. Всё вместе, и всё это просто душит его. Его губы дрогнули, но сказать ничего так и не смог. Да и не нужно ничего говорить. Она всё понимает так, без слов.

Он, как завороженный, смотрит в стекло. В котором отражается, как она медленно подходит к нему. Встает у него за спиной, теперь он ее не видит, видит только свои больные глаза на бледном лице. Ненавидит себя, жгуче, остро ненавидит себя за то, что он с ней сделал. Ненавидит так, что сбивается дыхание. Никогда, никогда она не простит его! И он себя не простит. Не простит и не оправдает. Потому что такое нельзя оправдать ничем.

Ее руки обнимают его, перехватив поперек живота. Щека прижимается к спине. Он каменеет. Спит? Бредит? Отключился? Это не может быть правдой! Может, ему просто приснилось всё, включая то, как он ее…

– Вить…

Нет, не сон…

– Прости меня, – срывается вдруг с пересохшего, будто сутки не пил, языка. Получается хрипло, надтреснуто. Но это не важно. Будто способно одно это слово «прости», исправить то, что он сделал.

А она вдруг обнимает его еще крепче, и еще крепче прижимается щекой к спине.

– Хорошо.

Все-таки сон. Она не может этого сказать…

– Витя, повернись, пожалуйста. Посмотри на меня.

Он так яростно трясет головой, что «пружинки» волос подскакивают. Нет, это точно сон…

– Вик… пожалуйста…

Слегка отстраняется, тянет его за руку. И он послушно оборачивается. Это ведь сон, во сне можно, она простит его…

Светло-голубые глаза, измученные, полные стыда и раскаяния. Темно-синие, серьезные, в которых неожиданное понимание и прощение. Глаза в глаза – он и она смотрят друг на друга.

Голубые глаза закрываются. Он шепчет с какой-то обреченной надеждой:

– Надя… прости меня… пожалуйста…

Синие глаза закрываются. Она снова прижимается щекой, теперь к его груди, там, где в диком ритме колотится сердце.

– Вик… обними меня… пожалуйста…

Он прикасается к ее спине робко, почти невесомо.

Они так стоят долго, молча. А потом Надя поднимает на него взгляд. Фантастическое ощущение полного понимания не покидает. А еще – чувство своей полнейшей власти над ним. Она сейчас может сказать ему то, что согнет его от стыда и боли пополам. Или то, что исцелит их обоих.

– Поцелуй меня, Вик…

– Нет! – неверяще, потрясенным выдохом.

– Да… – вставая на цыпочки, почти ему в губы.

– Нет! – Он бы отшатнулся, но сзади подоконник. – Не надо! Я не могу… Я же…

– Придется самой, – вздыхает Надя.

Вик боится. Боится самого себя. Боится того, что сделал. А вот ей не страшно. Такой трогательный. Окаменевшие плечи под ее руками, замер, даже вдохнуть глубже боится. И губы… губы сжимает совершенно как девчонка.

– Витя-я… – Наде вдруг становится… смешно. Необыкновенно легко и весело, что странно, учитывая то, что произошло совсем недавно. Но она начинает его понимать, понимает, что он сорвался, даже догадывается – почему, но она осмыслит это потом. А сейчас она просто чувствует его настроение, состояние, его всего. И это кружит голову. Дарит чувство совершенной власти над ним. И этой властью хочется воспользоваться. Исключительно во благо их обоих. – Прекрати сопротивляться. Что ты как маленький…

– Надя… Как я могу после…

Она пользуется тем, что его губы размыкаются. И бесстыдно засовывает язык ему в рот. Сопротивления Вика хватает совсем ненадолго. А потом он со стоном прижимает ее к себе, всё еще не веря в чудо, произошедшее с ним. Она дала ему второй шанс. И он ни за что его не испортит. Как испортил всё в первый раз. Он больше не обидит ее. Не причинит боли.

Так они не целовались никогда. Это не похоже на те поцелуи-демонстрации, что были у них в избытке. Не похоже на их единственный настоящий поцелуй, после которого она натворила столько глупостей. И тем более это не похоже на то, как он ее целовал совсем недавно.

Нежно. Выворачивающе душу нежно. Губы – совсем не такие, как полчаса назад. Мягкие, ласковые. Он целует ее, он дирижирует их поцелуем, но делает это так, что ей совершенно не хочется перехватывать инициативу. И она только позволяет и наслаждается.

Губы Вика отрываются от губ Нади, он беззвучно что-то шепчет ей в висок. Она знает – что. Глупый. Она простила. Она просто не могла поступить иначе. И снова нежные касания губ и языка. Кружит голову, сбивает дыхание. В висках уже шумит и…

– Витя…

– Да? – выдыхает ей тепло прямо в ухо, вызывая новый табун мурашек по телу.

– Меня ноги не держат. Хочу лечь, иначе упаду прямо здесь и сейчас.

Он безропотно подхватывает ее на руки.

И на кровать он ее опускает бережно, словно Надя хрустальная. А вот попытку отстраниться она пресекает, перехватив за плечо так, что ему приходиться упереться коленом в матрас рядом с ее бедром, чтобы не упасть сверху.

– Куда?

– Отдыхай. – Он еще пытается освободиться.

– Я пока не устала! – Рывок за плечо на себя, и больше от неожиданности, чем от ее движения он падает. Успевает подстраховать себя рукой, перекатиться через нее. Разорванное платье позволяет ей закинуть бедро на него, обхватить рукой за плечи.

– Надя… – шепчет он растерянно. – Ты что делаешь?

– У меня такое чувство, – она приближает свое лицо к его, заглядывая в едва угадываемые в полумраке комнаты глаза, – что я занимаюсь совращением малолетнего. Вик, ты долго будешь брыкаться?

– Надя… Наденька… – Он перехватывает ее руку, целует в ладонь. – Не надо. Я не… я не стою этого. Я же так с тобой поступил. Не надо меня жалеть…

– Больно надо мне тебя жалеть. – Маленькая ладошка пробирается под мужскую рубашку снизу, ложится на упругую кожу живота, которая под ее прикосновением превращается в твердые кубики пресса.

Он резко выдыхает. А она невесомо гладит его, задевая пальцами невидную сейчас, но так отчетливо запомнившуюся ей золотистую стрелу.

Его тяжелое дыхание. И беспомощное:

– Не надо…

И ее неожиданное и тихое:

– Витя… Пожалуйста… Мы неважно начали. Давай попробуем еще раз. Я хочу, чтобы ты меня любил. По-настоящему.

Недолгая пауза. И его тоже тихое и решительное:

– Хорошо. Конечно. Я… я буду любить тебя.

Она не сразу осознает, что он ее понял совсем не так, как она предполагала. А когда осознала – было уже поздно. На ней не осталось ни одного клочка ткани, она абсолютно голая. Потерянная, беспомощная от его таких нежных теперь пальцев. От его хриплого шепота на ухо:

– Маленькая моя… Тебе будет хорошо… Я обещаю…

Ей уже хорошо. Так хорошо, как не было никогда и ни с кем. Она теряет свое тело, разум, всё это принадлежит ему, его пальцам, его голосу. Ее рвут на части два абсолютно противоположных желания: чтобы он был так же нежен и нетороплив, и наслаждение длилось и длилось. И чтобы он усилил давление своих пальцев, и она… она…

– Вик… – со стоном непонятной ей самой мольбы она прогнулась.

– Сейчас, моя хорошая, сейчас… – шепчет он.

Что, сейчас? Куда он убрал пальцы?

И спустя бесконечное мгновение – его губы. Горячий упругий язык. Она не выдерживает. Кричит.

Он не успевает насладиться ею. Ее вкусом, ее доверчивостью и открытостью. Тем, что она позволяет ему. Лишь несколько сводящих с ума их обоих, бесконечно интимных и сладких поцелуев и она… Улетает. Разлетается на миллион осколков, исчезая из Вселенной. Нет ничего вокруг, нет даже собственного тела, которое сейчас выгибается и бьется под властью оргазма. А она сама где-то неизмеримо далеко, превратившись в невесомое бестелесное облако.

Надя приходит в себя так же, как и улетела – с легким прикосновением его губ к щеке. Тело нежится в его руках, лицом во вкусно пахнущую шею. Голова пустая, и нестерпимо хочется отключиться. Особенно когда он так гладит ее по обнаженной спине, перебирая волосы.

– Спасибо, – выдыхает Надя тихо.

– Тебе спасибо, – так же негромко отвечает он. Мягко целует в губы. – А теперь засыпай.

Она чуть двигается, устраиваясь удобнее. Живот царапает пряжка его ремня. Он одет, а она совсем голая. Это неправильно, так не должно быть. И именно с этой мыслью она позорно отбывает из реальности, уплывая в сон от ласковых прикосновений его пальцев.

Глава одиннадцатая

Встречи людей – кажется мне, порой похожи на встречи поездов… когда они, промелькнув друг мимо друга, равнодушно разъезжаются в глубокой ночи.

Паскаль Мерсье. «Поезд на Лиссабон»

Он – идеальный плюшевый медведь. Снова. Да только обстоятельства теперь совсем иные. Кроме того, что она снова заснула, уткнувшись носом ему в грудь. Но то, что было до этого…

Вик аккуратно заворачивает ее в одеяло, принцесса даже не шевельнулась, позволяя себя укутать. Нет, не принцесса. И уже тем более не королева. Живая, настоящая. Его девушка. Имеет он право так сказать? Не знает, но хочется безумно. Выворачивающая душу нежность, так и не схлынувшее возбуждение и уже поднявший голову стыд – его начинает бить дрожь от этого коктейля. Надо пойти на кухню, попробовать что-то сделать с этим.

Машинально щелкнул кнопкой чайника. Будто он собирается чай пить, ага. Кухня не очень большая, нервно метаться по ней – неудобно. Проектировщики в свое время явно не подумали о юных психопатах, которым приспичит глубокой ночью сходить на этой кухне с ума от сладости и ужаса одновременно. Он утыкается лицом в ладони и тут же шалеет от нового, непривычного и дурманящего голову запаха. Это ею пахнут его пальцы. Его девочкой. Его Наденькой.

У Вика классическое раздвоение сознания. Она… она сама отдалась ему. Она позволила ему. Она кончала с ним. И плевать, что он так и не был в ней. Хотя, нет, был. И об этом думать совершенно не хотелось, от этого ледяной холод расползался по всему телу. Стоило только вспомнить и осознать.

Он омерзителен самому себе. Он даже и помыслить не мог, что позволит себе когда-нибудь такое. Что окажется способным на такое. Как это ни пафосно звучит – его не так воспитывали. Чтобы обидеть того, кто слабее тебя. Тем более, обидеть женщину. Да за такое его отец с тренером на пару, вдвоем бы отлупили. И поделом. Совершил насилие над той, кто была слабее и не могла оказать ему сопротивления. Над женщиной. Нет, это ужасно, но ведь и это еще не всё. Он это сделал с Надей. С той, которую любил. Любит! Он на секунду представил, что бы сделал сам с тем, кто бы сотворил такое с Надей. Получается, ему надо избить самого себя. И главное, непонятно, как он дошел до этого? Что-то порвалось внутри, что-то лопнуло. И это вылилось вот в такое. Отвратительное, безобразное, страшное.

Отключился чайник. Руки занять чем-то, потому что в голове первозданный хаос, как при сотворении мира. Достал заварник, первую попавшуюся коробку с чаем. Пить чай из пакетиков у них в семье считался святотатством, и Вик перетащил эту привычку в самостоятельную жизнь. Насыпал, залил кипятком. В нос ударил запах земляники, Вик с удивлением посмотрел на жестянку в руке. «Ройбос земляничный». Откуда у него дома такая экзотика? Впрочем, сейчас ему не до вкусовых изысков. «Ройбос» так «ройбос».

Чай горячий, сладкий. Отчетливо пахнет земляникой, к которой примешивается запах его пальцев, отогретый паром от кружки. Ее аромат, перемешанный с ароматом ягод. Вик жмурится. Он не хочет мыть руки. Потому что этот запах позволяет ему хоть как-то цепляться за реальность произошедшего. Что после всего, что он с ней сотворил… Он чуть не умер там, на ней, когда осознал… И потом, вот тут, на кухне, стоял и умирал. А она вернулась к нему. Обняла, простила. И отдалась. Из рук едва не выпадает кружка – так он занят своими мыслями, горячий чай течет по пальцам. Больно. Но по сравнению с тем, как было больно ей… И как было херово ему, когда он понял… Это ерунда.

Он промаялся на кухне пару часов. Выпил чайник чаю, заварил еще один, но уже не лезло. И чай внутрь не лез, и голова от мыслей просто пухла. И смертельно хотелось туда, к ней. К теплой, обнаженной. До боли хотелось, до натурального физического дискомфорта. Запретил себе. Он ей там больно сделал. Понятия не имел, что после этого нужно делать… и как там вообще, после такого. Может, ей месяц некомфортно будет. Или два. Из него совсем никудышный насильник, неопытный.

И, несмотря на всё это, он, как слабовольная тряпка, все-таки влез к ней под одеяло. Сначала хотел просто полежать рядом. Потом – рядом, но под одеялом. Потом придвинулся близко и перестал бороться с собой. Обнял, прижал к себе. Сразу стало так хорошо, что даже на эрекцию плевать. Теплая, спящая, родная. Он никому не позволит ее обижать и делать ей больно. В первую очередь – себе.

Заснуть не мог долго. Лежал и слушал ее дыхание. Уговаривал себя, чтобы не смел даже пальцем шевельнуть. В конце концов, ему все-таки удалось задремать. Но очень ненадолго.

Кто-то тихо дышит рядом. Она голая. Ей тепло и хорошо. Это были первые ощущения при пробуждении. Потом были и другие. А еще мысли и воспоминания. Бурный выдался вечер. Более чем. Интересно, сколько сейчас времени? Судя по ощущениям, ночь – часа два. Надя поворачивается. Витька крепко обнимает ее, совершенно одетый – рубашка, брюки. И вдруг именно это становится самым важным сейчас. Ей срочно необходимо исправить это крайне несправедливое статус-кво. И безумно хочется почувствовать его кожу под пальцами. И только это сейчас, в постели, в глухой ночной час, имеет значение.

Вик проснулся на предпоследней пуговице. Перехватил ее руки.

– Ты что делаешь? – Голос спросонья хрипловат, но удивительно ясен.

– Раздеваю тебя. Вик, тебе разве не говорили, что спать в уличной одежде негигиенично?

– Не надо!

Надя вздыхает. Кажется, настроение у него за те несколько часов, что она спала, нисколько не изменилось.

– Витенька… Меня уже начинает бесить твое «не надо» в твоем исполнении!

– Надя, ну правда… Отдыхай. Извини, если разбудил. Я не…

Всё с ним ясно. Еще казнит себя за свою несдержанность, грубость, жестокость. Наказывает себя. Ее до оргазма довел, еще до какого – от одного лишь воспоминания становится жарко. А сам, сам… Быстрое движение руки вниз. Вик охает, пытается отстраниться. Надя не может сдержать довольной улыбки. Хочет, определенно, хочет. Хочет, но не позволяет себе. Такой милый. Милый, смешной и безумно ее возбуждающий.

Он позволяет расстегнуть ей еще одну пуговицу. А потом снова звучит так раздражающее ее: «Не надо».

– Это нечестно. – Она пытается убрать его пальцы от последней пуговицы на рубашке. – Я голая, а ты нет!

– Наденька, но это совсем не обязательно…

– Вот упрямый! – Ладошка снова пробирается под и так почти расстегнутую рубашку.

Пальцы пробегают по гладкой теплой коже, задевают соски. Твердые. Он вздрагивает. И последняя пуговица сдается под натиском ее второй руки. Вик застонал, когда ее губы, а следом и язык, прикасаются к его груди. Стон означает окончательную капитуляцию. Окончательную и безоговорочную. Он сводит ее с ума. Она сводит его с ума. Надя сама не верит, что говорит это, но…

– Вик, я хочу тебя…

– Ты же уже… – неуверенно уронил он.

– Хочу еще!

– Хорошо.

– Витя… Не думай, что я куплюсь на это твое «хорошо» еще раз! Я хочу тебя по-настоящему.

– Надя, я же…

– Внутри…

– Черт…

– Договорились? Вот и славно…

Рубашка исчезает в темноте. Но, несмотря на капитуляцию, штаны и всё остальное он снимает сам. И они наконец-то вместе. По-настоящему, кожа к коже, дыхание к дыханию, сердцебиение к сердцебиению. Губы уже вспухли и горят у обоих – так жадно они целуются, пальцы, особенно его – нагло, бесстыже и тем не менее нежно – по всему ее телу, языки переплетаются в поцелуе – убийце разума.

– Надь, ты точно этого хочешь?..

– Не заставляй меня просить…

Очередной беспомощный стон Вика, который сводит ее с ума.

– Вик, пожалуйста…

– Девочка моя…

И вот он уже почти в ней. Замер, напряженный. Его плечи, руки – всё дрожит от едва сдерживаемого желания в последнем немом вопросе.

– Да… – Стон-выдох ему на ухо.

И он двигается вперед.

Нестерпимо медленно, хотя ничто ему не мешает. Она гладкая, влажная, готовая его принять, более чем готовая, истекающая от готовности. Но он не торопится, совсем. Медленно, очень медленно. Но наконец-то полностью в ней.

– Не больно? – шелестит его тихий голос.

– Ви-и-ик… А ты можешь задавать свои дурацкие вопросы и двигаться одновременно?

– Могу. Но ты мне скажи, обязательно скажи, если будет больно…

– Двигайся, черт тебя подери! – Она резко обхватывает его бедрами.

Даже железное самообладание, замешанное на страхе причинить боль любимой, может исчерпаться. Он начинает медленно, но быстро теряет себя. От того, как она прогибается под ним, как вжимается в него, как впиваются в его плечи ее ногти. И ее всхлип, такой жалобный, такой знакомый. Замер, парализованный ужасом.

– Больно?

– Еще раз спросишь – укушу!

Он вздрагивает, дыхание пресекается.

– Кусай!

Ее зубы с наслаждением впиваются в теплое соленое плечо. Его шипящий выдох.

– Еще раз остановишься – укушу до крови!

Он срывается снова. Уже не может остановиться. Но, похоже, она этого и не хочет. И это выносит ему мозг.

Его удерживает от окончательного падения какая-то тонкая ниточка. Сотканная из дрожи ее тела. Из ее стонов, всхлипов, шумного дыхания. Из напряжения ее живота. Такая жаркая, сладкая, сводящая его с ума… Его Наденька… Должен ее дождаться, хочет с ней, вместе…

Изогнувшись, он опускает руку между их телами. Прижимает пальцем там, где горячо и влажно бьется ее пульс. Совсем громкий стон. Она резко выгибается под ним. Не отпускает ее, помогает, гладит там. Смертельно хочет, что бы она с ним, а он уже не может больше сдерживаться, но с ней, только с ней. И сейчас нет ничего важнее: чтобы они вдвоем, чтобы она с ним…

Дыхание срывается. Миры рушатся. И Наде не остается ничего другого, как снова…

…Улететь. Неудержимо, долгожданно, с ним. Вик, не сумев сдержать себя, падает на нее, еще вздрагивающую под ним. Перестук сердец, переплетаются светлые и темные влажные локоны, смешивается редкое рваное дыхание. И на какое-то время они замирают.

Он не раз представлял себе, как бы это могло у них быть. Мечтал, потому что больше у него ничего не было. И потому что не мог иначе. Почему-то в его мечтах она всегда была внизу, под ним. И его нелепо и смешно всегда волновало, как бы не придавить ее. Она такая маленькая, а он… он – нет. Именно поэтому он довольно быстро, будто на рефлексе, как только начал хотя бы немного соображать, перевернулся на спину. Не отпуская ее от себя, даже не покидая. Она довольно выдохнула ему в грудь, будто всегда так лежала на нем. Потерлась щекой. Говорить не хочется ни ему, ни ей. После всего, что было, словами добавить уже нечего. Он гладит ее волосы, она ласкает дыханием кожу на его груди.

А потом, спустя какое-то время… Ласка ее дыхания становится совсем неощутимой, тихой. И тело ее на нем… такое расслабленное.

– Надя?..

Тишина в ответ. Заснула. И негромко, ей в макушку:

– Я люблю тебя.

Теперь добавить точно нечего. Он ее усыпил, он снова плюшевый медведь, но сейчас его это совершенно не беспокоит. Свободной рукой натягивает на них обоих одеяло. И согретый теплом ее тела, крепко, по-настоящему засыпает.

Видимо, прошлая ночевка у Вика дома Надю чему-то научила, и она интуитивно приняла правильное положение в кровати. Поэтому проснулась Надя не от того, что ей в глаза светит солнце, а потому что выспалась. Сладко, с чувством потянулась, повернула голову. Она одна. Чувствует себя прекрасно, не считая того, что бедра с внутренней поверхности до сих пор… влажные. Удивляться нечему – сколько прошло часов, как они занимались сексом? Пять, шесть. Надя садится на постели, прислушивается к себе. Неприятные ощущения не появляются. Приятная истома в теле не исчезает. В квартире тишина. Интересно, где этот насильник и душегуб?

Негромкие звуки подсказывают, что душегуб на кухне. Завтрак готовит? Как мило. Надин взгляд падает на лежащее рядом с подушкой нечто – темное, махровое, при ближайшем рассмотрении оказавшееся темно-синим мужским банным халатом. Заботливо, учитывая порванное платье.

Халат Наде не просто велик – она в нем тонет, он скрыл ее до пальцев на ногах, рукава пришлось два раза подвернуть. Вот такая красивая она и нарисовалась на пороге кухни. Стоящий лицом к окну Вик резко обернулся. Надино сердце вместе с грудью едва не выпрыгивает из выреза халата. Это несправедливо, что парни с утра так офигенно выглядят!

Джинсы, видимо, исчерпавшие свой лимит прорех и потому обрезанные до колена. Майка без рукавов, обнажающая такие руки… такие руки грех прятать! Свет из окна превращает кавардак на голове в некое подобие золотого нимба. Ну, чисто ангел. Падший. Потому что выражение лица не ангельское, а виноватое. Нашкодившее.

У него никогда не было проблем с тем, как себя вести потом. Например, наутро после секса, если оно случалось, это утро. Как-то само собой всё получалось, не было неловкости и смущения, уже давно. Но сейчас он не знал, куда девать глаза, руки, самого себя. Смотреть – неловко, не смотреть… да как не смотреть-то, когда хочется.

Надя молчит. Смотрит на него, улыбается и молчит.

– Я… гхм… завтрак… – Он совсем теряется в словах, как будто ему четырнадцать. Не выдерживает и делает шаг ей навстречу.

У него до конца не высохли волосы, темнеют у шеи. Видимо, недавно из душа. Надя вдруг понимает, что он, в отличие от нее – чистый, свежий, в душ сходил, зубы почистил, переоделся. А она… она тут стоит в мужском халате, на голове непонятно что, косметика наверняка вся посыпалась, бедра еще липкие и вообще… Ей срочно нужно в ванную!

– Вик, я сначала в душ, ладно? Десять минут. А потом буду завтракать.

Он не успевает ничего сказать, как щелкает замок ванной комнаты.

– Я там тебе полотенце приготовил, – крикнул он запоздало. – Синее, в желтую клетку.

Про десять минут она обманула. Ближе к получасу – это вернее. За это время он успел нанести существенный урон приготовленному завтраку.

Она такая красивая, что у него просто зуд в пальцах – так хочется ее обнять. Мокрые волосы, чистое лицо без косметики, огромные глаза оттеняются синевой халата.

– Не падаешь в обморок, Вик?

– От чего?

– Я ненакрашенная, без укладки… Зрелище не для слабонервных.

Вик лишь изумленно качает головой. Она так шутит? Кто их поймет, этих девушек. Она безумно красива именно такая – настоящая, естественная, в его банном халате, с лукавой улыбкой на розовых губах. Черт, кажется, он теряет голову, хочет ее снова, словно маньяк какой-то…

– Я блинчиков поджарил… с творогом. Они магазинные, замороженные, но вкусные вроде бы… Я пять штук съел.

– Сколько? – Надя смотрит на него с веселым изумлением. – Вик, куда в тебя столько влезло?

– Я… хм… на нервной почве… всегда… Разогреть тебе? Остыло уже.

Надя отрицательно качает головой.

– Ты разве не знаешь, что я люблю на завтрак? – Она подходит к нему близко.

– Нет. – Он отрицательно мотает головой. – Кофе? Шоколад?

– А нам не надо-о, – поет Надя неожиданно, – ни мармелада-а, ни шоколада-а…

– Чего?

– А только маленьких… хотя нет, не маленьких… совсем даже не маленьких… – Надя сделала вид, что задумалась, а потом закончила торжествующе: – А только сладеньких, кудрявеньких… парней! – Она привстала на цыпочки, но поцеловать не успела – он сделал это первым. И, спустя пару минут и с трудом переводя дыхание, она закончила: – Вот он, мой любимый завтрак…

– Похоже, и мой теперь тоже. – Он не может удержаться и улыбается. Она такая… красивая и забавная, ершистая и домашняя… Он не может осознать все те перемены, которые происходят с ним, с его восприятием Нади. Но чувствует, что эта их новая взаимная интимность притягивает его к ней еще сильнее. А он думал, что сильнее некуда.

– Вик, как ты думаешь… – Она смотрит на него задумчиво, наклонив голову.

– Что? – У него все мысли о том, что он снова хочет ее целовать. И будет сейчас это делать!

– Как ты думаешь: приятно, когда от девушки пахнет мужским гелем для душа?

– Э-э-э… не знаю…

– Я вся пахну твоим гелем для душа. Ты будешь меня целовать?

– Конечно!

– Везде?

У него сбивается дыхание.

– Хорошо.

Надя положила руки на пояс халата. Одно ее движение – и у него ощущение, что он пропустил маваши гери[4]. У Вика не было возможности рассмотреть ее вчера… и сегодня ночью. Зато сейчас – смотреть не насмотреться. Халат синими волнами лежит у ее ног. Идеальных ножек. И всё остальное тоже идеальное. Ее одевает яркий солнечный свет, и только он. Этот свет показал бы все ее изъяны, если бы они у нее были. Или это Виктор просто ослеп от ее наготы. Он притягивает Надю к себе, целует беспорядочно – лоб, веки, виски, шепча между поцелуями – глупо, наивно, горячо, но молчать не может, а что-то другое говорить рано и страшно. Поэтому и шепчет ей на ухо, в глаза, в губы: «Хочу тебя. Хочу тебя. Умираю как хочу…»

Вокруг залитая ярким летним светом кухня, на столе остывший завтрак. А посреди кухни обнаженная красивая девушка и одетый в непритязательную домашнюю одежду парень. Они целуются, и им абсолютно плевать, как это всё выглядит со стороны.

Спустя пару минут они снова на кровати, она снова голая, снова под ним. Они наперегонки сражаются с его одеждой. Чтобы опять почувствовать друг друга, подарить наслаждение и улететь вместе. И это чудо снова происходит с ними, свет дня ему не помеха.

– Ну и что мне делать?

– Не знаю. – Он улыбается виновато. – Я могу попробовать… у меня есть нитка с иголкой. Хотя бы так, чтобы не видно было…

– Давай-давай, – Надя плотнее кутается в одеяло. – Сам порвал – сам и зашивай. В следующий раз думать будешь, как на девушке платье рвать, – и мстительно добавила: – Дорогое, итальянское.

– Надь, ну я же извинился… И не только за платье… Прости…

– Вик, где твое чувство юмора? – Его даже дразнить неинтересно, до сих пор терзается чувством вины – только повод ему дай.

Он сидит на полу, согнув ноги по-турецки, и действительно зашивает ее платье! Судя по тому, как у него это выходит – с иголкой обращаться умеет, хотя бы минимально. В отличие от Нади. Он низко наклонился над шитьем, лица не видно, только светлая кудрявая макушка. А ей хочется сбросить это чертово одеяло и устроиться на полу рядом с ним, и руки запустить туда, в это кудрявое шелковое безобразие. Приворожил он ее, что ли?

– Ну, чисто молодой Жан-Поль Готье за работой!

– А? – Он поднимает на нее недоуменные глаза. – Кто? Какой Поль?

– Жан-Поль Готье. Известный французский кутюрье. Почему-то такая ассоциация, – Надя улыбается. – Странно, правда? Если женщина с иголкой – так это просто домохозяйка мужу носки штопает. А если мужчина с иголкой – так сразу мысли о высокой моде.

– Не надо таких мыслей. Они там все педики.

– Баженов, ты гомофоб! – Она улыбнулась.

Он каким-то странным, но уверенным движением перекусывает нитку, но ей это кажется безумно сексуальным. Точно, приворожил! Она сидит и млеет от того, как парень платье зашивает.

– Может, и так, – соглашается он. Протягивает ей платье. – Держи. Как смог. Широко лучше все-таки не шагать.

– Выйди. – Она качнула головой в сторону двери. – Я буду одеваться.

– Что? – Он удивился весьма натурально. – Выйти?

– Да. – Она задирает нос. – Выйди и дверь закрой. Я буду одеваться. Не при тебе же!

– А что, там… – многозначительный взгляд в сторону одеяла, в которое она продолжает кутаться, – есть что-то, чего я не видел?

Надя гордо выпрямляется, едва не потеряв одеяло и сведя этим на нет все свои попытки поставить обнаглевшего Вика на место. Глазами сверкнула, Вик лишь хмыкнул.

– Виктор Олегович, не забывайтесь! Пойдите вон! Из королевской опочивальни!

– А что, услуги пажа не требуются? – Он легко поднимется с пола. – Корсет там… затянуть? – Он невинно захлопал ресницами.

– Витька, не зли меня!!

– Всё, ушел. – Вик примирительно поднял ладонь. Отвернулся.

На счастье ее королевского достоинства, она не видит его улыбку, с которой он выходит из комнаты.

– Вить, не надо меня провожать! Вон, такси у подъезда стоит.

– Ну, я до такси…

– Не глупи, – перебивает она. Легко целует в губы, но от его рук неуловимо уворачивается. – Всё, я побежала. Меня дома сейчас убивать будут. Если не до конца прикончат, то созвонимся.

Он с балкона смотрит, как она выходит из подъезда. Словно почувствовав его взгляд, Надя поднимает голову. Машет рукой. А потом все-таки садится в такси и уезжает. У Виктора такое чувство, что его сердце уехало вместе с ней в этой желтой машине.

Он возвращается в комнату, смотрит на разворошенную постель. Ноги подкашиваются, и он оседает на кровать. Неужели это правда? Всё, что было на этих простынях? Острое, почти неконтролируемое желание выбежать из квартиры, и за ней. Пять минут прошло, а он уже скучает, смертельно скучает. Они были вместе почти сутки. Сутки она была с ним, они дышали одним воздухом, ему вообще кажется, что он дышал только ароматом ее кожи. Привык, молниеносно привык к тому, что она рядом. К запаху ее духов, атласу кожи, ее голосу и стонам. Мягкие губы, когда она позволяет целовать себя. Острые зубы, когда она не может сдержаться и кусает его в плечо. Нежные пальцы, когда она перебирает его волосы. И впивающиеся в его спину ногти, перед самым-самым… И не только в спину, кстати. Ниже тоже.

Виктор резко тряхнул головой. Так нельзя, так можно чокнуться. Надо исходить из простых фактов, чем-то занять руки и голову. Что мы имеем? Они с Надей стали любовниками. От этого и надо отталкиваться.

Вик вздыхает, смотрит на свое плечо – темно-красные полумесяцы на левом плече, следы ее страсти. Нет, нет, об этом нельзя думать. Ему нужно выйти из дома. Он даже придумал, чем займется. Глупо, но надо держаться за простые вещи. И начинать верить. Верить и надеяться.

Глава двенадцатая

А поезда проходили мимо в установленные сроки по обоим рельсовым путям, так как сообщение вполне восстановилось. Они проходили мимо, безжалостные в своем механическом могуществе, равнодушные ко всем этим драмам и преступлениям, не ведая ни о чем. Что им до незнакомцев, потерпевших крушение в пути, раздавленных под колесами! Мертвых унесли, кровь обтерли, и люди снова мчались вперед, туда, к будущему.

Эмиль Золя. «Человек-зверь»

– Надь, почему у меня такое ощущение, что ты натворила кучу глупостей?

– Наверное, потому что так оно и есть, – Надежда отвечает хмуро. Хочется, чтобы не трогал никто. Но и поговорить с кем-то надо, чтобы хоть как-то осознать то, что произошло. А с кем как не с сестрой?

– Что на этот раз? Я должна знать, за что я тебя прикрывала. Пришлось импровизировать, знаешь ли. По-моему, мама не поверила. Где была? – Люба садится на кровать и тут замечает, ахает: – Надь, что с платьем? Где это?.. Кто?

Надя раздраженно стягивает злополучное платье, нитки рвутся. Швыряет его в угол, натягивает домашнюю маечку, лосины.

– Надька, не пугай меня! – Тон у Любы жалобный и испуганный. – Что случилось-то?

– Ничего, – Надя вздыхает, садится рядом с сестрой. – И всё.

– Да говори ты толком!

– Не паникуй. Ничего страшного. Даже наоборот, наверное…

Люба с недоверием качает головой.

– Слушай, не крути. Кто так тебе вынес мозг? Что за чудо-парень? Ты же к Вику на вручение диплома поехала вроде бы…

Надя выдыхает. И произносит обреченно, глядя перед собой:

– Вот он и есть… этот чудо-парень.

– Что…

Надя резко поворачивается лицом к Любе. Негромко, но четко произносит:

– Я переспала с Виком.

Такой реакции от сестры Надя не ожидала.

– Аллилуйя! – с чувством произносит младшая, всплеснув руками и закатив глаза.

Теперь уже черед старшей спросить:

– Что…

– Что-что… – невозмутимо пожимает плечами Люба. – Поверить не могу, что до тебя все-таки дошло.

– Что дошло?

– Что надо, то и дошло. Не притворяйся, что не поняла.

– Любка! – Надя резко обрывает сестру, но смысла в этом нет. Кажется, до нее медленно, но верно доходит, о чем говорит Люба. – Ты давно… знаешь?

– Не помню, – Любаша безмятежно усмехается. Ну да, это не у нее же мир вверх ногами перевернулся. – Давно. Год. Или два. Или больше. Мне кажется, он вообще всегда был на тебе повёрнутый.

– Почему молчала? – Как же Наде хочется найти хоть кого-то виноватого в том, что всё привычное вокруг рушится.

– А смысл? – Люба по-прежнему невозмутима. – Если уж ты на его попытки достучаться до тебя не реагировала, стала бы ты меня слушать…

– А они были? – Вид у Нади совсем ошалевший. – Были эти попытки? Я ничего такого не помню…

– Ну… на мой взгляд, он мог бы быть и понастойчивей. Но ты его так откровенно игнорировала, что…

– Неправда! – Да что же это такое! Не может быть… – Не может быть, чтобы я не замечала!

Люба разводит руками.

– Извини, сестрица, но факт. Я вот замечала. Да там слепой и тот бы увидел…

– Я слепая… слепая… – Надя не выдерживает и прячет лицо в ладони. Глухо шепчет: – Слепая дура… Что мне теперь делать?

– Как это что? – Люба удивлена. – Ты уже и так всё сделала, что нужно.

Надя лишь что-то мычит неразборчиво в ладони.

– Ты чего так убиваешься? – недоумевает Любаша. – Или… неужели Витька настолько тебя разочаровал? Уныл в постели? Не умеет целоваться?

– Любка! Совесть имей!

– Это уж как получится, – смеется младшая. – То я ее, то она меня. Слушай… – Она спохватывается вдруг, встает с кровати, поднимает скомканное платье. Качает головой недоверчиво. – Это Витька так, что ли? Вот зверь… ну чисто варвар…

– Не трави ты душу, – стонет Надя.

– Оно, конечно, Александр Македонский герой, – не унимается Люба, – но зачем стулья ломать? Итальянский шелк же… дизайнерское…

– Хватит!

– Ты так по платью сокрушаешься?

– К черту платье! Как же я могла не замечать… А! – в раздражении Надя хлопает себя ладонью по лбу, потом шипит от боли. – Идиотка!

– Да ладно тебе, – Люба снова садится рядом. – Всё же нормально теперь. С опозданием, но до тебя все-таки дошло.

– Ничего не нормально! – срывается Надя. – Как ты не понимаешь! Если он столько лет… а я не знала… а теперь… черт!

– Да что ты чертей поминаешь? – недоумевает Люба. – Если бы он тебе не нравился, ты бы с ним не переспала, нет разве?

– Ты разницу не улавливаешь? Дело не в «нравится», а в том, что он… для него это… по-другому, чем для меня… наверное, – заканчивает она совсем неуверенно.

– Да? И в чем разница? Только не говори мне, что ты к нему равнодушна. Теперь уже не поверю.

– Я не знаю. – Голос у Нади совсем жалобный. – Я ничегошеньки не понимаю! Мне надо подумать. Бли-и-ин… как сложно-то всё…

– Ну, думай, – спокойно соглашается Люба. – А я пойду чайку заварю себе и буду дальше конспект читать. Тебе сделать чаю?

– Угу, – рассеянно отвечает Надя.

– Слушай, – уже у двери Люба оборачивается. – Спросить же хотела! Как наш друг Вектор в постели? Хорош?

Надя пронзает сестру взглядом, но Любу это не обескураживает.

– Ого! Судя по этому взгляду, он не просто хорош. Он великолепен.

От летящего в ее сторону порванного дизайнерского платья Люба ловко увернулась.

Виктор позвонил вечером. Надя в это время делала вид, что готовится к экзамену. А на самом деле в тысячный раз прокручивала в голове события последних суток, пытаясь их совместить с тем, что услышала от Любы. Получалось… да никак не получилась!

Звонок телефона и появившаяся на экране надпись «Звонит Вектор» вызвали совершенно противоречивые чувства. Было страшно ответить, потому что она теперь уже и не знала, как к нему относится. Но по нему она парадоксально уже скучала. И хотела слышать его голос.

– Да?

– Привет, Надюш.

На простое «привет», на ласковое обращение, только лишь на звук его голоса внизу живота вспорхнуло облачко бабочек. Пальцы задрожали, дыхание утихомирить удалось далеко не сразу.

– Привет, Вик.

Он молчит, она молчит. А потом неожиданно Надя услышала:

– Я тебе халат купил.

– Что?

– Ну… в моем ты… такая смешная. Он тебе велик. Я по магазинам сегодня пробежался. Вот халатик тебе прикупил. Махровый. Беленький. На нем синие розы… по краям.

Перевернувшийся мир по-прежнему не желает возвращаться в нормальное положение. И Надя категорически не понимает, как на это реагировать. А собственное желание немедленно сорваться с места и помчаться примерять белый халатик с синими розочками по краям просто пугает.

– Спасибо, Вик. Это… очень мило.

– А еще я купил соли. Морской, ароматизированной. И пены для ванны. С маслом авокадо.

Как на это реагировать? Витька не перестает ее удивлять!

– Э-э-э… пены? Как это мило с твоей стороны. Спасибо.

– Я… – Он слегка запнулся, но решил, что молчать и ждать чего-то бессмысленно. Хватит, намолчался и наждался. – Я надеюсь, что ты оценишь мои приобретения. Лично.

Более чем прямо. Действительно, только глухая не услышит, с какой надеждой прозвучал его голос.

– О-обязательно. – Она отвечает тоже с запинкой.

Снова молчание. Скажи что-нибудь!

– Надюш… я… скучаю… по тебе…

Что-то горячее мгновенно разносится по артериям, по венам. От этого дыхание пресекается, а сердце заходится в попытках справиться с этим обжигающим огнем, что несется сейчас вместо крови по ее телу.

– Я тоже, – шепчет она.

– Когда мы увидимся? – В голосе Виктора появилась настойчивая нотка. – Ты приедешь ко мне? Завтра? Давай я за тобой заеду? На машине, хочешь?

Нельзя! Нельзя больше поддаваться своему желанию! Ей надо всё обдумать, потому что… Потому что их встреча быстро превратится в любовные объятия. И при одной только мысли об этом… Вот черт!

– Вить… – она вздыхает, – у меня экзамен послезавтра. Сессия же. У тебя это уже в прошлом, ты, наверное, успел забыть, что это такое…

– Нет, я еще помню, – ответно вздыхает он. – Значит, завтра никак?

– Вик, у меня и так два дня выпали… Ой, то есть… – Она вдруг четко понимает, что сморозила глупость и он может обидеться. – Нет, ты не подумай! Я ни о чем не жалею… – последнее она почему-то произносит шепотом. – Но, ты же понимаешь… У нас в институте фиг расслабишься в сессию.

– Я понимаю. – Он старается не показать, как расстроен. – Тогда… после экзамена?

– Да.

– Ладно. Спокойной ночи, Надюшка… – И после небольшой паузы, тихо, но решительно: – Целую. Буду скучать.

Что ответить на это?

– Спасибо. Я тоже… буду.

Нажала на «отбой» едва ли не с облегчением. Телефон отбросила, пальцы дрожат. Она боится. Боится того, что происходит. Боится ошибиться в своих мыслях и ощущениях. А вдруг всё не так, как она себе представляет? Может быть, это только ее фантазии, ее потаённые желания? А Вик как был чужим, так и остался, а она всё себе напридумывала. Мир вокруг меняется, словно узоры из цветных стеклышек в калейдоскопе.

Надя выключила свет в комнате, для всех в квартире она спит. Но сон к ней не приходит. А ведь в предыдущую ночь она спала не так уже много.

Предыдущая ночь… ночь, которая с хрустом разломала окружающую действительность. И явила ей новый мир. Новый, удивительный и непонятный. И виной всему – Вик. Трижды он выбивал почву у нее из-под ног.

Первый раз – когда напугал. И в самом деле напугал. Сильный, жестокий, равнодушный. Чужой. Но, как ни странно, это было наименьшее из зол. Потому что теперь она понимала, что за этим стояло. Столько лет ждать… Неудивительно, что в конце концов он сорвался. Удивительно, что смог все-таки остановиться.

А потом… потом он удивил ее еще сильнее. Хотя… наверное, правильнее всё же сказать, что это она сама себя удивила. Сильно удивила. Но всё равно – это из-за Вика!

Данила, ее первый парень, тот, с кем она лишилась невинности, назвал ее потом «Снежной королевой». И дело было даже не в ее… дисфункции. А в том, что она ждала от близости чего-то необычного, волнующего, такого, что бы сердце зашлось, такого, чтобы… Непонятно чего, словом. Но явно не того, что случилось в реальности. Не была она готова. К боли. Но даже больше – к чувству скуки, брезгливости и недоумения. Какой-то не очень эффективный и нелепый фитнес.

То, что она в постели «Снежная королева», ее заставило задуматься. Нет, она такого допустить не могла, это слишком обидное прозвище. Она должна быть безупречна во всем. При ее уме не составило труда быстро понять, как надо действовать. И она начала играть. Лавров секс-бомбы она не снискала, да и не стремилась, собственно, но и о прозвище «Снежная королева» Данила быстро забыл. Совсем чуть-чуть оказалось нужно подыграть. Вовремя промолчать, вовремя простонать, вовремя охнуть. Ей было нетрудно, лишь бы это всё быстрее закончилось.

Ничего сложного. Секс был для нее лишь необходимым, неизбежным атрибутом отношений. Тем, чего от нее в конечном итоге добивались все парни. Тем, что она позволяла себе с очень немногими и старалась свести к минимуму. Обязанностью, которая была необходима, чтобы не прослыть синим чулком. Так было до него.

Надя чувствует, как начинают гореть щеки. Что он с ней сделал? Она забыла, где надо охать, а где стонать. Ей было по фигу, как она выглядит и что делает. Она не думала, что нужно сделать в этот момент, а что в следующий. Кажется, что разум вообще не принимал участия в происходившем. Лишь тело, да и оно ей этой ночью не принадлежало. Витька каким-то непонятным образом отобрал у нее тело и творил с ним, что хотел. Ничего не имело значения, кроме желания получить наслаждение. И виноват в появлении этого отупляющего желания был именно Вик!

Надя с трудом может вспомнить детали того, что между ними происходило. Может, оно и к лучшему. Потому что вела она себя с ним… как озабоченная сексуальная маньячка! Подробности ускользают, лишь ощущение того, что было нереально хорошо. Так, как никогда в жизни. Мир в очередной раз перевернулся.

Но ведь и это еще не всё! Не успела она осознать, что ей открылся какой-то новый портал неконтролируемого чувственного наслаждения, да еще открылся в компании парня, которого она знала всю жизнь, но, как выяснилось, не знала совсем… Сестрица добила ее своими словами. Нет, она не просто Витьку не знала! Она была слепа!

Надя переворачивается на бок и накрывается с головой одеялом. Но от мыслей так просто не отгородишься. Да и надо ли? Рано или поздно это всё равно надо как-то осмыслить.

Виктор… Получается, что он уже не один год влюблен в нее?

Надя чувствует, что ее начинает знобить.

Чувство, что в нее влюблены, по ней сходят с ума, ее домогаются и желают, было привычным и знакомым. Именно знакомым. Надя всегда чувствовала, когда она нравилась, когда ее хотели. Исходя из этого знания всегда выстраивала свое поведение и отношения с парнями. Но сейчас…

Это же представить страшно, что творится у Витьки в голове. После стольких лет… ожидания. Для нее это было непостижимо: как вообще мог человек так долго ждать, так себя мучить! Другой Наде, прежней Наде это бы польстило – такая сила чувств. Польстило и только. Наде сегодняшней более всего было важно понять, чем ей самой ответить на такое чувство. Это было адски важно.

Виктор много значит для нее. Он для нее очень важен. Это знание пока глубоко скрыто, но она боялась дать ему выйти на свет. Слишком быстро всё происходит, слишком. Она не любила ждать, но сейчас, именно сейчас ей не хотелось торопиться. Но, получается, выбора у нее не было. Если Вик после стольких лет получил то, чего так долго желал, то теперь что он еще ждет от нее? Чего он хочет? Что она бросится к нему на шею? Или он, получив желаемое, уже потерял к ней жгучий интерес? Что ж, так бывает… Или он надеется, что их отношения будут развиваться и они станут парой? Надя даже дыхание затаила от такой перспективы. А ведь ей именно этого хочется, кажется. Она готова рвануть к нему прямо сейчас, посреди ночи. А что? Не впервой. Но спешить не нужно. Если верить Любке, Вик любит ее уже давно, а она только что словно увидела его другими глазами. И что их связывает? Сумасшедший секс? Но ведь она может отвечать только за себя. А испытывает ли он точно такие же чувства к ней? Страсть – это болезнь. Кажется, сейчас они горят от жара оба, но ведь так не может продолжаться вечно. Чем выше накал страстей, тем скорее гаснет огонь любви, сколько дров в костер чувств не подкидывай. Останется ли нежность? Пока нет ответа…

Надя горестно вздохнула. Черт, где он был раньше? Она столько в жизни пропустила. Хотя стоит спросить себя – где были ее собственные глаза?

Надежда перевернулась на другой бок, раздраженно скинула с себя одеяло. Что делать? А мысли только об одном – оказаться с ним нагишом под одним одеялом. Но тогда шансы понять, что происходит с ними, будут равны нулю. А это важно – понять, как поступить правильно. Господи, хоть бы подсказал кто!

Она всегда была нетерпеливой, склонной поддаваться минутному порыву. Жизнь больно наказала ее за это. И теперь ей нужно время, чтобы сделать всё правильно. Не ошибиться.

– Надюш, привет.

– Здравствуй.

– Как экзамен?

Она выдохнула:

– О-ох… Только-только из аудитории. Четверка.

– Расстроилась?

– Не особенно. – Она перехватывает удобнее телефон. – Главное, что сдала.

– Ну и хорошо. – Пауза. – Заехать за тобой? Куда? Домой, в институт? Я машину взял.

У нее сердце замирает от его слов. Столько в голосе Вика надежды и уверенности. Она бы слушала его голос вечность.

– Вик… – Она вздыхает. – Я на ногах едва держусь. Две ночи не спала. Готовилась. Я отключаюсь. Мне бы выспаться нормально. Ничего не соображаю.

– Ясно. – В голосе Виктора разочарование. – Ну, может, хоть до дому тебя довезти? Я соскучился, Надька… страшно.

Сердце Нади стучит как сумасшедшее. Понятно до какого «дома» он хочет ее довезти. Нет, только не сейчас! Надо держать паузу!

– Я тоже, Витюш… – сказала она торопливо. Ой, он же не любит такого обращения! – Вик, я лучше быстренько домой. Отосплюсь. Ладно?

– Ладно, – покорно сказал он со вздохом. – Я завтра позвоню, хорошо?

– Да, конечно.

– Это снова я.

– Привет, Вик.

– Как ты, Надюш? Выспалась?

– Да-а…

– Хорошо.

Надя почувствовала радость в его голосе.

– Встретимся сегодня?

Возникла небольшая пауза. Виктору это не понравилось.

Надежда вздохнула.

– Вик, – сказала она, – понимаешь, тут такое дело…

– Какое дело? – Голос сразу стал напряженным.

– Я заболела…

– Серьезно? Что случилось? Это как-то связано с…

– Ох, нет! Просто… подцепила вирус, наверное…

Она не умеет врать. Нет, умеет. Родителям. Ему – нет. И он наверняка это чувствует. Но она не знает, как правильно поступить. Его и видеть хочется просто смертельно, и страшно… Потому что никакой ясности в голове нет. А в целях полного комплекта – начались месячные. А для их с Виком возможной встречи это важный аргумент. Только вот как ему сказать – она представления не имеет. Неловко и как-то… Не привыкала она обсуждать свою физиологию с парнями. Даже с Виком. Нет, с ним тем более. Теперь тем более.

Поэтому она вроде бы и не совсем обманывает его. Недомогание и вправду есть. Но совсем не того характера, о котором она ему сказала. Вирус тут ни при чем.

– Ты… У тебя что, температура? Ты лечишься?

Она ненавидит обманывать! Тем более неприятно говорить неправду Вику. Не хочется, тягостно.

– Не переживай. – Она пытается говорить как можно искреннее. Но выходит, как ей кажется, излишне бодро и потому фальшиво. – Думаю, я быстро поправлюсь. Вопрос нескольких дней. – Хоть это правда!

– Может быть, – в его голосе теперь уже нерешительность, – заехать к тебе? Проведать? С апельсинами?

– Не надо! Я заразная.

– Вот это меня волнует меньше всего!

– Вить, правда. – В голосе ее просящие нотки, с которыми она ничего поделать не может. – Не надо. Я отлежусь, и всё нормально будет. Да еще следующий экзамен не за горами…

– Я так понимаю, что до конца твоей сессии я тебя не увижу?

Наде совсем не нравится его раздраженный тон… Она не привыкла к такому Вику.

– Не знаю. Как получится. Войди в положение студентки-четверокурсницы из МГИМО в разгар сессии. Которая к тому же больна. – Ага, на всю голову больна. Одним конкретным парнем!

– Хорошо. Поправляйся, Надь. Пока.

– Вик!

Но в ответ лишь короткие гудки. А она хотела ему сказать… Он ей не поверил. Он почувствовал ложь. Вот что ей делать?

– Люба, привет.

– Привет, животное.

– Почему это я животное? – Виктор даже задохнулся от неожиданности такого обращения.

– А кто? – усмехается Любаша. – Животное натуральное. Варвар. Изверг.

– Любовь Станиславовна! За что?

– А кто платье порвал? Дорогое, итальянское. Москино, между прочим!

– Мо… что? А, черт! – Хорошо, что он с Любой разговаривает по телефону. Потому что чувствует, как жаром заливает щеки, шею. Смущенно кашлянул. – Ты… тебе Надя рассказала?

– Виктор Олегович! У меня папа – фотограф, мама – писательница. А я сама, между прочим, учусь в Литературном институте! Как ты думаешь, мне хватит воображения, чтобы самой представить, какой ты вандал? А с виду такой приличный мальчик. На скрипочке играл…

– Любка!.. – стонет он.

– Да успокойся ты! – смеется Люба. – Шучу я. Шу-чу. Чего звонишь?

– Узнать. Что с Надей?

– А что с Надей? С Надей всё прекрасно. Ходит как пришибленная. Смотрю и прям любуюсь. Сбил ты спесь с королевишны.

– И что же мне делать? – Господи, как он дошел до этого? Но он действительно не понимает, что с Надей происходит. С ней, с ним, с ними обоими.

– Совет нужен? – Люба невозмутима.

– Да. Наверное. Нужен.

– Дай ей время. Правда, Вик. Ей, знаешь, непросто сейчас. Она же… Ну, ты пойми. У вас это так быстро закрутилось, понимаешь? Она не ожидала, она растеряна.

– Не понимаю, но принимаю. А что там у нее со здоровьем, Люб? Сильно болеет?

– Болеет? С чего бы это? Не болеет она, – отвечает недоуменно Люба. – Здорова, цветет и пахнет. Только мозги набекрень, но это ей даже на пользу.

Ах, вот как?.. Цветет, значит?

– Хорошо, спасибо, Любаша.

– Да не за что, товарищ изувер.

Лишь спустя пару минут после нажатия отбоя Люба понимает, что сказала что-то не то. А ну ее, эту Надьку! Предупреждать надо, если ей нужно прикрытие!

Виктора девушки ни разу не динамили. Так вот скучно жизнь сложилась. Сначала их попросту не было, девушек этих. А потом, когда они появились, как-то не возникало у них такого желания, видимо. И поэтому он понял далеко не сразу, что происходит. А когда понял… Да черт с ними, пусть бы его продинамили и бросили все, кто был в его жизни. Только не она!

Время?! Ей нужно время?! Для чего? Чтобы придумать, как аккуратнее от него избавиться?

Кулак с размаху ударяет в стену. Не больно. После привычно отработанных ударов тамишевари[5] – привычно.

Зачем нужно время?! Чтобы понять, что любишь, достаточно одного мгновения. Он знает – это так. Неужели нужна вечность, чтобы понять: любишь? Нет, не нужна. Если любишь, чувствуешь сразу. Значит, нет. Нет любви. Теперь уже костяшками в стену, до крови. Почему нет боли там, в тренированном кулаке? Почему вся боль там, в сердце? Пальцы не болят, лишь слегка онемели. Вот еще так же бы онемело сердце.

Она ему соврала. Он это почувствовал, но не хотел верить. А Люба подтвердила. Не хочет его видеть. Избегает. Прячется. Почему?

Виктор не мнил себя великим знатоком женской натуры – куда уж ему. Но был отчего-то уверен, что Наде с ним было хорошо. В том самом смысле… хорошо. Значит, не в этом дело.

Страшно не хотелось думать, что он для нее – просто один из многих. Сексуальный партнер на один раз, не более. Ужасно не хотел верить, что она такая. Нет, не может быть. Он думал, что для нее это так же, как для него – когда то, что происходит между двоими, сбивает с ног, лишает разума и дыхания, нет его и ее, есть они двое. Так для него и было. А для нее? Неужели нет? Неужели он был просто на один раз? Тот, с кем сегодня?

Кулак снова бьет в стену.

В этот раз немного больно, на обоях остается кровь. Но в душе больнее.

Или… или он все-таки напугал ее? Вот тем своим, первым… когда потерял контроль? Как быстро он забыл о том, каким был с ней. Непозволительно быстро забыл, спрятал под сладостью того, что было потом. Но ведь от фактов не спрячешься, они, как известно, вещь упрямая. Он взял ее силой, взял против ее воли, она не хотела, просила остановиться… Он остановился, в конце концов. Да только сделанного не воротишь. Нельзя отменить того, что он сотворил. Значит, она опомнилась, одумалась. И решила, что он ее недостоин.

Еще один удар в многострадальную стену.

Впрочем, стене всё равно. Ей не больно. Ему – очень. И болят отнюдь не разбитые в кровь костяшки пальцев.

На следующий день он пошел в парикмахерскую, которая находилась в его доме, и там работала чудесная девушка Иришка, которая стригла его пару лет. От стрижки Иринка получала совершенно эстетическое удовольствие, по-черному завидуя его волосам и довольно забавно облекая свою зависть в слова в процессе стрижки.

Когда он озвучил свою просьбу, Ира недоверчиво ахнула.

– Шутишь?

– Нет. – Он опустился в кресло. – Пару сантиметров оставь.

– С ума сошел – такую красоту состригать!

– Желание клиента – закон, – сказал Виктор спокойно.

– Зачем?

– Надоело. – Он пожал плечами.

– Витя, не дури…

– Ир, ты будешь стричь или мне пойти к другому мастеру?

– Дурак. – Ирина поняла, что спорить бесполезно, достала из ящика машинку. – Потом не пожалеешь? И что на тебя нашло?

– Сама догадайся, – буркнул Виктор.

Они встречаются глазами в зеркале. Ира качает головой, потом с тоской смотрит на его голову. И принимается за работу.

Было у них как-то раз с Иришкой. В тот день он был последним, поздним клиентом, а Ирка поссорилась со своим парнем. Вечер завершился у него дома.

Ира потом страшно раскаивалась, через пару дней поймала Виктора около подъезда и со слезами умоляла молчать об этом. Видимо, помирилась со своим парнем. Виктор, как мог, успокоил ее. Ему было тогда одиноко, ей – паршиво. Всего один раз, что и кому он будет рассказывать? На этом всё и закончилось.

– Готово! – Иринкин голос вторгается в его воспоминания.

Виктор посмотрел на свое отражение в зеркале. Не узнал себя. Просто незнакомый парень. За его спиной скорбно поджавшая губы Иришка.

– Ну?

– Мне нравится. – Он проводит ладонью по голове, непривычно жестко. Голова совсем легкая. Вот бы и ему стать таким… жестким, твердым. Или, наоборот, легким и безмятежным, как воздушный шарик.

– Ты извращенец, – вздыхает Ирина. – Такую красоту испоганили.

– Ира…

– Что?

– А ты со своим парнем случайно не в ссоре?

За его плечом Иришка складывает руки на груди.

– С Антоном мы недавно расстались. И даже если бы это было не так – фиг бы тебе что обломилось!

– Почему? Тебе же понравилось.

– Потому что… учитывая это… – Она кивнула на его коротко стриженную макушку. – И это… – Рукой указала на его перебинтованные пальцы. – Ты совершенно неадекватен!

Виктор пожимает плечами. Попытаться стоило. Хотя нет, не стоило и пытаться. Будто ему, после Нади, нужна какая-то другая… Выпендривается сам перед собой.

Дома он начал паковать вещи. Наде не звонил, она ему тоже. Послал несколько эсэмэсок, на которые она отвечала односложно или смайликами. Ну что ж, всё ясно. Предельно ясно. А он-то ломал голову, что делать с контрактом. Собирался ведь расторгать его, только не знал, как аккуратнее сказать об этом отцу так, чтобы ему голову не оторвали за ненадобностью. Столько сил было положено, а теперь вдруг… Но он и помыслить не мог, чтобы уехать от нее, если она его… «Если» не случилось. Всё. Точка.

Накануне отъезда все-таки не выдержал, позвонил. У нее завтра последний экзамен. Голос Нади уставший и виноватый.

– После экзамена увидимся. Обязательно, Вик.

Он это уже слышал. Завтра обязательно что-нибудь случится и помешает их встрече. Надя продолжает:

– Знал бы ты… Это реально самая тяжелая сессия за всё время. Надо отметить.

– Конечно. Ни пуха ни пера, Надюш.

– К черту! – засмеялась тихо она.

Да, именно туда он и отправится. Завтра. К черту, в ад, туда, где не будет ее.

* * *

Эта сессия едва Надю не доконала. Голова трещала, и отнюдь не от впихиваемой в нее с трудом информации. И потом вдруг, сидя на экзамене по дипломатическому и консульскому праву и глядя в окно, в яркий летний день, поняла: ничего она не придумает. Ничего нового. Кроме того, чтобы ответить ему тем же самым, что он чувствует к ней. Потому что оно в ней есть. Не три года, но есть. И вообще – всё это чушь, главное, что он есть у нее! А она есть у него. На ее лице расцветает мечтательная улыбка, не имеющая никакого отношения к сдаваемому предмету.

– Соловьева, судя по вашей улыбке, вы готовы отвечать?

Эх, скорее бы сбежать отсюда!

– Да, Геннадий Васильевич, готова.

– Тогда прошу.

Чудом вытянула на четверку. А теперь домой, в душ, переодеться и позвонить Витьке. Что-то он сам не звонит, замучила она его своими капризами. Ну, теперь всё. Сессия сдана, она всё для себя решила. Держись, Баженов! Черная Королева переходит в наступление. Белому Королю лучше сразу сдаться на милость победителя.

Когда возвращалась домой, поймала себя на том, что напевает нечто безымянное, но мелодичное, этого за ней ранее не наблюдалось. Ну, так она и влюбилась по-настоящему в первый раз.

– Надежда, ну как? – окликнул с кухни ее отец.

– Честная четверка, пап. На большее просто сил не было. – Надя с облегчением скидывает туфли на высоченных каблуках.

– Ну, четверка – тоже оценка, – соглашается Соловьев-старший. – Ногу баранью запек. Будешь?

– Нет. Я сейчас в душ – смыть с себя чертову сессию. И убегаю отмечать это дело с Виком.

– А он разве не сегодня улетает? Завтра, что ли? Я напутал?

Она останавливается, словно налетает на невидимую стену. Оборачивается в дверях кухни. Смотрит на отца.

– Улетает? Кто? – Губы словно замерзли.

– Кто-кто… Виктор. Олег вроде бы говорил, что сегодня он улетает в эту свою Калифорнию.

– Как?

– Полагаю, самолетом.

– Пап? Ты шутишь?

– А ты не знала, что ли?

Надя медленно оседает на табуретку.

– Не может быть…

– Почему? Он по трудовому контракту уезжает, работать. Так вроде бы Олег говорил. На год, а там видно будет. Еще один раб Кремниевой долины.

Надя хватается за телефон. Пальцы дрожат. Абонент недоступен. Ей кажется, что она сейчас задохнется.

– В котором часу рейс?

– Не знаю. – Отец удивленно смотрит на нее. – Не отвечает? Ну, наверное, уже в самолете. Или правда улетел.

– Пап, позвони дяде Олегу! Пожалуйста! Узнай точно!

– Хорошо.

– Сейчас позвони!

– Да понял я, понял… – Соловьев-старший достает из кармана джинсов телефон. Во время разговора поднимает взгляд на кухонные часы.

– Странно. Рейс вроде бы через три часа еще.

– Дядя Олег с Виктором?

– Нет, Олег на работе. Сказал, что они Виктора не провожают. Он им запретил, как обычно. Самостоятельный.

Самостоятельный идиот!

Надя срывается с места, торопливо сует ноги в Любкины кеды, которые совершенно не подходят к романтичному платью, в котором она ходила на экзамен. Но плевать, это действительно сейчас совершенно неважно. Она крикнула из прихожей:

– Пап, перезвони, спроси, какой аэропорт?!

– Домодедово, – невозмутимо отвечает отец, выходя в прихожую. – А что происходит?

– Потом объясню! – Она уже практически из-за двери.

Станислав Александрович качает головой. Однако нельзя сказать, что он очень сильно удивлен.

Такси ловить бесполезно, она застрянет в пробке. Бегом к метро, до Павелецкой семь станций. Ближайший аэроэкспресс через двадцать минут. Каждая из этих минут убивает ее.

Время в пути – пятьдесят минут. Надя или набирает его номер, или гипнотизирует минутную стрелку. Каждый ее оборот уменьшает шанс увидеть Виктора. И скоростной поезд кажется ей медлительным, как улитка. А вовсе не экспрессом. Неумолимо опаздывающим экспрессом.

Регистрация на рейс закончена. Надя уже ничего не соображает толком, кроме одного затмевающего всё желания – найти его. Сказать. Спросить. Не успевает. Чувствует: не успевает. Повсюду мелькают чужие лица, Надю постоянно толкают, по ногам проезжает чья-то тяжелая сумка.

– Извините… Ой! Пропустите, пожалуйста… Можно пройти?

– Девушка, куда вы ломитесь? – Перед глазами внезапно возникает недовольное лицо пожилой тетки.

– Простите… Мне надо… – Надя перешагивает через нагромождение чемоданов.

Сколько людей, с ума сойти. Впечатление, что вся Москва куда-то летит в один день. Взгляд на информационное табло: посадка на рейс вот-вот закончится. В отчаянии Надя пытается пару раз подпрыгнуть, чтобы посмотреть поверх голов. Как некстати сейчас ее небольшой рост и отсутствие каблуков!

Зона таможенного досмотра. Туда ее не пустят. На какой-то момент ей вдруг показалось, что она увидела его в толпе, там, уже среди прошедших контроль – знакомый высокий силуэт, футляр с гитарой за плечами. Хотела крикнуть, но осеклась. Он наклонил голову – коротко, почти под ноль стриженный затылок. Это не Вик.

Она бесцельно бродила по залам аэропорта, затерявшись в многоликой толпе. Вот и время вылета. Возможно, самолет уже в воздухе. Возможно, катит по рулевым дорожкам. Сути это не меняет: Вик недосягаем. Она опоздала.

Надя без сил опускается на первое свободное сиденье в каком-то зале ожидания. Вот и всё. Пустота внутри. Его нет. Как она это допустила? Хочется плакать, но слез нет. Ничего нет. ЕГО нет. Пустота.

Улетать лучше одному. Ни к чему сейчас здесь родители, слезы матери, неловкость отца. Попрощались дома и хватит. Всё, он уже не здесь. Мыслями он там, в Маунтин-Вью, калифорнийском городке, небольшом, но известном. Место, которое должно излечить его. Или убить – как знать.

Улетать лучше одному. Кого он обманывает? Надеялся, в самой-самой глубине души. На чудо. Откуда бы ему взяться, конечно, но где-то там, глубоко внутри, жила она, эта подлая, не желающая погибать сука-иллюзия. Что сейчас чьи-то руки обхватят сзади, как тогда. Родное лицо уткнется в спину. И любимый голос скажет: «Не уезжай…» Он поэтому и настоял, чтобы родители не провожали. Наивный дурачок.

В какой-то момент Виктору показалось, что Надя где-то рядом. Он уже прошел зону таможенного досмотра и вдруг откуда-то… Будто пахнуло ее духами… Или услышал ее голос. И четкое ощущение ее взгляда в спину. Лишь головой дернул. Он жалкий галлюцинирующий псих. Виктор поправил лямки гитарного футляра. С собой в салон смог взять только гитару и ноут, всё остальное – в багаж. Перехватил удобнее сумку с ноутбуком и пошел в сторону зала ожидания вылета.

За стеклом иллюминатора пока еще медленно проплывают бетонные плиты взлетно-посадочной полосы. Ему повезло – место у окна. Поправил наушники, без волос они сидят как-то… непривычно. Повернул голову в сторону соседа – средних габаритов парень. Уже надул специальную подушку для сна и, пристроив ее на шее, отключился, не дожидаясь взлета. Виктор двинул ногами, вздохнул. Учитывая его рост и длительность перелета, на комфорт в экономклассе рассчитывать не приходится. В его личный ад удобной дороги не будет.

Виктор врубает звук в плеере громче. Бетонная лента за окном разматывается всё быстрее.

Вот и всё.

Обратной дороги нет.

Глава тринадцатая

Пусть скажут мне: ушли все поезда,

и поздно уж от жизни ждать чего-то.

А я отвечу: это ерунда!

Ещё есть корабли и самолёты!

С просторов Интернета

Пустота после отъезда Виктора не заполняется ничем. Ее невозможно заполнить. Она незаполнима ничем и никем. Только им.

Прилетела на каникулы последняя составляющая их некогда неразлучной троицы – Соня, которая единственная из сестер училась за границей – в Сорбонне. Софьин приезд отвлек, но ненамного. Вскоре сестра стала раздражать Надю попытками растормошить, заставить прийти в себя. Люба вот уже смирилась и не трогала Надю, только вздыхала иногда.

И в Португалию с сестрами она не поехала. Нет у нее настроения никуда ехать. Чем бы ее ни соблазняли младшие: пляж, море, дискотеки, магазины – ничего не могло поколебать ее решения.

– Ну, и кому ты делаешь хуже? – никак не может уняться Соня.

– Отстань.

– Когда ты в последний раз заглядывала в косметичку?

– Соня… – предупреждающе. – Не лезь…

– Ну и ладно! Мы и без тебя отдохнем прекрасно. Не надо будет пьяное тело из бара до гостиницы на себе таскать!

– Да такое было всего раз!

– Повторить не хочешь? – вкрадчиво интересуется сестра.

– Пожалуйста, Софушка, – вздыхает Надя, – не трогай меня…

Виктор так и не обжился в городке, имевшем забавное, в переводе на русский язык, название – Горный вид. Он никакими видами не любовался. Не знал соседей по этажу, общался только с коллегами. Офис – супермаркет – квартира. И так уже месяц. Будто подсознательно не хотел привыкать, прирастать к этому месту. Но ведь надо. Надо!

Новые работодатели оказались им чрезвычайно довольны. Еще бы – вкалывал Вик всё время, когда не спал и ел. Ведь работа была единственным, что отвлекало его от той смертной, серой тоски, что царила в душе. Он знал, что будет плохо. Но и предположить не мог, что будет так плохо. Он тосковал по Наде буквально до физической боли в сердце. Даже до тошноты – так плохо было иногда от того, что между ними – невообразимая бесконечность, километры, океан, и снова километры. Они давили на него, он задыхался под этой тяжестью, ведь это расстояние страшно представить, невозможно преодолеть.

Сколько раз он хватался за телефон! Держал в руках, смотрел на экран, на номер выбранного из адресной книги абонента, которого он из нейтрального «Надя Соловьева» мазохистски переименовал в «Любимая».

И тут же нажимал отбой. Отбой любимой. Сколько раз он в окошке скайпа набирал разное: «Привет…Ты не скучаешь… Как дела…» А один раз даже своевольные пальцы напечатали: «Я тебя люблю». Всё равно потом он надпись стирал, так и не нажав на кнопку «Отправить».

Зачем? Она хотела от него отделаться? Что ж, он ей это обеспечил. Судя по тому, что не звонит, не пишет – ее всё устраивает. И его это тоже… устроит. Рано или поздно.

Он не исчез совсем. Пару раз мама сообщала новости от Баженовых: Вик устроился на новом месте, у него всё хорошо, работой доволен, им вроде бы тоже довольны. Да и, собственно, есть телефон, есть скайп. Но… но… но!

Он бросил ее. Надя опоздала. Самым тяжелым было осознание, что виноватых не найти. Только она, она сама. Он ждал, столько времени ждал. А она вдруг решила что-то… после его стольких лет… выдумывать… Никогда она не размышляла долго по поводу своих отношений с парнями. И сейчас не следовало начинать! Правда, причина иная. Просто надо было послушать свое сердце. А оно теперь мстило ей за глухоту острой болью.

И придумала же себе предлоги… Сессия! Курам на смех! Будто это важнее, чем Виктор. А еще он наверняка почувствовал, что она ему соврала про вирус. Пусть и без намерения его обидеть, из лучших побуждений. Теперь ей точно известно, куда вымощена дорога из лучших побуждений. В ее персональный ад.

Ужасно горько сознавать, что она, которая считала себя такой умной, в нужный момент не смогла понять, что же самое главное в жизни? Что-то затмило ей глаза. Или она не могла предположить, что он вот так… оставит ее. После всего, что было между ними. Но даже разозлиться не получалось. На свою беду, она стала слишком хорошо его понимать. Ждал, терпел. Слишком долго. И устал. А ведь всё было в ее руках, она всё могла исправить… Но не успела. И теперь не чувствовала в себе никакого права и никаких сил, чтобы позвонить ему. Он устал от нее, от ее капризов и отказов, от нее самой, от ее характера. Это была последняя капля. Упала, и всё… Что она теперь может сказать или сделать, чтобы вернуть его? Ничего. Надо отпустить. Ему и так пришлось несладко. Мучился, страдал и ушел. Отпусти, Надя. Если любишь – отпусти. Ведь ты же… – Надя на долю секунды замерла от внезапной мысли. – О господи… Любишь его? Почему она не призналась себе в этом раньше? Почему она не призналась в этом ему? Почему она опоздала?

Все ее благие намерения рухнули в одночасье, она попыталась построить замок на песке, и его смыло волной.

Отец возвратился из командировки Он был в Штатах, куда его привела реализация очередной гениальной идеи. И передал Наде привет от Виктора!

– От кого?

– Виктор привет всем передавал. Я заезжал к нему. Точнее, слетал. Там аэропорт есть рядом. Почему бы не смотаться? Баженовы ему посылку собрали, просили передать.

– А… – Надежда потеряла дар речи.

– По-моему, таким, как Витька, всё равно, где жить. Весь в работе, в компьютере, – смеется отец. – Я его вытащил в Музей компьютерной истории, так он даже не знал, что такой есть в городе!

– Как он? – удается Наде спросить. Голос удивительно тих.

– Да нормально, говорю же. Привет всем передавал.

Вик передавал ей привет! Это что, всё, что у них осталось? Всё, что ей дозволено – получать приветы от него через третьих лиц? И вдруг все принятые решения меняются кардинально. Она должна спросить! Так люди не расстаются: молча, не увидевшись напоследок, не сказав и слова! Нет, она должна увидеть Вика, посмотреть в глаза и услышать именно от него, что она больше не нужна ему. Чтобы точно знать, что она тут подыхает не напрасно. Есть же шанс, микроскопический шанс, что они друг друга просто неправильно поняли…

– Мам, лето почти прошло, а я никуда не ездила…

– Ну да, – соглашается Вера Владимировна удивленно. – Ты же сама не захотела, отказалась. Люба с Соней отдохнули.

– Я им завидую. Но я так устала… А впереди зима…

– Надя, ты куда собралась сейчас? Через две недели первое сентября, занятия начнутся.

– Я недолго… наверное… – Голос Нади предательски дрогнул.

Вера Владимировна вздохнула. Ей не нужно спрашивать, куда и зачем.

– Ладно. Поезжай. – Мать не стала попрекать дочь тем, что перелет за океан наносит серьезный ущерб семейному бюджету. Есть вещи дороже денег. – Как у тебя с визой?

– Виза есть! – Надя не верит, что мать согласилась так скоро. – Ромкин отец нам делал на год, она еще не просрочена. – Тут она парадоксально вдруг вспоминает, кем работает Ромин папа. И подумала, что хоть какая-то польза от Романа в ее жизни всё же была.

– Хорошо, – кивает мать. – Бери билет.

– Мам, – Надя утыкается лицом в материнское плечо, – всё так очевидно, да?

– Надюша, да какая разница, что там очевидно другим? Главное, что думаешь по этому поводу ты сама, – Вера Владимировна обнимает дочь, гладит по голове. – Я только об одном прошу: не скандаль, ладно? Вам… вам поговорить надо, просто поговорить. Обещай мне, что не будешь устраивать Вите разборки.

– Какие разборки, мамуля? – Надя поднимает лицо. – Не до скандалов мне сейчас.

– Ну-ну… – Тон у Веры Владимировны скептический. – Знаю я тебя. Ты, как истинная женщина, из ничего одну вещь точно можешь сделать.

– Не поняла…

– Ну, знаешь, говорят, что настоящая женщина из ничего может сделать три вещи – салат, шляпку и скандал.

– Чушь какая! Как из ничего можно сделать салат?

Поздние вечерние посиделки на кухне, Соловьев пьет чай из кружки, которую только он называет так. Остальные члены семьи – ведром.

– Ох, неспокойно у меня на душе, Стас.

– Да ладно, – отвечает Станислав Александрович. – Взрослая уже, не в первый раз за границу летит.

– Я не о том, неужели ты не понимаешь? Как там Витя? На самом деле?

– Да такой же, как наша красавица. Не в себе.

– Что там у них произошло?.. – Вера задумчиво чистит апельсин. Фруктов ей совершенно не хочется, лишь бы руки занять.

– Думаю, кроме них двоих, этого никто не знает.

– Надеюсь, у нее хватит здравомыслия сделать всё правильно…

– Здравомыслия? – переспрашивает Стас Александрович. – Ты не забыла, что мы говорим о нашей старшей дочери?

– У нее, кроме твоих, есть еще и мои гены, – парирует жена.

– Ну и зазнайка же ты, госпожа литераторша.

Вера Владимировна смотрит на мужа.

– Ты меня за это и любишь.

– Верно. Куда деваться? Люблю.

И вот она в Америке.

Отец ей подробно объяснил, как добраться. И вот тот самый дом. За спиной отъезжает такси. Дом небольшой, трехэтажный. В этом городе не так уже много высотных зданий, в основном это офисы крупных софтверных компаний.

А здесь тихий, жилой, зеленый район, двух-трех-четырехэтажные строения. В одном из них, том, что перед ней, живет Вик. Этаж третий. Надя задирает голову. Интересно, которые его окна?..

Звонит долго. Может быть, звонок не работает? Нажимает еще раз, прижимает ухо к двери. Нет, тренькает за дверью. Нет дома, на работе? Уже вечер. Она устала, перелет просто ужасающе выматывает, да еще если добавить к этому собственные мысли, страх, неуверенность…

Дверь открывается. Первая мысль: она ошиблась квартирой.

Вроде бы знакомый парень… Долговязый, длинноногий, в джинсах, правда, абсолютно не дырявых, консервативная серая футболка с каким-то мелким логотипом обтягивает широкие плечи. Но волосы… прическа, короткий светлый ёжик волос. Голубые глаза полны удивления… и так узнаваемо приоткрываются губы… Это же его губы… и его голос:

– Надя? Ты!

– Нет, это Люба! Или Соня! Догадайся сам. – Она ответила, даже не успев обдумать свои слова – так удивили ее изменения во внешности Вика.

– Надь…

– Пригласишь войти?

– Да, конечно! – Вик спохватился, отступил на шаг. – Прошу!

Она прошла в дом, огляделась.

– Мило.

Он понимает, что не заслужил даже этого равнодушного «мило», в квартире откровенный бардак. Раз в неделю приходит женщина убираться. И придет она завтра. А он особенно постарался за эту неделю. Но почему-то не стыдно.

– Выпьешь чего-нибудь?

– О-о, – Надя скупо усмехнулась. – Как в американском кино…

– Новая страна – новые привычки.

Молчание многоточием ощутимо повисает в воздухе, словно бы концентрируясь, и холодными каплями падает за шиворот.

– Зачем ты приехала?

Он удивительно спокоен. Надежда окинула его внимательным взглядом, пытаясь понять, что скрывается за этой холодностью. Ее сбивает с толку новый вид Вика, он стал более взрослым, что ли… И он ей нравится – такой.

– Кое-что узнать хочу.

Он удивлен, но пытается не показать виду. Лишь плечом как-то странно дергает, засовывая руки в карманы джинсов.

– Ну… спрашивай.

Надя тоже сунула руки в карманы своих джинсов. Она много раз прокручивала в голове их встречу. Но сейчас чувствует его отчуждение, поэтому растеряна.

– Вик, почему ты уехал?

Он снова дергает плечом.

– Как почему? Предложили интересную работу. Перспективы. Здесь, в Кремниевой долине Мекка всех айтишников.

– Работа? И всё? В этом причина?

Он отводит взгляд. И отвечает негромко:

– Да.

– А я? Я не заслужила даже «до свидания» от гениального господина Баженова? – В голосе Нади слышаться истеричные нотки, те самые, от которых предостерегала мать. Но она уже от волнения плохо контролирует свои эмоции. Пусть отвечает. Пусть объяснится!

А он отвечает, но после паузы и неожиданно:

– Надя… отпусти меня.

– Отпустить? – растерялась она. – Ты о чем?

Вик смешался. Он думал о Надежде постоянно, она не покидала его мысли, он видел ее во сне. И вот она здесь – бледная, нервная, без косметики, уставшая. Нет, это невозможно! Зачем она приехала? Успокоить уязвленную гордость? Наказать непокорного, осмелившегося от нее сбежать?

– Пожалуйста, Надя. Я прошу тебя. Я же не нужен тебе. Давай больше не будем встречаться.

– Ты сам понимаешь, о чем говоришь?

– Понимаю, – кивает Вик невесело. – Прекрасно понимаю. Зачем я тебе? У тебя таких много…

– Что?

– Надь, мы оба это знаем. – Выяснять отношения всегда больно, но надо. Иначе нельзя, никак. – Я для тебя просто один из… – Он замолчал. Как же это трудно! – Тебе же неважно…

– Неважно что?

– У тебя были, есть и… будут другие парни, – произносит он тихо, но твердо. – Зачем тебе именно я? Я понимаю, что задел твою гордость, когда уехал. Но так было нужно. Дай мне уйти, пожалуйста. Я не могу так…

– Витя… – Голос у Нади сорвался. – Ты что такое говоришь? По-твоему, я только и делаю, что прыгаю от парня к парню, из одной койки в другую?

– Я тебя не осуждаю. Это твоя жизнь, ты вольна…

– Так, стоп! – повысила Надя голос. – Значит, ты думаешь, что я шалава? Что мне без разницы когда и с кем, так?

– Я этого не говорил!

– Неужели? Ты именно это и сказал! Или я ослышалась? Значит, по-твоему, я дешёвка?

Лицо Виктора пошло красными пятнами.

– Слушай, правда, у каждого своя жизнь. Ты очень привлекательная, и ты имеешь право…

– Ты считаешь меня шлюхой! Неплохо…

– Нет же!

– Тогда я не понимаю! Какого рожна ты считаешь, что я меняю парней как перчатки? Что у меня каждый день в постели новый… – У нее пресекается голос.

– Слушай, я не думаю, что у меня есть право тебя осуждать, правда…

Она резко поднимает руку, призывая его к молчанию. И он подчиняется, настороженно глядя на нее.

Надя вздыхает глубоко, проводит ладонями по лицу. А потом нарочито спокойно и негромко цедит сквозь зубы:

– Трое.

– Что? Я не понял…

– До тебя было трое. Тех, с кем у меня были отношения. Легионы мужиков, якобы прошедших через мою постель, гнездятся только в твоем больном воображении. Как тебе это только в голову пришло? Их было трое. Трое!

– Я не…

Надя не слушает его. Она проходит в комнату и садится в кресло.

– Не веришь? Мне плевать! Мне плевать на твое мнение, плевать на то, веришь ты мне или нет! – Она говорит громко, почти кричит. Надо успокоиться! – Вик, я же… Ты что, правда, считаешь, что я дарила любовь каждому, кто домогался меня? Это смешно! Это не… Меня не так воспитывали, если хочешь знать! У меня есть самоуважение, чувство собственного достоинства и разборчивость, в конце концов! Вокруг парней много, тут ты прав. Много, очень много. И мне нравится быть в центре внимания, я врать не буду. Но это же нормально для женщины, чтобы она нравилась! Но позволять каждому… Существует обыкновенная брезгливость, понимаешь? Я же не проститутка!

– Надя, подожди. Я не…

– Не перебивай. Я тебе всё скажу! Мне по фигу, что ты обо мне вообразил! Я не собираюсь оправдываться, было бы перед кем! Я оргазм-то в первый раз в жизни испытала… пару месяцев назад. Догадаешься, с кем?

Вик попытался что-то сказать, но она его снова перебила.

– Я раньше… до тебя… всегда терпела только… скорее бы кончилось. Всегда… старалась избегать этого… по возможности. Странно, да? Для той, которую ты считаешь такой… многоопытной. А мне не нравилось! Пришлось научиться притворяться, что мне хорошо. Чтобы не лезли лишний раз, чтобы быстрее отстали, – усмехнулась горько. – Могу сдавать экзамен по имитации оргазма. Хотя… в реальности всё было по-другому. Гораздо… гораздо… не знаю! Иначе.

– Надя, послушай…

– Не буду я тебя слушать! Я уже поняла, что ты мне не веришь! Даже в то, что ты единственный… – Тут щеки залило предательским румянцем, но она решила идти до конца в своей откровенности. Вряд ли им выпадет шанс еще так поговорить. Вряд ли она еще раз решится так открыться. – Ты единственный, кому я позволила… кто… – Она прикусила губу, как же неловко, почти стыдно об этом говорить. Но, к черту! Она же общедоступная в его глазах! – Ты первый… и единственный… кому я позволила… ласкать… целовать себя… там. Чтобы ты ни думал – я перед каждым встречным ноги не раздвигаю!

Всё, а вот теперь надо уходить. Бежать. Спасать королевское достоинство. Потому что Надин Соловьева никогда не плачет.

Надя встает с кресла и направляется к двери.

Виктор загораживает ей дорогу.

– Стоять.

– Что? Стоять? Ты не путаешь меня с вашей таксой? Это ей ты можешь командовать: стоять, сидеть, лежать, голос! А я… Я узнала всё, что хотела, а теперь ухожу! – Она попыталась его обойти. – С дороги!

– Это правда? То, что ты сказала? – Он взял ее за плечи.

Надя дёрнула плечами, пытаясь освободится.

– Что, поверил? – Она засмеялась громко и неестественно. – Ой, Витя, ты такой смешной и наивный! Конечно, нет, неправда. С тобой я тоже притворялась. Чтобы не нанести урона твоей нежной психике. Я виртуозно имитирую оргазм!

В его лице не дрогнул ни один мускул. Смотрит всё так же внимательно, и так же крепко держит за плечи, не вырваться.

– Это правда? – повторил он.

А Надя вдруг понимает – не удастся сохранить лицо. Силы кончаются, что-то внутри рвется. Она закрывает глаза. И говорит, почему-то шепотом:

– Как бы я хотела… Как бы я хотела сказать, что это неправда. Что ты такой же, как все. Что с тобой так же, как с другими. Только… только это не так. – Она открывает глаза, и Вик почти с ужасом видит – глаза его королевы полны слез. – С тобой всё по-другому… совсем по-другому… С тобой… Ты… особенный… Ты… – Она снова опускает ресницы, будто не в силах смотреть на него. И совсем тихо произносит: – Как ты мог так думать обо мне?..

Он потрясенно видит, как по ее щеке сбегает первая слезинка. За ней еще одна, и еще…

– Надюша…

– Как ты мог, Вик?.. – Она словно не слышит его. – Что ты за человек, если мог так думать обо мне? Когда ты для меня… Когда я тебя…

Слезы катятся градом, глаз она не открывает. Его охватывает ощущение, близкое к панике. Кажется, он снова всё испортил. Он просто дурак, клинический идиот, ведь она говорит правду, он это чувствует!

– Наденька… – Виктор осторожно касается ее волос, гладит по голове. – Я, кажется, не так всё…

– Как ты мог, Вик?.. – повторяет она чуть слышно, всхлипывает, глаза по-прежнему закрыты. – Как ты мог так плохо думать обо мне, Витя?..

– Девочка моя…

– Как ты мог оставить меня, Вик? За что? – И она зарыдала по-настоящему, уже не сдерживаясь, вздрагивая всем телом.

– Надюша… – Он обхватил ладонями ее лицо. – Посмотри на меня, пожалуйста…

Медленно поднимаются слипшиеся темные ресницы. Любимые синие глаза. Синее море тоски, обиды, горечи.

– За что ты меня так? – Надя после судорожного вздоха попыталась сдержать рыдание. – Ненавижу тебя!

– Люблю тебя! – вырвалось у него.

Всё изменилось в нем мгновенно, невозвратно. Словно вспышка опалила. Он ее не отпустит. Никогда. Виктор поцелуями пытается осушить ее слезинки. – Люблю тебя, девочка моя. Прости меня, солнышко, любимая, прости меня…

– Пусти! – Она попыталась освободиться из его объятий. – Ты дурак, Витька? Почему ты меня бросил? За что?

Да как ей объяснить то, что он и сам теперь не понимает, как он мог уйти от нее?

– Надька, послушай! Я просто закомплексованный болван, который судит о других по себе! Прости, прости меня, я просто напридумывал себе черт знает что, свалял дурака! Но ты же у меня умничка, ты должна простить меня, да, Надюша?..

– Ненавижу тебя… – стонет она сквозь слезы.

– Неправда, – шепчет он ей в губы, наклонив голову, прижавшись своим лбом к ее лбу. Внутри какая-то странная уверенность и одновременно – пустота. – Скажи мне, что ты хотела. Ты же за этим приехала. Чтобы сказать. Скажи. Пожалуйста.

Она вздыхает, прикусывает дрожащую губу. И он, обмирая от предвкушения, слышит то, что очень давно мечтал услышать от нее:

– Я люблю тебя.

– Да-а… – Вик выдыхает это слово словно из глубины души, прижимает ее к себе так крепко, что Надя ойкает от боли.

Виктор ослабляет хватку и целует, целует – виски, кончик носа, щеки, мокрые глаза. – Да, девочка моя, да… Да, моя хорошая… моя любимая… Ты только прости меня, идиота… Хочешь, на колени встану?

– Не хочу. Лучше поцелуй.

И он поцеловал.

Бывают такие моменты в жизни. Краткие, не фиксируемые сознанием как отрезок времени. Они мимолетны, их нет. И в то же время они меняют всё. До этого момента ты одинок, несчастен, впереди нет ничего, кроме тоски. А в следующее мгновение – ты господин этого мира, у тебя есть всё, что тебе нужно, ты счастлив, ослепляюще, безмерно счастлив, потому что у тебя есть он, любимый человек. И между этими двумя состояниями – невозможно краткий миг. Точка разрыва, мгновение, когда стрелочник твоей жизни переключает что-то, и твоя жизнь уносится куда-то совсем в другом направлении. В сторону света, радости, счастья. Туда, где есть жизнь.

Они целовались долго, очень долго. А теперь просто стоят, обнявшись, боясь сдвинуться с места, словно то, что произошло между ними, пока еще невозможно хрупко.

– Вик, ты мне поверил?

– Конечно. – В его голосе нет и тени сомнения. – Ты никогда не врешь, Надюша.

– Да? – Она невесело усмехается. – Только не говори мне, что ты не понял, что я соврала про вирус.

– Я… я думаю, что у тебя была веская причина. Это не враньё, это фантазия.

– Очень веская причина, – Надя смущенно утыкается ему носом в плечо. Но ей кажется ужасно важным рассказать ему об этом. – У меня тогда менструация началась, и я не знала, как тебе сказать.

– О господи… – У него вырывается смех пополам со стоном. – Знала бы ты, чего я напридумывал себе.

– Да я уже поняла, что ты просто мастер по части напридумывания. Расскажи.

– Лучше не буду. Вдруг мой идиотизм заразен.

– А ну говори!

– Ох… – он вздыхает. – Ну, если коротко, то я решил, что не нужен тебе. Что ты меня избегаешь.

– Дурак! Впрочем, – и она тоже вздыхает, – и я тоже… хороша. Оба мы с тобой дураки.

– Наверное, – соглашается он. – А еще я боялся, что ты меня все-таки не простила за… – в глазах на мгновение мелькает отблеск того самого коктейля стыда, раскаяния и боли. – За… тот раз.

– Нет! – Надя проводит рукой по его лицу – скула, лоб, непривычный жесткий ёжик волос. – Ты же знаешь. Я простила сразу. Не думай об этом. Забудь.

– Я не могу.

– А ты попробуй. Меня гораздо больше другое беспокоило.

– Что?

Надя чувствует, как он напрягся.

– Вить, я всё никак не могла понять… Как ты мог так долго ждать? Терпеть? У меня это просто в голове не укладывалось.

– Знаешь уже, да? – Он невесело усмехается. – Я выгляжу жалко? Кажусь странным?

– Ты о-о-очень странный. Но я тебя всё равно люблю.

– Скажи еще раз. – У него такие глаза, что недоверчивое счастье в них просто слепит.

– Люблю.

Он зажмуривается и прижимает ее к себе крепко-крепко. Кто-нибудь, убедите его, что всё происходит на самом деле!

– Витя, – Надин голос звучит слегка глухо, она говорит, уткнувшись в его грудь, – а вот ты сейчас о чем думаешь, а?

– Честно?

– Честно.

– Я пытаюсь вспомнить, где находится ближайшая аптека.

– Зачем это? Тебе что, плохо?

– Мне слишком хорошо.

– Вик…

– Надь, у меня дома… – улыбнулся он смущено, – презервативов нет.

– Ах, вот о чем речь идет… – Надя поднимает к нему лицо, усмехается лукаво. – Знаешь, меня это скорее радует, чем огорчает. Значит, местных негритянок не обхаживал…

– Надька! – Он теперь уже смеется, даже лицо ладонью прикрывает. – Ну, ты даешь! Да мне не до того было.

– Ладно, я более предусмотрительная. У меня есть с собой.

– Правда?

– Конечно. Я же приехала тебя соблазнять.

Надя улыбается, а Виктор просто плавится от ее улыбки. Так, всё, сейчас они снова будут целоваться! И не только целоваться. Он будет…

Любить. Загрубевшими от струн кончиками пальцев по изгибу спины.

Любить. Жарким дыханием по шее, сходя с ума от запаха друг друга.

Любить. Губами по разлету ключиц и потом дальше, ниже.

Любить. Ладонями по спине, гладкой коже.

Любить. Просто – любить.

Глава четырнадцатая

Ты не задумываешься о том, откуда ты отправляешься и где находится пункт назначения, ты не представляешь, сколько времени отпущено человеку.

Еко Тавада. «Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов»

Он плохо спал в ту ночь. Ужасно спал, если уж называть вещи своими именами. Постоянно просыпался. То от ее нечаянного движения во сне. То, наоборот – когда не чувствовал ее рядом с собой, когда разрывался контакт тел: хотя бы кончиками пальцев касаться ее – руки, бедра, чего угодно.

Безумно хотелось обнять ее крепко-крепко, прижать к себе. Но Надька во сне сегодня почему-то постоянно отбивалась от него. А он не мог, ему надо было… Чтобы поверить.

В очередной раз подвинулся к ней, откатившейся почти на край кровати. Притянул к себе. Вот, так правильно, так хорошо.

– Вить, – Надя бормочет сонно, – перестань меня тискать. Давай спать.

– Извини, – вздыхает он. – Спи, конечно. – Поцелуй в плечо, и он отодвигается.

– Эй, куда ты… – теперь уже вздыхает она, всё так же сонно. – Иди сюда. – В одно мгновение оплетает его руками, ногами, утыкается губами под ключицу. – Всё, лежи и не дрыгайся. Спим.

Лежи и не дрыгайся. Ну и как это объяснить одной особо непослушной части тела, которая совершенно предсказуемо реагирует на прижимающее к нему обнаженное девичье тело? Как?

В общем, ужасно он спал в ту ночь. Не выспался. Едва не опоздал на работу. Нет, будь его воля – он бы опоздал. Потому что когда зазвонил будильник… И привычное явление «утренней феи»… И еще одна фея рядом с ним – голенькая и теплая…

Фея на поверку оказалась мегерой и выгнала его из кровати не солоно хлебавши. Мотивируя как раз тем, что он на работу опаздывает. Ну, хоть поцеловала на прощанье. И как поцеловала… Он действительно едва не опоздал на работу.

В офисе над ним, непривычно рассеянным и неприлично много зевающим, сначала смеялись. Потом Виктору надоело, и он соизволил дать пояснения о приехавшей к нему из России герлфренд. Заодно и фотографию Нади показал. Смеяться перестали. Стали завидовать.

За этот день он с ней обменялся, наверное, сотней эсэмэсок. Надя комментировала каждое свое действие.

«Из-за тебя я не выспалась, чудовище»

«Я тоже из-за тебя не выспался, красавица моя»

«Мурррр… Витька, а ты чем питаешься? В холодильнике как в музее. Тихо и гулко»

«Упс… Давай, закажу тебе пиццу?»

«Не хочу пиццу. Пойду, куплю себе шоколад»

«Куда ты собралась? Город незнакомый. Надь, ну не хочешь пиццу, давай, суши закажу?»

«Не хочу суши. Хочу шоколадку»

«Давай, закажу тебе шоколадку. С достав-кой»

«Витя! Меня сейчас чуть кондратий не хватил! Что это за тетка пришла?»

«Ой! Прости-прости. Забыл предупредить. Это уборщица»

«Всё, я пошла за шоколадкой. И кофе где-нибудь выпью»

«Осторожнее, пожалуйста»

«Чего мне бояться? У вас тут рассадник маньяков? О-о, у тебя такой сосед симпатичный…»

«НАДЯ!!!»

«Его зовут Тим. Он дизайнер одежды, представляешь? Как интересно. Я думала, тут одни сплошные программисты»

«Ты хочешь, чтобы его смерть была долгой и мучительной?»

«Успокойся, Отелло! Он гей»

«Он сам тебе это сказал?»

«Видно же. Бедный Витенька, живешь с геем за стенкой… М-м-м, какой капучино вкусный»

«Ты где?»

«Понятия не имею. Какая-то улица. Красивая»

«Осторожнее, прошу»

«А что со мной может случиться?»

«Не знаю. Просто будь осторожнее. Ради меня. Я тебя так люблю»

«И я тебя люблю, Вик. Приходи скорей»

«((((Я понял, что ненавижу свою работу»

«Это слишком категорично. Все, иди, работай. А я пошла искать себе приключения»

«НАДЯ!»

«Выдыхай, бобёр. Я в музей схожу. Папа рассказывал»

«Вот! В музей можно»

«Спасибо, о, господин»

«Мне нравится, как это звучит»

«:-Р»

Работник из него сегодня просто никудышный. Сосредоточиться не получается ни на чем. На счастье, коллеги сделали скидку на его состояние и ни с чем серьезным не пристают.

Все мысли о ней, на лице перманентно идиотская мечтательная улыбка. Приехала. Его умница, его девочка, его солнышко. Приехала. Набралась смелости, решилась и приехала. В отличие от него, труса. Когда он с высоты своего сегодняшнего ослепительного, жаркого счастья представляет… Что этого могло бы и не быть… если бы не Надя. Неужели так могло бы быть – что двое любят друг друга и не вместе… просто из-за какой-то сущей ерунды? Он любит ее безумно, всю, за всё. Но за этот поступок, за то, что решилась, перешагнула через свою гордость – за это он любит ее отдельно. И совершенно точно сделает выводы. И не будет больше молчать и выдумывать себе глупости. Только не с ней. Это может слишком дорого стоить. Непомерно дорого.

Из офиса он слинял самый первый. Надя уже была дома, открыла ему дверь, облачённая в его футболку. Он обнял ее и понял, что, кроме футболки, на ней нет ничего. Запустив руки под легкую ткань и целуя нежные податливые губы, он пятится спиной в сторону кровати. Никогда даже предположить не мог, что одному человеку может выпасть столько счастья.

День, второй, третий… Когда ты счастлив, время летит незаметно. И ты даже вспомнить потом не можешь, на что ушло это время. Ты просто счастлив. Это состояние вне времени.

Он успел смириться с тем, что хочет ее постоянно. Что никак не может насытиться ею. Что ему ее всегда мало.

– Витя, постой…

– Зачем? – стонет он, не отрываясь от ее шеи.

– Затем!

– Что случилось, малыш?

Он так откровенно расстроен заминкой, что его хочется подразнить. Или удивить. Она достает из сумочки упаковку, качает перед его лицом.

– Пусто.

– Точно? – Он практически нос внутрь засовывает. – Кончились? Уже? Как?

– Как-как… Кто-то слишком часто… их использует!

Вик вздыхает разочарованно. Аккуратно поправляет сползшую с Надиного плеча маечку.

– Ладно, тогда я пошел в аптеку. Я быстро. Никуда не уходи.

Но Надя неожиданно снова прижимается к нему. И произносит негромко:

– Знаешь, Вить, я тебе давно хотела признаться… кое в чем.

– Да? – Он попытался придать себе серьезный вид. – Признавайся!

– Я… – Надя вздохнула тяжело. – Так получилось, что я ни разу в жизни не делала минет.

Он не нашелся, что ответить. А Надя продолжила:

– Мне не хотелось никогда даже и пробовать. Я отказывалась. Никогда желания не возникало… Вот так. Мне казалось, что это должно быть… неприятно.

Он наконец-то находит нужные слова.

– Э-э-эмн… Ну… Ничего страшного. Это не обязательно. Я понимаю.

– Нет. – Она отрицательно качает головой, легонько толкает его к стене. – Не понимаешь. Я собираюсь восполнить этот пробел в знаниях. Ты же поможешь мне, Вик? – прошептала она ему на ухо. – По старой… дружбе… послужишь учебным пособием?

Он снова не находит, что сказать. Он попросту не знает, что на это можно ответить. И поэтому молча стоит и смотрит, как она медленно опускается на колени перед ним. Его любимая. Его королева. На коленях. Перед ним. Будто не с ним это происходит. Слышит, как звякает пряжка ремня, вжикает молния. Шорох спускаемых джинсов, потом, после небольшой паузы – трусы. Он закрывает глаза. У него капец какая эрекция.

Тишина, лишь ее теплое дыхание… там, так рядом, от которого почти неконтролируемое желание двинуть бедрам вперед. И ничего не происходит!

Ей неприятно. Ей не нравится. Зачем, не нужно себя ломать, девочка моя… Но, как только он находит в себе какие-то силы, чтобы отстраниться, что-то сказать ей…

Прикосновение губ. Робкое, неуверенное, почти невесомое. У него чудом не подгибаются колени. Словно это поможет ему устоять на ногах – пальцы в темный шелк ее волос. Еще прикосновение. Он забывает, как дышать.

Совершенно очевидно, что для нее это впервые. Не то чтобы он ей не поверил. Поверил. Но ощутить это… вот так… Трепетные, несмелые касания. Медленные, как будто нерешительные. Она пробует. И от этого, от осознания, что она никому раньше… Что он первый… Будто оголились все нервы. Каждое прикосновение – робкое, томительно нежное – бьет обжигающими разрядами, он начинает вздрагивать.

Первое неуверенное влажное прикосновение языка. Стон. Вжался сильнее в стену, чтобы не упасть. Он так долго не выдержит. Это просто пытка. Надо остановить. Он сейчас взорвется. Умудряется хрипло выдохнуть ее имя, то ли предупреждая, то ли прося…

Ее губы приоткрываются. Она берет его в теплый нежный плен. И он сдается, мгновенно сдается, капитулирует безоговорочно. Она может с ним делать всё, что угодно. Он уже не владеет собой. Себе не принадлежит. Ей.

– Вик… Тебе понравилось?

Он позорно сполз по стене после оргазма, непослушной рукой умудрился немного привести одежду в порядок. Упал на пол рядом с ней, притянул Надю к себе, к плечу. Как ответить, если голос вообще не слушается и еще до сих пор звездочки перед глазами кружатся…

– Не понравилось… – тихо констатирует она. – Прости, у меня опыта ноль…

– Надя!.. – стонет он. Голос свой не узнает, получается и хрипло, и негромко. – Какое тут «не понравилось». Это ты меня прости.

– За что?

– Но ведь… тебе же… пришлось… черт!

– Знаешь… – Ее голос звучит задумчиво. – Мне скорее… понравилось, чем нет. Да, точно, понравилось. Ты вкусный.

– Надя!.. – он снова стонет. А потому что просто не знает, что сказать.

– Что не так? – Она заглядывает ему в лицо. – Ой, мамочки. Витя!

– Что?

– Даже ушки порозовели. Прелесть какая. Смущаешься, что ли?

Хмыкает. Он действительно смущен, даже больше, чем за красные щеки и уши.

– Ну, надо же, – Надя улыбается. – Как от минета кайфовать – так это мы не стесняемся. А как говорить об этом – так мы такие белые и пушистые…

– Надька… – Он прячет лицо в ее волосы. – Перестань. Пожалуйста.

– Ты так очаровательно смущаешься.

– Знаешь… – Он вдруг решается посмотреть ей в глаза. – Я ведь тоже могу вспомнить. Какая ты на вкус.

– Эй!

– У тебя… – Голос его звучит мечтательно и завораживающе. – Такой… ягодный вкус. Наверное, это клубника или…

– Витя, прекрати!

– Что такое? – невинно-недоуменно поднимает он брови. – Как ножки раздвигать и стонать: «Да… еще… пожалуйста» – это мы не стесняемся. А как…

– Бесстыжий!

– От бесстыжей слышу, – усмехается он. – И вообще я, кажется, уже забыл, какая ты на вкус. Хочу вспомнить точно. – Осторожно, держась за стену, он поднимается. Протягивает ей руку. – Пойдем, Надюш. На руках не понесу, извини. Сам еле на ногах стою.

Она встает, держась за его руку.

– Тут недалеко, дойду и сама. Ты, главное, сам дойди. Я-то тебя точно на руках не понесу.

– Ну, вот и пошли вместе, – тянет Вик ее за руку.

Вот так, взявшись за руки, они делают от силы шагов десять. До кровати.

Идеально круглая косточка. Узкая изящная щиколотка. Очаровательно округлая икра. Колено с внутренней стороны – тут кожа очень нежная и чувствительная. Как и там, дальше, выше по бедру. Виктор целует каждый сантиметр кожи, не пропуская, не торопясь. Всё выше, согревая дыханием ее тело, рисуя на нем причудливые узоры губами и языком. И вот, когда уже совсем почти там…

– Знаешь, – он отстраняется под ее разочарованный выдох. Кладет идеальную ножку себе на плечо, пальцы скользят по гладкой коже. – У тебя такие красивые ноги. Просто не могу оторваться.

– Ты садист… – стонет она.

– Нет. Я просто хочу любить тебя всю.

И снова – теперь уже другая нога, правая. Идеально круглая косточка. Узкая изящная щиколотка…

– Витя-я-я, – стонет Надя, – ты… забыл… как это делать?..

– Нет, не забыл. – Он смотрит ей в глаза, там беспомощность и желание, убойный коктейль. Пальцы его гладят атласно нежную кожу бедра. Высоко, очень высоко. Но недостаточно высоко.

– Ну, Ви-и-ик. – Она не выдерживает, подается бедрами вверх.

Он едва не срывается навстречу этому ее яркому, жаркому движению.

– Хочешь?..

– Да-а-а…

– Попроси…

– Пожалуйста, – шепчет Надя абсолютно безропотно. Такая же безвольная, как и он сам недавно. – Пожалуйста, я прошу тебя, Вик, пожалуйста…

Его пальцы сдвигаются на пару сантиметров вверх. Она выгибается и стонет.

К тому моменту, когда он целует ее туда, куда ей хочется больше всего, просто смертельно, ей оказывается достаточным совсем немного. Лишь два прикосновения его губ и языка – и она капитулирует с громким стоном.

– Торопыга, – шепчет он ей на ухо.

Она еще мелко вздрагивает.

– Сам виноват, – чуть слышно выдыхает Надя.

Лежат, обнявшись, волшебно тепло и уютно вдвоем. У нее наконец-то выравнивается дыхание.

– Ну и зачем нам аптека? Ты кончил, я кончила. Презервативы так и не понадобились.

– Еще понадобятся.

– Зачем это?

– Зачем, зачем… – Вик берет ее руку, тянет вниз, прижимает. – Сама догадаешься?

– Маньяк… – вздыхает она довольно.

– Влюбленный в тебя маньяк. Это важное уточнение.

– Вить, ты куда смотришь?

– На твои губы.

– Зачем?

– Я когда представляю… что эти губы… что ты ими… никого… кроме меня… – Он замолкает смущенно.

– Для тебя это так важно? Что ты первый?

– Ну… считай меня придурком… Но… да!

– Ты говоришь, как какой-то… собственник!

– Наверное, я такой и есть.

– Кошмар, – констатирует она. – А скажи-ка мне, товарищ собственник, раз уж у нас речь о цифрах зашла…

– М-м-м?

– А сколько у тебя было?

– А… ну… да неважно это…

– Давай-давай! Я тебе всё честно рассказала!

Вик вздыхает.

– Не помню.

– Как это «не помню»?

– Надь, ну правда… – Он собирается встать с кровати. – Это всё неважно.

– Еще как важно! – Она быстро пресекает его попытку слинять, садится верхом. – Столько их было, что ты даже не помнишь?

– Надюша…

– А ну колись!

– Ну… пятнадцать, может быть. Нет, меньше. Десять… двенадцать.

– Ах, ты!.. – Она ударила его кулачком в грудь. – Ну, ты вообще! Кобель! Вот что за логика – любить одну, а трахать других?

Вик даже не предпринимает попыток защититься от крайне невпечатляющих ударов. Он знает. Она знает. Что он даже в шутку больше не применит к ней силу.

– Наденька, ну это же всё в прошлом. Какая разница?

– Ты просто… просто… У меня слов нет!

– Забудь. – Он притягивает ее, не очень-то сопротивляющуюся, к своей груди, вынуждая лечь на себя. – Ну зачем тебе это знать? Всё осталось в далёком прошлом и покрыто туманом. Теперь только ты. У меня никого не было… после тебя.

– Я должна сказать тебе за это спасибо?

– Нет. Просто не надо думать об этом. У тебя была своя жизнь, у меня своя, но теперь мы вместе, и прошлое не имеет никакого значения. Ты же знаешь, что мне теперь никто не нужен. Только ты. Ревнивая моя.

– Ничего подобного! Я не ревнивая. Но заруби себе на носу!

– Что именно?

– Ты мой!

Вик обнимает и прижимает ее к себе крепко-крепко.

– А ты моя.

– Вот объясни мне, зачем ты подстригся?

– Ну-у-у… – Вик лениво перебирает ее локоны. – Это был такой шаг протеста. Наверное, я хотел таким образом сбежать от самого себя.

– Получилось?

– Нет. А что? Тебе не нравится?

– Как ни странно, нравится. Только вот… – она задумчиво хмурится, – с этой прической ты совсем другой. Такой… такой…

– Какой?

– Похож на киношного красавчика-мачо!

Он громко смеется, даже гладить ее по волосам перестал.

– Это разве плохо? Такое не каждому удается.

– Нет, всё-таки это ужасно. Верните мне моего милого кудрявого мальчика!

– Не могу. – Он всё еще улыбается.

– Отчего же?

– Он умер. Исчез. Испарился.

– Это несправедливо, – вздыхает Надя. – Влюбилась в парня, у которого одно достоинство и было – кудри шикарные. И того теперь нет.

Легкая улыбка тронула губы Виктора.

– Слегка непоследовательно, дорогая моя. Если вспомнить «пуделя» и «дверной половичок». И потом у меня есть масса других достоинств!

– Интересно, каких это?

– Сейчас, – притягивает он ее к себе, – продемонстрирую.

Когда ты счастлив, время летит незаметно. Но счастье имеет обыкновение заканчиваться.

– Вик… Ты помнишь, что у меня билет обратный на послезавтра?

Виктор не только знал, он к этому моменту готовился.

– Помню.

– И это всё, что ты можешь мне сказать?

Виктор собирается с мыслями. В принципе, он всё решил. Но отчего-то он медлит с ответом. Надя вздыхает.

– Всё это ужасно. Да-да, ужасно! Я понимаю, – она говорит негромко, но нервно, – что у тебя тут очень хорошая работа. И перспектива роста. И про Мекку я тоже помню, – усмехается она невесело. – Но самое ужасное заключается в том… – Ей словно не хватило воздуха.

– В чем?

– Я не могу без тебя, – говорит она и вдруг шмыгает носом. – Я не могу без тебя, Баженов! Вот что ты со мной сделал?

– Надюша… – растерялся Виктор. – Ну что ты…

– Что «Надюша»? Как ты себе дальнейшее представляешь? Вот я улечу, а потом приеду к тебе только зимой, на каникулах? У меня же институт, мать его! А ты работу не бросишь, я понимаю. Но я так не смогу! Я не выдержу. В общем… Я решила – и попробуй только сказать, что ты против.

– Что ты решила?

– Любишь меня?

– Люблю.

– Тогда я переезжаю к тебе.

– Как…

– Вот так. Глупость, конечно, несусветная: бросить четвертый курс МГИМО. Но… А! – Надя взмахнула рукой. – Я столько глупостей наделала – одной больше, одной меньше.

Честно говоря, Виктор такого не ожидал.

– Надя… – сказал он. – Ты, правда, собираешься это сделать?

– А что еще остается? Я не смогу, Вик, без тебя. – Она вдруг прижимается к нему. И пряча лицо неуверенно продолжает: – Я не смогу быть от тебя далеко… так долго. Ты мне нужен постоянно рядом, – она обхватывает его руками неожиданно крепко. – Витенька… любимый… я же загнусь от тоски без тебя.

Горячий шар в области солнечного сплетения стремительно разрастается и не дает не то что говорить – дышать Виктору. Если ему нужны были какие-то подтверждения… если у него были какие-то сомнения в том, что это для нее серьезно, они все сейчас просто сгорели.

– Девочка моя… – Горло от волнения перехватило, слова выходят с трудом, горячий шар переместился в гортань и мешает говорить. Вик обнимает ее в ответ так же крепко. – Не надо так…

Надежда отпрянула от него.

– Не надо? – Она выдыхает потрясенно. – Не хочешь? Не хочешь, чтобы я переехала к тебе?

– Хочу! – Только бы не обидеть ее! – Очень хочу! Просто послушай меня, ладно?

– Говори.

– Я через пару месяцев обратно в Москву собираюсь.

– Как? Почему? Бросаешь работу? – Надя даже в лице изменилась.

– Вовсе нет. Наша компания открывает представительство в России. Меня попросили помочь, как аборигена… там, на месте. Ну и потом, в принципе, можно вопрос решить. Чтобы я остался работать в московском офисе. Вот.

Надя молчит, на него не смотрит.

– Ты давно это знаешь?

– Разговор об этом был с руководством пару недель назад.

– Почему молчал?

– Да как-то речь не заходила…

– Неправда! – Она наконец-то поднимает на него взгляд. – Ты специально молчал! Ждал, когда я начну сама просить, умолять… признаваться!

– Нет! Что ты, нет! – Вик вздохнул, руки чуть крепче сжал. – Наверное, ты права. Да. Прости.

– Гад! – Но получается совсем не зло.

– Прости, – Вик прикоснулся губами к ее макушке. – Мне просто очень важно было это… услышать. Что я тебе нужен.

– Ах, вот как? Хотел услышать? Ладно, слушай. Я переезжаю к тебе.

– Наденька, не надо. Не бросай институт, это же очень важно. Потерпи. Я сам через два месяца…

– Я переезжаю в твою квартиру в Москве. И буду тебя там ждать. Чтобы ты не передумал.

Вик хлопнул ресницами от неожиданности.

– В мою квартиру?

– Да. Или вы ее уже… куда-то пристроили?

– Нет, вроде бы… стоит пока пустая.

– Вот и отлично.

– Надя… Ты решила жить со мной?

– А ты против? – Она отстранилась, независимо скрестив руки на груди.

– Э-э-э… – Он из всех сил старается не улыбаться. – Надо подумать…

– Ах, вот как? – Надя подозрительно прищурилась.

– Угу. Ты… хм… готовить умеешь?

– Нет!

– А… убираться будешь?

– Вот еще!

Он прикусывает нижнюю губу, но сдержать улыбку уже попросту невозможно. Его любимая королева. Последняя попытка.

– Ну… хотя бы на регулярный минет я могу рассчитывать?

Теперь не выдерживает и улыбается она.

– Да. Вполне можешь рассчитывать. Определенно.

– Хорошо. Я согласен.

Они смотрят друг на друга, улыбаясь. Потом на ее губах улыбка гаснет.

– Вик… я серьезно.

– Я тоже.

Она смотрит на него изучающее, Виктор больше не улыбается.

– Вить, я… у меня вагон тряпок. Я забью весь твой шкаф.

– Он и так наполовину пустой, – Вик беспечно пожимает плечами.

– Я притащу всю свою косметику. У тебя дома будет пахнуть… духами! Женскими.

– Мне нравятся твои духи.

– И ванная будет вся заставлена моими баночками.

– Думаю, я смогу это пережить.

– А еще… Еще я привезу фен. И плойку! И…

– Я понял. Всё равно я согласен.

– Какое благородство!

Виктор разводит руками.

– Чего не сделаешь ради минета каждый день?

Глава пятнадцатая

«Ой, мам, можно, я залезу в вагон и посмотрю на него?

Мам, ну, пожалуйста…»

Первые слова, которые услышал Гарри Поттер от Джинни Уизли.

Виктор позвонил матери. Евгения Андреевна так растерялась, что сразу не могла понять, о чем ее просит сын.

– Витенька, ты шутишь?

– Абсолютно серьезно.

– Но как же так? Это же…

– Мам, просто отдай Наде ключи от квартиры. Дальше она сама, наверное, разберется.

– Витечка… Так это что же, правда?

– А я с тобой шучу? – Вик вздыхает. Надо было звонить отцу. С другой стороны, разговора с матерью всё равно не избежать. – Или что? Ты против? – В голосе Виктора просквозил холодок.

– Нет, ну что ты… – Евгения Андреевна растерялась. – Конечно, я не… Мы не… Просто это так неожиданно… – Тут она, видимо, все-таки взяла себя в руки. – Конечно, сынок, я поняла. Мы с папой поможем Наденьке перебраться, обжиться. Квартира пустая…

– Хорошо. Спасибо, мам. Дай мне отца…

После разговора отца с сыном Евгения Андреевна возмутилась:

– Олег, и что ты на это всё скажешь?

– Что именно ты хочешь услышать? – Баженов-старший невозмутим.

– Наш Витя! И Надюша Соловьева!

– Ну и что? Они все жизнь общаются. Чем тебе Надежда не угодила?

– Ничем! – Евгения вдруг порывисто бросается на шею мужу. – Я ужасно рада!

Олег сдержанно обнимает жену.

– Да по тебе никогда не угадаешь – рада ты или собираешься рыдать от горя.

– Ты не понимаешь! Надо позвонить Вере! – Она хватает телефон и, услышав ответ, кричит: – Верочка!

– Евгения Андреевна, что же ты так орешь? – морщится Вера, чуть сдвигая телефон от уха. – Что-то случилось?

– А ты не знаешь?! – со звенящим в голосе предвкушением восклицает Евгения.

Вера Владимировна насторожилась.

– Что я не знаю?

– Про вашу Надю! И нашего Витьку! И про…

– Знаю.

– «Знаю» и всё?

– Жень, – Вера против воли усмехается, – судя по твоей реакции, как минимум на Красной площади инопланетяне высадились.

– Что? Какие инопланетяне? Ну, знаешь, Вера Владимировна! Вот от тебя я такой… такой… такой черствости и равнодушия не ожидала!

– Черствости? Равнодушия? – Вера Владимировна засмеялась. – Да еще ничего не произошло, а ты уже с ума сходишь.

Евгения пытается что-то возразить, но Вера пресекает:

– Дабы не быть обвиненной еще и в чрезмерной жестокости – приезжай к нам, отметим. Мартини в холодильнике, тоник и оливки там же.

– Ну вот, – вздыхает Евгения Андреевна довольно. – Другой разговор.

– Наденька, у тебя завтра занятия в котором часу заканчиваются?

– В час пятнадцать, Евгения Андреевна.

– И давно ли я стала Евгенией Андреевной? Всю жизнь была тётей Женей вроде бы?

– А… Ну… Я… – Блистательная Надин Соловьева определенно смущена.

Решение жить в Витькиной квартире было конечно же импульсивным. В Америке оно казалось очень верным, единственно возможным. И Витьку хотелось по носу щелкнуть, и вообще только так можно было, потому что жизнь без него не представлялась возможной. Но теперь, когда встала необходимость общаться с родителями Вика, которых она знала всю жизнь, казалось бы… Но ведь теперь всё по-другому. И ей действительно неловко.

– Надя, Надя… – смеется Евгения Андреевна, обнимая ее за плечи. – Ну что ты как маленькая? Я не изменилась, я все та же тётя Женя. Ну?

– Да, конечно… – Надя вдруг ответно обнимает Витькину мать. – Да, тёть Женя.

– Ну вот, другое дело! – Евгения Андреевна довольно улыбается. – Так, у меня лекций тоже всего две пары завтра. Значит, я за тобой заеду на машине к часу пятнадцати в институт, поедем шторы покупать. А то это форменное безобразие, я Вите сто раз говорила.

Наде остается лишь согласно кивнуть.

– И постельного белья надо прикупить несколько комплектов. А то, что было, я на дачу увезла. Оно старенькое уже.

Надя снова кивает. А ведь Витька ее предупреждал. А она не верила.

Vector. Ну, как день прошел? Рассказывай

BlueEyeQween. Ездила по магазинам с твоей мамой

Vector. Бедняжка моя. Но! Я тебя предупреждал.

BlueEyeQween. Угу, точно. Тётя Женя очень… энергичная.

Vector: Что купили?

BlueEyeQween. На горе тебе, юный эксгибиционист, мы купили шторы.

Vector. Как жить, как жить… Вот я так и знал, что не стоит тебя пускать в свою квартиру.

BlueEyeQween. Поздно, Джонсон. А еще мы купили постельное белье. В красных сердечках!

Vector.))))

BlueEyeQween. Не веришь?!

Vector. Зная свою маму… верю)

BlueEyeQween. На самом деле – нет. Я бы этого не пережила. Купили, но не в сердечках. Нормальной расцветки. Слушай, Вить, тут вроде уровень сигнала выправился. Давай хоть голосом попробуем, без видео?

Vector. Звони.

– Привет.

– Здравствуй, родная. Как ты?

– Да я тебе всё рассказала. Ты как, солнце мое?

– Твое солнце пашет как вол, – Виктор не стал говорить ей, что, возможно, у него получится вырваться на неделю или полторы раньше планируемого срока. Мало ли – вдруг не получится, а Надя потом будет расстраиваться.

– Устаешь?

– Привык. Кстати… Тим передает тебе привет.

– Кто? – Она не верит своим ушам. – Тим? Твой сосед-гей? Мне уже пора начинать беспокоиться?

– Не знаю, – Вик усмехается. – Тим приглашал к себе в гости. На ужин по-соседски.

– А ты?

– Пока не получается никак. Времени нет.

– Ты хочешь, чтобы его смерть была долгой и мучительной?

Он смеется – громко, искренне. Как же ей нравится его смех, его голос. Единственное, что у нее есть от него в последнее время.

– Успокойся, Отелла. Он не в моем вкусе.

– Что-то это меня не успокаивает!

– Мавра моя, – усмехается он. – Я люблю тебя. Только тебя.

– Уже лучше, – Надя вздыхает довольно. – Скажи еще раз.

– Я люблю тебя. Потерпи, немножко осталось.

– Я так устала ждать, Вить. Без тебя всё ужасно.

– Не думай о плохом. Думай о том, как мы встретимся.

– Не могу дождаться.

Рыжая Богданова схватила Надю за руку.

– Надька, ты хочешь меня обидеть?

– Лилечка, нет, что ты! Но…

– Никаких «но»! Ты моя самая близкая подруга, и не хочешь поздравить меня с днем рождения?

– Лиля, ну я же поздравила!

– Не передергивай! Надя, я серьезно! – Подруга рассердилась не на шутку. – Я жду тебя сегодня в ресторане к семи! Если не придешь – я обижусь смертельно!

– Хорошо, – вздыхает Надя. Но как же не хочется…

– Умничка, – Лиля целует ее в щеку. – Жду! Наши все по тебе ужасно скучают. Ты в последнее время просто бирючка какая-то…

Будто нужен кто-то Наде в последнее время. Весь смысл ее жизни за тысячи километров от нее, и она сама себе не принадлежит. Вот вернется Витька – и она снова станет целой. А сейчас совершенно нет никакого желания идти на бурную вечеринку. Но Лиля права – не пойти будет слишком некрасиво со стороны Нади по отношению к близкой подруге. Хотя, когда Надя вспоминает, что у Лильки было с ее Виком… Ладно, дело прошлое, и виновата всё равно Надежда сама. Как-нибудь она выдержит этот чертов день рождения лучшей подруги. Но надо подстраховаться…

Надя позвонила отцу. Попросила заехать за ней, забрать из гостей.

– Надя, доченька, вот сегодня никак не могу!

– Никак? – Она расстроилась.

– Никак. Кузьмин прилетел, я ему обещал. Даже не знаю, в котором часу мы с мамой освободимся, после двенадцати, наверное.

– Ясно, – вздыхает Надя.

– Ну, такси вызови, делов-то!

– Угу.

Как объяснить отцу, что дело не в том, как добраться после ресторана домой, а в том, что ей нужен был предлог, чтобы сбежать со дня рождения пораньше. А приехавший за ней на машине отец – это был бы отличный повод.

– Ну, или Олега попроси. – Отец словно прочитал ее мысли.

– Дядю Олега?

– А что такого? – усмехается Соловьев-старший. – Он тебе теперь не совсем… чужой.

Надя смотрит в раскрытый шкаф со смесью отвращения и отчаяния. Она действительно забила своим барахлом весь Витькин шкаф, а толку-то? Надеть нечего. Ей нужно что-то скромное, но нарядное.

В конце концов, она нашла нечто более-менее удовлетворяющее ее требованиям. Платье, хоть и шифоновое, но двухслойное. Рукава длинные, вырез более чем скромный. Если бы не ассиметричный низ, обнажающий одно колено, было бы совсем идеально. Волосы нужно стянуть в нарочито небрежный пучок, косметики по минимуму. Теперь остается надеяться, чтобы ее никто сильно не доставал.

Выручил Надежду Жорка. Их одногруппник, как и многие, безнадежно влюбленный в «Великолепную Надин», но совершенно не питавший никаких иллюзий на взаимность своих чувств. Жора обладал кличкой Пингвин и соответствующей комплекцией. А еще он был близорук и, как следствие, очкаст. Приглашения на день рождения удостоился из-за того, что был самым умным в группе и часто именно у него все списывали и консультировались. А еще у него папа был шишкой в МИДе.

Под безопасным Жоркиным боком она и отсиживалась весь вечер, старательно отделываясь от всех приглашений выпить, потанцевать, пойти покурить. Зато Жора оказался интереснейшим собеседником, много чего и сам знал, и то, что от отца слышал, увлекательно пересказывал. И он, что особенно радовало, совершенно правильно воспринял ее к нему повышенное внимание. Умница. Золото, а не парень.

– Надюша!

У нее стойкое ощущение «дежа вю». Поднимает голову. Она трезва, и настроение у нее совсем не то, что тогда. Но Рома улыбается всё так же самодовольно. А она надеялась, что у Лильки хватит ума его не приглашать!

– Прости, сладкая, что опоздал. – Он сам взял ее руку и поцеловал.

Надя так ошарашена, что безропотно позволила ему это сделать. Рома… Нахлынули воспоминания. О собственном позоре. Об отчаянии. О страхе. О боли. Своей. И Вика.

А улыбающейся Роман ничего об этом не знает. Не знает, что у них мог бы быть ребенок. Надя вздрогнула от такой перспективы. Нет, не знает – и к лучшему. Она была в шаге от катастрофы. А теперь… теперь забыть.

– Можешь не извиняться. Я тебя и не ждала, Роман, – довольно резко Надя отдернула свою руку.

– Правда? Жаль. – Он по-прежнему улыбается, на ее холодность не реагирует. – Наденька, а с каких это пор ты занимаешься благотворительностью? – Кивок в сторону Жоры. – Или «Киндер Пингви» я люблю? – нарочито пискляво Рома копирует песенку из рекламы, хохочет, довольный собой.

Жора краснеет, собирается встать, что-то сказать. Надя предупреждающе сжимает его ладонь.

– Понимаешь, Ромочка… – Она старательно тягуче растягивает слова. – Я просто повзрослела. И стала ценить несколько иные качества в мужчинах.

– Это какие же? – Не чувствующий подвоха Роман весел.

– Ум, Рома. Ум и порядочность.

Рома разозлился. Собирается что-то ответить, но не решается. Кроме сногсшибательной внешности Надечка Соловьева на весь курс славилась еще и острым, как бритва, языком. И вступать с ней в спор рисковал далеко не каждый. В общем, Рома дернулся, промолчал и ушел от них прочь.

Жорка довольно фыркает, поднимает большой палец. Подмигивает Наде.

– Королева злюка.

– Королева не выносит дураков, – парирует Надя. – Ну, давай, рассказывай дальше. Чем там дело в Финляндии кончилось?

Наконец долгожданный звонок от Олега Викторовича.

– Надя, я подъехал.

– Бегу-бегу.

Она торопливо прощается с Лилей и Жоркой. Больше ей никто тут не интересен. Но вот она оказывается до фига кому нужна.

– Надюша, ты куда?

– Надя, ты что? Сейчас фейерверк будет!

– Надя, Надя, не уезжай. Нет, не отпустим, правда же, ребята?

Надя улыбается, отнекивается, но из ресторана с ней вываливается целая толпа: ее проводить и на обещанный фейерверк посмотреть.

Машина стоит у самого входа. Темно-серый нескромный «Лексус». Олег Викторович выходит из машины. Как же они похожи с Витькой! Фигура просто один в один, разве что отец чуть-чуть, самую малость ниже сына и немного шире в плечах. И те же голубые глаза, вот только очки в тонкой серебристой оправе слегка мешают сходству. А одежда в одном стиле – джинсы, футболка, ветровка. Просто, скромно. И, тем не менее, уверенность и порода чувствуются сразу.

– Так вот кто у нас наше сокровище крадет! Оставьте нам нашу королеву. Нам без Нади плохо!

Пьяные идиоты!

Олег Викторович лишь вопросительно приподнимает бровь. И тут…

– А не староваты ли вы для нашего сокровища?

Ромка! Скотина! Все сразу затихают, Надя обмирает от того, что может сейчас произойти. А вдруг кто-нибудь по пьяни поддержит Ромку? Что на это может ответить Олег Викторович? Или сделать? И что он вообще подумает о Наде!

– Мой сын, – Витин отец как-то неуловимо выделяет это слово, – попросил меня приглядывать за своим, – снова это неуловимое, но отчетливое выделение интонацией, – сокровищем. Так что прошу извинить, молодые люди, ничего личного. Надо было раньше думать. А теперь это сокровище не ваше, – он обходит машину, открывает переднюю пассажирскую дверцу. – Садись, Надюша. – И, обращаясь к замершей в молчании куче гостей: – Всем доброго вечера.

Никто ему не отвечает.

В машине играет негромкая музыка, но Надину неловкость это не скрадывает. И молчать ей совсем невмоготу.

– Олег Викторович, вы извините. Они же пьяные…

– Надя, – перебивает он, – я понимаю, что мы с Витькой похожи. Но уверяю тебя, что у меня мозги нормально работают, в отличие от моего сына. И я умею видеть, слышать и делать правильные выводы.

– Я понимаю. Но так некрасиво вышло.

– Ты не можешь отвечать за поведение других. Достаточно, что ты умеешь отвечать за себя.

Кажется, теперь она сообразила, что он хотел ей сказать.

– Спасибо, что поняли.

– Пожалуйста, – невозмутимо отвечает Олег Викторович, не отрывая взгляд от дороги.

В машине тепло, комфортно. Мягко урчит мотор, за окном мелькает вечерняя Москва. Но Надя печальна. Она устала от шума ресторана.

– Скучаешь по нему?

Она вздрагивает от неожиданного вопроса. Смущенно отвечает:

– Очень. – Она вздыхает и добавляет с тоской: – Скорее бы уж.

– Через неделю.

– Как? А разве не через две?

– Получается раньше. Виктор мне так сказал.

– А я не знала… – Голос ее звучит разочарованно.

Олег Викторович против воли усмехается. Сыну можно позавидовать. Такая девушка по нему страдает, тоскует, с ума сходит, никто ей не нужен. Зацепил чем-то красавицу Витька.

– Да мы час назад с ним говорили, – успокаивает он Надю. – Вот он и сообщил. Ты же знаешь, я им помогаю с открытием офиса.

– Спасибо, что сказали, Олег Викторович. Отличная новость.

Олег снова усмехается. Испортил сюрприз нечаянно. Ну, что уж теперь…

Машина остановилась у подъезда. Олег Викторович собрался ее проводить.

– Да не нужно меня до квартиры провожать, правда…

– Хорошо, – соглашается Олег Викторович. – Надя, я тогда подожду тут, в машине, пока ты не поднимешься. В окошко мне махни, что ты дома.

Надя прячет улыбку. Еще хлеще ее собственного папочки в плане параноидального беспокойства.

– Обязательно.

Через пару минут она махнула в окне рукой.

BlueEyeQween. Ты еще на работе?

Vector. Угу. А как же поздороваться, сказать, что любишь?

BlueEyeQween. Я просто хотела с тобой поговорить. Привет, мой любимый красавчик.

Vector. Что-то случилось? Просто в офисе неудобно, ты же знаешь…

BlueEyeQween. Ничего особенного. Твой отец сказал, ты через неделю приезжаешь?

Vector. Да. Вот буквально несколько часов назад решился вопрос. Но я билет уже заказал.

BlueEyeQween. УРА!!!

Vector. Я тоже ужасно рад, что получается пораньше. Как вечеринка?

BlueEyeQween. Как обычно – море алкоголя, секса и наркотиков.

Vector.))))

BlueEyeQween. Не веришь?

Vector. Хорошая попытка. Но я только что говорил с отцом. Он отчитался, что доставил тебя домой. Трезвую и грустную.

BlueEyeQween. Кошмар. Никакой личной жизни.

Vector. Конечно, никакой. Какая у тебя может быть личная жизнь без меня?

BlueEyeQween. Нет у меня личной жизни. Приезжай уже скорее, моя личная жизнь. Я тоскую смертельно.

Vector. Неделя, любимая, неделя.

И вот этот день настал.

Надежда проявила чудеса выдержки, когда она с родителями Виктора встречала Вика в аэропорту. Наверное, та неловкость, которую она испытывала в первое время, общаясь с родителями Витьки, не позволила ей наделать глупостей, которые делать очень хотелось. Но Надя взяла себя в руки. И хотя хотелось многого, позволила себе лишь обнять его крепко-крепко, шепнуть на ухо «люблю» и поцеловать – быстро и в щеку. И тут же отстранилась, давая возможность Вику поздороваться с родителями.

Всю дорогу они держались за руки, не отпуская друг друга ни на секунду. А когда сели вдвоем на заднее сиденье машины отца Вика, Надя не выдержала – прижалась и голову ему на плечо положила. Пусть думают про нее, что хотят – сил больше нету! Вик обнял ее за плечи. Они были счастливы. Витя что-то отвечал родителям, она просто молчала. Прижималась щекой к его плечу, вдыхала родной такой запах, по которому она безумно скучала, водила пальцами по его ладони. Иногда он ответно сжимал ее пальчики.

У подъезда все вышли из машины. Олег Викторович кивнул сыну:

– Ну, мы поехали!

Мать вскинулась:

– Как «поехали»? Олег, давай поднимемся. Четыре месяца сына не видели!

– Евгения Андреевна, у нас дела еще.

– Какие дела?

– Срочные. – Олег Викторович подтолкнул жену к открытой дверце машины. – По дороге расскажу. А вас, – это он уже сыну: – ждем завтра в гости к обеду.

В машине расстроенная Евгения Андреевна недовольно ворчит:

– Олег, что за дела у нас срочные? Не дал с сыном поговорить!

Баженов-старший усмехается.

– Мать, ты что, не понимаешь? Мы им сейчас не нужны?

– Почему это?

– А ты вспомни как меня из Лондона встречала. Мы не женаты были.

Евгения Андреевна улыбнулась.

– Ты прав. Не до нас им сейчас.

– Точно, – кивает Олег Викторович. – Хорошо, если они в лифте не начнут, и терпения хватит до квартиры добраться.

– Ну, прямо уж! Наш сын не такой!

– Еще какой такой.

Они действительно начали целоваться в лифте. Как он втащил вещи в квартиру, Вик помнит смутно. Кажется, не видел ничего, кроме Нади.

Всё словно в тумане, обрывками, фрагментами. Ее ладонь на стене рядом с входной дверью. Легчайшая ткань платья пышными волнами на талии. Она прогибается в спине и стонет, задыхаясь:

– Быстрее, пожалуйста, быстрее… Я не могу больше…

Влажные пальцы скользят по фольге, он едва не теряет пакетик, который, падла, никак не хочет разрываться!

– Пожалуйста…

У него темнеет в глазах – от ее стонов, от того, как она пытается прижаться к нему, от того, что перед его глазами идеально округлая попка, широко расставленные ноги. В чулках. В чулках!

– Сейчас…

В конце концов, чертова фольга рвется, пальцы дрожат, но он справляется и, наконец-то…

И феноменально близок к фиаско, как никогда…

– Пожалуйста, – пытаясь уровнять дыхание, он сжимает ладони на ее талии, – умоляю, не двигайся. Подожди…

Надя замирает, прогнувшись, прижавшись к его груди спиной.

– Что такое, любимый?

– Надюша, солнышко… – Он выдыхает со стоном ей в ароматный затылок. – Дай мне немного времени… Иначе всё сейчас же и закончится.

– Ну и что… Потом же снова начнется… А я хочу сейчас… – Она выгибается сильнее, вжимаясь ему в пах. – Сейчас…

И что тут сделаешь? А ничего. Без шансов. Он со стоном начинает двигаться в ней. Всё заканчивается в каких-то полминуты.

– Прости… – Вик дышит с трудом. – Думаю, нам надо раздеться и повторить. В постели.

– Для начала нам надо в душ, – усмехается она.

Именно там они и повторили – в ванной. И он ее чуть не убил. Раз за разом, за секунду до, казалось бы, неизбежного оргазма, убирал пальцы. Скользил по влажному бедру, оставляя чувство колоссальной пустоты, заставляя ее выгибаться всем телом вслед за его рукой. Затылок ее вжимается ему в плечо, спина прижимается к его груди. Она почти лежит на нем, вся во власти его пальцев. И он, сжалившись над ней, снова начинает гладить там. И снова, за мгновение до вспышки сверхновой – руки прочь. Она может уже только стонать. Лишь после третьей или четвертой попытки он отпускает, позволяет ей… Она плачет, кончая.

– Прости, прости. – Он покаянно сцеловывает слезы с ее виска, когда она лежит, свернувшись на его груди. – Я заигрался, да? Ну, прости, малыш…

Она лишь удобнее устраивает голову у него под подбородком. Шумит вода, пахнет ванильным гелем для душа.

– Прости, – повторяет Вик. – Просто ты такая…

– Какая? – финально шмыгает носом Надя.

– Такая… не знаю… горячая… сладкая. Мне кажется, я сам с тобой чувствую то же, что и ты. Будто через кожу… И так хотелось продлить…

– До инфаркта меня доведешь.

Он крепче обнимает ее.

– Даже не верится, что ты любишь только меня. Ты такая… темпераментная.

– Не веришь?

– Верю. Я хочу думать, что ты такая… только для меня.

– Так и есть. Ты что-то такое знаешь обо мне… как-то так умеешь… будто знаешь меня всю жизнь…

Он молчит какое-то время.

– Ну ведь так оно и есть. Мы же знаем друг друга всю жизнь.

Они смеются вместе.

С третьей попытки у них получилось как у нормальных людей – раздевшись и в постели. А потом они лежат, повернувшись лицом друг к другу, едва не касаясь носами, глядя в глаза.

– Добро пожаловать домой, любимый.

– Спасибо. Очень теплый прием, мне понравилось.

Надя мягко смеется.

– Я старалась. Как тебя шторы?

Он поворачивает голову.

– Симпатичные.

– А постельное белье?

– Тоже.

– Ты немногословен. Симпатичные – и всё?

– Надя… – Вик усмехается и снова притягивает ее к себе. – К черту шторы! Ты хочешь, чтобы я признался в любви к шторам? Я вижу только тебя.

– Я лучше штор?

– Ты, – он прильнул к ее губам, – лучше всего. Даже лучше постельного белья.

На выходе из института ее окликает знакомая:

– Надя, Надя! Подожди!

– Завтра! – отмахивается она, сбегая по лестнице. – Завтра поговорим! Я спешу.

Мелькают обтянутые узкими черными брючками стройные ноги, стучат каблуки, серая короткая шубка распахнута.

– И к кому она так торопится? – спрашивает девушка.

– К кому, к кому… К жениху своему! К Виктору.

– А я думала, что это прикол…

– Я тоже. Похоже, что нет.

Виктор стоит, небрежно привалившись к капоту черной «Камри». В руках – смарт, в котором он с увлечением ковырялся только что. Синий костюм, рубашка, галстук, короткая брутальная стрижка. Типичный яппи.

– Витя, что за вид?

– Что опять не так?

– Ты похож на пижона!

– Руководство попросило поприсутствовать на деловой встрече, – пожимает он плечами. Обнимает, легко целует в щеку. – Потерпи, домой приедем, переоденусь.

– Почему без куртки?

– Не холодно, – усмехается. – Не пили меня, женщина.

Она опускает взгляд вниз.

– Кеды? Витька, ты совсем с ума сошел?

Парадоксально, но только Баженов может выглядеть стильно в этом итальянском костюме и кедах.

– Я не чувствую педалей нормально в туфлях идиотских, – отмахивается он. – Не волнуйся, на встрече я был в приличной обуви, это сейчас переобулся. Ну что, поехали домой?

– Поехали, – соглашается Надя. – А машина откуда?

– Служебная. Водитель у нас заболел, вот меня и припахали. Ты же знаешь, у нас штат пока маленький, так что я и швец, и жнец.

– Ой, как хочется сказать в рифму… – начинает Надя, но закончить ей не удается.

Оба оборачиваются на голос сзади:

– Витя!

Лилька. Надя недобро щурится. А этот мерзавец радостно улыбается, позволяет себя обнять, поцеловать в щеку. У Нади начинает дергаться жилка на виске.

– Витька… Сто лет тебя не видела, – щебечет Богданова. – Отпадно выглядишь. Эта стрижка тебе очень идет! Хотя кудри жалко. Как ты так решился?

– Надюша заставила. – Он провокационно стреляет в Надину сторону глазами.

– Надька, как ты могла? Такие кудри были…

– Шампуня много уходит, – фыркнула Надя. – Не напасёшься. Вик, поехали. Я голодная и хочу домой.

– Поехали, – соглашается легко Вик. – Лиля, пока.

И они снова целуются на прощание!

Дверцей машины Надя хлопает со всего размаху. Вик морщится, но молчит, сосредоточенно выруливая с парковки. Надя тоже молчит, демонстративно отвернувшись к окну.

И первым не выдерживает Вик:

– Надь, может, хватит уже? Это смешно…

– Не смешно! – Она тут же поворачивается к нему, злая и очень решительная. – Я вот посмотрю, как ты будешь реагировать, когда я стану у тебя на глазах целоваться и обниматься с каким-нибудь парнем!

– Насмотрелся за три года. Спасибо. Достаточно.

Он говорит спокойно, но у Нади сразу пропадает запал спорить. Но ревность просто душит. Чувство совершенно незнакомое, но такое острое, что она просто не знает, что с ним делать. Лезет в сумочку, где-то там валялись сигареты. Даже пачку открыть не успевает – в одно движение, не отрывая взгляда от дороги, Витька выхватывает у нее из рук сигареты и зажигалку.

– Кажется, я запретил тебе курить! – Он сунул добычу в карман пиджака.

– Да кто ты такой, чтобы запрещать мне?

Он отвечает ухмылкой и изогнутой бровью, все так же не отрывая взгляда от дороги. Надя с поджатыми губами снова отворачивается к окну.

Она молчала всю дорогу, и дома тоже молча прошла в комнату переодеваться. Разумеется, этот подлый тип дождался, когда она разденется до белья…

– Наденька… – Крепкие руки обхватывают ее поперек живота, Вик прижимается к ней сзади. – Ну, перестань, родная…

– Отпусти, – просит она совершенно неубедительно.

Его руки двигаются вверх. А потом резко вниз, стягивая чашечки бюстгальтера, задевая пальцами соски. А потом снова вверх. И расчетливо вниз, всё так же задевая упругие горошины.

– Малышка моя… – шепчет Вик Наде на ухо. – Ну, ты же королева. Разве королевы ревнуют своих пажей?

– Королеву… как и полагается… гильотинировали… – Она откидывает голову ему на плечо, прогибаясь под его руки.

– Когда это? – Ласковые пальцы замерли на нежных розовых бутонах. Легонько сжали.

– Не помню-ю-ю… Но королева потеряла голову.

– Я вижу.

– Витя… – стонет она. – Что ты со мной делаешь?

– То же самое, что и ты со мной. – Он плотно прижимается к ней бедрами.

– Ви-и-ик… Не можешь потерпеть до ночи?

– А зачем терпеть до ночи, если мы хотим сейчас?

Дни, недели, месяцы…

Олег Викторович ответил на звонок:

– Да, слушаю, Стас.

– Баженов, у меня к тебе серьезный разговор.

– Вот как? Я весь во внимании, Станислав Александрович.

– Я серьезно!

– Так и я серьезно.

– Хорошо. Ответь мне, когда твой сын женится на моей дочери?

Хорошо, что они говорят по телефону. И можно безнаказанно улыбнуться.

– Стас, а почему ты спрашиваешь об этом меня?

– А кого?

– Ну, очевидно, что надо спрашивать Витьку.

– Это твой сын! Вот и объясни мне. Как ты его воспитывал?

– Да нормально воспитывал вроде бы… Что тебя не устраивает?

– Не включай дурака, Олежек! Они живут вместе почти год.

– Ну и прекрасно. Я этому только рад. Нам с Женей Надя очень нравится.

– Еще бы! – фыркает Соловьев. – Это же моя дочь! Но это ненормально.

– Почему?

– Баженов! Не нервируй меня! Ты понимаешь, о чем я!

– Видимо, не совсем.

– Хорошо, – Станислав Александрович секунду молчит. – Раз ты так хочешь – изволь. Прямым текстом. Я понимаю – дети решили пожить вместе. Попробовать. Проверить, так сказать, чувства бытом. Но без малого год уже прошел. Чего они ждут? Окончания Надиной учебы? Так всё уже, диплом получила, даже на работу ее вон Тихомиров пристроил. Пора уже и узаконить отношения. Сколько можно жить в грехе?

У Олега Викторовича уже не получается сдержать смех.

– Чего ты ржешь? – Тон у Соловьева недовольный.

– От тебя слышать про «жить в грехе» особенно забавно, Стасик.

– Не передергивай! Я, между прочим, такого себе не позволял. И женился сразу же.

– Успокойся, грозный отец. Пусть дети сами решают.

– Ни черта они не хотят решать. У тебя сын порядочный мужик или кто? Хорош девке голову морочить! Пусть женится!

– Ох, Стас…

– Олег, я настаиваю! Поговори с сыном. Так нельзя! Это неприлично.

– Хорошо, хорошо. – Олег Викторович улыбается. Грозный папаша Соловьев – совершенно уморительное явление. – Я поговорю.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Баженов нажимает отбой. Супруга не сводит с него вопрошающего любопытного взгляда.

– Стас?

– Ну, разумеется. Ты же слышала.

– Будешь говорить с Витей?

– И не подумаю, – Олег Викторович откладывает в сторону телефон. – Пусть сами решают, как им лучше. Я лезть не буду.

– Но ты же пообещал Стасу…

– Да хоть отстанет на какое-то время.

– Олег, ну он же прав. Не дело это…

– Хочешь – поговори с сыном сама.

– Да не станет он со мной это обсуждать, – вздыхает Евгения Андреевна. – Взрослый мальчик уже.

– Вот и я о чем. Пусть сами решают.

– Но вот мы же так не делали… Чего ждут – непонятно. Любят же друг друга, видно.

– Сейчас иное поколение, – пожимает плечами Баженов-старший. – У них как-то всё по-другому.

Любой мужчина подтвердит – мало что может сравниться по приятности с тем, чтобы проснуться от… минета. Особенно, если ты точно знаешь, где находишься и кто именно рядом с тобой. К тому моменту, когда Вик проснулся окончательно, некоторые части его тела уже жили совершенно самостоятельной жизнью и получали удовольствие. До чего же это приятно!

Прикосновения Нади давно не робкие. Уверенная, жаркая ласка влюбленной женщины. И всё это стремится к совершенно закономерному результату.

– Надя… Надюша… пожалуйста…

Ему до сих пор бывает неловко, когда не получается сдержаться. И в этот раз Вику всё же удается убедить Надю оторваться от увлекательного занятия.

Она скользит вверх по нему, глаза в глаза. Выражение в них одинаковое – одни голубые, другие синие, но одинаково затуманенные, полные желания и томления. Она медленно опускается на него. И синхронный вздох удовольствия вырывается у обоих.

– Да-а-а…

Движения Нади постепенно убыстряются, становятся резче. Руки Виктора скользят беспорядочно по ее бедрам, животу, груди. Глаза прикрыты, губы, наоборот, приоткрыты. Каким чудом он умудряется вспомнить – непонятно.

– Надежда, Надюша, подожди…

Она продолжает двигаться. Пальцы Виктора сжимаются на ее бедрах.

– Постой, пожалуйста… Мы же… Надя! – Он пытается нащупать на тумбочке упаковку с презервативами, вместо этого с грохотом роняет мобильник и еще что-то.

Она наклоняется к нему. И сводящим с ума шепотом выдыхает в ухо:

– Сегодня можно… День безопасный. Вить, я хочу тебя так… безо всего. Так же приятнее…

– О, да-а-а… – Пальцы сильнее сжимаются на ее упругой попе. – А точно можно?

– Точно.

– Ну, держись!

В одно мгновение диспозиция меняется, она под ним, но такое положение дел ни у кого возражения не вызывает. Они прижимаются друг к другу близко, так плотно, что листик не просунешь.

Виктор всегда просыпался раньше ее. И поэтому, обнаружив себя воскресным утром в постели в одиночестве, Вик удивился. Где Надя? Он потягивается. На кухне что-то звякает. А вот это неожиданно…

Надя действительно на кухне. У плиты. На его появление она резко поворачивается, яйцо падает из ее рук.

– Ой!

– Что так, страшно? – Он улыбается.

Она смотрит на него растерянно и молчит. На ее босых ногах желтеет пятно разбившегося яйца.

– Не двигайся. Сейчас уберу.

Вик отрывает бумажное полотенце, промокает, аккуратно вытирает пальчики с темно-розовым лаком. Заглядывает в кастрюлю, стоящую у плиты.

– Что это?

Надя по-прежнему молчит.

Он половником зачерпнул тесто.

– Что собираешь делать, Надюш? Для блинов вроде густовато. Для оладий, наоборот – муки надо добавить.

Она вдруг всхлипывает.

– Ты знаешь… да… и как оладьи печь, и как блины…

– Тебе прекрасно известно, что я это умею. – Вик так привык к сладости и безмятежности их почти годичной совместной жизни, что сейчас не сразу понимает: с Надей не всё в порядке. Он забеспокоился: – Надь, в чем дело?

– Ты умеешь. А я нет. – Она смотрит куда-то мимо его плеча, какая-то странно беззащитная в домашних шортиках и футболке. – Я и готовить не умею… И убираться терпеть не могу. Ничего не умею толком, – она всхлипывает. – Даже предохраняться…

Виктору требуется довольно много времени, чтобы понять смысл сказанного. И прийти к совершенно ошеломительному выводу.

– Так… – В голове у него звонкая пустота. – Так… Иди-ка сюда.

На ощупь находит за спиной стул, садится, притягивает Надю к себе на колени. Она сидит очень ровно, и вся такая… как натянутая струна. И упорно не смотрит на него.

– Давно знаешь?

– Две недели.

– Ага. – В голове у него по-прежнему мыслей ноль. – А срок какой?

– Восемь недель. – Голос у Надежды ровный, вот только взгляд по-прежнему прячет. – Это чуть меньше, чем два месяца.

– Я умею считать.

Она вздрогнула. Но вдруг посмотрела ему в глаза. Давно он не видел таких глаз. Гордость и раскаяние. Только у нее может быть так.

– Прости меня, Вик. Это я виновата, я одна.

– Ты так говоришь, будто я при этом не присутствовал. Насколько я понимаю, мы к этому одинаково причастны.

– Да, но… Я правда думала, что день тогда был безопасный. Не должно было быть… Но, почему-то…

– Бывает.

– Я аборт делать не буду! – В голосе ее звучит истерика. – Мне нельзя! Тётя Даша говорила, что мне следующую беременность обязательно надо вынашивать. Что после выкидыша может сформироваться привычная невынашиваемость! Что… – Она вдруг прячет лицо в ладони и глухо шепчет: – Я понимаю, что это мои проблемы со здоровьем… И что мы не планировали пока… И что именно я виновата в том, что это случилось… Но…

– Что ж ты так плохо обо мне думаешь, а? – Вик со вздохом притягивает ее, такую напряженную, словно чужую, к себе. – Чем заслужил? – шепчет он ей на ухо. – Не планировали, да. Но в жизни не всегда случается так, как планируешь. А про аборт даже думать забудь. Не позволю.

– Правда? – В ее голосе, в том, как мгновенно расслабилось ее тело в его руках, как тепло прошелся ее вздох по шее, было столько… Что ответить Вик смог не сразу.

– Конечно. Это же наш ребенок. – Тут у Вика внутри что-то болезненно сжимается. Не от страха, но что-то схожее. И вместе с тем он чувствует, что поступает правильно.

Она доверчиво прижимается к нему.

– Что будем делать, Вить?

– Что-что… – вздыхает Вик. – Как будто есть варианты. Идем в загс, подаем заявление. Ну, что там еще положено…

Надя вдруг замирает в его руках. А потом выпрямляется, обретая все ту же натянутую струнность.

– Вот не надо мне делать одолжений! Я не хочу, чтобы ты на мне женился только потому, что я имела глупость забеременеть! Уволь меня от своей благотворительности!

На этот раз он реагирует быстро, снова прижимает к себе, не дает встать с его колен.

– Надя… что ж ты такая…

– Какая?

– Глупенькая.

Она дергается, но он не выпускает ее.

– Я люблю тебя, вредина. Ты же знаешь. Люблю безумно, давно и навсегда. Надюша, ну, правда же, ну что ты…

– Не нукай!

Вик смеется. А потом вдруг серьезно говорит:

– Надежда Станиславовна, выходи за меня. Пожалуйста. Выходи за меня замуж, потому что я люблю тебя. А ты любишь меня. По-моему, это само по себе достаточно веская причина.

– Замуж? За тебя? – Она смотрит на него искоса, все такая же напряженная.

– Угу.

– Надо подумать.

– В самом деле?

– Да… – Она смотрит на него из-под полуопущенных ресниц, постукивая по губам пальцем. – Ты готовить умеешь?

– Ты же знаешь, что умею.

– А убираться любишь?

– Не то чтобы люблю… Но приходится.

– Ну а… на регулярный «куни» я могу рассчитывать?

– О, да! Определенно да! – Вик не выдерживает и смеется. Притягивает ее к себе снова и шепчет в одуряюще ароматные волосы. – С удовольствием.

– Ну… – Надя наклоняет голову с истинно королевским величием. – Тогда я согласна.

Они сидят так какое-то время – она на его коленях, прижавшись к нему, он крепко обнимает ее, касается губами темноволосой макушки. А потом Вик вдруг вздрагивает от пришедшей к нему неожиданной мысли.

– Надь, послушай!

– Да?

– А вот вас же с сестрами трое? Это что, и у нас тоже, может быть…

Надя смеется.

– Испугался, Баженов?

– Ну… Не то чтобы испугался. Но к этому надо как-то… подготовиться.

– Папа говорит, что это через поколение передается. Вот его отец, наш дедушка Саша – он из двойни, их двое с братом было. А папа один. А потом нас вот у папы – трое. Так что… Скорее всего, двойня или тройня будет не у нас. А у нашего малыша.

– Ну вот! – с плохо скрываемым облегчением выдыхает Вик. – Пусть у него и болит потом об этом голова.

Надя снова смеется. А потом вдруг затихает.

– Вик, послушай… – Ей почему-то ужасно хочется задать ему вопрос. Может, он неправильный и рано, но хочется ужасно. – А ты кого больше хочешь – мальчика или девочку?

– Честно?

– Конечно.

– Не знаю. Не думал. В данный момент, – он целует ее за ушком, – больше всего я хочу… тебя. – Начинает целовать дальше, по нежной шее, а потом вдруг резко спохватывается. – Ой, прости меня! Я даже не спросил… – Он виновато заглядывает ей в глаза. – Как ты вообще себя чувствуешь? Там вроде бы как-то не так… должно быть.

– Как это «не так»? – поддразнивает его Надя.

– Ну, я не знаю. Тошнит, кажется! – торжествующе делится своими познаниями Вик. – Тебя тошнит?

– Нет, – Надя смущенно улыбается. – Я вообще ничего необычного не чувствую. Вот совершенно никаких изменений. Только менструации нет. Я тест три раза делала! Думала, может, ошибка… И всё время две полоски. А так всё, как обычно…

– Слушай… – Вик утыкается ей в шею носом. – А если ты уже… забеременела, то, значит, нам уже не надо предохраняться? И можно вот так просто без всего?..

– Можно, – Надя пытается спрятать улыбку.

– Здорово! – Он говорит всё так же ей в шею. – Тебе можно? Мы не повредим… – Его рука вдруг скользит вокруг ее талии и ложится на живот. – Малышу?

Они оба замирают от его жеста – такого интимного и так нужного им обоим. Потом она кладет свою руку поверх его.

– Вить, спасибо тебе.

– Я люблю тебя, дурочка.

– И я тебя. – Она прячет лицо с повлажневшими глазами у него на груди.

– А ты мне так и не ответила. Можно? Или нельзя?

– Почему не ответила? Ответила. Можно. – Она поднимает лицо и вдруг крепко целует его в губы. – Можно. И очень хочется к тому же.

– Так какого черта мы теряем время? – Он обхватывает ее крепко и встает с ней на руках. – Если можно и хочется. Да еще и без презервативов.

Он осторожно выходит из кухни, поворачиваясь так, чтобы не задеть ею дверной проем.

– Вот, носи меня на руках, пока возможность есть, – довольно хихикает Надя, прижимаясь щекой к его груди. – Потом стану толстой и тяжелой, и ты уже не сможешь.

– Я всю жизнь буду носить тебя на руках, – абсолютно серьезно отвечает Вик.

И она ему почему-то верит.

Глава шестнадцатая

Единственный способ успеть на поезд —

опоздать на предыдущий.

Г. К. Честертон

Оркестр играет «Strangers in the night». Посреди банкетного зала медленно кружится пара. Жених и невеста. Смотрят только друг на друга, не видят никого вокруг. Безупречно сидящий костюм и небрежные светлые кудри – у него. Она кажется в его руках невозможно хрупкой в обманчиво простом платье. И только самые близкие знают о том, что невеста уже будущая мама.

– Так, нет, ну я всё понимаю… – Дашин голос звучит негромко. – Я понимаю, с чего рыжая тут слезами заливается. Но от тебя, Юлия Юрьевна, я такого не ожидала. А ну прекратите реветь, обе!

– Ой, Даш, я не знаю… – Юлия аккуратно промокает под глазами, стараясь не повредить макияж. – Наверное, старею. Что-то так расчувствовалась. Посмотри, какие они красивые… влюбленные. Наденька такая… Как статуэтка фарфоровая.

– Кстати, Дарья, – Евгения Андреевна тоже вытирает слезы, – ну разве это нормально…

– Только не начинай! – стонет Даша. – Сколько можно про одно и то же по сотому кругу…

– Но ты посмотри на Надю! – упрямо не унимается Евгения Андреевна. – Такая худенькая…

– Мать, ты будешь сильно расстраиваться, если я немножко прибью твою сватью? – обращается Дарья к Вере Владимировне. – Тихомиров мне обещал помочь с алиби.

Вера Владимировна в ответ лишь смеется.

– Хорош прикалываться, – ворчит Евгения Андреевна. – Ну, ненормально это! По ней же даже не видно, что она уже на…

– Ты кому веришь? Врачу акушеру-гинекологу высшей категории с тридцатилетним стажем? Или своей паранойе? Сколько раз можно говорить – с Надей всё в порядке. Всё! Абсолютно. Включая прибавку в весе и анализы.

Евгения Андреевна вздыхает так, что Даше делается неловко за свою резкость.

– Ну, правда, Жень, – обнимает она подругу за плечи. – Честное слово. У Нади всё отлично. У нее нормальное женское здоровье, тот эпизод… прошел без последствий. Вон, посмотри на Веру Владимировну. Тройню выносила и не пикнула. Надюша в маму. Ну? Веришь мне?

– Верю.

– Вот и хорошо. И перестань хлюпать, говорю тебе!

– Просто… – Евгения Андреевна вытирает выступившие в уголках глаз слезы. – Так маленького… хочется… Знала бы ты…

– Знаю. Всё знаю, моя хорошая. Не плачь. Всё. Будет. Хорошо.

– Девочку хочется, – улыбается Евгения Андреевна сквозь слезы. – Маленькую хорошенькую девочку.

– Ну… – Тон Дарьи нарочито безмятежен. – Похоже, дети твое пожелание не выполнили…

Баженова замирает.

– Как? Что это значит? Рано же еще, чтобы пол определять!

– Рано, – соглашается Дарья. – Но доктор Ольга Васильевна Буймович – кудесница. Видит то, что другие не могут увидеть.

– И что?

– Она не уверена на сто процентов, поэтому и Наде не сказала, когда УЗИ делала. Но на моей памяти Ольга ни разу не ошибалась. Поэтому…

Женя всхлипывает.

– Да что ж такое? Тебе что ни скажи – ты всё ревешь! Так расстроилась, что мальчик?

– Нет, – Евгения Андреевна смахивает слезы. – Вот просто сейчас я поверила, что он уже есть. Ребеночек Нади и Вити. Мой… внук.

– Так, слезы утираем, – командует Дарья. – Танец новобрачных закончился. Предлагаю пойти наших мужиков из-за стола вытащить. Чур, я танцую с Николаичем! Мне с ним переговорить надо.

– Хорошая свадьба, – довольно тянет Тихомиров. – Богатая.

– Так и гости, – в тон ему отвечает Станислав Александрович, – солидные.

– Так, а ну хватит меня гнобить! Я всего два килограмма набрал!

– Что-то эти два килограмма как-то…

– Хватит! Вот свадьбу отгуляю и с завтрашнего дня сяду на диету.

– Ну-ну… с твоей женой только на диету садиться, – усмехается Соловьев.

– Вы тоже хороши! Вон какой банкет отгрохали! Похудеешь с вами, как же.

– Да успокойся, – смеется Соловьев. – Юрист должен быть солидным. А банкет – это дело рук Баженова.

– Евгения Андреевна подсуетилась, – отмахивается Олег Викторович. – Мое дело только кредитку предоставить.

– Впечатляет, – обводит взглядом зал ресторана Дмитрий. – Почем нынче опиум для народа? На двоих расходы пилили?

– У тебя практический интерес? – усмехается Станислав Александрович. – Что, Колька жениться собрался?

– Женилка у него еще не выросла. Ординатуру пусть окончит сначала. Так что там с расходами?

– Всё за счет Олега.

– Станислав Александрович скромно умалчивает о том факте, что подарил новоиспеченному зятю машину, – парирует Баженов. – Хотя лично я был против. Нечего баловать. Пусть сам зарабатывает.

– Суров ты, отец, – смеется Дмитрий Тихомиров.

– Ничего подобного, – Олег Викторович невозмутим. – И потом парень нормально сам уже зарабатывает, судя по тому кольцу, которое он Наде купил. Так что вполне в состоянии и на машину себе денег накопить. Ну, не сразу, конечно. А Соловьев совершает непедагогичные действия.

– Ты не понимаешь! У меня еще две дочери незамужних. Мне надо создавать себе репутацию щедрого тестя! И потом, можно подумать, я ему «Порше» подарил. Средняя машина, двигатель-гибрид…

– Так, Соловьев, хорош, не надо пересказывать нам то, что ты услышал в автосалоне. И вообще, – Тихомиров разливает водку по рюмкам, – не умеете вы детей выгодно пристраивать. То ли дело я дочь замуж отдал – ни расходов на свадьбу, ни подарков дорогих зятю… Уметь надо!

– Ну-ну, – усмехается Олег Викторович. – То-то ты не знаешь, с какой стороны теперь к Ваське своему подкатиться, чтобы он тебя не послал…

– Ничего подобного! Вася у меня замечательный!..

– Так! – перебивает их Дмитрий. – Нас сейчас танцевать потащат, давайте выпьем по-быстрому!

– Ты у меня самая красивая, Надюша. – Отец бережно ведет дочь в танце.

– Пап, – смеется Надя, – у тебя нас трое таких красивых.

– И вы все трое у меня самые замечательные.

– Все в отца.

– О, да!

Виктор сидит рядом с другом Василием Литвинским.

– Невесту будут красть, Вик?

– Пусть попробуют! Я сразу предупредил: украдут невесту – натравлю отца с твоим тестем. Они быстро переговоры проведут.

– Твоя правда, – смеется Василий. – С этими лучше не связываться.

– Как оно там вообще, Васька? В женатой жизни?

– Прекрасно, – пожимает плечами Литвинский. – Накормлен, обстиран, обласкан. Что еще надо?

Теперь уже смеется Вик.

– Ну, «накормлен» – это не про Надю.

– Научится, – подмигивает Василий. – Машка тоже поначалу ничего не умела толком. А сейчас готовит так, что пальчики оближешь! Только вот блины, – вздыхает преувеличенно печально, – ей не всегда удаются.

– Ну, блины я и сам могу.

– Сам? – недоверчиво ахает Василий. – Блины печешь?

– Пеку. И оладьи тоже.

– Черт, – Литвинский запускает ладонь в рыжий затылок. – Я начинаю сомневаться, на том ли человеке я женился…

Они дружно смеются и ударяют друг друга по ладоням.

Надя и Маша сидят рядом на диванчике.

– Что это наши так веселятся?

– А то ты не знаешь Литвинского? Васька – человек-клоун.

– По-моему, я в первый раз вижу Василия в костюме. Ему очень идет.

– Ой, Надь, не наступай на больное! С утра был просто плач Ярославны по поводу того, что его заставили костюм надеть. Будь его воля, он бы в спортивных штанах и кроссовках пришел.

Надя смеется:

– Хорошо, что не в горнолыжных ботинках. Как у вас вообще, Маш?

– Прекрасно. Не считая того, что мой рыжий – вредный и упрямый.

– Это кто это вредный? – незаметно подошедший сзади Василий обнимает супругу за плечи. – А ну-ка, женщина, пойдем, поговорим. Ну, и потанцуем заодно.

– На ноги наступать не будешь?

– Обижаешь, Машенька. У меня прекрасная координация движений. Надюш, – обратился он к ослепительно красивой невесте, – иди, спасай своего ненаглядного. А то до него опять Евгения Андреевна докопалась.

Николая Самойлова тянет за руку одна из сестер Соловьевых.

– Колька, кончай трескать, лопнешь! Пойдем танцевать!

– Дай последний кусок доесть, – пытается оправдаться широкоплечий парень, друг детства Виктора.

– Обжора! Пошли! Будто дома тебя не кормят.

– Хорошо, хорошо, – Николай со вздохом встает из-за стола. – Любка, ты ужасно настырная.

– Я не Люба! – Девушка увлекает его за руку в сторону танцующих.

– Блин, Соня! Вот зачем вы одинаково оделись? Взрослые же уже!

– И не Соня, – смеется красавица, кладя руки ему на плечи.

– Ну, уж не Надя точно!

– С чего ты взял? – лукаво усмехается она.

– Так, я не понял… На ком женился Витька?

– Вик, пойдем потанцуем? Всё равно твою жену свёкор развлекает.

– Пойдем, Соня.

– А я не Соня!

Виктор лишь усмехается, обнимая партнершу за талию.

– Вот объясни мне, – не унимается Софья, – как ты нас различаешь?

– Ну, вы же очень разные, – искренне недоумевает Виктор.

– Но другие-то путают!

– Вас невозможно перепутать. Вы действительно очень разные.

– Всё удовольствие портишь, – вздыхает Соня. – Противный!

– Надя так не считает, – парирует Вик.

– Да она с детства с головой не дружит.

Они препираются и подкалывают друг друга весь танец. А потом…

– Вик, пойдем со мной!

– Куда?

– Пойдем, пойдем, – Соня тянет его к выходу из зала. – Покажу кое-что.

– Что надумала-то, Соня!

– Сюрприз! Пошли! Да что ж ты такой упрямый.

– Жениха украли!

Надя демонстративно закатывает глаза.

– А ведь Баженов категорически заявлял, что во всех этих идиотских свадебных играх принимать участие не будет.

– Ты недооценила своих сестер, – смеется Вера Владимировна.

Виновницы переполоха стоят посреди зала, победоносно улыбаясь и зеркально уперев руки в пышные юбки одинаковых голубых платьев.

– Ну что, сестричка? Что ты готова выложить за возвращение своего красавчика? – Переговоры начинает Люба.

– Всё, – отвечает с улыбкой Надя. А сама думает, что, несмотря на шутливость ситуации, она действительно готова отдать всё, что у нее есть, за него. – Но вопрос-то, насколько я понимаю, в другом: что хотите вы?

– Как, что? – Сестры демонстративно переглядываются. А затем хором отвечают: – Свадебный букет!

Надя звонко смеется.

– Зря мы, что ли, месяц тренировались ловить фрисби! – Это уже Соня.

– Хорошо, – соглашается Надя. Берет букет со стола, выходит вперед. – Стройтесь, что ли.

За ее спиной начинается легкая суматоха.

– Ну, готовы? – спрашивает невеста через плечо.

– Нет, подожди!

И спустя пару минут:

– Всё!

Надежда без предупреждения резко вскидывает вверх руку. Аккуратный букет бледно-розовых и палевых роз, несколько раз перевернувшись в воздухе, падает в толпу.

Крики, смех, сумятица. Потом гости расступаются. А когда все видят, в чьих руках оказался букет невесты, зал ресторана оглашает дружный хохот.

– Ой, какой невкусный торт… Гадость какая… горький!

– Да, и кислый!

– ГОРЬКО! ГОРЬКО!

– Как им еще не надоело? – вздыхает Надя.

– Ну, – усмехается Вик, – к поцелуям на публике нам не привыкать.

– Я не хочу на публике! Хочу только дома.

– Через полчаса тихо слиняем. Потерпи, зайка.

– Устала?

– Если честно – ужасно.

– Повернись, помогу платье снять.

– Давай, работай… паж.

Вик улыбается ее словам, пока пальцы аккуратно расстегивают молнию на спине. Надя с наслаждением поводит плечами, позволяя платью упасть к ногам.

– Хорошо как…

– Бедняжка моя… – Он обнимает ее сзади, кладет руки на слегка округлившийся животик. – Как там наш маленький?

– Почему это «маленький»? – Она накрывает его руки своими. – Может быть, маленькая?

– Мама сказала…

– Что? – Надя оборачивается, смотрит на него потрясенно. – Откуда она знает?

– Наверное, от тети Даши, – пожимает плечами Вик.

– Так! – Надя освобождается от его рук. – Нет, ну что это такое! Все знают, и только я…

– Надь, поздно уже звонить.

– Ничего не поздно! – Она берет телефон. – Мамочка, не спишь? А скажи-ка мне, мамуля…

– Ну? – Вик смотрит на свою новоиспеченную и крайне растерянную жену.

Надя кладет телефон на тумбочку.

– Да-а… Похоже, действительно… мальчик. Хотя это не точно. И он может оказаться девочкой.

– Может-может! – Вик вдруг неожиданно усмехается. – Я вот… Мои родители дочку ждали, им так сказали… А родился я. Так что если по факту маленький окажется девочкой – будет неудивительно. Ребенок в отца. Да ладно, зачем гадать. Садись! – Он хлопает ладонью по кровати. – Башню твою рушить будем.

– Давай. – Она садится на край постели.

Вик встает сзади на колени и начинает аккуратно разбирать сложную свадебную прическу.

– Как же ты столько железа в голове таскала? – Одну за другой он вынимает из волос шпильки и заколки, отпуская на волю шелковые пряди. Целует в макушку, запускает пальцы в волосы, тихонько массирует, она блаженно откидывается назад, упираясь затылком в его грудь.

– Баиньки, Надюш?

– А что, первой брачной ночи не будет?

– Будет, – Вик заваливается на спину, зевает, безуспешно пытаясь прикрыть рот ладонью. – Будет. Завтра утром. А сейчас спать.

– Нет, ну как так, – новобрачная капризно надувает губки. – Должна быть первая брачная ночь!

Вик усмехается, притягивает ее к себе.

– У тебя у самой глазки уже закрываются. Устала же.

– Ничего не знаю! – Она устроилась под теплым родным боком. – Раз была свадьба – должна быть и первая брачная ночь. А меня ее лишили. Тебе не стыдно, Баженов?

– Я приличный женатый человек, без пяти минут отец. Не вижу ни одной причины, по которой мне должно быть стыдно.

Надя молчит. А потом шепчет:

– Твоя правда.

– Вот и славно. – Он обнимает ее со спины, переплетает свои пальцы с ее пальчиками на выпуклом животике. – Тогда давай спать. Я люблю тебя, Надюшка.

– Какое совпадение. Я тоже люблю тебя, Витюшка.

– Это не совпадение.

– А что?

– Не знаю. Наверное, судьба.

Примечания

1

Тепеш – Влад Тепеш (Цепеш), румынский господарь в незапамятные годы, он же Дракула.

2

Дудл (doodle – машинально чертить, рисовать) – это абстрактный рисунок, который создается неосознанно во время какого-либо основного действия, например, разговора, переговоров, лекции. Дудлы чаще всего создаются на основе повторения каких-то элементов.

3

Dreadnought – модель электрогитары марки Fender.

4

Маваши гери – в карате удар ногой, наносящийся сбоку по круговой траектории снаружи внутрь по ногам, корпусу или в голову.

5

Тамишевари – разбивание твёрдых предметов незащищёнными частями тела, практикуемое в боевых искусствах карате и тхэквондо.

Content

Дарья Волкова
Поздний экспресс

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Примечания