Нельсон Джеймс Л.

Сторожевой корабль

Джеймс Л. Нельсон

Братья Побережья 1

Сторожеой корабль

Лизе, моей любимой жене

Глава 1

Торжества в честь основания колонии в Уильямсбурге.

Пятое апреля, Год от Рождества Христова 1701.

Пятого апреля 1701 года от Рождества Христова в столице колонии Вирджинии, городе Уильямсбурге проходил большой праздник

В то время колония Вирджиния была диким местом, изобилующим большими реками, ручьями, островами и огромными лесными массивами, в которые никогда не ступала нога белого человека. Выдры и бобры водились здесь в огромных количествах. В воде было столько рыбы, что человек мог бы наполнить каноэ за полдня. Правда, в этих местах и люди могли пропасть навсегда, и со многими это так и случалось, вопреки их желаниям.

В районах земель приливных вод было совсем немного сколько-нибудь примечательных городов. Путешествие по Вирджинии и Мэриленду облегчалось благодаря большому Чесапикскому заливу и рекам, впадавшим в него. Вместо того, чтобы преодолевать ветхие труднопроходимые дороги, население там использовало реки в качестве нужных им магистралей, и им не было особой необходимости селиться в большие поселения.

.

Здесь появились отдаленные плантации, где топором и факелами искореняли густой лес, чтобы освободить место для табака, которого сажали все больше и больше, из-за этой востребованной сельскохозяйственной культуры.

И когда они все-таки собрались на ежегодный праздник Народного Собрания в столице Уильямсбурге, после своего долгого и проведенного в трудах, одиночества, получилось по-настоящему шумное и веселое гулянье. Улицы были переполнены людьми. Мужчины и женщины, свободные люди, наемные слуги и рабы толпами переходили от одного кутежа к другому. Красивые кареты с соответствующими командами и лакеями в прекрасных ливреях ежеминутно проскакивали по грунтовой улице Герцога Глочестера.

Когда теплый день уступил место вечерней прохладе, в переполненных тавернах, публичных домах, трактирах и обычных заведениях воцарился дух хорошего настроения. В тот день все мужчины, джентльмены и простолюдины, чувствовали приятелями, и плантаторы, торговцы, фермеры, чернорабочие, механики, матросы, воры и попрошайки вместе веселились на улицах.

.

Томас Марлоу стоял в стороне от большого бального зала в доме губернатора, наблюдая за блестящими шелками и бархатом, длинными белыми париками джентльменов и огромными копнами волос на головах дам, когда они двигались по танцевальному месту в своих изысканных костюмах, виртуозно выделывая менуэты.

Он чувствовал, как пот стекает по его лицу под собственным париком. Тяжесть его красного шелкового сюртука с золотым шитьем и облегающего жилета казалась с каждым мгновением все мучительнее. Обувь жгла ноги.

Воздух снаружи был прохладным, сладким и приятным, но внутри зала, с его большими люстрами и сотнями горящих свечей, и толпой людей, кружащихся и приседающих в танцах, атмосфера была тяжелой и почти невыносимой.

Из ближайшего открытого окна Марлоу уловил долгожданный глоток воздуха, а вместе с ним донеслись приглушенные звуки стрельбы, пения, криков и смеха. Простые люди перенесли свои празднования на общественную площадь, ведя себя по-деревенски. Это было совсем другое празднование, чем в высшей степени цивилизованное мероприятие губернатора, и, как представлял себе Марлоу, значительно более веселое.

Но, несмотря на свой дискомфорт, ему удавалось сносно делать вид, что он получает удовольствие. Там не было никого, кроме Фрэнсиса Бикерстаффа, стоявшего рядом с ним, кто мог бы догадаться, насколько он несчастен.

— Я совершенно не понимаю, Марлоу, почему мы должны подвергать себя таким мучениям, — сказал Бикерстафф. — Я чувствую себя так, как будто нахожусь в одним из кругов ада. Я думаю, что в следующей жизни мы увидим достаточно таких вакханалий, чтобы отказаться от них сейчас.

Бикерстафф был одет проще всех в этой толпе. Это не значило, что его одежда была бедной, отнюдь. На нем был синий шелковый камзол, украшенный лишь небольшим количеством вышивки, и тоже синего цвета, простой белый жилет и бриджи, все из тончайшего шелка, без украшений, простого покроя, утонченные и высочайшего качества.

— Послушай, Бикерстафф, — сказал Марлоу, — вряд ли мы смогли бы отклонить приглашение на губернаторский бал. В обществе Вирджинии не продвинешься, если будешь сидеть дома и игнорировать подобные мероприятия.

— Почему ты так одержим стремлением подняться в обществе Вирджинии, для меня это еще одна загадка.

— Есть многое на свете, Фрэнсис Бикерстафф, что и не снилось нашим мудрецам, — Марлоу повернулся к своему другу и улыбнулся. — Разве не так сказал твой Уильям Шекспир?

Бикерстафф фыркнул: — Что-то в этом роде, хотя вряд ли он «мой», этот Уильям Шекспир.

Марлоу был моложе Бикерстаффа лет на десять, по крайней мере, так он предполагал, но это было только предположение. Бикерстафф не стал раскрывать своего возраста, а Марлоу наверняка не знал своего собственного наверняка, но он предположил, что Бикерстаффу было лет около сорока пяти. У него было худощавое телосложение и вечно суровое выражение лица серьезного педагога, которым он действительно когда-то был. Он был образованным человеком, сведущим в латыни и греческом, математике, естественных науках и во всех тех предметах, которые подобает знать джентльмену.

Марлоу открыл было рот, чтобы ответить, когда его взгляд уловил движения в толпе: танцоры расступались с точностью солдат на плацу. Он повернулся и на мгновение смог ясно разглядеть дальний конец комнаты.

И там он увидел ее, впервые за долгое время ночь.

Ее волосы были цвета свежей соломы и уложены в великолепную прическу, удерживаемую золотым гребнем, который, в свою очередь, был украшен драгоценными камнями, которые переливались в свете люстр.

Ее кожа была белой, совершенной и гладкой от лба до верхушек прелестных круглых грудей, приподнятых корсажем. Ее талия была идеально сужена до такой степени, что шелковые юбки из-под кринолина сильно расходились по бокам. Она была красива, и, хотя Марлоу не делал никаких попыток сблизиться к ней, считая это неприличным, учитывая ее обстоятельства, и в действительности разговаривал с ней всего несколько раз за то время пока он был в Вирджигии, в мыслях он был ее рабом.

Ее звали Элизабет. Элизабет Тинлинг. Ей было двадцать три года, и она уже овдовела. Ее покойный муж, Джозеф, был одним из самых богатых плантаторов в проливе. Он умер два года назад от сердечной недостаточности, по крайней мере, так считалось. О его кончине было не много разговоров.

Марлоу купил плантацию Тинлингов у Элизабет вскоре после прибытия в колонию. Тот день, когда они заключили сделку, и, возможно, полдюжины других случайных встреч — вот и все, что у него было с ней.

С того момента, как он впервые увидел ее, он хотел большего, но тогда, при всем своем богатстве, он не занимал какого-либо значительного места в публичном обществе колонии, будучи для них недавно прибывшим, неопределенным человеком.

Многое изменилось за прошедшие два года, и хотя он, возможно, и не был одним из известных людей Вирджинии, его звезда все же восходила. Он сам позаботился об этом.

Он обдумал все это за те несколько секунд, что держал Элизабет в поле зрения. Затем, подобно Красному морю, сомкнувшемуся над легионами фараона, толпа снова собралась, и она исчезла из виду.

Танец, который сейчас объявили, был одним из шотландских танцев, который вполне соответствовал ограниченным танцевальным возможностям Марлоу, и это укрепило его решимость.

— Бикерстафф, я думаю пригласить миссис Тинлинг на следующий танец.

— Смелое решение, Марлоу, но я думаю, что тебя ждет неудача в этом начинании. Вон, идет губернатор. — Бикерстафф кивнул в другой угол комнаты. — И он, кажется, делает сюда поворот на три румба. — В последние несколько лет Бикерстафф стал пользоваться морским жаргоном.

Марлоу посмотрел в указанном Бикерстаффом направлении. Губернатор Николсон действительно пробирался к нему сквозь толпу. Длинные вьющиеся белые волосы его парика развевались вокруг воротника, как конский хвост, когда он приветственно кивал своим многочисленным гостям. Марлоу показалось, что он был взволнован, несмотря на его попытки выглядеть веселым, когда он проталкивался через комнату.

У него были причины волноваться. Марлоу сам об этом позаботился.

— А, вот и Марлоу, как, черт побери, вы, поживаете? — спросил Николсон, игнорируя последних гостей и протягивая ему руку.

— Отлично, губернатор, спасибо. А вы?

— Более-менее. Как и следовало ожидать, от того, что я должен терпеть. А как Бикерстафф, вы поживаете?

— Очень хорошо, губернатор, спасибо, — сказал Бикерстафф, низко ему поклонившись.

— Послушайте, Марлоу, я знаю, что вы пришли сюда отдохнуть, и я прошу у вас прощения, но не могли бы мы поговорить наедине?

Марлоу, как-раз этого и боялся, и его раздражало, что губернатор подошел как раз в тот самый момент, когда он собирался пообщаться с миссис Тинлинг. Он осмотрел комнату, но танцоры заполнили зал, и ему больше не удалось ее разглядеть. — Буду рад, губернатор.

Обоим мужчинам потребовалось около десяти минут, чтобы выбраться из бального зала. Никто не пришел на бал по делам, но и, никто не мог устоять перед возможностью поговорить с губернатором наедине, даже если это могло означать разговор с глазу на глаз под звуки музыки.

Наконец они добрались до кабинета губернатора, расположенного прямо по коридору от главного входа в здание. Это была красивая комната с полками, полными книг в кожаных переплетах, огромным письменным столом и стеллажами с огнестрельными ружьями и пистолетами. Потолок был высотой в двенадцать футов, а одна стена почти полностью состояла из окон, которые, к счастью, были распахнуты настежь. В комнату ворвался прохладный воздух, освежающий, как тропический душ. Марлоу отчаянно хотелось сбросить парик и пальто и насладиться ночным воздухом в полной мере, но он никогда бы этого не сделал в присутствии губернатора.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Николсон, указывая на стул перед своим столом. Он сел, и губернатор позвал своего слугу, чтобы тот принес кувшин с пуншем, что тот и сделал, а также трубки, и вскоре губернатор и Марлоу наслаждались вином и табачным дымом.

— Я догадываюсь, что вы знаете, о я хочу поговорить с вами, — начал губернатор.

— Если речь идет о серебре, прошу вас выбросить это из головы, так как полностью беру вину на себя Мне следовало бы более тщательнее выяснить его происхождение…

— Ерунда. В этом нет никакой вашей виной, и то, что вы вернули его, таким образом, было жестом, — сказал Николсон. — Вы совершили благородный поступок.

"Благородный поступок, — подумал Марлоу. — Верно. Как же, как же?"

Он приобрел обширный набор серебряной посуды у капитана корабля Его Величества «Плимутского приза» Джона Аллэйра. «Плимутский приз» был кораблем морской охраной Королевского флота в порту Вирджинии, посланным для обеспечения соблюдения таможенных законов и защиты колонии от пиратов. Вирджиния была самой ценной колонией во всей Америке, но при всем при этом адмиралтейство по-прежнему считало Чесапик чем-то вроде заводи, куда направляли свои самые прогнившие корабли и несостоявшихся капитанов. В Аллэйра и «Плимутском Призе» они превзошли самих себя.

Как и у большинства в длинной череде неопытных капитанов морской охраны, у Аллэйра было несколько сделок и предприятий на стороне, большинство из которых были нелегальными. Одна из таких сделок заключалась в конфискации контрабандных товаров с прибывающих судов и их последующей продаже, в первую очередь самому себе.

Его удача в этом предприятии закончилась в тот же день, когда он конфисковал то, что оказалось личным серебром губернатора Николсона, и он об этом не знал.

Менее чем через неделю после того, как он выкупил конфискованное серебро, Марлоу пригласил губернатора Николсона отобедать. Губернатор сразу же узнал посуду, которую полгода назад заказал из Лондона. Для Николсона это был последний, невыносимый проступок Аллэйра.

— Я достаточно долго терпел этого негодяя, — сказал губернатор, потянувшись через стол за стопкой бумаг, сложенной у края. — Тот факт, что он имеет звание капитана Королевского флота, меня не впечатляет. Вор есть вор, какое бы звание у него не было.

Через открытые окна Марлоу слышал безудержное веселье толпы на площади, звуки которой почти заглушали нежную музыку, доносившуюся из бального зала в конце коридора.

Широкий рукав камзола Николсона скользнул по различным предметам на рабочем столе — чернильницам, перьям и стакану с пуншем, когда он потянулся за бумагами. Марлоу напрягся, ожидая, что он что-нибудь опрокинет, но этого не произошло.

— Взгляните сюда, Марлоу, — сказал Николсон, найдя нужную ему бумагу в стопке. — Это копия счета за мое серебро.

Он передал бумагу, и Марлоу пробежался глазами по списку. — … Одна сахарница, серебряная, с королевским гербом, одна чаша для пунша, — прочитал он. Он кивнул головой. Он не в первый раз видел этот счет, хотя Николсон этого не знал. — Без сомнений, сэр, что в этом счете указано то самое серебро, которое я купил у капитана Аллэйра. Клянусь Богом, я приношу свои извинения …

— От вас не требуется извинений, Марлоу. — Это была неловкая ситуация для обоих мужчин. — Как я уже сказал, это не ваша вина. Все дело в этом ворюге Аллэйре.

— Мне не хотелось бы так думать о королевском офицере, — сказал Марлоу, — но я не могу даже себе представить, как к нему попало ваше серебро.

Но, конечно же, это было неправдой, Марлоу прекрасно знал, каким образом капитан Джон Аллэйр заполучил губернаторское серебро.

Тот сам сказал ему об этом.

Глава 2

Танцоры снова сошлись в тесном танце, сцепившись меж собой, словно шестеренки часов, и загородили Элизабет Тинлинг обзор на Томаса Марлоу в дальнем конце комнаты.

Или, что было более важным, они заслоняли ее от Марлоу. Потому что Марлоу смотрел на нее, и искал возможность пригласить ее на танец. Он думал, что, увидев его заинтригованный взгляд, она была бы не против.

С одной стороны, это избавило бы ее от необходимости и дальше терпеть надоедливого молодого джеймстаунского повесу в парчовом камзоле, пытавшегося вовлечь ее в разговор.

С другой стороны, это оградило бы ее от Мэтью Уилкенсона, который тоже смотрел на нее и упорно приближался, словно волк, кружащийся вокруг раненого животного, понимая, что оно никуда не денется.

Появилась даже мысль о том, что ей не мешало бы поближе познакомиться с мистером Томасом Марлоу и даже насладиться его обществом. Но теперь открытое пространство было заполнено танцующими, и она боялась, что момент упущен.

— Клянусь, — ответила она на слова повесы из Джеймстауна, — эта жара меня погубит. Я чувствую сильную слабость.

Она одарила его быстрой улыбкой и окинула взглядом комнату.

Губернатор Николсон направлялся к Марлоу, что лишило того всех шансов на ее спасение, но, тем не менее, это было интересным развитием событий.

— …и тогда я сказал ему, ха-ха, ну, сэр, если это лучшая лошадь, которую вы можете мне предложить, — продолжал говорить этот идиот в парчовом камзоле.

— О, умоляю вас, сэр, — перебила она его, — но за банкетным столом у них всегда находится кувшин с водой, без которой я погибну. Могу я попросить вас принести мне одну чашку сладкой воды?

— Ну, конечно. Я, ваш покорный слуга, мэм. — Молодой джентльмен поклонился и ухмыльнулся, радуясь возможности оказать ей услугу. Он протиснулся сквозь толпу к столу, на котором, насколько знала Элизабет, вообще не было никакой воды, ни сладкой, никакой-либо иной.

Она улыбнулась ему в спину, гадая, как долго он будет ее искать. «Довольно долго, — подумала она. — Ему не хотелось, бы возвращаться с пустыми руками». Она почувствовала лишь малейший проблеск вины из-за того, что использовала его, таким образом, но ей надоело слушать его, а такие розыгрыши были ее тайным наслаждением.

Могут ведь мужчины быть иногда такими доверчивыми придурками.

Она снова повернулась к увлеченной толпе, со своими бесконечными социальными взаимоотношениями, финтами, атаками и фланговыми танцевальными движениями правящего класса колонии. Не мало ее скрытого внимания было уделено губернатору, который выводил Марлоу из бального зала, что также возбудило ее любопытство.

Марлоу провел в колонии всего два года, и за это короткое время ему удалось внедриться в вирджинское общество, а это можно было сделать только благодаря приятной внешности, приветливому характеру, а также большому количеству денег, которыми он явно обладал. Его все любили и уважали.

Элизабет держалась от него на расстоянии, игнорируя его явный интерес к себе. Элизабет разбиралась в людях такого типа, чувствуя, что с Томасом Марлоу что-то не так.

Она украдкой взглянула налево. Мэтью Уилкенсон пробирался к ней, теперь смелее, его обычно надменное и пренебрежительное выражение лица усиливалось алкоголем, он шел шатаясь. Если Томас Марлоу только начинал взбираться по социальные лестницы колонии, то клан Уилкенсонов стоял на ее вершине и смотрел на всех сверху вниз. Мэтью Уилкенсон был младшим из двух сыновей Уилкенсонов, но тот, кто унаследовал силу характера старика, и очевидный наследник его состояния.

Все это, наряду с тесными связями Уилкенсонов с Тинлингами и невыносимым высокомерием Мэтью, по-видимому, наводило его на мысль, что Элизабет должна принадлежать ему. Он становился все менее тактичным в этом вопросе.

Она повернулась и посмотрела на то место, где стоял Марлоу, все еще надеясь на передышку от Мэтью Уилкенсона, но Марлоу и губернатор исчезли за дальней дверью.

Томас Марлоу. Она познакомилась с ним почти два года назад, сразу после его прибытия в колонию. Это был весьма тяжелый период в ее жизни. Джозеф Тинлинг умер всего несколько месяцев назад, и ей приходилось опровергать все слухи, которые ходили вокруг этого события.

Дом и его содержимое, конечно, принадлежали не ей. Они перешли в собственность Уильяма Тинлинга, старшего сына Джозефа, сына от первого брака, который жил в Англии.

Долгие месяцы она беспокоилась о решении, которое он примет относительно ее будущего.

Уильям некоторое время жил в Вирджинии и был близким другом Мэтью Уилкенсона. Возможно, он решит вернуться и прибрать к рукам плантацию? Он мог бы оставить ее без гроша в кармане, если бы захотел.

Был теплый день ранней весны, последний год прошедшего века, когда поверенный Тинлингов, служивший их агентом в колонии, прибыл с кратким письмом от старшего Тинлинга. В записке ему предписывалось продать плантацию и отдать Элизабет четверть выручки, а также сообщить ей, что на этом он разрывает между ними все семейные связи.

Тинлингс больше не хотел иметь ничего общего ни с Вирджинией, ни с Элизабет.

А вместе с запиской поверенный привел и потенциального покупателя.

— Меня зовут Томас Марлоу, — сказал он, с обычным поклоном, — а это мой помощник, Фрэнсис Бикерстафф. Мы выражаем вам соболезнования в связи с вашим горем, мэм, и не будем вам докучать.

— Вы новичок в колонии, сэр? — У него было такое выражение лица, которых она давно не видела. Он был приятной внешности, что и говорить, культурен и благороден, но не выглядел щеголем. За его внешним видом было что-то дикое, как у тигра, приученного к дому, но который, тем не менее, остается опасным животным.

— Да, мэм, мы недавно в колонии. Мы с мистером Бикерстаффом провели последние четыре года или около того в скитаниях и теперь пытаемся здесь обосноваться.

— Что ж, сэр, если вы привыкли уважать частную жизнь и требовать, чтобы уважали вашу собственную, мне кажется, вы прибыли не в ту страну. Но простите меня, я все еще в шоке после смерти моего мужа и не хочу отговаривать вас от покупки этой прекрасной плантации. Осмотритесь вокруг, а потом может быть, вы с мистером Бикерстаффом присоединитесь к нам за ужином?

Следующие два часа Элизабет провела, разбирая упаковки своей одежды и личных вещей. Остальное — мебель, лошадей, рабов, даже настенные портреты — она продаст вместе с домом и больше никогда о них не вспомнит.

Наконец Марлоу, Бикерстафф и поверенный вернулись с прогулки по осмотру плантации, возбужденно разговаривая, их прекрасные туфли были заляпаны грязью. Рассаживая их вокруг обеденного стола, Элизабет спросила: — Скажите, сэр, что вы думаете об этом месте?

— Великолепно, мэм, как раз то, на что мы и надеялись, — сказал Марлоу.

— Эти виргинские плантации очень хвалят в Англии, — сказал Бикерстафф, — и я нахожу, что земля здесь главное, но надо отметить, здешние дома никоим образом не идут, ни в какое сравнение со всеми большими домами в Англии.

— Вполне соглашусь с вами, сэр, — сказала Элизабет, и это было правдой. Самым роскошным жилищем в Вирджинии считался бы всего лишь скромный загородный дом в Англии. — Эта земля все еще дикая, несмотря на все преимущества, которые вы здесь находите.

Они приятно провели время: Марло был веселым и довольным, Бикерстафф спокойным и педантичным. Странная пара. С осторожностью Элизабет смогла установить, что Марлоу был родом из Кента, хотя не распространялся в отношении своей семьи, что еще больше возбудило ее любопытство. Он сказал, что много лет командовал каперским судном во время последней войны, и большую часть времени провел в плаваниях и за границей.

«Это могло бы объяснить, почему у него был не совсем правильный акцент, — подумала она. — И, возможно, почему сам мужчина был таким… любопытным. Не в каком-то предосудительном смысле. В его внешности, манерах не было ничего предосудительного. Просто было что-то выходящее за рамки. К этому мужчине следует подходить с осторожностью или не подходить вообще».

Когда последние тарелки были убраны, Марлоу застенчиво сложил руки, первый расслабленный жест, который Элизабет увидела от него, и сказал: — Теперь я становлюсь паршивым плантатором.

— Не грубите, пожалуйста, сэр, эта плантация очень дорога мне, — сказала Элизабет.

— Тогда, возможно, мы приступим к торгу, мэм.

— Сэр?

— Марлоу кивнул поверенному. — Я считаю, пять тысяч будет справедливой ценой?

«Пять тысяч фунтов табака, считалось приличной суммой в землях приливных вод. — Элизабет обдумывала это предложение. — Это была справедливая цена. Не чрезмерная, даже не щедрая, а именно справедливая, и ей хотелось поскорее избавиться от этой плантации. Но, как и у большинства людей в Вирджинии, у нее было мало звонкой монеты, мало твердой валюты, а сейчас ей нужны были деньги, а не табак, на выращивание которого у этого Марлоу уйдет полгода».

— Ну… — сказал поверенный, не слишком впечатленный предложением. — Мы подвергаем себя некоторому риску, сэр. Неурожай, падение цен на табак на рынке. Имея это в виду, возможно, было бы лучше…

— Возможно, мы все же примем решение, сэр, — вмешалась Элизабет. Ее интересы отличались от интересов поверенного, и были совсем другими. Поверенный рассчитывал на лучшую цену, сколько бы времени это ни заняло, а ей хотелось получить хоть какие-то твердые деньги и сразу. — Возможно ли получить часть этой суммы в звонкой монете, а остальное, когда созреет урожай? Я понимаю, что это весьма необычная просьба, но мои обстоятельства заставляют меня выдвинуть такое условие.

Поверенный сердито посмотрел на нее, но она проигнорировала его взгляд и попыталась не обращать внимания на растерянность лица Марлоу. Он взглянул на Бикерстаффа, но тот тоже выглядел сбитым с толку.

— Я в растерянности, мэм, — сказал он, наконец. — Но у меня в данный момент нет ни земли, ни урожая…

— Конечно, нет, — сказала Элизабет, все больше раздражаясь. — Я предполагала, что пять тысяч фунтов табака, которые вы предлагаете, будут получены из вашего первого урожая после покупки этой плантации. У меня нет возражений против этого, но для моих непосредственных интересов…

— Табак? — перебил ее Марлоу. — Вы подумали, что я предлагаю пять тысяч фунтов табака?

— Ну, конечно, — сказал поверенный. — Табак, это денежная единица этой колонии. Так в чем же дело?

— Но я предложил пять тысяч фунтов стерлингов, сэр. Золотом и серебром, если это приемлемо.

Поверенному стоило огромных усилий не расплескать чай по столу, и даже Элизабет с трудом сдержала свою реакцию. Пять тысяч фунтов золотом и серебром? Это было неслыханно в стесненной в средствах колонии. Это была непомерная цена за плантацию.

— Да, это бы нас устроило, — моментально сказал поверенный, быстро придя в себя. — Вы выпишите чек в свой банк в Англии?

— В этом нет нужды, сэр. У меня деньги с собой.

Она уставилась на Марлоу. У него при себе были пять тысяч фунтов стерлингов золотом и серебром? Ей бы не пришло в голову спросить, как у него оказалось пять тысяч фунтов наличными. О — о—о, ей нужно будет с ним быть осторожной! Даже, очень осторожной.

«Но, возможно, — подумала она, глядя на дверь, за которой исчезли он с губернатором, — пора немного ослабить эту осторожность».

По колонии ходили слухи о прошлом Марлоу. Одни говорили, что он являлся третьим сыном герцога Нортумберлендского, другие, что он был бывшим капитаном флота, уволенным со службы, за пиратство, а третьи даже, что он был внебрачным сыном прежнего короля. Ни во что это она не верила.

Но Марлоу был богат, и его влияние росло, и хотя он делал очевидные попытки снискать расположение могущественных семей Вирджинии, он, тем не менее, ничуть не боялся, ни их, ни кого бы, то ни было еще, если уж на то пошло. Возможно, он мог стать ее союзником, которого ей нужно было бы поощрить.

Раньше ее муж был в неплохих отношениях с губернатором. Но теперь его не стало, и ничто не могло спасти ее от нежелательного внимания Мэтью Уилкенсона.

— Аллэйр освобожден от должности, — сказал губернатор Николсон, взяв опись и положив ее на стопку бумаг. — Я считаю, как вице-адмирал, что это в моих полномочиях, а если нет, то чертовски все плохо. Но я не позволю этому вору выйти из-под контроля под видом офицера Флота Его Величества. Мы терпим меньше оскорблений от пиратов и мошенников, чем от него.

— Что ж, сэр, мне очень жаль, что я стал инструментом низости Аллэйра, — начал Марлоу, но губернатор оборвал его.

— Бред какой-то. Это была не ваша вина, и, честно говоря, я рад, что это получило огласку. Но послушайте, вот о чем я хотел бы с вами поговорить. Колония не может оставаться без морской охраны. Пираты роятся вокруг здешних мысов, и как только весть об отставке Аллэйра распространится по всем портам, они тут же окажутся здесь, и им некого будет бояться. Теперь у нас остаетесь только вы, сэр, как бывший боевой морской офицер.

— Пожалуйста, губернатор, — перебил его Марлоу, подняв руку, — я был всего лишь капитаном небольшого судна, а не военного корабля. Я не был отмечен в рапортах военно-морской коллегии, хотя, по правде говоря, я участвовал во многих сражениях флота во время последней войны.

— Да, конечно, вы представитель частного флота. Но все же у вас есть опыт многих морских боев. А так как вы джентльмен определенного происхождения, то вне всяких сомнений вы определенно подходите нам на должность морского офицера. Я спрашиваю вас официально, сэр, примите ли вы командование «Плимутским призом»? По крайней мере, до тех пор, пока мы не свяжемся с адмиралтейством, и не будет отправлен рапорт об официальной замене Аллэйру?

Марлоу улыбнулся: — Если я принесу этим пользу моему королю и моему приемному дому, губернатору, я буду только рад принять его.

В душе он был в восторге еще больше.

Марлоу понаблюдав за поведением Аллэйра на борту «Плимутского приза», за его мелким воровством и грабежом честных торговцев, находил это невыносимым. Он не мог не увидеть, как морская охрана использует таким образом все средства, чтобы заработать гроши. В то время, как в его собственных руках этот корабль мог бы принести огромную пользу и состояние и поднять имя Марлоу в колониальном обществе до высот семей Рольфов, Рэндольфов или Уилкенсонов.

— Может быть, мы вернемся на бал? — предложил Марлоу, опасаясь, что губернатора, начавшего разговор о морской охране, нелегко будет остановить. Он все еще думал о прекрасной миссис Тинлинг и не терял решимости пообщаться с ней.

— Да, конечно, но, пожалуйста, давайте удостоверимся, что у нас не осталось никаких разногласий в этом вопросе. Еще раз вас спрашиваю, примете ли вы командование «Плимутским призом» при первой же возможности?

— Приму!

— Отлично, отлично. Вы можете прислать своего человека к завтрашнему дню, а я подготовлю официальные приказы и ваши поручения, и тогда вы сможете подняться на борт, как только будете готовы.

— Тогда все улажено, сэр, — сказал Марлоу, вставая, и собираясь уйти.

— Да, вполне, но имеется еще одно маленькое обстоятельство… — сказал губернатор, привставая, а затем снова садясь.

— Что за обстоятельство? — Марлоу тоже сел.

— Дело в том, похоже, что Аллэйр хочет сохранить корабль за сбой. Я приказал ему сдать командование и доложить мне, но он пока никак не отреагировал и до сих пор остается на борту

Некоторое время они сидели, молча, думая об одном и том же: «Плимутскмй приз» придется отобрать у ее законного командира силой. Что еще можно было сказать? Ничего, по крайней мере, так губернатор, по-видимому, и почувствовал. Наконец он встал, улыбнулся и протянул руку, которую Марлоу крепко пожал.

— Ну что ж, пора возвращаться на бал, — сказал он. — Я не сомневаюсь, что вы найдете какой-нибудь способ, чтобы вышвырнуть этого бродягу с корабля. Ваш король и страна будут в долгу перед вами за это.

«Действительно, интересная ситуация!» — подумал Марлоу. Но на самом деле он разделял уверенность Николсона в том, что сможет выдернуть Аллэйра с корабля, как занозу из большого пальца, и эта мысль его ничуть не беспокоила.

А что касается долга страны перед ним, он также был уверен, что «Плимутский приз» можно будет заставить многократно погасить этот долг.

Глава 3

— Эдизабет. — произнес Мэтью Уилкенсон, самоуверенно улыбаясь. — Можно мне пригласить вас на танец?

— Миссис Тинлинг.

— Прошу прощения?

— Обращайтесь ко мне миссис Тинлинг. Вы позволяете себе большие вольности, сэр.

— О, миссис Тинлинг, не так ли? — Элизабет почувствовала, как ее гнев и отвращение возрастают пропорционально широкой ухмылке Уилкенсона. — Вашего мужа нет уже почти два года, и вы, сударыня, больше не носите траура.

— В трауре я или нет, сэр, это не повод для невежливого обращения.

— Простите меня, миссис Тинлинг. — Уилкенсон низко поклонился в пояс. — Можно мне потанцевать с вами, миссис Тинлинг?

— Я чувствую себя неважно от этой жары, мистер Уилкенсон, и думаю, что не смогу станцевать пару следующих танцев.

Уилкенсон выпрямился, и посмотрел ей в глаза. Выражение его лица приняло совершенно иной более высокомерный, и самодовольный вид. — Нет, я не собираюсь потакать вашим играм со мной. Я устал от этого.

— Я не понимаю, о каких играх вы говорите, сэр. Я не хочу танцевать.

— А я думаю, что в ваших же интересах не конфликтовать со мной.

— О, правда? И вы думаете, что раз Тинлинги и Уилкенсоны были когда-то друзьями, я вам чем-то обязана? Вы считаете своим долгом подчинить меня своим низменным прихотям?

Уилкенсон долго смотрел на нее: — Долгом? Нет, никакого долга у меня нет. Но, возможно, будет. Ваше положение в этой колонии шаткое. Вы это знаете. И деваться вам некуда. Знаете, я часто переписывался с Уильямом Тинлингом после смерти его отца. Он многое мне рассказал. Так что я предлагаю вам рассмотреть возможность… угодить мне.

— Или что?

— Или вы найдете свое положение совершенно несостоятельным. Мне не хотелось бы потакать слухам, распространяемым за границей, и я думаю, что, возможно, лучше всего предотвратить их, заключив союз между нами.

Элизабет выдержала его ненавистный взгляд. Мэтью Уилкенсон начал так говорить с ней еще за шесть месяцев до сегодняшнего дня. Тогда он, скорее всего, просто желал переспать с ней, не более того. Она видела его животное влечение во всех его формах и понимала, что он хотел от нее.

Теперь же все было иначе. Теперь это было низкое побуждение, смешанное с подавленной гордостью и потребностью обладать тем, в чем ему было отказано. Уилкенсоны, как и Тинлинги, не привыкли к отказам. Это сводило их с ума.

И, в конце концов, он должен был выиграть. Они оба это знали. Он мог сделать ее жизнь в колонии невыносимой. Она не могла вернуться в Лондон, и даже тех денег, которые она получила от продажи плантации, не хватило бы, чтобы обосноваться в каком-нибудь другом городе, как незамужней женщине пусть даже вдове, путешествовавшей одной. Она могла объявить ему войну, но, в конце концов, он овладеет ею, и чем дольше она продержится, тем больше он заставит ее заплатить.

— Хорошо, сэр. Только один танец, — сказала она сквозь стиснутые зубы. Она протянула руку, чтобы он взял ее и пошла с ним танцевать.

— Ты что, наслаждаешься танцами? — спросил Марлоу Бикерстаффа, когда они с губернатором вернулись в бальный зал.

— Нет.

— О, а мне показалось, что да.

Бикерстафф фыркнул в ответ: — Как прошла твоя встреча с губернатором? — спросил он равнодушным тоном, но Марлоу знал, что его снедает любопытство.

— Отлично. Взгляни туда. Это, кажется, Мэтью Уилкенсон… тот с кем танцует миссис Тинлинг?

— Да, кажется, так оно и есть. Так, что же сказал губернатор?

— Он освободил Аллэйра от ответственности и попросил меня взять на себя командование «Плимутским призом» … Я всегда подозревал, что между миссис Тинлинг и этим молодым придурком Уилкенсоном какая-то неприязнь. Уверен, что ей не хочется с ним танцевать?

— Губернатор поручил тебе командование морской охраной? — спросил Бикерстафф. В его голосе прозвучало недоверия больше, чем Марлоу когда-либо слышал от него. — Сместил с должности королевского офицера? Это что, из-за того серебра?

— За это и за многое другое, — ответил Марлоу, не сводя глаз с танцующих. — Согласись, что Аллэйр вряд ли подходит на роль капитана королевского корабля… Это первый танец, который они танцуют?

— Да. И миссис Тинлинг, похоже, не слишком стремилась танцевать с ним, ты, без сомнения, обрадуешься, услышав это. Итак, ты получил должность королевского офицера? Капитана военного корабля?

— Поскольку губернатор имеет все права на это, то да. Возможно, это будет временно, но да, я теперь стану офицером.

При этом Бикерстафф даже улыбнулся. — Ну, это какая-то ирония судьбы, не так ли?

— Совершенно не понимаю, в чем ирония.

— Но скажи мне, не кажется ли тебе огромным совпадением, что серебро Николсона оказывается на твоем столе, а через неделю губернатор приходит к тебе отобедать. Ты вполне уверен, что это была случайность?

Марлоу отвел глаза от танцующих и встретился взглядом с Бикерстаффом. Бикерстафф временами сильно раздражал его своим преувеличенным чувством благородства. — Это была случайность, не сомневайся, — сказал он, предоставив Бикерстаффу самому решать, верить этому или нет.

Он повернулся к танцующим. Элизабет улыбалась, хотя выражение ее лица выглядело совсем не искренним: — Сукин сын.

— И когда ты примешь командование? — Бикерстафф переключил разговор с серебра на другую тему.

— В любое время. хоть завтра! — Музыка остановилась, Уилкенсон поклонился Элизабет, и Элизабет, в свою очередь, сделала реверанс, а затем Уилкенсон взял ее за руку и увел с танцевального места. — Вот, сукин сын, — снова пробормотал Марлоу, а затем обратился к Бикерстаффу: — Правда, там имеется одна небольшая проблема.

— Что за проблема?

— Как я понял, Аллэйр не собирается добровольно отдавать корабль.

— И что ты собираешься делать?

— Мы, сэр, мы. Мы должны убедить его, что он сам этого захотел!

Внимание Марлоу теперь было полностью приковано к людям, стоявшим в другом конце комнаты. Уилкенсон подвел Элизабет к кучке своих друзей, таких же шалопаев, как и он сам. Воспитанным, богатым щёголям, семьи, которых жили в Вирджинии уже несколько поколений.

Марлоу ненавидел высокомерие этой толпы, презрение, которое они питали ко всем, кто не принадлежал к их элитному классу. Это сильно противоречило его собственному стремлению попасть в ряды этой самой элиты колонии. Он изо всех сил старался не думать об этом.

Но он не мог проигнорировать это сейчас. Уилкенсон все еще держал Элизабет за руку, и хотя их движения были незаметными, а люди продолжали загораживать ему обзор, Марлоу показалось, что он держит ее за руку, несмотря на ее еле заметную попытку освободиться от его хватки. Уилкенсон и его друзья громко смеялись над какой-то неслыханной ранее шуткой. Элизабет тоже улыбалась всему услышанному. Но Марлоу был уверен, что ее улыбка была натянутой.

— Марлоу, — мягко сказал Бикерстафф. — Может нам следует уйти. Боюсь, мне что-то не понравилась бычье жаркое, которое я съел.

— Потерпите еще минутку. Сначала я хотел бы перекинуться парой слов с некоторыми моими друзьями. — Марлоу оставил его и направился через весь зал к компании богатых щеголей. Он увидел, как они обменялись какими-то словами, увидев его приближение, захихикали и обернулись в его сторону. Он встревожился, что его щеки покраснели.

— Сэр, — сказал он Мэтью Уилкенсону, подойдя к ним, — вы, кажется, наслаждаетесь какой-то шуткой, и мне хотелось бы узнать, что вас так развеселило.

— Это наша личная шутка, так что вы ее не поймете — Уилкенсон посмотрел не на Марлоу, а на своих друзей, которые все еще по-идиотски хихикали. Он был наполовину пьян, улыбаясь своей глупой, высокомерной улыбкой, стараясь не встречаться напрямую с глазами Марлоу, так что они метались между ним и его друзьями.

— А мне, хотелось бы знать над чем вы смеетесь, — сказал Марлоу. — А вы, мадам, — обратился он к Элизабет, — этот джентльмен забавляет вас или вы хотите, чтобы я убрал его руку с вашей?

— О, Боже мой, прошу вас, сэр, не вмешивайтесь. — В голосе Элизабет слышались отчаяние и унижение.

— Да, — сказал Уилкенсон, — не вмешивайтесь, это не ваше дело.

— Если дама терпит от вас оскорбление, сэр, то это, безусловно, мое дело.

— О, какой вы благородный! — Громкий мех сорвался со сжатых губ Уилкенсона, как будто он не мог сдержаться. — Кажется, сегодня вечером каждый второй претендует на благородство. — Он быстро посмотрел на Марлоу, потом снова на своих друзей. Они отводили глаза, как будто Марлоу был для них ниже их достоинства.

— Я бы попросил вас объясниться, сэр, — сказал Марлоу. — Но сначала уберите свою руку с руки этой дамы.

— Пожалуйста, мистер Марлоу, со мной все в порядке, — произнесла Элизабет, но ее слова прозвучали как-то жалобно.

— Я занимаюсь своими делами, сэр, — сказал Уилкенсон, — и предлагаю вам сделать то же самое. Пошел прочь, выскочка, ободранная ворона! … — Он повернулся и ухмыльнулся своим друзьям, ожидая, что они разделят его браваду. Но теперь они занервничали и вознаградили его не более чем полуулыбками и приглушенными смешками.

— Я сказал, уберите свою руку с руки этой леди.

Марлоу крепко сжал руку Уилкенсона и оторвал ее от руки Элизабет так же легко, как будто забрал игрушку из кулачка младенца.

В конце концов, Уилкенсону удалось вырвать свою руку из хватки Марлоу. — Ты поднял на меня руку, ублюдок?

— Я сейчас дам вам пинка под задницу, сэр, если вы не извинитесь перед дамой.

— Марлоу, пожалуйста, — взмолилась Элизабет, но теперь ситуация вышла из-под контроля.

Лицо Уилкенсона стало красным, губы плотно сжались. Он взглянул на своих друзей в поисках поддержки, но они старались не встречаться с ним глазами, и это, казалось, еще больше его разозлило. — Ты смеешь прикасаться ко мне? Думаешь, ты сможешь произвести на нас впечатление своими кровавыми деньгами и ложью о благородном происхождении? Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, и я не побоюсь рассказать это другим.

— Если вы хотите обсудить мои дела со мной, мы можем это сделать наедине, но я не потерплю, чтобы вы оскорбляли даму.

— Ну, это уж слишком, — сказал он достаточно громким голосом, чтобы заставить других обернуться и прислушаться. — Ты, негодяй и лжец, выскочка с претензией на благородное происхождение, решивший помочь такой же мрази как ты сам, к тому же и шлюхе в придачу.

Вокруг них воцарилась неестественная тишина, как будто они не являлись частью бала, проходящего в зале.

— Ради гармонии в этой колонии я мог бы не обратил внимания на оскорбление меня самого, — сказал Марлоу, — но я не могу вынести подобных слов, сказанных о даме. Я требую удовлетворения.

Это заставило Уилкенсона замолчать, по крайней мере, на секунду. «Как мог этот глупый ублюдок ожидать чего-то меньшего?» — недоумевал Марлоу. — «Уилкенсону слишком долго позволяли делать все, что он хотел, и его поведение не вызывало возражений.»

— О, Боже мой! — Элизабет сердито взглянула на Уилкенсона, потом на Марлоу и ушла прочь.

Уилкенсон посмотрел, как она уходит, а затем повернулся к Марлоу. Он сперва заколебался, и его глаза расширились, а затем сузились. — Хорошо, когда мы встретимся? — Высокомерие исчезло из его голоса, также, как и веселье. Теперь он явно почувствовал путь реальной опасности и снова взглянул на своих друзей.

— Очень хорошо, сэр. Я пришлю своего человека встретиться с вашим, — сказал Марлоу, затем повернулся и пошел туда, где стоял Бикерстафф. Он не обернулся, чтобы увидеть, какую реакцию вызвал его вызов.

— Похоже, ты привел их в сильное смятение, — сказал Бикерстафф, когда Марлоу подошел к нему.

— Возможно! Я вызвал щенка Уилкенсона на дуэль.

— Ты считаешь, ты поступил мудро?

— Мудро или нет, у меня не было выбора. Ты будешь моим секундантом?

— Тебе не нужно спрашивать.

— Я благодарен тебе. А теперь, будь добр, поговори с его человеком и выясни детали. Я подожду снаружи.

— Я не чувствую восторга, но постараюсь назначить встречу на завтра на рассвете?

— Это было бы вполне нормально.

— Должен ли я предоставить ему выбор оружия?

— Конечно, — сказал Марлоу. — Скорее всего, он выберет пистолеты. Выскочки подобные ему всегда так поступают.

Час перед рассветом был серым с темно-зеленым оттенком. Туман, похожий на кисею, висел над деревьями и почти скрывал дальний конец поля, на котором они должны были встретиться. Воздух был прохладным, свежим и влажным. И было очень тихо, совершенно тихо. Издалека пропел петух, потом еще один, но больше ничего не было слышно. Это было утро, свойственное землям приливных вод, из-за которого они казались самым совершенным местом на земле, почти первородным садом.

Марлоу и Бикерстафф стояли и ждали, пока их лошади пробегутся зубами по пышной траве, совершенно не заботясь о драме, свидетелями которой они должны были стать. Раннее утро было самым приятным временем дня, какое только встречается весной в этой стране, и Марлоу полностью наслаждался здешней тишиной. Яркие лучи солнца пробивались сквозь густой лес на востоке, свет дробился, проникая сквозь тысячи листьев, и мерцая, как будто горели сами деревья.

Ему пришлось напомнить себе, для чего он здесь.

— Прекрасное утро для дуэли, — сказал он, мягко, не желая нарушать тишину своим обычным тоном. — Я очень надеюсь, что таким оно и продолжится.

— Я тоже на это надеюсь. — также тихо сказал Бикерстафф.

— Ты уверен, что они запомнили время и место?

— Вполне. Они скоро покажутся, будь уверен.

Он не разделял уверенности Бикерстаффа. Если бы Уилкенсон решил проигнорировать его вызов, Марлоу мог бы справедливо посчитать его трусом. Но если он и его друзья решат полностью проигнорировать его, посчитав недостойным внимания, это могло бы означать еще большее унижение. Все стремления Марлоу возродиться подобно фениксу в обществе Вирджинии стали бы для него напрасными.

Он начал было уже искренне беспокоиться, когда Бикерстафф кивнул головой в сторону дальнего конца поля.

Карета, запряженная четвёркой лошадей, ехала по дороге, грохоча и нарушая утреннюю тишину. Кабина была большая, выкрашенная в желтый цвет, с гербом на двери, и Марлоу узнал в ней экипаж Уилкенсонов. Они с Бикерстаффом молча смотрели, как она пересекла открытое пространство и остановилась в десяти футах от того места, где они стояли.

Джордж Уилкенсон, по-видимому, старший брат Мэтью, вышел первым, а за ним Джонатан Смолл, самый известный в Уильямсбурге доктор медицины.

— Хорошая мысль — привести врача, — сказал Бикерстафф.

— Он им не понадобится, — сказал Марлоу. — Лучше бы они привезли священника.

Уилкенсон выбрал пистолеты, что не стало неожиданностью для Марлоу. Такой тип людей были трусами в душе, и всегда так делали. Сабли рубили и кололи, нападали и отступали, затягивая время дуэлей со слишком большим количеством возможных ран. Дуэль с пистолетами означала всего лишь по одному выстрелу на каждого, честь быстро удовлетворялась и мало шансов было для причинения вреда, и в большинстве случаев даже этот вред был незначительным.

Несмотря на все это, Мэтью Уилкенсон в это утро выглядел не вполне здоровым. Он был довольно бледным, даже восковым, а его руки слегка дрожали. Он нервно огляделся по сторонам, когда Бикерстафф и Джордж осматривали пистолеты, выбирали по одному для своего человека и заряжали их.

Марлоу наблюдал, как молодой щенок сжимал и разжимал л пальцы, пока его брат выполнял за него обязанности секунданта, и подумал, что это странное животное, возможно, грызет совесть

— Что это за животное? — подумал он. Он был вполне прав потребовать удовлетворения после нанесенного ему оскорбления и тем более защитить честь Элизабет.

— Бикерстафф, — сказал он со вздохом, — прошу тебя, пойди и скажи молодому выскочке Уилкенсону, что, если он откажется от своих слов перед теми, кто его слышал, извинится перед миссис Тинлинг, и поклянется никогда больше не распространять подобную ложь, я буду считать свою честь удовлетворенной.

Бикерстаф ничего не сказал, только приподнял бровь, а затем пошел по влажной траве к лагерю противника. Марлоу не слышал того, о чем они там говорили, но по действиям юного Уилкенсона он увидел, что слова Бикерстаффа придали ему смелости. Истолковал ли этот щенок его благородство за страх, или за попытку спасти свою шкуру? Он увидел, как Мэтью встал, выпрямился и покачал головой. Бикерстафф кивнул, повернулся и пошел обратно.

— Он говорит, что тебе так просто не избежать смертельной опасности, — сообщил Бикерстафф, — но если ты хочешь отказаться от вызова, то, как христианин, он позволит тебе это сделать.

— Какое благородство. В наши дни такое редко увидишь. Он что, считает, что я его боюсь?

— Я думаю, что так оно и есть. Он воспрянул мужеством из-за твоей попытки отказаться от дуэли.

— Очень хорошо, — сказал Марлоу. — Если ему хочет оставаться дураком до последнего, то, по крайней мере, он не умрет трусом.

Правила поединка, согласно договоренности Бикерстаффа и Джорджа Уилкенсона, заключались в том, что дуэлянты должны были встать на расстоянии десяти шагов друг от друга, спиной друг к другу, повернуться по команде и выстрелить. Секунданты сократили дистанцию, и молодые Уилкенсон и Марлоу заняли свои места.

Марлоу стоял неподвижно, держа пистолет на груди, и смотрел на поле. — «Как сильно мысли сосредотачиваются в такую минуту, — подумал он, — как все кажется таким резким. — Запах мокрой травы и запах солоноватой воды в воздухе, деревья, залитые теперь оранжевым светом, стоящие над своими длинными тенями, — все казалось таким… настоящим.» Это был не первый раз, когда у него возникали подобные мысли. Он понимал, почему некоторые мужчины пристрастились к дуэлям.

— Готовьсь! — крикнул Джордж Уилкенсон. Марлоу послышалось напряжение в его голосе. Ему пришло в голову, что Мэтью Уилкенсон, возможно, отличный стрелок, и что у него, Марлоу, могут возникнуть вполне реальные причины опасаться противника. Но он быстро прогнал эту мысль.

— Поворачивайтесь и стреляйте! — Он повернулся, все еще держа пистолет на груди, лицом к Уилкенсону в тридцати футах от него. Уилкенсон тоже повернулся, и повернулся так быстро, как только смог, одновременно вскидывая пистолет, страстно желая выстрелить первым. Марлоу увидел облачко дыма и вспышку выстрела на дульном срезе.

Уилкенсон был хорошим стрелком, даже очень хорошим стрелком, как оказалось. Марлоу почувствовал, как пуля вонзилась в его камзол, услышал ужасное жужжание, когда пуля пролетела мимо. Если бы Мэтью не запаниковал, Марлоу, скорее всего, был бы уже мертв. Но теперь у него было достаточно времени, чтобы прицелиться.

Наконец, он поднял пистолет и навел его на голову Уилкенсона. Уилкенсон отшатнулся на шаг, потом еще на один, что совершенно противоречило правилам, испытывая ужас, абсолютный страх надвигающейся смерти. Марлоу уже видел такое и раньше, в глазах большего количества мужчин, что ему не очень хотелось бы вспоминать. Он не заставит Уилкенсона долго страдать.

Он нацелил конец ствола пистолета в челюсть Мэтью Уилкенсона; легкий подъем пули в полете пробил бы ему лоб. Его палец ласкал спусковой крючок, чувствуя сопротивление пружины и уже собирался нажать его, а потом передумал.

«Что, черт возьми, со мной происходит? — подумал он, опустив револьвер на четверть дюйма и прицеливаясь в плечо Уилкенсона. Если он не убьет этого маленького ублюдка, то все слухи и сплетни возобновятся снова и отравят ему жизнь. Но все же он не мог сделать этого. Он не мог просто так его убить.

«Я дурак, и потом пожалею об этом», — подумал он.

Марлоу понадобилось всего три секунды, чтобы прийти к этому нехарактерно милосердному решению, но это было дольше, чем могло выдержать мужество Уилкенсона.

— Нет! Боже, нет! — закричал Мэтью Уилкенсон, извиваясь и пригибаясь, как раз в тот момент, когда Марлоу нажимал на спусковой крючок. Пуля, тщательно нацеленная в плечо Уилкенсона, попал ему прямо в голову.

Сквозь облако серого дыма Марлоу видел, как Уилкенсона буквально оторвало от земли, и он отлетел назад, раскинув руки, а из его затылка в лучах раннего солнца заструилась тонкая струйка крови. Он свалился прямо на спину.

— Боже мой! Боже мой! — Джордж Уилкенсон побежал туда, где лежал его брат. Марлоу тоже подошел туда, неторопливым шагом, вслед за ним подошел и Бикерстафф.

— Он почти попал в тебя, — заметил Бикерстафф, глядя на дыру в рукаве Марлоу чуть ниже плеча, в десяти дюймах от его сердца.

— Почти.

Мэтью Уилкенсон растянулся на траве, раскинув руки и ноги, его мертвые глаза были широко открыты и смотрели в небо. Он оставил за собой дорожку, по которой его тело скользило по росе. Во лбу у него была дыра размером с дублон. Его голова покоилась в растекающейся луже крови. Доктор Смит наклонился и закрыл глаза Мэтью. Джордж Уилкенсон стоял на четвереньках, и содрогался от рвоты.

Марлоу покачал головой, глядя на мертвеца. Ему было жаль, что молодой Уилкенсон умер, ведь он не собирался его убивать. Он не чувствовал никакого раскаяния; он видел слишком много людей, которых убил сам, чтобы чувствовать это. Ему было просто жаль этого выскочку.

После долгой паузы, в течение которой единственным звуком, который можно было услышать, были потуги рвота Джорджа Уилкенсона, Марлоу сказал: — Я считаю, что моя честь удовлетворена.

— Ты ублюдок, ты сын шлюхи. — Джордж Уилкенсон посмотрел на него снизу-вверх, с его губ свисала длиннющая нить блевотины. — Ты убил его!

— Да. Так принято на дуэли.

— Тебе не нужно было его убивать, сукин ты сын. Ты мог бы… ты не должен был его убивать.

— Если бы он стоял, как мужчина, а не дрожал, как трус, тогда он был бы еще жив.

— Сволочь. Ублюдок.

— Послушайте, — Марлоу начал терять терпение, — может быть, вы привыкли играть словами, когда речь идет о делах чести, а я нет. Я и так вытерпел достаточно ругательств от вас. Если вы считаете, что я вас обидел, то я предлагаю вам поступить как мужчина. У нас тут есть пистолеты. Если вам не терпится потребовать удовлетворения, то позвольте получить его здесь и сейчас же.

Уилкенсон ничего не ответил, только посмотрел на Марлоу влажными глазами.

— Для одного дня этого было достаточно, — сказал доктор Смит.

— Я согласен, доктор, — сказал Бикерстафф.

— Очень хорошо. — Марлоу бросил пистолет на землю. — Но послушайте меня, Уилкенсон. Ваш брат обозвал меня и непростительно оскорбил даму, и все же я дал ему шанс извиниться и сохранить свою жизнь. Теперь вы можете сообщить своей семье и всем вашим знакомым, что с любым, распространяющим злонамеренные сплетни обо мне или оскорбительно отзывающемся о даме, с которой я дружу, я всегда буду готов встретиться на этом поле. Я не потерплю подобных оскорблений. Та что, до встречи, сэр.

Он повернулся и пошел к концу поля, к которому отступила его лошадь. Он слышал, как обувь Бикерстаффа шлепает по траве позади него.

— Ты опустил прицел, Марлоу. Я видел это. Может быть, мы еще сделаем из тебя джентльмена.

— Если эти Уилкенсоны все такой породы, я не уверен, что хочу стать одним из них. Тупой ублюдок. Я давал ему возможность, спасти свою жизнь.

— Я думаю, возможно, аристократы этой колонии не привыкли к дуэлям, заканчивающимися смертями.

— Ну, если они собираются поиграть в мужчин, то им лучше начать к ним привыкать.

«Возможно, так даже лучше, — подумал он. — Полумеры никогда не сработают в случае, когда на карту поставлена его честь. Его честь и честь Элизабет Тинлинг».

Если бы Уилкенсон принес публичные извинения, это было бы одно; Марлоу и Элизабет были бы оправданы, а Уилкенсон унижен, и он бы никогда больше не вспоминал об этом.

Но если бы он пережил дуэль с честью, тогда оскорбления могли бы повториться, и с большей яростью. Уилкенсон бы забеспокоился от стыда за то, что Марлоу позволил ему выжить. Нет, оскорбления и инсинуации, подобные тем, которые продвигал Мэтью Уилкенсон, не могли остаться без ответа. В противном случае они распространились бы как чума, и тогда лучшие люди в колонии стали бы избегать Марлоу и Элизабет

Но если бы он выжил на дуэли, с честью, то оскорбления могли бы повториться снова, и с большей яростью. Уилкенсону стало бы не по себе от стыда за то, что Марло позволил ему выжить. Нет, оскорбления и клевета, подобные тем, которые демонстрировал Мэтью Уилкенсон, не могли остаться без ответа. Они могли быстро распространиться как чума, и тогда Марлоу и Элизабет стали бы сторониться самые уважаемые семьи в колонии.

«Что ж, теперь честь удовлетворена, — подумал он. — Мэтью Уилкинсон навсегда замолк, а Джордж Уилкинсон слишком труслив, чтобы рисковать своей судьбой. Так, что слухи пресечены намертво… Остановлены, — как надеялся Марлоу, — до того момента, как кто-нибудь догадается об их истинной сути.».

Глава 4

Жан-Пьер Леруа, пошатываясь, выбрался из своей палатки, щурясь и моргая от яркого света утреннего карибского солнца. Выступившие слезы покатились по его щекам. Его голова раскалывалась от натиска света. Он нахлобучил свою потрепанную шляпу на глаза, сделал еще один глоток из бутылки виски, которую держал в руке, и оглядел свои владения.

Далеко на востоке, среди зеленого леса, раскинулся небольшой городок Нассау, состоящий на самом деле всего из нескольких домов, парочке магазинов и таверен. Большая часть населения острова, около двухсот мужчин и, возможно, пятидесяти женщин, были разбросаны по полумильному участку песчаного берега, на котором были разбиты палатки Леруа и его людей. Но, честно говоря, они не были гражданами Нью-Провиденса или каких-либо других мест. Они были командой Братьев Побережья, которые совсем недавно открыли для себя этот малонаселенный остров как почти идеальную базу для своей банды. Попросту говоря, это были пираты.

Многие из экипажей трех ветхих кораблей, стоящих на якоре недалеко от берега, обустроились на белом песке. Спали они, где попало, играли в азартные игры, готовили, ели, или прелюбодействовали. И все они постоянно пили. Пили беспробудно, виски, ром «Убить дьявола», или смесь, приготовленную из пива, джина, хереса, сырых яиц и всего, что попадалось под руку.

Леруа нахмурился. Он огляделся. Его кожа была такой загорелой, что он больше был похож на араба, чем на француза. Свободные от бороды части его лица имели вкрапления темных пятен там, где сгоревший порох въелся в его кожу.

Он рассеянно почесал челюсть. В его бороде было что-то сухое и затвердевшее, он не знал, что. Он чувствовал запах своей одежды: черного выцветшего сукна, шерстяного жилета и хлопчатобумажной рубашки, которые когда-то были шикарной одеждой. По обыкновению, он два раза в год сбрасывал свои плащ и жилет, рубашку, бриджи и чулки, широкий красный пояс, который носил вокруг талии, и сжигал все это, заменяя новой одеждой, купленной или взятой в качестве добычи.

Новая одежда была знаком его удачи и данного Богом права командовать. Но их последний поход не увенчался успехом. Он не добыл ни одежды, которую давно уже нужно было сменить, ни звонких монет, на которые можно было бы купить новую. Это был еще один удар по его и без того падающему авторитету.

Он снова сделал большой глоток из бутылки. Ликер обжег его губы, но это было успокаивающее ощущение. Грани его трезвости притупились. Песчаный берег, палатки, голубое небо и прозрачная морская гладь казались слишком четкими, слишком живыми, слишком реальными. Он снова сделал глоток, затем прищурился от резкого солнечного света, падавшего на песок и воду, и прошелся взглядом по лежавшим вповалку телам, выискивая среди них Уильяма Дарналла, квартирмейстера «Возмездия», сильно потрепанного корабля, которым он командовал. Командовал в данный момент. Командовал до тех пор, пока люди, которые плыли на судне, признавали его лидерство. Пока ему удавалось, запугиванием и жестокостью заставлять их подчиняться.

Прошло двадцать пять лет с тех пор, как Леруа дезертировал из военно-морского флота его Католического Величества Франции. Тогда он был самым младшим помощником капитана, но он так часто говорил людям, что был капитаном, что и сам в это поверил.

Почти двадцать лет он занимался морским разбоем, необычайно долгая карьера для пирата. Его имя было хорошо известно всем морским бродягам. Оно ассоциировалось с самым вопиющим развратом и насилием. И это было вполне точное определение, которое очень нравилось Леруа.

Шесть- семь лет назад никто бы не поставил под сомнение его полномочия на звание капитана. Леруа был одним из тех немногих представителей пиратского племени, кто был достаточно сильным, подлым и чрезмерно удачливым, чтобы считать себя бесспорным хозяином своего корабля. Никакого голосования, никаких споров, никаких угроз не предвиделось его авторитету. Такие вещи практиковались на борту других кораблей. Но не на его!

Но это было еще до того, как он сразился с молодым Барреттом и проиграл.

Он нахмурился, окинув взглядом песчаный берег, и остановил прищуренный взор на знакомом лице. Нет, это не Дарналла! Леруа потребовалось несколько секунд, чтобы сосредоточиться на лице, которое, казалось, расплывалось в теплом воздухе на берегу, но затем он ахнул от удивления, отшатнувшись на несколько футов в мягком песке.

Это был Баррет. Он стоял не более чем в двадцати футах от него, прислонившись к штабелю бочек и ухмылялся. Таким, каким Леруа помнил его много лет назад, испуганным юнцом, пятнадцатилетним морячком на борту маленького английского торгового судна, пленником Леруа и его команды.

— Это ты, … сукин сын! — закричал Леруа, протяжное проклятие началось с низкого рокота в его горле и переросло в крик. Он снова поднял бутылку над головой. Тот мальчишка превратился в мужчину, каким он видел его в последний раз, с окровавленной саблей, испачканной его кровью, кровью Леруа.

Леруа поднял над головой бутылку и сразу же понял, что Баррет был не более чем галлюцинацией, еще одним из тех призрачных образов, которые стали являться ему с тревожной частотой.

Наполовину полная бутылка разбилась о штабель бочек, осыпав спящего в их тени человека осколками и обрызгав того ликером. Он вздрогнул, огляделся и увидел Леруа, стоящего над ним, и трясущегося с обнаженной саблей.

— Леруа, ты, что с ума сошел, сукин сын. Чертов сумасшедший, — прорычал мужчина, вставая на ноги и уходя. Леруа проследил за ним взглядом. Было время, когда ни один человек не осмелился бы сказать ему такое, тем более оскорбил бы его, а потом он отвернулся и ушел. Это было до того, как его унизил этот мерзавец — сын шлюхи.

Он почувствовал, как что-то внутри него хрустнуло, ломаясь от напряжения. Как треск медленно изгибающейся реи, натягиваемой под давлением паруса. Как лопаются крепления. Видение мальчишки выбило его из колеи. Теперь еще и этот ублюдок игнорировал его, как будто он не представлял никакой угрозы. Это было уже слишком. Жан-Пьер Леруа все еще представлял угрозу, и пришло время напомнить об этом остальным.

Он многое упустил, но теперь у него появился план, план, который сделает их всех богатыми, и появились средства, чтобы осуществить его. Эта мысль вернула ему уверенность, которой он наслаждался когда-то. Пришло время восстановить свой контроль.

Он вытер вспотевшую руку о штаны и снова взялся за саблю. Он пошел по песку, не сводя глаз со спины человека, которого побеспокоил. Его ботинки увязали глубоко в песке, и он чувствовал жгущий песок под чулками. Его шаги были бесшумны. Он ускорил шаг, его дыхание стало учащаться, хотя он прошел не более дюжины ярдов.

Он был в десяти футах от него, когда мужчина ощутил угрозу: сзади показался силуэт Леруа ростом шесть футов два дюйма и двести девяносто фунтов. Он быстро повернулся. Его глаза перескакивали с сабли Леруа на его глаза и снова на его саблю. Он выхватил пистолет из-за пояса, взвел курок и прицелился, но прошло много лет с тех пор, как Леруа перестал беспокоить вид пистолета, направленного ему в живот, и его реакция осталась такой же как раньше.

Леруа поднял саблю над головой. В его горле застрял звериный рык. Замок пистолета щелкнул, и ничего не произошло. Глаза мужчины расширились, когда он посмотрел на сверкающую саблю, которую здоровяк высоко поднял.

— Леруа!

Леруа остановился и посмотрел сперва в одну сторону, потом в другую. Он услышал свое имя, отчетливо, как выстрел из пистолета произнесенное с таким уродливым английским произношением, как будто эти гребаные пожиратели ростбифов не могли заставить свои языки издать более элегантный французский прононс.

Но слышал ли он этот голос на самом деле? Или это ему только показалось? Вокруг него стояли мужчины, наблюдавшие за ним. Были ли они реальными? Он вдруг почувствовал неуверенность и вкус ужаса в глубине горла.

— Леруа! — К нему подошел Уильям Дарналл. Он остановился, сунул руку под шерстяную рубашку и старательно почесался. Затем выплюнул струйку табака на песок. — Вчера ты сказал, что, сегодня мы должны отправиться в путь.

Леруа уставился на него. Так это Дарналл произнес его имя. Его квартирмейстер. Он вообще об этом даже не подумал. — Oui, мы так и сделаем.

Дарналл прищурился, и его взгляд переместился на саблю. — Что ты собрался с ней делать?

Леруа посмотрел на саблю в своей руке так, словно никогда раньше ее не видел. Он вспомнил о человеке, которого собирался убить.

Он повернулся, но того уже не было видно среди пиратов и шлюх, наблюдавших за их противоборством. Смертельные драки в пиратском лагере считались обычным развлечением. Как хороший петушиный бой или травля быков.

Леруа пожал плечами и вложил саблю обратно в ножны. — Чертова обезьяна. Я оставил его в живых, — сказал он Дарналлу как бы оправдываясь.

Дарналл долго и задумчиво пожевал табак, а затем сплюнул еще одну коричневую струйку на песок. Рукавом своего светло-голубого шерстяного плаща, которое когда-то было темно-синим шерстяным, он вытер ту часть слюны, которая липла к его длинной черной бороде. Он водрузил на голову выцветшую, потрепанную и заляпанную солью треуголку.

Как и Леруа, он носил красный пояс вокруг талии, а под ним кожаный ремень, на котором висели абордажная сабля и пара пистолетов. Вместо бриджей на нем были широкие брюки обычного морского покроя. Покусанные блохами икры и лодыжки торчали из-под обтрепанных краев брюк. Он был босиком.

Как квартирмейстер Дарналл считался вторым командиром «Возмездия», хотя на самом деле, как и большинство пиратских квартирмейстеров, он всегда управлял кораблем, за исключением тех случаев, когда они вступали в бой.

Леруа покосился на него. Они с Дарналлом были знакомы давно словно, и, вроде бы, стали друзьями. Квартирмейстер все больше и больше проникался к нему доверием и Леруа не видел в поведении Дарналла той нерешительности и скрытого страха, которые когда-то он вызывал у всех подчиненных, которые его раздражали.

Видения выплывали на поверхность из черных глубин. Все эти годы мысль о том, что Баррет одолел его в схватке — тянула его вниз. Но теперь он снова увидел над головой дневной свет. Он как будто бы вырвался на поверхность и снова преодолел свой страх.

— Ну, что скажешь, капитан? Мы выйдем в море во время отлива сегодня днем?

Леруа был уверен, что люди с «Возмездия» давно обсудили этот вопрос и уже приняли решение. За неделю до этого они закончили кренгование, привели в порядок корабельную артиллерию и погрузили на борт припасы. Так что они снова были готова выйти в море.

Он почувствовал, как стопор его разума отступает, трескается и раскалывается. Скоро подобного больше не повторится, и он снова возьмет на себя единоличное командование кораблем.

— Oui, farirez plus de voiles! Мы отплываем с первым отливом.

Взгляд Леруа переместился по песчаному берегу на узкую полоску воды между Нью-Провиденс и Хог-Айленд, составлявшую гавань Нассау. «Возмездие» стояло на одном якоре, его паруса высохли и превратившись в жесткие тряпки. С такого расстояния оно выглядело какой-то развалиной, едва ли подходящей для разбоев. Пришло время сменить корабль, отношение своих людей к нему, и приумножить добычу.

А теперь у него появился план. Отличное партнерство. Принятый от своего бывшего квартирмейстера Иезекииля Рипли. План настолько масштабный, насколько разум Леруа был способен сформулировать после двадцати лет насилия и болезней, близкой к голодной смерти и самого отвратительного разврата.

.

Но это было неважно. Более тонкие вопросы решать будут те, кто находился на берегу. Ему оставалось только грабить беспомощных торговцев, которые перевозили свои грузы по всему Карибскому морю. А на это он, безусловно, был способен.

Было далеко за полдень, когда они начали переправлять людей на «Возмездие». Баркас был осторожно вытащен на берег и оставлен греться под тропическим солнцем. Обшивка высохла и просела, швы разошлись, и тем, кто не работал веслами, приходилось с опаской вычерпывать воду.

Всем, кроме Леруа. Он был капитаном, он не потерпел бы ничего подобного. Он поймал несколько косых взглядов, брошенных на него с кормы теми из команды кого возмущало его превосходство. Он игнорировал их. Вскоре они узнают, кто здесь главный, а те, кто этого не сделает, умрут.

Потребовалось около семи рейсов туда и обратно, прежде чем вся команда «Возмездия» оказалась на борту. Преобладали англичане и французы, но были и шотландцы, ирландцы, голландцы, шведы, и датчане. Всего сто двадцать четыре человека, три четверти из них были белыми представителями почти всех морских наций Европы.

Чернокожие составляли другую четверть экипажа. Некоторые из них были беглыми рабами, которые испытали на себе все, что можно от жестокостей на сахарных плантациях Карибского моря. Некоторые направлялись для продажи в аукционные дома, когда их отобрали у жертв «Возмездия», и доставили на борт, чтобы они выполняли черную работу на борту пиратского корабля: готовили и обслуживали насосы, смолили снасти и мыли мачты, и пробивали себе дорогу в пиратскую команду через тяжелое испытание в боях.

Откуда бы ни прибыли чернокожие, теперь они стали Братьями Побережья, полноправными членами корабельной команды. Это было единственное место в Старом и Новом Свете, где черные и белые стояли бок-о-бок на равных.

И все они — и черные и белые, были до зубов оснащены оружием. И все они были пьяны.

— Приготовьтесь поднять якорь и готовьте паруса! Быстрее, — крикнул Дарналл с полубака, и команда «Возмездия» заковыляла в разные стороны, направления для выполнения поставленных задач. Они всегда делали это на совесть — хоть в пьяном виде, хоть в трезвом. Такое было заведено на всех пиратских кораблях.

— Поднять паруса! Верховые, приготовьтесь!

Понадобилось полчаса шарканья, отбрасывания снастей в поисках пригодных парусов из кучи хлама, разбросанного по палубе, прежде чем корабль был готов для поднятия якоря. — Отчаливай! — закричал Дарналл, и собачки начали размеренное отщелкивать "клик-клик-клик", пока мужчины крутили кабестановую лебедку.

На носу матросы подняли тяжелый восьмидюймовый якорный трос и сдвинули зажимы, когда он вошел внутрь и скрылась в люке.

Работа по укладыванию мокрого троса на ярус, сматывание тонн веревки в аккуратные бухты, была жаркой, грязной и ужасной и, поскольку на борту не было рабов или пленников, которые могли бы это делать, всегда была выполнена небрежно. Скорее, трос оставляли там, где его оставляли на палубе, и если он гнил от мокрой укладки, на это никто не обращал внимания, так как матросы в любое время могли взять другой.

Леруа, молча, стоял на корме на квартердеке, скрестив руки и наблюдая за работой экипажа. Время от времени он отдавал команды людям рулевому. Дарналл был квартирмейстером и как обычно, а руководил отдавал команды, в авральное время

Леруа оставалось сделать только одно: объявить об их конечном пункте назначения. Он задавался только одним вопросом, насколько восприимчива будет команда к его словам. Интересно, придется ли ему убить кого-нибудь, чтобы его приказы беспрекословно выполнялись. Возможно, было бы лучше, если бы он это сделал, чтобы все пошло как надо. Но инцидент на берегу заставил его ожидать кровавого неповиновения.

— Поднять якорь! — крикнул Дарналл. — Все к шкотам и фалам! Бегом, черти неповоротливые!

Паруса «Возмездия» никогда не убирались, так как при укладке они были подвержены гниению, и, что более важно, для их установки требовались большие усилия, когда наступало время отправляться в путь. По этой причине «Возмездию» оставалось только расставить марсели и поработать на фалах, затем закрепить собачку на якорной лебедке, и они трогаться в путь.

— Куда смотришь? Поворачивай! — прорычал Леруа рулевому, когда нос «Возмездия» отклонился в сторону. Впереди стоящие матросы на брассах подались вперед, направляя паруса на новый курс, без единого приказа и малейшего замешательства. Ленивые пьяницы, «Возмездия» все-таки были лучшими моряками, как и в большинство пиратских команд, и они знали свое дело.

«Возмездие» выправило свой курс, отплывая на запад от гавани Нассау, по мере того как пассаты раздували все больше парусов: гафельные, латинскую бизань, шпринтовые и марсели, поставленные и убранные с такой скоростью и эффективностью, какую только их пьяный экипаж мог показать.

Сам корабль представлял собой жалкое зрелище. Кучи хлама были свалены на всей верхней палубе и поверх шести-фунтовых орудий, стоявших вдоль бортов. Длинный квартердек и полубак, были укорочены командой Леруа, чтобы освободить места для предстоящих боев. Это было сделано весьма небрежно. Кое-где еще торчали зазубренные края отколотых досок. Древесина на когда-то закрытых участках палубы была темнее, чем на открытых местах. На стоячем такелаже там, где стерлась смола, виднелись большие белые пятна. Краска вздулась на солнце и облезла.

«Возмездию» требовалось много работы, но люди на его борту полностью игнорировали этот факт.

Как только корабль тронулся и паруса были убраны, каждый человек занял свой кусок палубы, на который он мог присесть, продолжая пить, играть в азартные игры или спать, в общем заняться тем, что оказалось прервано дневной работой.

Леруа подошел к перилам квартердека. — Ecoutes! Ecoutes! Слушайте сюда, ребята!

Мужчины отставили бутылки и их головы повернулись к корме.

— Мы идем в британские колонии на американском побережье, слышите? — крикнул Леруа. — Мы берем курс туда!

Мужчины переглянулись, кто-то согласно кивнул, кто-то покачал головами. По палубе пробежал тихий ропот.

Первым заговорил боцман. Леруа этого и ожидал. Это был знаток пиратских законов. Новый член экипажа, недавно присоединившийся к ним с одного из захваченных судов. Леруа его убьет сразу же, если тот будет слишком сильно возражать. Это будет примером для остальных, чтобы показать кто на судне хозяин. — Я думаю, что в районе Панамы или к югу от Флориды тоже есть неплохая добыча.

— Возможно, — сказал Леруа, — но мы пойдем к американскому побережью.

Тишина кошачьей лапой прошлась по палубе. Боцман кашлянул и встал с того места, где он только что опирался на поручни вокруг грот-мачты. — Думаю, мы должны проголосовать. Так сказано в уставе.

Раздалось нерешительное бормотание. — Полагаю, он прав, — поддержал его кто-то еле слышным голосом.

Леруа шагнул вперед и медленно спустился по лестнице. Он молчал. Лицо боцмана поплыло перед ним. Он почувствовал, как нарастает его возбуждение, когда он приблизился к мужчине. Капитан-Леруа вернулся, или как они его еще называли, Леруа-дьявол.

— Я думаю, мы должны проголосовать, вот и все, что я хотел сказать, — снова начал боцман. Он увидел, что его слова не подействовали на Леруа и что этот огромный человек все еще идет на него и потянулся к ножу за поясом.

Леруа перехватил нож за лезвие и повернул его как раз в тот момент, когда тот немного порезал ему руку, и отбросил его. Другой рукой он схватил боцмана за шею под его тонкой, неровной бородой и сжал, с восторгом наблюдая, как глаза мужчины расширились, его кулаки слабо забили по руке Леруа, не в силах ударить того по лицу или телу. Боцман яростно задергался, слабея, и становясь все более напуганным и отчаявшимся.

— Плывем в Америку, капитан, как вы и сказали, — крикнул кто-то, и раздался хор согласных с ним тех людей, которые знали Леруа достаточно хорошо, чтобы все еще бояться его. Леруа швырнул задыхающегося боцмана на палубу. Он почувствовал, как теплая кровь стекает по его ладони и капает с кончиков пальцев.

— Очень хорошо, — сказал он и затопал на корму, а затем сказал рулевому: — Держи курс на северо-северо-запад, и четверть румба на запад.

Леруа никому не рассказывал о своем плане. У него было смутное представление, что ему не поверят.

Но они почувствуют это достаточно скоро, когда он сделает их всех самыми богатыми людьми. Как только они доберутся до материковой Америки. Как только они отплывут от Багамских островов. Как только они окажутся в Чесапике. Он уже побывал однажды там.

Глава 5

Король Джеймс, мажордом дома, стоял в дверях теперь уже пустой спальни Марлоу. Он пробежался своими темными глазами по комнате. Домашние девушки заправили постель с армейской точностью. Они убрали бутылку рома, бутылку вина и полупустые стаканы, смели пепел и крошки табака и бережно поставили трубку Марлоу на каминную полку.

Он поднял шелковый камзол и жилет с пола, куда, как знал Джеймс, их бросил Марлоу, и длинный белый парик, стоивший полугодовую зарплату работника, который Марлоу швырнул в угол.

Комната была безупречной, и Джеймс знал, что так оно и будет. Если бы это было не так, то за это ответили бы домработницы, а они были дисциплинированными. Он гордился тем, как он управлял делами. Гордость была тем чувством, которое он ни разу не испытывал уже много-много лет. С тех пор, как его захватили работорговцы. Ни разу за все долгие двадцать лет его рабства. Ни разу, до тех пор, пока не появился Марлоу и не освободил их всех.

Это было практически первое, что он сделал после покупки поместья Тинлингов. Он ничего не объяснил, просто освободил всех рабов, которые прибыли с плантации. Предложил им заработную плату, от успехов по сбору урожая табака, если они останутся и будут обрабатывать землю. Что, конечно, все они и сделали. Им было некуда идти, и они остались

Джеймс тогда был рабочим на поле. Никогда не верил, что Марлоу действительно заплатит им, но им заплатили, и они удвоили свои усилия на полях. Дураки, подумал Джеймс. Уловка белого человека, еще одна уловка подлого белого человека, чтобы заставить их больше работать.

Что это было? И хотя Марлоу действительно заплатил им, довольно щедро, это не меняло его мнения о том, что все это был трюком. И он сработал.

Белые люди в Уильямсбурге были ошеломлены, и даже в ужасе от того, что совершил Марлоу. Они удивлялись, что сейчас, два года спустя, освобожденные рабы все еще не взбесились, не перерезали Марлоу горло и не восстали против белых людей в колонии. Они держались особняком и выращивали табак, огромное количество тонкого, сладко пахнущего табака. Не хуже любого табака на землях приливных вод.

Но гнев Короля Джеймса вряд ли умерила бы такая простая вещь. И то, что Марлоу забрал его с полей и сделал управителем в доме, не притушил бы этот огонь.

Король Джеймс, был рожден правителем своего народа. Теперь, когда он стал свободен, он никогда не позволил бы белому человеку предъявлять ему претензии. Для Марлоу это означало, что его хозяйство надо вести с идеальной эффективностью. Похоже, он и так знал, что все будет в порядке.

Король Джеймс закрыл за собой дверь и подошел к большому платяному шкафу. Он открыл дверцы и пробежал глазами по висящей там одежде.

“Джеймс, будь добр, приготовь мою рабочую одежду, — сказал Марлоу тем утром. — Ты знаешь, что я имею в виду. Меня не будет до полудня, а когда я вернусь, мы ненадолго отправимся на борт «Плимутского приза». Я и Бикерстафф, так что собери все, что нам понадобится.”

— Да, мистер Марлоу.

— Ты тоже поедешь с нами, так что возьми и свое снаряжение. Ты как всегда будешь командовать «Нортумберлендом».

— Да сэр. — «Нортумберленд» был морским шлюпом, который Марлоу использовал для перевозки грузов в Чесапикском заливе и не только. Он принадлежал Джозефу Тинлингу, и назывался тогда еще «Герцогом Глостерским», перешедшему к Марлоу вместе с покупкой плантации.

Марлоу переименовал его и обучил Короля Джеймса матросским навыкам, а затем научил его управлять шлюпом и, в конце концов, отдал в его полное распоряжение. Джеймс много времени потратил чтобы познать матросское ремесло, быстро учился, сначала просто для того, чтобы доказать Марлоу, что он может быть на что-то способен, а затем, чтобы доказать самому себе, что он не боится моря. Единственный свой опыт общения с кораблями он получил на борту работорговца, и это повлияло на его восприятие всех морских судов. Но вскоре, к своему большому удивлению, он обнаружил, что полюбил шлюп и свободу передвижения на нем.

— И скажи мне, Джеймс, — сказал Марлоу. — Ты умеешь драться?

— Драться?

— Ну, например, ты сможешь дать отпор противнику в бою. Врукопашную или как? Ты умеешь пользоваться пистолетом?

Король Джеймс, прищурив глаза, усмехнулся, всего лишь намеком на улыбку. Он вспомнил другую жизнь, двадцать лет назад, по ту сторону Атлантического океана.

Конечно, он не был Королем, что бы ни говорили другие рабы. Но, он был принцем Кабу — принцем племени Малинке, недалеко от реки Гамбия, из Дома Мане. Можно было проследить его родословную до великого полководца Сундиата Кейта, и даже до самого Тираманга Траоре.

— Да, сэр, я умею драться.

Джеймс перебирал плащи и камзолы, висевшие в шкафу, в поисках той самой рабочей одежды. Он знал ту одежду, которую имел в виду Марлоу. Она была старой и сильно изношенной, когда-то их чинили большими неуклюжими заплатами, с помощью иглы парусных мастеров, но он заставил домработниц перелатать их своими опытными руками. Это была одежда из какой-то другой жизни Марлоу, жизни, о которой Джеймс ничего не знал, но часто строил догадки.

Сначала он нашел старый синий суконный камзол. Ткань выцвела, за исключением тех мест под воротником и на отворотах манжет, куда не попало солнце. Там ткань была еще темно — синей, цвета воды Чесапикского залива в ясный осенний день.

Он провел пальцами по одной из недавно замененных заплаток, проверяя работу швеи. Он не нашел повода для придирки. Затем он посмотрел на изнанку камзола и на дыру, прикрытую заплаткой. Она была от выстрела из пистолета с близкого расстояния.

Он положил камзол на кровать, а вместе с ним и расшитый шелком жилет, который когда-то был прекрасной одеждой, брезентовые бриджи, мягкие, как замша, и хлопчатобумажную рубашку, единственную обновленную часть всей этой одежды. Старая шерстяная рубашка Марлоу все еще висела в шкафу, но он не собирался ее носить. Только не тогда, когда он мог позволить себе носить рубашку хлопка.

Его шляпа была треугольной, потрепанной, как и остальная рабочая одежда. Она была простой и черного цвета. Хотя она была скорее темно-серой, выгоревшей от долгого пребывания на солнце и соленого воздуха, но удобной в использовании в отличие от более щегольских вещей.

Король Джеймс залез в заднюю часть шкафа и вытащил старые кожаные до колен сапоги Марлоу, которые он довел до зеркального блеска. Он снова протянул руку и вытащил саблю Марлоу.

У Марло было несколько сабель, большинство из которых были глупым, хрупким, декоративным оружием, которое носили белые джентльмены; джентльмены, которым не нужна была ни сабля, ни шпага, а если они и захотели ими попользоваться, то вряд ли знали, как это делается. Но эта сабля была настоящей машиной для убийств. Сабля, которую Марлоу использовал для того, для чего она и была предназначена.

Это была отличная, но на вид неуклюжая вещь, плохо сбалансированная, и, можно сказать, даже уродливая. Король Джеймс схватил ее за рукоятку и медленно вытащил из ножен, наслаждаясь ощущением рукояти, обтянутой холодной проволокой, наслаждаясь весом и отблеском позднего утреннего луча света, проникшего через окно и отразившегося от прямого обоюдоострого лезвия. За те двадцать лет, что он был рабом, ему редко выпадал шанс подержать в руках оружие. Ему стало приятно это сделать. Он снова ощутил себя принцем воином.

Он отбросил ножны на пол и взял в руки большую саблю так, как его учили воины Малинке, заботившиеся о воспитании принцев. У них, конечно, не было такой прекрасной стали, но были большие железные мечи почти такие, же, как эта сабля Марлоу, которая казалась в его руках обычным стилетом.

Его детство представлялось ему теперь нереальной и волшебной страной. Как христианский рай, о котором он так много слышал. Когда-то у него были свои рабы и слуги, и он никому не подчинялся, кроме своего отца. Но это было давным-давно и в другой жизни. После стольких лет, всей ненависти и гнева, агонии и ужаса, у него остались лишь обрывки воспоминаний о Гвинейском побережье.

Побережье Гвинеи. Его теперь называли именем белого человека и он больше не вспоминал имя Кабу Малинке, как его звали в своем племени.

Он бросился на воображаемого врага, и подумал об отце, как думал о нем каждый день с тех пор, как налетчики Биджаго устроили засаду на их охотничий отряд, ворвавшись в лагерь на рассвете с мечами, копьями и мушкетами, которые белые люди подарили им именно для того, чтобы добыть рабов.

Его отец сражался, как разъяренный бык, убивая всех подряд, всех, кто нападал на него, бросаясь на захватчиков, чтобы спасти свой народ. Не было человека, который был бы сильнее и свирепее, чем его отец, даже среди этих убийц- островитян Биджаго, не было человека, который мог сравниться бы с ним. Но его отец не мог сравниться с мушкетной пулей.

«Скажи мне, Джеймс, ты умеешь драться?» — спросил его Марлоу. — «Да. Рядом с отцом в то утро он убил пятерых, а может быть и больше».

Но работорговцы не убивали ценных молодых людей пятнадцати лет. Они дождались своего шанса и ударили его сбоку по голове. А когда он очнулся, то оказался в цепях, и с тех пор эти цепи преследовали его.

Не было ни дня с тех пор, чтобы Джеймс не пожалел, что его не убили рядом с отцом.

Он поднял ножны и вложил в них саблю обратно. Оружие было слишком тяжелым, чтобы носить его на обычном ремне. Вместо этого ножны были прикреплены к ушку на плечевом ремне из желтой кожи, который Марлоу надевал через правое плечо. Слева шел еще один ремень с петлями для крепления пистолетов.

Джеймс видел его пару раз с этим оружием только в тех редких случаях, когда соседи просили его помочь выследить беглецов. Чем бы ни занимался Марлоу когда-то, командуя капером, где, возможно, он использовал эту тяжелую саблю, но с тех пор больше он ее не доставал.

Джеймс положил большую саблю на кровать рядом с другими вещами и пробежался глазами по всем вещам, чтобы убедиться, что все в порядке. Затем он прикинул, что возьмет для себя. Он не знал, куда они направляются, но куда бы они не отправились, было ясно, что им придется сражаться.

Король Джеймс испытал удовольствие от предвкушения, чувство, которое он не мог припомнить ни разу в своей взрослой жизни. Марлоу вернул ему многое из того, что забрали другие белые люди. Он, хотя и с неохотой, но должен был признать это. Марлоу вернул ему некое подобие веры в свои силы. Он вернул ему его гордость и свободу. И теперь Марлоу собирается вернуть ему еще и душу воина.

Старик был в ярости, абсолютной ярости. Джордж Уилкенсон никогда не видел ничего подобного. Через двадцать четыре часа после смерти второго сына, его любимого сына, он все еще был в ярости, словно одержимый самим сатаной.

Джейкоб Уилкенсон на мгновение прервал свою тираду, переводя дыхание. Двое мужчин находились в библиотеке в большом доме на плантации Уилкенсонов , лучшей библиотеке в колонии. Вдоль стен стояли массивные дубовые полки, на которых стояли сотни книг, купленных стариком за долгие годы, которые Джордж, единственный из всего клана Уилкенсонов, на самом деле читал.

Над книгами и по комнате доминировали портреты Уилкенсонов, тех, кто сражался с Кромвелем и его пуританами и проиграл, а некоторые даже еще более ранние. Джорджу казалось, что они с укором смотрят свысока на своих двух живых потомков, недостаточно терпеливо ожидая, чтобы те сделали что-нибудь, чтобы отомстить за величайшее зло, причиненное их семье.

Джейкоб, мысли которого, без сомнения, текли в том же направлении, стоял у массивного камина, занимавшего большую часть стены комнаты. Он взял кочергу со стойки у камина и ткнул в горящие поленья внутри кирпичного очага. Затем ярость снова захлестнула его.

— К черту его черную душу! — закричал он, повернувшись и швырнув кочергу через всю комнату. Она врезалась в стеклянную дверцу шкафа с фаянсовой посудой времен Реставрации, разбив стекло и тарелки внутри.

Джордж Уилкенсон вздрогнул от звона стекла, но его отец, казалось, ничего не замечал. Джордж и раньше видел старика в припадках, но никогда не замечал за ним ничего подобного. Он ожидал от него траурной печали или плача по поводу смерти сына, но Джейкоб не проявлял ничего подобного. Он только бушевал.

— Если у тебя не хватило смелости убить его, почему, ради всего святого, ты не арестовал этого сына шлюхи за убийство? — Джейкоб Уилкенсон повернулся к своему сыну. — Арестуй его и прикажи публично повесить. Я хочу, чтобы ты отправил сообщение шерифу Витсену. Еще не поздно, и прояви хоть какие-нибудь чувства!

Джордж Уилкенсон выдержал взгляд отца. Он устал объяснять: — Мэтью вызвали на дуэль, отец. Это было делом чести. — Он чувствовал глубокую скорбь по поводу смерти брата. В отличие от старика. Но он знал, что у Мэтью была горячая голова. Он ненавидел Марлоу за то, что тот совершил, но не видел в его действиях преступления.

— Честь? Что этот сукин сын Марлоу знает о чести? Скажи Витсену, чтобы арестовал его. Я держу в руках душу этого ублюдка, и он сделает, как я скажу.

— Я не сомневаюсь, что он сделает то, что ты скажешь, но никакие присяжные не признают Марлоу виновным в убийстве, и тогда мы будем выглядеть дураками за то, что попытались опорочить его таким образом.

Джейкоб Уилкенсон свирепо уставился на своего сыночка, его седые брови сошлись вместе на веснушчатом и морщинистом лбу. — Ты бесхребетный червяк, мой мальчик.

— Может быть, и так, но, по крайней мере, я сохранил рассудок. — Логичней, конечно, было бы, чтобы Джордж призвал Марлоу отомстить за смерть своего брата. Но от одной этой мысли его тошнило. Он представил себя лежащим на этой мокрой траве, в собственную крови, вытекающей из-под его бездыханного тела. Он молился, чтобы его отец не предложил этого.

— У твоего брата был характер, а у тебя то, что ты считаешь умом, — высказался Джейкоб. — Ты хочешь сказать, что губернатор не поддержит нас против этого ублюдка Марлоу? Ведь, Уилкенсоны — первая семья Вирджинии. Ты хочешь сказать, что Николсон будет на стороне этого выскочку?

— Кажется, этот выскочка сейчас пользуется вниманием губернатора и его доверием. Он оказывает большую услугу Николсону по поводу морской охраны, и Николсон какое-то время будет у него в долгу.

— Что ты имеешь в виду под «морской охраной»?

— Николсон лишил Аллэйра командования и попросил Марлоу взять на себя управление кораблем.

Тут Джейкоб Уилкенсон перестал ходить и размахивать руками. Он посмотрел на Джорджа так, словно его сын сказал ему, что в колонии произошло землетрясение.

— Судя по всему, Марлоу был кем-то вроде капитана каперского судна во время последней войны, — продолжал Джордж. — В любом случае, он принял предложение губернатора. Разве ты не слышал?

— Марлоу… берет на себя командование морской охраной?

— Как я понимаю. И я думаю, что если он совершит что-нибудь существенное, то и губернатор станет с ним за одно.

Старший Уилкенсон надолго замолчал. Джордж неловко поерзал под его взглядом. Затем старик повернулся и уставился в огонь.

— Так не пойдет, — сказал он, наконец. — Так совсем не годится. Этот маленький ублюдок, убивший моего сына, не должен стать никаким героем в этой колонии. Никогда! — Он повернулся и посмотрел на своего оставшегося сына. — Ты с ним должен что-нибудь сделать, ясно!

— Ну, отец, что я могу сделать?

— О, только не наложи в штаны, я не предлагаю тебе вызвать Марлоу на дуэль. Если он смог убить Мэтью, то уж точно убьет и тебя, а мне от этого вообще не будет никакой пользы. Я хочу, чтобы Марлоу был опозорен, арестован и повешен, как приблудная дворняжка.

— Но как?

— Решай сам, как! И сделай это быстрее! — Джейкоб Уилкенсон взревел и перевернул маленький столик, когда его снова охватила ярость. Фарфоровая ваза разбилась о камин. — Ты ведь самый умный, так что думай!

Глава 6

Элизабет Тинлинг сидела за туалетным столиком и смотрела на отражение Люси в зеркале. Это была прелестная девушка лет шестнадцати или семнадцати, с кожей цвета горячего шоколада со сливками, с мягкими каштановыми вьющимися волосами, выбившимися из-под чепчика и падавшими ей на плечи. Даже если этот скотина Джозеф Тюнинг не переспал с ней, то Элизабет не сомневалась, что он подумывал об этом. А, вероятно, и пытался.

Люси была одной из трех служанок, которых Элизабет забрала с собой из Дома Тинлингов. Единственной, кого она по-настоящему любила и кому искренне доверяла. Она считала, что они с ней родственные души и нуждались, друг в дружке Она никогда не расстанется с Люси.

Молодая рабыня стояла в дверях спальни. Взгляд Элизабет переместился с лица в зеркале на визитную карточку в руке Люси. До этого она слышала стук в дверь и приглушенный разговор внизу.

— Пришел джентльмен, мэм, чтобы увидеть вас, — сказала Люси.

Пришел какой-то джентльмен. Буквально накануне таким джентльменом был Мэтью Уилкенсон со своими нежелательными ухаживаниями, если это можно было бы так назвать. Но Мэтью Уилкенсон сегодня уже никого не навестит, кроме своего создателя, и ради его бессмертной души Элизабет надеялась, что в разговоре с ним он будет менее несносен, чем был с ней.

Это мог быть Джордж Уилкенсон. Она его ждала. Она не сомневалась, что когда-нибудь он приедет и захочет обсудить с ней, что же произошло на самом деле.

Элизабет повернулась, протянула руку, и Люси вручила ей карточку. На карточке жирным шрифтом было отпечатано имя мистера Томаса Марлоу, эсквайра. Больше ничего.

Это был другой постучавший, которого она тоже ждала.

Мгновение она смотрела на имя, думая, что через Люси передать ему: что она будет отсутствовать весь день, или слишком слаба, чтобы принять посетителя, или, что она лежит в постели с испариной, или что-то в этом роде, что воздействует на высокородных господ. Вместо этого она вздохнула.

— Очень хорошо. Проводи мистера Марлоу в гостиную и скажи ему, что я сейчас спущусь. Она не могла откладывать этого момента вечно.

Все утро она думала о Марлоу, что неудивительно. Теперь он был главной темой всех разговоров в Уильямсбурге, и, к ее полнейшему раздражению, теперь ее имя тоже связывали с его. Прямо-таки не Марлоу, а какая-то загадка.

Убийство Мэтью Уилкенсона было диким и безрассудным поступком. Это обрушит на его голову всю месть семьи Уилкенсонов, а это уже опасно, учитывая их богатство и положение в обществе Вирджинии.

И на ней тоже это скажется, потому что он якобы убил этого маленького придурка, чтобы защитить ее честь.

Оставалось только два варианта. Первый, наиболее вероятный, заключался том, что Марлоу был слишком глуп, чтобы понять значение того, что он сделал, не подумав о последствиях. Эта мысль привела ее в ярость. Неужели он своим идиотизмом доставил ей еще больше неприятностей?

Другой вариант заключался в том, что он полностью понимал, что он сделал, и ему было все равно. Она плохо знала Марлоу, но, судя по тому, что она видела, в нем было что-то безрассудное, чего нечасто встретишь среди высокородных мужчин. Разве он не освободил всех своих рабов? Это было чистейшим безумием, но он это сделал, и теперь старые плантации Тинлингов стали одной из самых процветающих плантаций на приливных водах залива, единственной, где люди не жили в постоянном страхе перед восстанием рабов. Если он понимал, что он сделал, и не испугался последствий, то он был действительно или дурак, или очень смелым человеком.

Однако, по своему опыту в одном она была совершенно уверена: Марлоу чего-то ждал от нее. Мужчины не рисковали своей жизнью на дуэли исключительно из-за чести независимо от того, во что предпочитал верить мир. Точно так же, как Мэтью Уилкенсон ожидал платы за свое благоразумие, так и Марлоу потребует платы за свое благородство, и Элизабет знала, какой монетой он хотел бы получить эту плату. Она устала от этого. Она была зла на весь мир.

Она встала и посмотрела на себя в зеркало, расправив платье и поправив длинные светлые волосы так, чтобы они четко падали ей на плечи. Пора было пойти и посмотреть, что за человек этот Томас Марлоу, герой или дурак. Пришло время узнать, что он потребует от нее.

Марлоу возился с рукоятью сабли, прислушиваясь к звукам наверху. Он нервничал, чувство, к которому он не привык, и это делало его раздражительным. Он нервничал, потому что понятия не имел, какой прием может получить у Элизабет Тинлинг. То, что он был принят, еще ничего не означало.

Убив Мэтью Уилкенсон, защищая свою честь, он вовлек ее в то, что могло перерасти в затяжную вражду, совершенно против ее воли. Она могла быть благодарна ему за то, что он так ее защищал, а могла и разгневаться на него за то, что он втянул ее в это и сделал их обоих главной темой всех сплетен Уильямсбурга.

Он поднял взгляд на звук легких шагов на лестнице, но это была всего лишь Люси, возвращавшаяся с предъявления его визитной карточки. Он приготовился к какому-нибудь оправданию; она вышла на улицу или лежала в постели с испариной или еще какой-то чепухой.

— Миссис. Тинлинг сказала, пожалуйста, подождите, она сейчас спустится.

Люси провела Марлоу в гостиную. — Пожалуйста, скажите, сэр, — спросила она, — как поживает Король Джеймс?

— Очень хорошо, Люси. Как всегда,

— Рада это слышать, сэр. Могу я побеспокоить вас, сэр, передать ему от меня привет?

— С удовольствием передам!

Люси сделала реверанс и одарила Марлоу своей очаровательной улыбкой, а затем оставила его в покое. Он оглядел комнату, пытаясь отвлечься.

Это был уютный маленький домик, построенный из дерева и стоявший на широкой улице Герцога Глостера, всего в нескольких кварталах от того места, где новое капитальное здание возвышалось возле перекопанной земли. Оштукатуренные стены, свежевыкрашенные в светло-голубой цвет, мебель простая, но элегантная и добротно сделанная. Все в доме было новым; Элизабет ничего не взяла из Дома Тинлингов, когда уезжала.

Марлоу заплатил хорошую цену за старый дом Тинлингов, но он не знал, какая часть этих денег досталась Элизабет. Должно быть, это была приличная сумма, поскольку ее новый дом стоил недешево, особенно если учесть конюшню и карету, которую она содержала. Он вообразил, что в ее положении ей ничего не остается, кроме как продолжать жить так, как ей нравилось прежде.

Он смотрел в окно на улицу. Празднества закончились, и гуляки снова стали кузнецами, бондарями и фермерами. И в городе по-прежнему закипела общественная жизнь: заседали суды и собрания.

Он мог слышать звуки работ, происходящих в новом здании Капитолия. Вскоре Николсон приступит к строительству и дворца губернатора, и Уильямсбург начнет выглядеть как настоящая столица самой процветающей колонии в английской Америке. Но в настоящее время на широкой улице было всего несколько магазинов и домов. Начало столицы было на одном конце улицы, а Колледж Вильгельма и Марии на другом.

Он не мог долго отвлекаться, и мысли его снова вернулись к самым насущным проблемам.

В то утро за завтраком Бикерстафф заметил: — В городе многие говорят о дуэли. Почти все. Общественное мнение, похоже, разделилось насчет того, благородный ли ты человек или убийца. Я полагаю, что такие мнения зависят от того, сколько денег говорящий должен Уилкенсонам.

Марлоу пришло в голову, что за два года, которые он прожил в этой стране, он ни разу не слышал о человеке, убитом на дуэли. Он видел благородные раны, и руки, висевшие на перевязи, но ни разу не увидел даже увечий от дуэльной пули. Он с немалым испугом подумал, не совершил ли он какую-нибудь серьезную социальную ошибку.

«Ну, — подумал он, — если это и случилось, то ничего здесь больше не поделаешь!» — Он надеялся, что Элизабет будет так же оптимистична.

— Доброе утро, мистер Марлоу.

Ее голос почти заставил его подпрыгнуть. Он не слышал, как она спускалась по лестнице.

Он повернулся и взглянул на нее. Она стояла в луче солнечного света, проникавшего через окно, ее светлые каштановые волосы были почти золотыми, там, где несколько прядей свободно свисали из-под чепчика, и сияли, словно золотые украшения, когда струились спереди ее платья, обрамляя шею и безупречную кожу лица. Его снова поразила ее красота, и несколько смутило выражение ее лица.

Ее тонкие полные губы были сжаты и не улыбались. На ее лбу появилась легкая морщинка, когда она слегка нахмурила брови. Ее глаза цвета неба в ясный осенний день сверкнули на свету.

— А, доброе утро, миссис Тинлинг, — сказал Марлоу, неловко кланяясь. Он выпрямился и встретился с ней взглядом. Тишина в комнате была гнетущей. Все шло не так, как он надеялся.

— За чем вы пришли, мистер Марлоу?

— Я пришел? — Марлоу одновременно смутился и немного разозлился. — Я пришел … просто навестить вас. Нанести визит вежливости.

Снова повисла тишина, гнетущая тишина.

— На самом деле? — наконец сказала Элизабет. — Вы полагаете, что я чем-то вам обязана после того, как вы защитили мою честь?

— Вы мне обязаны? Вы мне ничем не обязаны!

Теперь он увидел, с какой стороны подул ветер.

Она подумала, что он пришел к ней, чтобы потребовать благосклонности за оказанные услуги, чтобы продолжить то, на чем остановился убитый им уилкенсоновский придурок. Что ж, если бы он хотел добиться ее таким образом, он бы нашел способ, и ему не помешал бы никакой Уилкенсон. Во всяком случае, раньше Марлоу так бы и сделал.

Но теперь он был джентльменом и не хотел добиваться ее таким образом. Он отстанет от нее вообще, если она не проявит желания свободно одарить его своими чувствами, так чтобы он не выглядел дураком, вертясь возле нее.

— Я вижу, что вам не до меня, мэм, — сказал он. — Хорошо, я сейчас уйду. Доброго вам дня.

Томас сделал шаг к двери, на самом деле скорее топнув ногой, настолько он был зол, что Элизабет неверно истолковала мотивы его визита к ней, и мотивы его ссоры с Уилкенсоном.

— Подождите, мистер Марлоу, — сказала она, и ее тон стал более сдержанным, но ненамного. — Может, присядете?

Марлоу сделал паузу и снова посмотрел на нее, а затем, не говоря ни слова, сел в кресло, на которое она указала.

— Простите меня, сэр. Я очень расстроена событиями последних дней. Я никак не хотела, чтобы из-за меня пролилась кровь.

— Это не имеет к вам никакого отношения, мэм. Терпеть издевательства этого щенка Уилкенсона не в моих правилах. Я перестал бы себя уважать, если бы стерпел это. И не думайте, что я вызвал его на дуэль только для того, чтобы выслужиться перед вами, позвольте напомнить вам, что он оскорбил и меня.

— Я не знаю, подумали ли вы о неприятностях, которые вы, возможно, причинили… нам обоим …

— Надеюсь, вряд ли найдутся безумцы, которые захотят причинить вам хлопоты. Мне кажется, что примера Мэтью Уилкенсона должно быть достаточно, чтобы отвадить таких глупцов. Что до меня, то мне все равно. Я видел неприятности, мэм, гораздо худшие, чем те, что могут создать Уилкенсоны или им подобные, и я могу причинить им их вдвое больше, чем они способны причинить мне.

Они снова замолчали, но уже не было той враждебности, которая сопровождала их предыдущее молчание. Элизабет смотрела на Марлоу, оценивая его, или, как ему казалось, его искренность, храбрость и безрассудство.

— Знаете, мистер Марлоу, я верю вам. Не хотите, ли чаю или, может быть, шоколада?

Следующий час они провели в приятной и непринужденной беседе, не говоря ни о чем конкретном, и уж точно не о смерти Мэтью Уилкенсона и возможных последствиях для них обоих. Наконец, с некоторой неохотой, Марлоу сказал: — Простите меня, мэм, но я должен уйти. Как бы не прискорбно это ни звучало, но у меня есть кое-какие дела, которые я должен сделать сегодня.

— Насколько я слышала от других, сэр, вы собираетесь принять командование морской охраной?

— Это так, мэм. Губернатор Николсон попросил меня взять на себя командование, пока из Адмиралтейства не пришлют замену. Думаю, на полгода или около того.

— Этот ужасный капитан Аллэйр подал в отставку?

— Нет. Губернатор счел нужным заменить его. Сегодня мне придется отправиться на «Плимутский приз» и посмотреть, откажется ли он от своего командования.

— А если он откажется?

— Тогда я укажу ему его место в его же интересах!

— Точно такое же место, какое вы показали Мэтью Уилкенсону? — Элизабет слегка улыбнулась, лукаво и заговорщически.

— Возможно. Будем надеяться, что капитан Аллэйр не так глуп, как Уилкенсон. — Марлоу тоже улыбнулся. Он почувствовал, как что-то произошло между ними, какое-то взаимопонимание.

— Я так понимаю, до приезда в эту колонию вы были морским офицером?

«Вряд ли», — подумал Марлоу, но сказал: — Не морским офицером, мэм. Я был капитаном каперского судна во время последней войны.

— О, тогда понятно… — Элизабет казалась не совсем убежденной, и на мгновение Марлоу одолело сомнение. Она бы с пренебрежением отшвырнула его в сторону, если бы поняла, что он не самого благородного происхождения. И как она могла поступить иначе? Вдова Джозефа Тинлинга, одного из известных аристократов залива.

Он не женился бы ни на одной женщине без прекрасной родословной.

— Вы храбрый человек, капитан Марлоу, — продолжала Элизабет, — встать на пути пиратов, которые бороздят залив. Я слышала самые ужасные истории о них. Но я не буду отвлекать вас от вашего долга, хотя и опасаюсь за вашу безопасность. Я знаю, как вы, мужчины, относитесь к долгу.

Она встала, и Марлоу тоже встал.

— Благодарю вас, мэм, хотя я уверен, что мне не грозит большая опасность.

— Еще одно, мистер Марлоу. Или, позвольте мне сказать, капитан Марлоу. — Она колебалась, словно подбирая нужные слова. — Благодарю вас, сэр, за то, что вы защитили мою честь. Я в большом долгу перед вами.

Марлоу приблизился к ней на шаг. — Вы не у меня в долгу, совсем нет. Я сделал только то, что должен был сделать джентльмен.

— Тем не менее, капитан, я благодарна вам. — Она посмотрела на него, и снова встретилась с ним взглядом. — Я не привыкла, чтобы мою честь так защищали. И я думаю, что, возможно, мир стал бы лучше, если бы в нем было на одного Уилкенсона меньше.

— Я считаю, что вы правы, мэм. А я благодарен вам за возможность оказать вам небольшую услугу.

Он пожелал ей доброго дня и вышел туда, где оставил свою лошадь привязанной к перилам. Он сел верхом и с этого наблюдательного пункта оглядел столицу Уильямсбург, которая, казалось, поднималась из зеленой земли по команде губернатора Николсона. Все ему показалось прекрасным, просто прекрасным.

Следующее, что он понял, это что он был дома. Он был так поглощен мыслями об Элизабет Тинлинг, что не мог вспомнить ни одного случая, ни одного мгновения своей прошлой жизни за те пять миль которые он проехал обратно от ее дома.

Глава 7

Капитан Аллэйр, как оказалось, не просто не хотел передавать командование «Плимутским призом», он был почти в бешенстве. Будь он собакой, Марлоу застрелил бы его. Как бы то ни было, он почти так и сделал.

Томас подъехал к большому дому и увидел Бикерстаффа и Короля Джеймса, ожидавших его на широком крыльце. Рядом с ними находилась груда снаряжения: мушкеты, пистолеты, его морской сундучок и сундучок Бикерстаффа, различные узлы, без которых, по-видимому, Король Джеймс решил, что они не смогут обойтись.

Бикерстафф был как всегда спокоен и настроен по-философски, как немного эксцентричный школьный учитель. Но Марлоу видел его в беспощадных схватках и знал, что он непоколебим и знает свое дело. Король Джеймс стоял, как истукан, в стороне, позади того места, где сидел Бикерстафф.

Вид этих двух мужчин наполнил Марлоу оптимизмом. Гораздо больше, чем вид роты городских стражников Вирджинии, слоняющейся по лужайке.

В роте было около двух десятков человек. Когда он подъехал, лейтенант, которому было не больше двадцати лет, отдал приказ, и люди выстроились по стойке смирно.

Марло остановил свою лошадь, где рота была выстроена, спешился и передал поводья ожидавшему мальчику. Он запросил губернатора Николсона прислать ему подмогу с целью изъятия «Плимутского приз» у Аллэйра, поскольку было мало надежды на то, что тот откажется от своего командование добровольно. И хотя Марлоу не верил, что этот пьяный дурак может вызвать у своих людей какое-нибудь чувство солидарности, чтобы они рискнули ради него даже малейшей травмой, но он посчитал, что надо быть готовым ко всему. Отсюда и рота стражников.

В них мало что было одинакового, включая их униформу. Когда-то их обмундирование было красным, но теперь оно стало скорее розового оттенка, за исключением лейтенанта, чей мундир, новый и лучшего качества, все еще был респектабельного цвета. Их жилеты были либо белыми, либо красными, либо синими, как и их бриджи. Их возраст колебался от семнадцати до пятидесяти лет и более, и то же самое относилось и к их оружию.

В целом они не производили вдохновляющего впечатления, и только когда Марлоу подумал об угрюмой, подавленной команде «Плимутского приза», с которой им возможно придется драться, если до этого дойдет, к нему вернулась былая уверенность.

— Лейтенант…?

— Бернаби, сэр. Лейтенант Бернаби, ополчение Вирджинии. — Молодой лейтенант снял шляпу и низко поклонился.

— Лейтенант Бернаби, спасибо за оперативность, — сказал Марлоу, протягивая ему руку. — Если повезет, завтра к вечеру я распущу вас, ребята.

— О-о. Вы думаете, что нам придется драться?

— Я так не думаю, нет.

— Ой. — Лейтенант выглядел разочарованным.

— Но я не сказал, что этого совсем не может быть. У нас может оказаться чертовски трудный день, — добавил Марлоу, и это, казалось, немного взбодрило Бернаби. — А, теперь, пожалуйста, дайте мне несколько минут, чтобы переодеться, и мы пойдем.

Он обнаружил, что Король Джеймс разложил на кровати его одежду, как он и просил: длинный синий суконный сюртук, шелковый жилет, парусиновые бриджи, высокие кожаные сапоги. К нему вернулась его одежда из прежней жизни. За исключением того, что теперь они были чистыми, выглаженными и заштопанными, а сапоги блестели так ярко, что отражали свет из открытого окна.

Он с наслаждением он снял с себя одежду, которую надевал, чтобы навестить миссис Тинлинг, начав сначала с проклятого парика, который швырнул в угол, как дохлую, длинношерстную, белую кошку. Затем шелковый камзол и жилет, которые бесцеремонно сбросил на пол. Он отстегнул свою дурацкую шпагу с драгоценными камнями, украшавшими эфес, и бросил ее на груду одежды у своих ног.

Король Джеймс, который сопровождал Марлоу в его спальню, хоть его об этом и не просили, подобрал сброшенную одежду так быстро, что Марлоу даже не заметил.

— Люси просила меня передать тебе привет, — сказал Марлоу, натягивая старые бриджи. — Если я не ошибаюсь, я думаю, что она влюблена в тебя.

— Х-м, — сказал Джеймс, кладя парик на подставку. — Люси — просто глупая легкомысленная девчонка.

— Хотя, я тоже невысокого мнения о ее вкусе в отношении мужчин, но тебе следовало бы воспользоваться ее легкомыслием.

— Х-м, — снова сказал Джеймс.

Марлоу ухмыльнулся, глядя на Джеймса, но не мог заставить того разговориться, поэтому он сел на свою кровать и позволил Джеймсу помочь ему надеть его добротные, шерстяные чулки и сапоги до колен. Он запустил руки в свободную хлопчатобумажную рубашку, а затем в жилет.

Потом он поднял свою старую саблю и вытащил лезвие из ножен. Это была смертоносная штуковина с обмотанной серебряной проволокой рукоятью, латунной гардой и прямым тяжелым обоюдоострым клинком длиной более сорока дюймов от рукояти до кончика. Она так же естественно сидела в его руке, как его ладонь на конце его руки.

И он подумал: какой странной может оказаться жизнь. Он подумал о временах, когда стоял на фарватере какого-то ветхого судна, что-то крича, голосом потерянной души, какой-то перепуганной неумолимо приближающейся жертве. Он подумал о стали, которую отбило это лезвие, и о крови, которую он затем с него стер.

Он стряхнул с себя воспоминания и вложил саблю обратно в ножны. Затем закинул лямку на плечо и отрегулировал ее так, чтобы сабля повисла, как надо. Он перекинул другой плечевой ремень, тот, что должен был держать пистолеты, через левое плечо, так что они образовали крест на его груди, как какую-то мишень.

— Ты выглядишь, как настоящий головорез, — сказал Бикерстафф, когда Марлоу вышел на крыльцо. В его тоне не было ничего, что указывало бы на то, что он шутит, хотя Марлоу знал, что так оно и было.

— А ты выглядишь как проклятый пуританин. — Бикерстафф был почти полностью одет в свою старую черную одежду, как и Марлоу. — Хорошо, тогда пойдем принимать командование военным кораблем.

Они были похожи на армию в миниатюре, когда маршировали на юг, к Джеймстауну, где их ждал " Нортумберленд", чтобы доставить их на» Плимутский приз». Во главе шли офицеры, Марлоу и Барнэби, а также Бикерстафф, который мог сойти за армейского капеллана. За ними маршировали основные силы численностью в двадцать пять человек, а за войсками следовал обоз с багажом, состоявший из одной подводы, груженной вещами, которые упаковал Король Джеймс. Последними шли полдюжины слуг, выполнявших функции поваров прислуги, и тому подобных.

Они прибыли в Джеймстаун поздно вечером. Марлоу нашел это место мрачным, даже более мрачным, чем он его помнил, со зловонными болотами, окружавшими его со всех сторон. Обгоревшие руины старого здания Капитолия все еще стояли даже спустя два года после пожара, поставившего на нем крест с решением перенести столицу в Уильямсбург. Город быстро разрушался, так как с каждым годом все больше и больше людей покидало его.

"Нортумберленд" был пришвартован к одному из самых прочных доков, которые выдавались в реку Джеймс. Его грузоподъемность составляла около семидесяти тонн, палуба имела пятьдесят футов в длину, а по траверзу — восемнадцать. Он был построено в Массачусетском заливе, и ему было всего десять лет, когда Марлоу купил его как часть поместья Тинлингов. Быстрое и красивое судно.

Он переделал ее по своему вкусу, немного отодвинув единственную мачту на корму, сделав топ-мачту длиннее и увеличив размер квадратного марселя. Помимо этого, паруса, на корабле был огромный грот с гафелем и три передних паруса. Судно было быстрым и устойчивым к погодным условиям. Обычно Марлоу пользовался им для торговли на Чесапике, но теперь он намеревался добраться на нем до «Плимутского приза».

В ту ночь они спали на борту: Марлоу, Бикерстафф и Барнэби в крошечной каюте на корме, ополченцы и слуги растянулись на верхней палубе.

На следующее утро они тронулись в путь, и пять человек из команды «Нортумберленда» пробились локтями сквозь толпу ополченцев из фермеров и охотников, чтобы добраться до шкотов и фалов. Хотя, как от матросов, от них не было никакой пользы, но они могли пригодиться в качестве грубой рабочей силы, и Марлоу дал своим людям отдохнуть, посадив солдат на фалы.

Вскоре были установлены грот, марсель, стаксель и кливер, и с расправленными парусами они отплыли от причала при легком утреннем ветерке. Король Джеймс стоял у румпеля, держа судно посередине реки, пока они прокладывали себе путь по мутной воде вниз по течению, туда, где сторожевой корабль раскачивался на более пригодной стоянке.

Найти «Плимутский приз» не составило большого труда. После непродолжительной попытки Аллэйра заняться вымогательством и пиратством, останавливая корабли, занятые честной торговлей, и тщательно избегая любых судов, которые могли бы доставить ему неприятности, он почти утомился и не выводил корабль отсюда, по меньшей мере, месяц. Судно стояло на якоре примерно в пятнадцати милях вниз по течению реки Джеймс, в месте, рассчитанном так, чтобы до него было неудобно добраться, например, губернатору Николсону или кому-либо из членов Совета.

Они бросили якорь «Нортумберленда», примерно в половине кабельтова вверх по течению от «Плимутского приза». Как только крюк был закреплен, два баркаса, которые они буксировали за кормой, были подтащены к борту, и ополченцы забрались в них.

— У ваших людей заряжено оружие? — спросил Марлоу лейтенанта Бернаби.

— Да сэр. — Он уже не выглядел рвущимся в бой, как накануне. Марлоу улыбнулся, вспомнив, как впервые сам вступил в настоящую схватку. Как и этот молодой лейтенант, он точно также к беспокоился об этом, пока не столкнулся с реальностью.

— Хорошо. Никто не должен стрелять без моей команды. Я бы предпочел покончить с этим без кровопролития.

— Это было бы предпочтительнее, сэр, я согласен.

Баркас с ополчением отплыл от «Нортумберленда», и матросы отдыхали на веслах, ожидая, пока Марлоу, Бикерстафф и Бернаби займут свои места на другом баркасе и пойдут впереди. Мгновение спустя две лодки, идущие друг за другом, стали спускаться вниз по течению к «Плимутскому призу».

Сторожевой корабль представлял собой жалкое зрелище: его паруса наполовину свисали с рей, которые были перекошены, а стоячий такелаж провис. Большие белые пятна виднелись там, где смола стерлась с его квантов и растяжек.

Каюты и кормовая часть корабля были украшены прекрасной и замысловатой резьбой, но и они сильно страдали от запущенности. Краска и позолота в основном отслоились, а дерево под ними было сухим и потрескавшимся. Три резных венка, которые подчеркивали борт корабля, отвалились, оставив круги голого дерева вокруг орудийных портов. У русалки под перилами не хватало головы, а величественный английский лев перенес двойную ампутацию.

Экипаж военного корабля насчитывал около пятидесяти человек, и они были хорошо вооружены тесаками, пистолетами, пиками и мушкетами. Кто-то спал, кто-то играл в карты или в кости, кто-то просто тупо смотрел на приближающиеся лодки, несмотря на сложившуюся ситуацию. Никто и не думал поднимать тревогу.

Марлоу несколько раз бывал на борту английских военных кораблей и в свое время повидал их достаточно, чтобы оценить жесткую дисциплину и придирчивое внимание к деталям, характерные для этой службы. Он не мог поверить, что «Плимутский приз» принадлежал тому же флоту, которым управляла могучее Королевское Адмиралтейство.

Но он понимал, что то, что он увидел, было, ожидаемым результатом глупости и безответственности капитана в захолустном морском порту вдалеке от глаз Адмиралтейства. Он никогда не видел ни на одной плантации даже рабов, выглядевших более угрюмыми, вялыми и беднее одетыми, чем команда «Плимутского приза».

Он уже собирался окликнуть корабль, чтобы узнать, на борту ли капитан Аллэйр, когда тишину нарушил женский крик, начавшийся с низкого звука, затем переросший в пронзительный визг и закончившийся словами: — Ты жалкий, богом забытый сукин сын!

Это, наконец, вызвало некоторый всплеск интереса среди матросов, хотя и далеко не такой большой, какой Марлоу счел бы уместным. Головы повернулись в сторону кормовой каюты, откуда донесся крик. Несколько мужчин, стоявших ближе всех к дверному проему, встали со своих мест и отошли в сторону.

Не успели они это сделать, как дверь распахнулась и оттуда выбежал Аллэйр, опустив голову и ссутулив плечи, в то время как из темноты каюты не утихали доноситься грязные оскорбления. Внезапно в дверях появилась толстая, краснолицая, разъяренная женщина, держащая над головой ведро. — Вернись обратно, ты, жалкий таракан! — закричала она и швырнула ведро Аллэйру в спину.

Аллэйр казалось, ничего не заметил. Даже с такого расстояния Томас мог сказать, что он был в стельку пьян. Если бы не встречный ветер, ему казалось, что он почувствовал бы дыхание капитана..

Аллэйр оторопел, увидев баркасы, направляющиеся к его кораблю: — Марлоу? Это ты, мерзавец! — закричал он. — А ну иди сюда ублюдок, и я окажу тебе теплый прием, которого ты заслуживаешь!

— Что нам делать, сэр? — спросил Бернаби.

— Мы поднимемся на борт и захватим корабль. Рулевой подправил румпель, чтобы развернуть лодку по широкой дуге и встать рядом со сторожевым кораблем. Марлоу видел, как лейтенант таращится на него, словно на какое-то чудо, идущее прямо в пасть неприятностям. Но Марлоу в свое время насмотрелся на таких, как Аллэйр, и понял, что опасность от него незначительная.

Баркас подошёл к «Плимутскогому призу», и один их матросов зацепился за грот-цепи лодочным багром. Марлоу схватился за трап и поднялся на палубу, Бикерстафф проследовал за ним по пятам.

— Марлоу, ты сын шлюхи! — взревел Аллэйр. Он забежал в большую каюту и выскочил оттуда с пистолетом, который теперь держал в руке. — Думаешь, ты сможешь выставить меня дураком? Ты, чертов ублюдок, пришел забрать у меня еще одну серебряную сервировку? Как ты узнал, что это чертово серебро должно было быть доставлено Николсону, а? Откуда ты знал?

Случилось так, что когда однажды днем Марлоу заметил счет за серебро, лежащий на столе Николсона однажды днем во время встречи с губернатором по какому-то другому, не связанному с этим делу, и за эти несколько секунд разработал определенную схему поведения, но Аллэйру он сказал: — Я понятия не имею, о чем вы говорите, капитан Аллэйр, но поскольку я теперь полноправный командир этого корабля, позвольте мне предложить вам кое-что

Стоя в дверном проеме в двадцати пяти футах от него, Аллэйр направил свой пистолет прямо Марлоу в голову и нажал на спусковой крючок. Пистолет выстрелил с огромным грохотом, очевидно, Аллэйр заложил вдвое больше пороха, чем требовалось. Марлоу почувствовал дуновение воздуха и услышал визг пули, пронесшейся над его головой.

Он находился довольно близко, даже ближе, чем юный Уилкенсон. Тем не менее Марлоу пришло в голову, что ему следует избавиться от привычки позволять другим стрелять в себя. Но теперь оружие было разряжено, у Аллюра оставалась только сабля.

— Взвести затворы! — услышал он команду лейтенанта Бернаби с лодки внизу. Чего он хотел, Марлоу не знал. Он высунулся через борт и закричал: — Осторожней! Оружие пока не трогать! — и, к счастью, они подчинились, прежде чем кто-то пострадал

— А теперь всем на палубу! — Один за другим ополченцы неуклюже взобрались на борт корабля и выстроились в шеренгу с мушкетами на плечах. К большому облегчению Марлоу, ни один матрос из команды «Плимутского приза» даже не попытался сопротивляться.

— Капитан Аллэйр, у меня приказ от губернатора Николсона, вице-адмирала морской базы Вирджинии… — начал было Марлоу.

— Мой вице-адмирал — это моя задница! У него нет надо мной такой власти, чтобы отстранить меня от командования!

— А я говорю, что есть.

— Что тебе нужно, ты, мерзкая шлюха? Черный злодей. Ты знал о серебре этого ублюдка, и ты обманул меня.

— Возможно, но сейчас не об этом речь. Я попрошу вас удалиться с моего корабля. — Он притянул ему приказы, выписанные губернатором Николсоном.

— Отвали.

Он не сводил глаз с Аллэйра, но слышал, как остальные ополченцы поднимаются на борт и расходятся веером позади него, а за Аллэйром он заметил неуверенные взгляды на лицах команды «Плимутского приза». Какими бы невзрачными ни выглядели ополченцы на лужайке, теперь они казались более собранными на фоне людей, еще менее дисциплинированных и менее стремящихся к схватке. Казалось, что Аллэйр был единственным, кто не был заинтересован сдавать «Плимутский приз».

— Я предпочел бы, чтобы вы сейчас же ушли, — сказал Марлоу спокойно, как только смог. — Вы можете забрать свои вещи и своих людей. Все ваши вещи, которые не войдут в баркас, я буду рад немедленно отправить позднее.

— А, ты наглый ублюдок, — сплюнул Аллэйр, — но тебе не справиться со мной, как с тем ублюдком Уилкенсоном. А, ну пошли, месье Капер, посмотрим, на что ты способен против королевского офицера! — Аллэйр с трудом выхватил саблю и пьяным шагом шагнул к Марлоу.

Марлоу посмотрел на Бикерстаффа, и тот ему моргнул. Это было даже смешно. Аллэйр никогда не смог бы одолетьь его на саблях, даже если бы был трезв.

— Обнажи саблю, трус! — взревел Аллэйр, набравшись храбрости от косого взгляда Марлоу на Бикерстаффа.

И Марлоу обнажил свою саблю. Он владел этим оружием с большим мастерством, и привык к его весу и размеру, и, хотя последние два года отдыха несколько ослабили силу его руки, но никто, кроме самого Марлоу, этого не заметил.

Этот факт и размер прямого клинка не ускользнули от пьяного взгляда Аллэйра. Он немного запнулся в своем наступлении, нахмурился, затем собрался с мужеством, которое придало ему обильное количество рома в желудке, и набросился на Марлоу.

— Я сейчас тебя убью! — крикнул он и бросился вперед, взмахнув своей саблей. Но Марлоу встретил атаку плоской стороной своей сабли, остановив клинок Аллаира так, словно тот ударился о камень, и отбив его в сторону.

Аллэйр был полностью открыт, его грудь была обнажена, и ему требовался только быстрый удар сабли, чтобы положить этому конец, но Марлоу о таком и не думал. Он сделал шаг назад. Аллэйр снова поднял саблю и рубанул ей, и Марлоу снова отразил атаку. Так они шли вниз по палубе, шаг за шагом, атакуя и парируя, атакуя и парируя, дыхание Аллэйра становилось все быстрее, а взмахи его сабли — все медленнее с каждым движением.

Марлоу услышал взвод затвора и, как Бикерстафф крикнул: — Отставить!.

Ополчение расступилось, когда они двинулись вниз по палубе «Плимутского приза» и солдаты наблюдали за драмой, как будто она была разыграна для их развлечения. Но Марлоу не хотелось, чтобы они вмешивались. Пока бой будет идти только между ним и Аллэйром, никто не пострадает.

Наконец, его пятка коснулась основания поручня вокруг фок-мачты, и он понял, что дальше отступать некуда. Аллэйр выдавил что-то вроде улыбки, очевидно думая, что он загнал противника в ловушку.

Марлоу опустил свою саблю, и отвел ее в сторону, полностью обнажив голову. Аллэйр взмахнул своей саблей и словно топором рубанул вниз, намереваясь надвое рассечь голову Марлоу.

Он бы это и сделал, так как вложил в этот последний удар все силы, которые у него остались. Но Марлоу отступил в ту же самую секунду, когда Аллэйр уже опускал удар. Лезвие, вместо черепа Марлоу, впилось в дубовый страховочный штырь и там и осталось.

Аллэйр боролся и ругался, пытаясь вырвать саблю из штыря, но та не поддавалась. Он отчаянно посмотрел на Марлоу, ожидая, когда тот его прикончат, но Марлоу только смотрел в ответ, ожидая, когда Аллэйр высвободит свою саблю или рухнет от страха и изнеможения.

— Очень хорошо, Марлоу, — выдохнул он, привалившись к поручню. — Давай, убей меня.

— Я и не собирался этого делать, сэр, королевский офицер. Я прошу только, чтобы вы подчинились законным приказам губернатора Николсона и передали «Плимутский приз» в мое полное распоряжение.

Аллэйр смотрел на него еще секунду, а затем двинулся на корму, оставив саблю в страховочном штырке. Ополченцы уставились на него, как и матросы «Плимутского приза».

«Родилась еще одна история о том, какой я отважный, — подумал Марлоу, — которая вернется в Уильямсбург. История о том, как Марлоу пощадил человека, который пытался его убить. Такой благородный джентльмен, — скажут они, — он явно нашего знатного происхождения.»

Только он с Бикерстаффом и сам Аллэйр понимали, что убийство этого человека было бы более милосердным актом.

— А теперь, ребята, — обратился Марлоу к экипажу «Плимутского приза», — прошу вас, сложите оружие.

Пятьдесят мушкетов с грохотом упали на палубу.

Через час шлюпка капитана скрылась за излучиной реки, направляясь вверх по течению в Джеймстаун. Вместе с капитаном Аллэйром отправилась его здоровенная жена, которая, к облегчанию Марлоу, решила оставаться в каюте во время их противостояния. Будь она на палубе, Марлоу действительно растерялся бы, не зная, что ему делать.

Как бы то ни было, в каюте капитана оставалось еще много вещей, принадлежавших Аллэйрам, которые как их заверил Марлоу, отправит им вместе с ополчением на следующий день. Избавившись от бывшего капитана, он занял свое место на квартердеке и вызвал команду на корму.

— Добрый день, ребята, — сказал он таким бодрым тоном, на какой только был способен. — Я сожалею о небольшой ссоре, которая произошла у меня с вашим бывшим капитаном, но я думаю, она доставила вам небольшое развлечение.

При этих словах он заметил несколько робких улыбок. Но никто не засмеялся. — Меня зовут капитан Томас Марлоу, и я получил приказ от губернатора Николсона, предписывающий мне взять командование «Плимутским призом». Он быстро прочел приказ, добавил что-то банальное по поводу несения службы, а потом произнес: — Вопросы есть?

— Скажите, сэр, — заговорил один из матросов, — что мы теперь будем делать?

Марлоу улыбнулся: — Мы будем делать то, для чего сюда и прислали «Плимутский приз», — сказал он. — Мы выйдем в море и начнем охотиться за пиратами.

Глава 8

Корабль — продукт леса. Каждая его часть, за исключением небольших металлических деталей, когда-то росли в лесу. Рамы, доски настила, подвесные площадки, хомуты и доски, — все это когда-то было живым дубом, елью, или игольчатой сосной.

Все делалось из древесины, даже колышки, называемые деревянными шипами, для скрепления деталей вставляемые в отверстия, просверленные в досках и раме, и забиваемые с большой силой. А между этими деревянными досками втирают высушенные растительные волокна в виде пакли, чтобы сделать корпус водонепроницаемым. И даже раствор, которым заливают стыки досок сделан из расплавленной смолы сосны.

Мачты возвышаются над палубой, как огромные деревья, которыми они когда-то и были. Их корни уходят вниз через верхнюю и артиллерийскую палубы, а затем через причальную, где они заканчивались в темном трюме, вставленными в выемки в киле, называемые ступенями.

Но эти корни не настолько прочны, чтобы мачта могла стоять сама по себе, под огромным давлением паруса, который она должна нести. Поэтому, мачты снабжены такелажем: вантами, громоздкими отрезками снастей, которые сами сотканы из кусочков высушенных волокон растений и покрыты смолой, полученной из сосновых стволов.

Ванты крепятся к юферсам, хорошо обработанным, круглым кускам дерева с тремя отверстиями, через которые проходят более мелкие шнуры, называемые талрепами. Ремешки, в свою очередь, удерживаются тонкими веревками, называемыми марлинями, завязанными в сложный узел, называемый захватами. Таким образом, вся весь этот механизм, от огромной массы грот-мачты до крошечных зацепов на вантах стеньги, работает слаженно для того, чтобы эта штука, называемая кораблем, поплыла туда, куда ее хозяева сочтут нужным.

Так что, каждый его кусочек, от киля до кончика мачты, начинал свою жизнь как живое дерево. И точно так же, как и все что когда-то было живым, все это подвержено гниению.

В таком состоянии был и «Плимутский приз».

Бросив один только взгляд на якорный трос, Марлоу понял причину такого состояния. От того места, где он покидал клюз, и до того места, где он уходил в реку, этот шестидюймовый толстый трос был твердым и белым, словно кость, так долго он находился на солнце.

Прямо под поверхностью воды огромная масса водорослей и пены крепко наросла на трос и не уносилась течением. Якорь давно не поднимался со дна, и корабль уже долгое время стоял на места. А когда корабль не двигается, а его люди не присматривают за ним, его детали начинают возвращаться в свое естественное состояние.

Если бы Марлоу знал об истинной ситуации на «Плимутском призе», он, возможно, не стал бы так упорно настаивать на командование этим судном. Как бы то ни было, не успел капитан Аллэйр скрыться из виду, как к нему подошел плотник, который, как и большинство матросов, быстро признал смену командования, и сказал: — Прошу прощения, сэр, но не могли бы вы выделить несколько человек на насосы?

— Конечно, — сказал Марлоу. — Сколько сейчас воды в трюмах?

— Три фута, сэр, и она поступает.

— Три фута? Когда ее в последний раз выкачивали?

— На утренней вахте, сэр. Откачано насухо.

Челюсть Марлоу отвисла при этих новостях, невзирая на его собственные мысли. В это утро трюмы были откачаны, и уже сейчас там было три фута воды, и это при стоянке на якоре без каких-либо нагрузок на корпус. В море они набрали бы воды гораздо быстрее, а в шторм не продержались бы и часа. Но это было еще не самое худшее.

На грот-мачте был огромный неприятный участок с черным пятном, где его разъедала гниль. Стоячий такелаж был ослаблен и отчаянно нуждался в свежем смолении. Мелкий белый порошок посыпался с той части ходового каната, который Марлоу приподнял, чтобы развернуть, — верный признак того, что веревка прогнила и не выдержит никакого натяжения.

Отправив половину людей к насосам, Марлоу отправил другую половину наверх, чтобы растянуть паруса, поскольку он намеревался дать парусине просохнуть. Они лазали с большой осторожностью, делая каждый шаг медленно, чтобы веревка, на которой они стояли, не оборвалась, и они не попадали на палубу.

На фор-марселе он увидел, как матрос начисто прорвал ногой гнилую ткань паруса.

Другой матрос, отпустив грот-марсель, уже был на полпути к рее, когда веревка, на которой он стоял, оборвалась и он с криком упал с огромной высоты. Все присутствующие на корабле застыли в ужасе, когда несчастная душа отскочила от грот-мачты, ударилась о грот-рей с таким глухим стуком, что его закружило, и упала в реку. Но, несмотря на их удивление, когда его выловили, вполне живого, но потрясенного, после нескольких чашек рома он снова пришел в себя.

«Плимутскому призу» потребовался бы колоссальные ремонтные работы, если они хотели снова привести его в надлежащее состояния. И Марлоу понимал, что если он этого не сделает, то им с Бикерстаффом и всей команде «Плимутского приза» суждено будет погибнуть в течение недели.

Все это Марлоу обсуждал с Бикерстаффом, пока они брели по-западному песчаному берегу острова Смита к низким травянистым холмам и группам деревьев посреди этого места.

Был поздний вечер, следующего дня после того, как он принял командование «Плимутским призом». Экипаж морской стражи был на судне и готовился к выходу в море под присмотром Уильяма Рэйкстроу, который, как надеялся Марлоу после долгой беседы, в душе был способным офицером, разочаровавшимся в службе под командованием самодура Аллэйра.

За ними на якоре в мелководной бухте стоял шлюп «Нортумберленд». Марлоу оставил на борту свою небольшую команду, взяв с собой только Бикерстаффа и Короля Джеймса. Никто больше не должен был знать, куда они пошли. Он пока никому не доверил пойти с ним в логово льва.

— Признайся, Том, корабль хуже, чем ты себе представлял, — сказал Бикерстафф. — Даже я это вижу. Ему нужен колоссальный ремонт. И никакие уборки, окраска, починка снаряжения, чистка палубы, замена сгнивших досок и тому подобного, не заменят этого. Нет, ему требуется кренгование, нужна новая грот-мачта, а также новая ходовая часть и новые паруса.

— Честное слово, Фрэнсис, ты преувеличиваешь. Можно подумать, что корабль сейчас утонет у нас под ногами.

— Сейчас не утонет. Сейчас мы на суше. Вчера могли утонуть, а когда мы снова поднимемся на борт — опасность возобновится.

— Очень хорошо, что не тонет. Но мы, же не можем, видишь ли, пойти к губернатору с требованием немедленного ремонта. Об этом все время талдычил Аллэйр, и я считаю, что губернатор был сыт этими разговорами по горло. Я согласен, с кораблем надо будет что-нибудь сделать, прежде чем мы еще раз спустим его на воду. И если мы добьемся успеха в нашем предприятии, мы заработаем себе на ремонт корабля, а возможно и намного больше.

— Это другое дело. — Бикерстафф остановился, заставив Марлоу встретиться с ним взглядом. — То, что ты делаешь, кажется очень самоотверженным поступком, беря на себя командование морской стражей. Конечно, у тебя есть кое-какие и другие качества, но самоотверженность не входила в их число.

Марлоу выдержал его взгляд, его чудесный взгляд. В его взгляде не было ничего снисходительного, ничего осуждающего. Если бы это было так, Марлоу давно бы проткнул его или умер сам от его клинка. Он выглядел, как всегда, как будто хотел, уверить Марлоу в себе.

Но это, конечно, само по себе его раздражало.

— Фрэнсис, — сказал он, — ты один понимаешь обстоятельства, которые привели меня… нас… сюда. Что для нас лучше: занять свое место в обществе, или спасать это общество от разного рода пиратов?

— Спасать их? То, что ты имеешь в виду, и то, что, я думаю, что ты имеешь в виду, попахивает пиратством, или как они сами про это говорят «торговлей сладостями».

При этом Марлоу усмехнулся: — Ну, ты же знаешь старую поговорку «Заставь вора поймать вора…?»

— Но я знаю, Том, что ты джентльмен, а не вор и не пират.

— Ты же не думаешь, что я попрошу этих злодеев уйти по собственной воле, или, что эти ленивые ублюдки с «Плимутского приза» станут сражаться как тигры, без какой-либо компенсации за свои труды.

Бикерстафф еще мгновение смотрел на него. — Твои рассуждения весьма близки к к реальности, друг мой. — Он прибавил шаги продолжил путь.

Они шли рядом, а Король Джеймс ушел далеко вперед, двигаясь со звериной крадучестью, вспоминая уроки, которые он усвоил еще мальчиком в своей родной Африке. Время от времени он останавливался и давал двум мужчинам знак, что все в порядке.

Остров Смита представлял собой участок земли странной формы длиной около пяти миль и шириной меньше мили. Он находился в Атлантическом океане, менее чем в полумиле к востоку от мыса Чарльз, к северу от входа в Чесапикский залив, где часть цепи барьерных островов, которые образуя вал, тянулись вдоль побережья. Он, будучи уединенным, имел по обе стороны хорошо защищенные гавани. Он идеально подходил для кораблей, рыщущих между мысами в ожидании богатой добычи. Этот остров был популярным местом среди пиратских команд.

А их было много. Война короля Вильгельма закончилась за два года до этого, и все крупные державы Европы вернулись к своему обычному беспокойному миру. Во время этой войны, как и любой войны, люди с пиратскими наклонностями использовались в качестве каперов, грабя вражеские корабли по каперским свидетельствам своего монарха. Это было совершенно законно и даже патриотично.

Но с подписанием мира в Каско некоторые каперы не бросали свое доходное ремесло. Многие из них продолжали совершать набеги на торговые суда. Но теперь это называлось пиратством, и корабли любой национальности для них были дичью. И те, кто надеялся на захват богатых табачных судов, отправлявшихся из Вирджинии и Мэриленда, и более богатых торговцев, прибывавших из Англии с английскими товарами, все собирались на острове Смита.

Аллэйр отлично знал это, поэтому он так тщательно избегал этого места. Бикерстафф и Марло тоже это знали, и именно поэтому они здесь и находились.

Им потребовалось два часа, чтобы пробраться вверх по холмистой внутренней части острова, двигаясь медленно, ожидая сигналов от Короля Джеймса и ища укрытия, чтобы не попасть в поле зрения дозорных, которые находились на той стороне острова. К тому времени, как они подошли к дальним хребтам, спускавшимся в гавань, солнце уже садилось за их спинами. Любой, кто смотрел бы в их сторону, видел бы только его лучи, эффективно скрывавшие их из поля зрения.

— Их не так много, как я думал, — сказал Марлоу Бикерстаффу. Они лежали на животе среди высокой травы и небольшой дубовой рощице и смотрели вниз, на гавань в трехстах ярдах от них. Там стоял на якоре только один корабль, его стеньги и рангоуты светились оранжевым в вечернем свете.

Судно было крупным, по оценке Марлоу, в несколько сотен тонн, и на нем просматривалось около двадцати больших орудий. На ее флагштоке не развевался флаг, но им и без флага было понятно, чей это был корабль.

Он мог бы быть и военным, глядя на его вооружение и людей, но на военном корабле навряд ли реи были бы перекошены, палуба завалена мусором, а паруса висели, как белье, наспех развешанное перед дождем. Марлоу и Бикерстафф знали кто такие пираты, и все указывало на то, что это были именно они.

Большая часть песчаного берега находилась в тени, но не настолько темной, чтобы они не видели, что там происходит. Там было, по крайней мере, сто человек, полностью занятых. Некоторые переправляли припасы, добычу и оружие с корабля, стоящего на якоре, и складывали их на песок. Другие собирали дрова для большого костра, вокруг которого позже будут готовить обед и совершать свои пьяные ритуалы.

— Я полагаю, что они собираются его кренговать, — сказал Марлоу.

— Похоже, на то. Заметь, на борту не осталось и половины пушек.

— Вижу. Это нам на руку. Я не представляю, что они возьмутся за установку батарей на берегу. Сомневаюсь, что они знают, что теперь я командую морской стражей.

— И когда они узнают об этом, я сомневаюсь, что они сильно обеспокоятся.

— Согласен, — сказал Марлоу.

— В любом случае, похоже, что они пробудут здесь долго. Думаю, по крайней мере, неделю, прежде чем снова отправятся в море.

— И когда они снова выйдут в море, — сказал Марлоу, — для большинства из них это будет последнее путешествие, которое мы поможем им совершить.

— Ну, Марлоу, ты становишься прямо поэтом. А теперь позволь мне остановить тебя, пока ты не опозорился еще больше.

Марлоу улыбнулся, его лицо почти потерялось в глубоких тенях ночи. — Вполне, — сказал он и вдруг почувствовал присутствие какого-то человека прямо позади себя. Он перевернулся и схватился за пистолет. Там стоял Король Джеймс. Они не слышали, как тот подошел.

— В сотне ярдов в ту сторону есть наблюдательный пункт, — Король Джеймс указал на север, — и еще один там на дальнем гребне. Но они все пьяны.

— Отлично. — Марлоу на мгновение замолчал, ожидая, пока его биение его сердца придет в норму.

— Давайте обсудим стратегию, а затем уйдем отсюда.

Когда, наконец, был учрежден «Плимутского приз», Марлоу оставалось только благодарить Господа за то, что им не пришлось выводить ее в открытое море.

Он и Бикерстафф вернулись на следующий день после разведывательной вылазки и обнаружили, что лейтенант Рейкстроу приложил огромные усилия и заставил людей поработать. Нижние ванты были установлены на полную катушку, хотя и осторожно, чтобы не ранить еще больше прогнившие мачты, и заново зачернены. Корабль был выскоблен от носа до кормы, а некоторые паруса на нем были заменены запасными, по крайней мере, те, которые были в еще худшем состоянии, чем первые. Не было запасной веревки для замены ходовой части, но, по крайней мере, большая ее часть была перекручена встык.

— Думаю, это все, что мы смогли сделать, сэр, с тем, что у нас есть на борту, — сообщил Рейкстроу, стоя рядом со своим новым капитаном на квартердеке, когда берега реки Джеймса проплывали мимо. — Мне не хочется это говорить, сэр, но я хотел бы найти веский повод, что кораблю требуется капитальный ремонт

Его одежда, как заметил Марлоу, стала опрятнее, чем прежде. На нем был новый сюртук и треуголка. Казалось, он стал прямее.

— Не бойтесь так говорить, лейтенант. В этом вы совершенно правы, и мы займемся им, как только сможем. Ошибка Аллэйра заключалась в том, что он многое требовал, ничего не давая взамен. Скоро мы докажем колонии, что они не смогут обойтись без нас, и тогда нам дадут все, что нам нужно.

— Да, сэр, — сказал он. — Но пожалуйста, скажите сэр, что мы будем делаем дальше?

— В свое время, лейтенант, в свое время. — Марлоу не нужно было, чтобы слухи о его планах достигли нижней палубы, а то людям внизу пришлось бы провести следующие два дня в смертельном страхе.

Марлоу знал о смертельном страхе. Он знал страх, который могли вызвать пираты, и лучше других знал, чем подтверждался этот страх. Он видел рты, набитые горящей паклей, живых мужчин, изрезанных стеклом разбитых бутылок, женщин с отрезанными грудями и изнасилованных до смерти.

Но это проделывали не пьяные головорезы с острова Смита. Это проделывал другой человек, и в другое время, и он давно выбросил его из головы. Он боялся этого человека, но его не было среди тех, с кем ему предстояло столкнуться.

И он считал это удачей. Он понял, какое это было счастье в то самое утро, когда он наблюдал за «Плимутским призом», и людьми, на которых он будет полагаться в предстоящей кровавой схватке, изо всех сил, пытавшихся поднять якорь со дна. Потребовалось около десяти часов только для того, чтобы переоснастить и подготовить корабль, а потом люди оглядывались вокруг, как будто они впервые увидели «Плимутский приз». Это было невероятно.

В конце концов, с большим трудом и большим количеством сломанного снаряжения они снялись якорь и заставили «Плимутский приз» переместиться с того места на реке Джеймса, где он стоял.

Насосы ни разу не останавливаясь с той минуты, и за все время работы.

И за все тридцать часов, которые им понадобилось, чтобы приблизиться к острову Смита, Марлоу думал только об одном: я веду эту развалину с этими людьми против банды разбойников, превосходящих нас численностью в два раза. Банды, для которой убийство является такой же частью жизни, как лень и жалобы на «Плимутском призе».

Глава 9

Ддордж Уилкенсон стоял в тени ординарной миссис Салливан, наполовину спрятавшись за краем здания, пытаясь сделать вид, что он и не прячется. Но на самом деле он это делал. Он внимательно следил за Элизабет Тинлинг, пока они с Люси пробирались через киоски в Базарный день на противоположной стороне улицы Герцога Глостерского.

Был прекрасный весенний день, по голубому небу плыли случайные белые облака, а с залива дул прохладный ветерок, сдувающий жару, вонь и мух. Погода, казалось, повлияла на всех, у кого были дела в Уильямсбурге. Веселые настроения, улыбки, смех и общее дружелюбие сделали Уилкенсона еще более несчастным.

Он следил за ними весь последний час, с тех пор как они вышли из дома и пошли по людной улице, чтобы заняться покупками. Такой вид провокации ему совсем не нравился. В конце концов, он был одним из самых влиятельных людей в колонии, тем, кто управлял огромными владениями Уилкенсона, состоящими из кораблей, табака и рабов. Их все более прибыльный бизнес по импорту тканей, серебра, мебели, огнестрельного оружия и разного оборудования из Англии, пользовался большим спросом.

Их отец, возможно, благосклонно относился к своему задиристому и легкомысленному младшему брату, но Джордж знал, что именно он, тихий, методичный, человек скорее мысли, чем действия, был ответственен за превращение небольшого состояния Уилкенсона во все расширяющуюся империю Уилкенсона.

Он ждал возможности поговорить с Элизабет наедине, но Люси все еще следовала за ней, словно щенок.

Он блуждал своими глазам по молодой рабыне.

Прекрасный. Светло-коричневая кожа говорила о какой-то незаконной связи между хозяином и рабыней где-то в ее забытой семейной истории. На нее было приятно смотреть, и Джордж вполне себе представлял, что старый Тинлинг не отрывал от нее рук, даже имея такую жену, как Элизабет.

Общеизвестно, что Люси была влюблена в Короля Джеймса, угрюмого, порочного и мятежного плантаторного помощника Тинлинга. Теперь он был мажордомом Марлоу. Джордж все нал об этих африканцах и их ненасытных плотских желаниях. Его мысли блуждали в образа х — Джеймс, развлекающийся с Люси, ее твердое коричневое тело, корчащееся под ним, запрокинутая голова, кричащую в экстазе, впившись своими пятками в резко очерченные мускулы на его пояснице, его сильные руки, сжимающие ее талию.

Он стряхнул с себя задумчивость, которая только возбуждала и отвлекала его, и сосредоточился на своей добыче. Он смотрел, как Элизабет обошла тележку с пирогами, затем повернулась к Люси и сказала что-то, чего он не расслышал. Люси кивнула и ушла по какому-то делу, а Элизабет осталась одна.

Уилкенсон вышел из тени и поспешил через улицу, пробираясь сквозь толпу мужчин и женщин, прогуливающихся в своих изысканных одеждах, рабочих в фартуках своего ремесла, оборванных рабов, отправленных в город по делам своих хозяев.

Он подошел, обдумывая, с чего он начнет разговор и как он это сделает.

«Вот опять, — подумал он, — разница между Мэтью и мной».

Мэтью был смелым и глупым, ввязавшись в драку, в которой, как он должен был знать, мог потерпеть поражение. Джордж был другим человеком, он был хитрее. Как снаряд пушки, выпущенный с большого расстояния, он убьет Марло, даже не видя его. Этот ублюдок будет мертв еще до того, как услышит выстрел. Он хотел бы, что бы его отец мог видеть преимущество его путей перед Мэтью.

Он встал рядом с Элизабет и пошел вместе с ней: — Доброе утро, миссис Тинлинг. — Он пытался сказать это, как человек, контролирующий ситуацию.

— Доброе утро, мистер Уилкенсон, — произнесла Элизабет, не глядя на него. — Вы уже устали гоняться за мной, прячась в тени, как какой-то карманник? — Она повернулась к нему и улыбнулась.

Уилкенсон нахмурился и ничего не ответил. Ее красота всегда делала его немного неуверенным, а ее острый язык мог сбить его с толку. Он всегда благоговел и завидовал способности Мэтью приблизиться к ней. Он втайне чувствовал, после смерти ее мужа, что она должна была принадлежать ему, но у него никогда не хватало смелости проявить активность.

— Послушайте, миссис Тинлинг, нам нужно обсудить кое-что, — наконец выдавил Уилкенсон. Он представил себе огромное имение, которым он владел, сто пятьдесят рабов, которые жили и умирали по его приказу, и это придало ему новой уверенности.

Он подождал, пока Элизабет заговорит, но она промолчала, поэтому он продолжил. — Как вам, несомненно, известно, этот злодей Марлону убил моего брата. На самом деле он убил его ради вас.

— Я не знаю, почему мистер Марлоу убил вашего брата, сэр. Я предлагаю вам спросить его самого.

— «Почему» все же имеет значение. Он сделал это, и теперь он должен заплатить.

— Он убил вашего брата на дуэли. Если он каким-то образом смошенничал, то ваша обязанность, как секунданта Мэтью, была не допустить этого.

Уилкенсон посмотрел в ее голубые глаза. Было бы чистейшей чепухой предполагать, что Марлоу сделал что-то незаконное или аморальное. Он знал это с самого начала, знал, что Элизабет знает это тоже. Он уже решил, что не будет продолжать спорить.

— В любом случае, — сказал Уилкенсон, — он должен заплатить.

— Почему бы вам просто не вызвать Марлоу и не убить его в честном бою? Как он поступил с вашим братом. Это то, что сделал бы любой мужчина. Она сделала небольшое ударение на слове «мужчина».

— Я имею в виду нечто гораздо более болезненное, чем пуля. Я хочу, чтобы Марлоу был опозорен, прежде чем он умрет. И вы поможете мне в этом.

— А если я откажусь? — спросила Элизабет, сверкнув глазами и бросив на него ненавидящий хмурый взгляд. Она выглядела красивее, чем когда-либо. Уилкенсон почувствовал, что возбуждается, несмотря ни на что.

— Я думаю, вы знаете, что я могу доставить вам массу неудобств в этой колонии.

Выражение лица Элизабет не изменилось. Она просто снова посмотрела на него ненавидящим взглядом. Уилкенсон предположил, что она ожидала от него угрозы. Он надеялся, что она не станет призывать его к этому, ибо тогда она поймет, что это угроза, которую он не может осуществить.

Когда она не ответила, Джордж продолжил: — У Мэтью не было секретов от меня. Я знаю все, что Уильям Тинлинг рассказал ему о вас. Мы оба знаем, что это может погубить вас в этой колонии. Пожалуйста, не заставляйте меня произносить это вслух.

Но, он очень надеялся, что она этого не сделает, потому что на самом деле он не знал, в чем заключался секрет Мэтью. Его брат был близким другом Уильяма Тинлинга, и Уильям рассказал ему что-то о юной невесте своего отца, но Мэтью держал это при себе и унес с собой в могилу.

Элизабет, видимо, этого не знала. И, судя по выражению ее лица, в чем бы ни заключался секрет, он действительно был опасным.

— Очень хорошо, — сказала она, наконец. — Что вам нужно от меня?

— Насколько я понимаю, вы сблизились с Марлоу.

— Однажды он нанес мне визит. Это вам подходит?

— Тем не менее, он присматривается к вам, — продолжал Уилкенсон, — и мы воспользуемся этим в наших интересах. Вы придете к нему домой в то время, когда он будет там, и… соблазните его на какую-нибудь незаконную связь. Я приду, готовый бросить вызов, и когда я это сделаю, вы закричите, что вас насилуют, и в этот момент я ворвусь и поймаю его на месте преступления. Мы арестуем его за изнасилование и увидим, как его осудят, обесчестят и повесят. В суде вы, конечно, будете свидетельствовать против него.

Сказав это, Уилкенсон понял, насколько малодушным был этот план. Но для того, чтобы увидеть Марлоу повешенным, он должен был уличить его в доказуемом преступлении, а этот план был самым легким и унизительным, какой он мог придумать.

Элизабет с отвращением покачала головой: — Это самая трусливая и жалкая вещь, которую я когда-либо слышала.

— Возможно. Но вы все равно это сделаете. — Уилкенсон почувствовал, как его щеки загорелись от смущения. Может быть, когда все это закончится, он покажет ей, каково это на самом деле, когда тебя забирают силой. Покажет ей, что он не такой робким человечком, каким она его считает.

Он отбросил эти мысли в сторону: — К концу недели я жду от вас записку, в которой будет указано, когда вы придете в дом Марлоу, и точное время, когда я должен буду туда прибыть. Если к тому времени я не получу известия…

— Молись, не говори этого. — Тон Элизабет был в равной степени усталостью и презрением. — Вы уж не слишком тонко выражаете свои угрозы.

— Значит, мы понимаем друг друга?

Элизабет уставилась на него, сжав губы: — Да, да, как хотите. Кажется, у меня нет выбора, кроме как стать частью вашего жалкого плана.

— Совершенно верно. — Он применил палку, и она двинулась в правильном направлении. Теперь он покажет ей морковку. — Между прочим, ваш новый дом весьма хорош. Даже прекрасен. Должно быть он обошелся вам недешево?

Она внимательно и настороженно посмотрела на него: — Это не так, но что было в моих силах я сделала.

— Если, конечно, не будет востребована ручная расписка. Тогда, я думаю, вы исчерпаете свои средства, расплатившись с ней.

— Возможно. — Но расписка находится у мистера Дэвида Нельсона, человека чести, и он уверяет меня, что не вызовет ее. Она могла видеть, что могло нагрянуть. Умная маленькая шлюшка, подумал Уилкенсон.

— Ах, но это уже не так, понимаете, потому что я купил расписку у мистера Нельсона вместе с несколькими другими, и теперь я могу позвонить, когда захочу. Если я заручусь вашим содействием в этом вопросе, меня вполне можно будет убедить разорвать расписку, и вы будете владеть своим домом, свободным и чистым от обязательств. Если нет, то я боюсь, что вы обанкротитесь, оплатив ее, как только я потребую.

Он позволил словам повиснуть в воздухе. Джордж Уилкенсон многое знал об убеждении.

— И я… я получу свой дом, свободный и чистый от обязательств, если я это сделаю?

— Верно.

— Очень хорошо. Я сделаю так, как вы хотите. — Она, казалось, покорно смирилась.

— Хорошо. Я желаю вам доброго дня. — Он коротко поклонился ей, повернулся на каблуках и снова повернулся. — Значит, вы пришлете записку к концу недели?

— Да, да. Я сказала «да».

— Хорошо. — Он снова повернулся и пошел прочь. Он чувствовал, как горят его щеки, а шея и ладони покрылись потом.

Тем не менее, это был хороший план, потому что преступление было бы вполне правдоподобным. Не требовалось особого искусства, чтобы показать, что, убив Мэтью Уилкенсона ради ее чести, Марлоу стал ожидать от Элизабет определенных благосклонностей, и когда они не последовали, он попытался воспользоваться ими сам.

Было вполне правдоподобно, что Джордж должен пойти в дом Марлоу, чтобы бросить вызов. Его заявление о том, что он это делает, успокоит тех людей, которые спрашивали за границей, почему Джордж не вызвал Марлоу, и в то же время заверил Марлоу в смерти через повешение и спас Джорджа от необходимости сражаться с этим мошенником. Идеально.

Не составит особого труда и заставить остальных выполнять его приказы: шерифа Витсена, присяжных и даже губернатора Николсона.

Джордж старался никогда не влезать в долги ни к семье, ни к их агентам в Лондоне, ни к кому-либо еще. Иметь деньги означало быть свободным от обязательств, а Джордж Уилкенсон никому не был обязан.

Вместо этого он завоевывал расположение других, щедро одалживая деньги любому, кто просил его об этом с должным уважением и смирением, и он никогда не требовал, чтобы долг был погашен по какому-либо графику.

Но он понимал, как и его должники, что вся сумма всегда должна была быть возвращена полностью по первому его требованию, даже если это означало разорение должника. Таким образом Джордж Уилкенсон контролировал половину населения Уильямсбурга.

Он вдруг почувствовал отчаянную потребность как можно быстрее покончить со всем этим, повесить и похоронить Марлоу, чтобы он мог заняться своими делами.

«Я не Ахиллес, — подумал он. — Нет, я не воин. Я, скорее, Одиссей, такой же умный».

Джордж Уилкенсон немного утешал себя этой мыслью.

Глава 10

Потребовалось двадцать часов, чтобы спуститься вниз по реке Джеймс, затем встать на восток-северо-восток при средней скорости ветра в восемь узлов над правым бортом, чтобы «Плимутский приз» преодолел шестьдесят миль от своей бывшей якорной стоянки до острова Смит. У них были установлены все паруса, включая небольшой марсель, который устанавливался на стеньгу на дальнем конце бушприта. Огромное неуклюжее судно морской стражи продвигалась вперед, казалось, так же неохотно, как и ее люди, которым предстоял бой. Но, как и ее люди, оно должна идти, и Марлоу одну за другой сбрасывал мили с карты.

В целом это был желательный ветерок для паруса. Погода в Вирджинии установилась замечательная, лучшая в мире. И эти два дня были благоприятными, когда теплый ветерок лизал кошачьими лапами синюю воде залива. Небо от горизонта до горизонта было нежно-голубого цвета, чуть светлее воды.

По правому борту, обрамленный мысом Чарльза на севере и мысом Анри на юге, простирался Атлантический океан, сверкая, вспыхивая и сливаясь, наконец, с бледно-голубым небом на неопределенном горизонте. За ними был низкий зеленый берег материковой части Вирджинии, а впереди длинный полуостров, который заканчивался мысом Чарльза. Над головой вокруг подвесных корзинок мачт кружилось множество птиц, а под их килем еле заметными волнами перекатывался какие-то большие рыбины.

Это было нормально, потому что «Плимутский приз» вполне мог бы утонуть даже в чем-то худшем.

В сотне ярдов от левого борта «Нортумберленд» плелся за ним. С большим трудом Король Джеймс смог плыть достаточно медленно, чтобы не обгонять «Плимутский приз».

Столько всего нужно сделать, подумал Марлоу, так много нужно сделать. Команда «Плимутского приза» была сносными моряками, но они стали вялыми и потеряли интерес к службе под командованием Аллэйра. Их профессиональное морское умение его не заботило. Важнее были их их бойцовские качества, чтобы они могли хорошо проявить себя или, по крайней мере, чтобы он, Бикерстафф и Король Яков не погибли в результате их неподготовленности.

— Первая позиция, — услышал он крик Бикерстаффа, и пятьдесят человек, выстроившихся в линию в два ряда напротив друг друга, заняли первую позицию для работы саблей: ноги под прямым углом, левая рука за спиной, сабля впереди. Они были такими же грациозными, как пеликаны, ковыляющие по берегу, и столь же устрашающими.

— Вторая позиция, — крикнул Бикерстафф, и пятьдесят человек выступили вперед, готовые к выпаду или парированию. Все это было очень мило, и еще несколько лет назад Марлоу счел бы это пустой тратой времени. Причудливые упражнения не имели ничего общего с кровавой, отчаянной рубкой в настоящей схватке. Но он доверял Бикерстаффу, а Бикерстафф убедил его в важности изучения сначала тонкостей, а затем и мрачной реальности этих дел.

— Растяжка в три движения, — крикнул он, и пятьдесят человек бросились на воображаемого противника. Двое из них споткнулись, пытаясь это сделать, упали на палубу. Марлоу повернулся и посмотрел на голубую воду и лесистую береговую линию вдалеке. Пришло время пересмотреть свою стратегию.

Было три часа после захода солнца, когда «Плимутский приз» тяжело обогнул восточный берег острова Смита. Луна была почти полной, и в ее серебристом свете Марлоу ясно видел залив и пиратский корабль, все еще стоящий на якоре. На берегу горел огромный костер, и звуки далекой вакханалии плыли над водой. Все было так прекрасно, как он смел надеяться.

Они расстались с «Нортумберлендом» на закате после того, как переправились через Фрэнсиса Бикерстаффа и отряд из десяти лучших матросов, которых могла отобрать с «Плимутского приза». Лейтенант Миддлтон, второй офицер с борта «Плимутского приза», был отправлен принять командование шлюпом, а Король Джеймс был возвращен на пост стражника. Марлоу знал, что чернокожему такое развитие событий не понравится, но выбора не было. Ему нужно было, чтобы Король Джеймс был рядом с ним.

— Сэр? — лейтенант Рейкстроу подошел к Марлоу и заговорщицким шепотом заговорил, глядя на подветренную сторону квартердека, где стоял Король Джеймс.

— Да, лейтенант?

— Сэр, это я… ах… насчет негра, сэр, Короля Джеймса?

Марлоу взглянул на человека, о котором шла речь. Он представлял собой опасное зрелище, Вокруг его головы была повязана из ярко-красного тлатка, и на нем ничего не было, кроме расстегнутого жилета, свободной хлопчато-бумажной рубашки и мешковатых брюк. На скрещенных плечевых ремнях свисали кортик и две связки пистолетов, прижимая ткань его рубашки книзу и обнажая под ней мощную грудь. Его правая рука покоилась на поручне квартердека, а левая — на рукоятке абордажной сабли. Мышцы его рук вздрагивали при малейшем движении.

— Да, что с ним?

— Я о том, сэр, разумно ли так вооружать негра? Я имею в виду, давать ему оружие? Я не думаю, что это законно, сэр.

— Возможно, вы правы, — сказал Марлоу. — Почему бы вам не отобрать это оружие у него?

— Но, сэр?

— Идите разоружить этого человека, лейтенант. Я не смею.

— Ой. Что ж. — Рейкстроу, по-видимому, посчитал не столь важными те условия, чтобы разоружать Короля Джеймса.

— Послушайте, мистер Рейкстроу, я знаю, что это ненормально, но Король Джеймс жизненно важная деталь моего плана, и я думаю, что он нам пригодится, когда начнется схватка.

— Ну, если вы так говорите, сэр… — произнес Рейкстроу и больше ничего не сказал.

Марлоу спустился с квартердека на палубу, где собрались люди. У каждого в руках был мушкет, два пистолета на поясе и сабля, свисавшая с плечевого ремня.

Это была разношёрстная и оборванная компания, и Марлоу не боялся, что в них узнают кадровых военных. Маловероятно было, чтобы пираты догадались, что «Плимутский приз» являлся одним из гордых кораблей Его Величества. Им ничего не нужно было делать, чтобы придать кораблю вид пиратской запущенности.

— А теперь слушайте, ребята, — сказал он. — Я достаточно рассказал вам о своем плане, так что не буду утомлять вас им снова. Вы хорошо потрудились, так что в знак благодарности я налью вам всем по чашке рома.

Кго слова были встречены ропотом одобрения. Пока он продолжал, он послал двух мужчин за бочонком. — Этот бой может оказаться трудным, но выслушайте меня и наберитесь мужества. Пираты будут застигнуты врасплох. Более того, готов поспорить, что все они пьяны, как лорды, и не в состоянии будут сопротивляться.

Это было наполовину правдой. Он не сомневался, что они будут пьяны, но он также знал, что пьяными они могут стать более грозными в передрягах. Ром делал их храбрыми и неуправляемыми, и это была настоящая причина, по которой он велел налить ром своим людям.

— Итак, помните все вы, стойте твердо, выполняйте свой долг, подчиняйтесь приказам, и завтра вы будете героями. И богатыми, к тому же. При последних словах он увидел, как несколько голов повернулись, и обменялись взглядами.

«Эти недальновидные бывшие фермеры раньше и не думали о добыче, — подумал Марлоу. — Но теперь они задумаются, и это сделает их гораздо сговорчивей».

Он повернулся и направился к квартердеку, когда появился бочонок с ромом. Его присутствие только ослабило бы чувство опасности мужчин от момента и дало бы повод поразмышлять о возможном богатстве.

Они обогнули самую восточную оконечность острова и повернули на запад, подойдя вплотную с левым галсом на борт. Ветер стабилизировался, и «Плимутский приз» шел как минимум три узла, слегка кренясь на правый борт. Лунный свет и огромный костер на песчаном берегу, мерцая и танцуя, отражался от небольших волн в бухте. Далекое веселье и треск пламени казались неестественно громкими в ночной тиши. Темный силуэт стоявшего на якоре корабля резко выделялся на фоне огня и отражений на воде.

— Приготовьтесь бросить якорь, — крикнул Марлоу, и лейтенант Рейкстроу, едва видимый из-за кошачьей головы, крикнул в ответ: — Есть, бросить якорь, сэр! — и сделал, как и велел Марлоу. Дела шли, как положено, на что он и надеялся.

Они ьросили якорь позади стоящего на якоре корабля. Он был огромным, больше, чем «Плимутский приз», и более тяжело вооруженным, хотя теперь он был скорее похож на флейт, его орудийные порты были пусты, а тяжелые орудия вытащены на берег. Было бы несложно взять ее на абордаж и увести, но это было бы не то, чего хотелось Марлоу. Что он хотел, так это высадить на берег пиратов и их нечестно добытый груз.

— Это кто там? — спросили с пиратского корабля, тяжелым от выпивки, и громким от удивления голосом. «Этого человека, без сомнения, остался на борту, чтобы нести вахту, — подумал Марлоу, и пока он прекрасно справляется». «Плимутский приз» уже был рядом и не дальше чем в пятидесяти ярдах, когда он заметил его. — Это что за корабль? — добавил сторож.

— «Возмездие», — крикнул Марлоу.

— А откуда вы приплыли?

— С моря! — Это был обычный пиратский ответ на подобный вопрос, дерзкий, высмеивающий весь морской этикет и протокол.

Последовало короткое молчание, а затем спросили: — Что вам нужно?

— Я скажу тебе потом, но это не твое дело. Нам нужна гавань, мы протекаем, как беспризорная девка. Разве ты не слышишь, как работают наши насосы?

В ответ раздалось ворчание: — Тогда, ладно, но придерживайтесь чертовой дистанции, слышите? А если вы не хотите сесть на мель, то не подходите к берегу, просто стойте на месте, впереди глубина всего в одну сажень.

Марлоу услышал его слова, но не придал им значения. Сторож не поднял тревогу. Его мысли были теперь заняты песчаным берегом. Он полагал, что если они подойдут еще на расстояние кабельтова или около того, то смогут высадиться в темноте. И тогда пираты этого ада, будут ослеплены собственным огнем и их силуэты запляшут на фоне пламени. Да, это была бы красивое зрелище.

И тут он подумал о том, что сказал охранник. Он повернулся к Королю Джеймсу.

— Этот злодей сказал: «Не подходите в берегу, а то…» — начал он, но недосказал. «Плимутский приз» резко остановился. Марлоу шатнулся вперед, потеряв равновесие. Скрежещущий звук его носа, заскочил на песчаную отмель, почувствовался сквозь корпус корабля.

— Вот, блядство! — выругался он вслух. Они крепко сели на мель. Корабль начал раскачиваться, поворачиваясь носом, когда корму стало разворачивать ветром. Наверху он услышал хлопанье брезента, когда паруса внезапно вздулись, а затем, поникнув, умолкли.

Пока Марлоу убеждал себя, что никакого вреда судну не причинено и они просто оказались только на песке, он услышал ужасный скрип и скрежет дерева, стон снастей и резкий треск, сильно натянутых, веревок.

Он посмотрел вверх. Грот-мачта наклонялась вправо и к корме. Он увидел, как рассыпается дерево и раскалывается там, где мачта подгнила у основания. Паруса были полностью опрокинуты и толкали все оснастку за борт.

— Поднять марсели! Поднять грот! — закричал он. — Просто срежьте эти проклятые простыни! Просто отрежь их! — Чего он надеялся достичь, он не знал, да это и не имело значения. Люди просто стояли, тупо глядя вверх, как будто его приказы были адресованы кому-то другим

Мачта отклонялась все дальше и дальше. Один вант, потом другой, а затем и третий лопнули и полетели по палубе, когда мачта пролетела мимо борта. Опора была натянута, как струна арфы, и стонала под нагрузкой. Он слышал, как лопались волокна, когда прогнившие канаты пытались удержать весь вес мачты.

— Эй, вы там, на палубе, — крикнул он кучке мужчин, стоявших прямо под стойкой, — отойдите подальше…

Затем стропы опоры разошлись, и большой дубовый блок, прикрепленный к концу опоры, крутанулся в сторону. Один человек обернулся на звук и тот попал ему прямо в лицо. Он пронес его вперед, расшвыривая остальных членов команды по палубе, словно пушечное ядро, разрывая их на части.

Бдительность — бдительностью и никакой реакции, подумал Марлоу, получая некоторое удовлетворение от того, что лентяй расплатился, таким образом за свою безалаберность.

Мачта шаталась, словно делая последнюю попытку удержаться в вертикальном положении, а затем рухнула за борт. Грот-мачта, грот-топ, грот-стеньга, грот-брамель, флагшток, фок-брамель, а также полтонны такелажа — все это рухнуло в гавань.

— Оставьте этот проклятый якорь в покое, — крикнул он, и услышал, как стукнулся якорь.

Он посмотрел поверх воды в сторону песчаного берега. Сотня пиратских гуляк стояла у прибоя, наблюдая, как рушится мачта «Плимутского приза». Это было последнее, что застало его врасплох и отвлекло от основных мыслей.

Он шагнул вниз и заговорил резким шепотом. — Ведите эти лодки к берегу. Заряжайте свое оружие и помните: я сам убью любого, кто выстрелит, до того, как я отдам приказ.

— Мы все еще собираемся высаживаться на берег? — прохрипел кто-то.

— Да. И я убью любого, кто будет сомневаться в моих приказах. И он на самом деле мог это сделать.

Две большие лодки подошли к борту, и один за другим люди спустились по абордажным трапам и заняли свои места у форштевней, опустив мушкеты на дно лодок. Марлоу стоял у трапа, глядя на них вниз. Белые лица в ожидании смотрели на него. Он намеревался высадить людей в темном конце берега, но теперь об этом не могло быть и речи. Пираты сочли бы такой шаг попыткой обойти их с фланга, что он так и задумывал.

— О, черт с ним, — сказал он вслух. Если пираты на берегу думали, что «Плимутский приз» — это корабль Братьев Побережья, то они не удивятся, увидев, что люди сойдут на берег с тяжелым вооружением. Точно также они сделали бы и сами.

— Послушайте, ребята, — сказал он громким шепотом. — Мы идем прямо на них. Когда мы высадимся на берег, просто вытащите лодки и сойдите на берег. И держи свои рты на замке — говорить буду я. Затем, когда я отдам команду, встаньте в строй и приготовьтесь дать залп. Всем ясно?

Он услышал шёпот подтверждения, доносившийся с лодок, но не чувствовал большой уверенности в том, что его приказы были поняты, а если и были, то они им подчинятся. Ну, подумал он, теперь уж тут ничего не поделаешь.

Он спустился в первую шлюпку и сел на корму, а Король Джеймс, не говоря ни слова, последовал за ним, взяв руль. Бывший раб, казалось, не обращал внимания на подозрительные взгляды, брошенные на корму командой «Плимутского приза» которой явно не нравилась идея посадить чернокожего за руль.

Но чего они, в отличие от Марло, не понимали, так это того, что это был идеальный штрих для их маскировки. Нигде за пределами этой грубой демократии пиратского мира нельзя было найти чернокожего человека в таком равноправном положении с белыми людьми.

Лейтенант Рейкстроу, одетый так же, как и его люди, и никоим образом не похожий на британского морского офицера, принял командование второй шлюпкой, и по одному его слову весла опустились на воду, и экипажи двинулись к берегу.

В лунном свете Марлоу мог видеть лица людей, плывущих на веслах. Они были сосредоточены и мрачны, а их кожа казалась бледной, как воск. На некоторых лбах выступили капельки пота, больше, чем можно было ожидать от температуры или напряжения.

Это была очень напуганная компанией. Марлоу уловил запах, который свидетельствовал о том, что кто-то не смог удержать свой кишечник, но этот запах вполне мог исходить и из другого источника. По крайней мере, спинами они были обращены к берегу, и ожидающие пираты не увидят объятые ужасом их лица, только спокойные лица его самого и Короля Джеймса.

До берега оставалось сто ярдов… затем пятьдесят….

Он видел скопившихся там пиратов, ожидающих их прибытия. Их было больше сотни, а людей с «Плимутского приза» не больше сорока. Это также помогало пиратам чувствовать себя в безопасности, но ничего не давало Марлоу. Он думал о том, что им сказать, чтобы удержать их внимание, пока его люди построятся.

Теперь он чувствовал запах костра, жареной свиньи, рома и рассыпанного пороха, все эти знакомые запахи пиратского лагеря. Лодки шлепнулись о песок, а люди с «Плимутского приза», как глупые овцы, просто сидели, болтая веслами в воде.

— Вылезайте и тащите лодки на берег, — прорычал он, и люди неохотно покинули знакомую лодку и ступили на берег к ногам своего врага.

Марлоу встал, с важным видом подошел к носу лодки и спрыгнул на песок с Королем Джеймсом в нескольких футах сзади.

— Кто ты, черт возьми? — спросил один пират из толпы. Они были в двадцати футах от них, двинусь вперед, чтобы взглянуть на вновь прибывших. Марлоу бросил взгляд на толпу пиратов. Большинство из них были без обуви и чулок. Некоторые носили бриджи, но на большинстве были мешковатые брюки, полюбившиеся моряками всего мира. По меньшей мере, половина из них носила пояса вокруг талии, обычно красные, в которые были засунуты пистолеты и тесаки. У других на шее висели пистолеты на перевязи из яркой цветной ленты.

У некоторых носили длинные камзол и треуголки, как у Марлоу, у других головы были повязаны яркими тряпками. Все носили бороды того или иного вида, а их волосы были длинными и как обычно неухоженными. Запах рома не мог бы быть сильнее, будто винокурня располагалась прямо на песчаном берегу. Это была кровожадная, уродливая банда.

— Меня зовут Сэм Блейн, — объявил Марлоу, — но это не имеет значения. Но послушай меня. У охраны здесь новый капитан, и он не боится драться. Ты видел, как моя грот — мачта упала за борт? Я вчера с ним дрался, три часа боролся, пока не смог оторваться, сволочь. Он сделал для моей мачты. Проклятое чудо, он выдержал это длинная. И он направляется сюда, к черту со своей черной душой.

Это известие заставило толпу разбойников немного приостановиться, и Марлоу смог оглянуться через плечо на своих людей. Подошла вторая лодка. Рейкстро спрыгнул на берег и шагнул по песку к Марлоу. Все люди с «Плимутского приза», кроме нескольких, теперь стояли на берегу, и большинство потянулось за мушкетами. Это не осталось незамеченным.

Он оглянулся на пиратов. Среди них не было ни одного невооруженного человека. У них было много сабель, хотя лишь несколько из них были вынуты из ножен, а также пистолеты, хотя, если повезет, ни один из них не окажется заряженным.

— Вот, что это значит со всеми этими замками? — спросил кто-то из пиратов. Марлоу услышал ропот, пробежавший по банде, и те вытащили еще несколько саблей. Он услышал, как щелкнул замок пистолета.

Еще минута… ему нужна была еще минута, чтобы его люди собрались в месте, и тогда он мог бы скомандовать.

— Послушайте меня, — сказал он, — я только что рассказал вам…

Но в это время один из матросов «Плимутского приза» сорвался, поддался своему ужасу, не выдержав напряжения, стоя лицом к лицу с этим грозным врагом. Он закричал: — Чертовы ублюдки! — и прямо перед ухом Марлоу выстрелил из мушкета. Он почувствовал порыв воздуха, услышал ужасный свист, когда пуля пролетела мимо и ударил стоявшего перед ним пирата в горло, отбросив того обратно в песок.

— Проклятье! — Он развернулся и толкнул Джеймса в песок, непростая задача, и упал на него сверху, когда его обезумевшие от паники люди подняли свои мушкеты и залили пиратов свинцовой стеной. Он чувствовал, как куски пылающей ваты приземляются на его руки и лицо и горят, как жалящие насекомые, слышал крики людей в ужасе и агонии. Призы не могли пропустить; они стреляли с расстояния в пятнадцать футов по плотной толпе людей.

Марлоу перепрыгнул через Джеймса и на четвереньках отполз в сторону. Он услышал новые крики и проклятия, а также ответную стрельбу.

Наконец он вскочил на ноги, Рейкстроу был рядом с ним, а Джеймс карабкается сзади. Пятнадцать или около того пиратов валялись на песке, а остальные восемьдесят кричали, выхватывая оружие и бросаясь на его людей.

Его люди, в свою очередь, бросили свои мушкеты, как им было приказано, но вместо того, чтобы вытащить пистолеты и снова выстрелить в соответствии со второй частью плана Марлоу, они повернулись спиной и в панике бросились в прибой, не обращая внимания даже на лодки.

Марлоу выхватил саблю правой рукой, а пистолет взял левой и сбил пирата, возглавлявшего натиск на Призы, а затем бросился в прибой вслед за своей убегающей командой.

— Ваши пистолеты! Ваши пистолеты! Повернись и стреляй! — он крикнул. Он добежал до человека, возглавлявшего отступление, стоя по колено в воде и быстро бегая высокими, преувеличенными шагами. Куда, по его мнению, он направлялся, Марлоу не мог представить. Он со всех сил ударил мужчину плашмя саблей.

Один пират выстрелил, потом еще и еще, и матросы «Плимутского приза» один за другим стали падать. — Повернуться и стрелять! — снова закричал он, и на этот раз к нему присоединился Рейкстроу, который тоже бросился в массу убегающих людей. План Марлоу состоял в том, чтобы убить как можно больше злодеев из мушкетов и пистолетов. Он даже и не надеялся, что его люди смогут противостоять пиратам в фехтовании на саблях, сражаясь врукопашную.

Теперь они все были в прибое, а пираты набрасывались на последних из людей Марлоу и рубили их на куски. Он чувствовал запах крови, словно теплой меди. Этот запах и крики умирающих людей были призраками из прошлого, которое, как он думал, осталось позади.

Он вытащил еще один из своих пистолетов, выстрелил в лицо одному из пиратов, отбросил его в сторону и вытащил другой. Рейкстроу и Король Джеймс избавились от всех своих пистолетов и оставили пятерых мертвецов у своих ног, и теперь они стояли перед наступающими пиратами, рубя их по мере приближения.

Марлоу выстрелил из своего последнего пистолета и промахнулся, и человек рядом с ним выхватил пистолет и тоже выстрелил, затем один за другим матросы «Плимутского приза» стали поворачиваться и стрелять, и натиск пиратов захлебнулся. Марлоу видел, как в воздухе проносились пистолеты, брошенные в нападавших, и его люди потянулись за вторыми пистолетами. Дух сопротивления, казалось, обуял его матросов так же быстро, как и паника, и теперь они стояли в прибое и стреляли.

В рядах, нападавших образовались дыры, поскольку разбойники умирали на месте. Один сделал шаг назад, потом другой, и вскоре все они попятились от команды «Плимутского приза», но не сорвались с места и не побежали, и Марлоу знал, что так оно и будет. Эти люди не впервые принимали участие в такого рода схватках и в такой бойне. Не было печали по погибшим товарищам, и каждый из них знал, что сдача в плен для них означало повешение.

— Вперед, ребята! — закричал он, размахивая саблей над головой, и тридцать сабель были вытащены, и матросы «Плимутского приза» завопили и бросились в атаку.

Они не ушли далеко. Пираты, возможно, не выстояли бы под огнем без заряженного оружия, но пули «Плимутского приза» были израсходованы, и теперь сталь должна была сойтись со сталью, и в этом состязании пиратам не было равных. Орда головорезов тоже закричала и обрушилась на людей военного корабля, когда две группы сошлись в грохоте клинков.

Марлоу выскочил вперед. Перед ним оказался чудовище — разбойник, величиной с медведя, с длинной черной бородой, спутанными волосами, с размазанным кровью лицом. А между ними был один из людей Марлоу, пытавшийся отбиться от сверкающего клинка пирата.

Марлоу положил руку на плечо своего человека, попытался оттолкнуть его в сторону, когда пиратский меч пронзил его спину, пронзив человека и пронзив его так глубоко, что уколол Марлоу в грудь. Марлоу встретился взглядом с пиратом, и злодей улыбнулся ему, на самом деле улыбнулся, в то время как человек Марлоу визжал и блевал кровью, извиваясь на мече.

Марлоу тоже улыбнулся и отдернул меч. Пират выкрикивал проклятия и пытался высвободить свое оружие из рук умирающего, но не смог. Марлоу вонзил свою саблю прямо в лицо пирата, чуть ниже его левого глаза, и вытащил ее, когда пират упал на мелководье, теперь уже крича от боли.

Он оттолкнул жертву пирата, если тот не был мертв, то скоро умрет, и встретил летящий на него клинок, отвел его в сторону и нанес удар. Он огляделся. Он был почти один, за исключением Короля Джеймса, рубящего противников рядом с ним.

Лицо чернокожего выражало крайнюю ярость, и он выкрикивал слова, которых Марлоу не мог понять. Его зубы сверкали, а кожа светилась под блеском пота, когда он двигал клинком вперед и назад, рубя, закалывая, парируя, снося всех на своем пути.

Но они были окружены пиратами, а его собственные люди снова медленно отступали в прибой.

— Ко мне! — закричал он, но не думал, что они услышат его из-за леденящих душу криков пиратов, а если бы и услышали, он не думал, что они послушаются. Два дня тренировок не могли придать этим людям мужества, чтобы выстоять и сражаться с опытными и отчаянными убийцами.

Он хлопнул Джеймса по плечу, чтобы убедиться, что тот его заметил, затем сделал шаг назад, потом еще один. Справа от него Рейкстроу был полностью занят, но, увидев, что его новый капитан отступил, лейтенант сделал то же самое.

Они были в меньшинстве и почти окружены, и, без сомнения, должны скоро погибнуть. Он ударил прямо, чтобы парировать удар абордажной сабли, но недостаточно быстро. Лезвие прорезало его рукав и разорвало плоть. Он чувствовал, как теплая кровь стекает по его руке, и по прошлому опыту знал, что не почувствует боли некоторое время. Как он позволил себе оказаться в такой ловушке, не имея возможности спастись?

У него не было шансов. Никаких. В это самое мгновение, которое он услышал залп выстрелов, самый сладкий звук, который он когда-либо слышал. Он исходил из-за спин пиратов, вспыхивая в ночи и освещая их сзади.

За несколько секунд света дульных вспышек он увидел окровавленные, отвратительные лица пиратов, истекающие кровью и тела, плавающие в прибое, когда с десяток головорезов упали, после тщательного прицеливания людей Бикерстаффа.

«Бикерстафф!» Марлоу забыл о нем, совершенно забыл, хотя все это время он был единственной надеждой плана, который они разработали. Он пересек остров и подошёл к врагу сзади как раз вовремя.

Пираты полуобернулись, не желая поворачиваться спинами к людям Марлоу, но напуганные этой атакой сзади. Они раздумывали что им делать дальше.

Небольшой отряд Бикерстаффа снова выстрелил, на этот раз из пистолетов, а затем бросился на испуганных разбойников, рубя их тесаками, а сам Бикерстафф летел им в голову. Это было ужасающее зрелище. Ужасное, по крайней мере, для пиратов, павших под ударами его сабли.

— Ко мне! — крикнул Марло людям за его спиной, некоторые из которых уже были по пояс в воде, и с криком они тоже бросились в атаку.

И это уже было слишком для пиратов. С проклятиями черных душ победителей они швыряли свое оружие в воду и закидывали руки за голову. Марлоу уже видел это раньше, момент, когда недоуздок на шее где-то в будущем становился лучшим вариантом, чем несомненный выпад сабли в следующие несколько секунд.

Некоторое время они стояли там, люди короля и пираты, прислушиваясь к стонам и крикам раненых, к тяжелому дыханию испуганных и измученных людей, к плеску воды вокруг своих лодыжек.

Марлоу посмотрел на Бикерстаффа, стоявшего по другую сторону банды заключенных. Он выглядел таким же спокойным, как и всегда. Рядом с ним, тяжело дыша, воткнув саблю в песок, стоял лейтенант Миддлтон. Свет от далекого костра освещал половину его лица и отражался от крови на лезвии сабли.

— Бикерстафф, — сказал он, наконец, — как я рад тебя видеть.

Глава 11

— Silence! Тише! — взревел Леруа, и один за другим члены пьяной пиратской орды, обезумевшей от беспричинного разврата и безумного разграбления захваченного корабля, затихла.

— Тишина! Сукины дети! — снова взревел Леруа, и последний из пиратов затих, и все, что Леруа мог слышать, были стоны капитана торгового судна, лежащего на палубе у его ног, раскачиваясь из стороны в сторону в агонии боли.

— Молчи, cochon! — Леруа сильно ударил мужчину ногой по ребрам. Капитан выдохнул. Леруа снова пнул его, и тот замолчал.

И тут кто-то закричал, протяжным воплем, как проклятая поверженная душа. Волосы на затылке Леруа встали дыбом. — Кто кричит, сукин сын!? Кто крикнул, я тебя сейчас убью … — Он оглядел стоявших на палубе «Возмездия». Их лица сказали ему, что никто не кричал, крик прозвучал у него в его голове, и как только он это понял, звук стих.

Он навострил ухо на север. Они находились в лиге к югу от мыса Чарльза и как раз сегодня подошли к широкому устью Чесапикского залива. И едва они прошли мыс, как маленькое торговое судно, которое они в этот момент грабили, обогнуло опасную Мидлграундскую отмель и поплыло прямо в их объятия.

Впервые за десять часов пираты замолчали, пытаясь расслышать то, что услышал Леруа. Единственным звуком был плеск воды о корпуса двух кораблей, лязг парусов и такелажа и случайный треск, когда два корабля, связанные вместе крюками, терлись друг о друга.

Затем Леруа все же услышал звук, скорее слабый намек на звук, принесенный морским ветром.

Звук стрельбы. Стрелковое оружие стреляло залпами.

Он нахмурился и сосредоточился. Да, это было стрелковое оружие. Слух пирата всегда был необыкновенным, и годы прислушивания к этому звуку научили его улавливать его даже в самом невообразимом шуме. Теперь он был уверен, что услышал его. Но в последнее время он все чаще и чаще слышал то, чего никто другой не слышал.

Он повернулся к Уильяму Дарналлу, который стоял рядом с ним, навострив ухо в том же направлении. — Похоже на мушкеты, — сказал Дарналл, к огромному облегчению Леруа. — И много.

— С острова Смита, да? — спросил Леруа, мотнув головой в сторону приглушенной стрельбы.

— Думаю, — согласился Дарналл. — доносится оттуда.

Леруа еще немного послушал, а затем пожал плечами. — Это не имеет значения, — сказал он, и затем, как люди, которые больше не могли задерживать дыхание, пираты возобновили свои крики, проклятия и хриплую ругань

Леруа на всякий случай пнул капитана еще раз, а затем прошел на корму, используя свою саблю как трость, вонзая ее в палубу и выдергивая на ходу. Матросы «Возмездия» взломали винные погреба и личный запас капитана и поглощали все это так быстро, как только могли. Они забавлялись тем, что терроризировали немногочисленных пассажиров на борту, заставляя их пить большое количество рома и проклинать короля и губернатора, и посылать свои души ко всем чертям.

Пираты развлекались таким образом, но не причиняя большего вреда пленникам. Торговец сдался без единого выстрела, при первом же взгляде на черный флаг Леруа. В качестве награды людей на его борту не будут подвергаться пыткам и оставят в живых.

Экипаж торгового судна был вынужден открыть люки корабля, и вывалить на палубу все, что было в трюме: в основном табак, но также и несколько тонких тканей, доставленных с Испанского Майна, а также бочки с вином, которые принесет справедливую цену, если его сначала все не выпьет команда «Возмездия». Вместе с этим пираты забрали запасные паруса, несколько мотков веревки и якорный трос взамен своего прогнившего.

Здесь было и золото, дублоны, которые, без сомнения, попали на побережье вместе с испанским сукном. Немного, но достаточно, чтобы разделить его между командой.

Капитан по глупости сначала отказался показывать, где спрятаны монеты, но несколько ударов плашмя саблей Леруа и обрывка горящей пакли, зажатой между его пальцами, в конце концов, сделали его весьма красноречивым.

Даже после того, как золото было у них в руках, пираты не отставали от старика, сжигая паклю по всей длине его пальцев. Они издевались, когда их жертва, привязанная к кольцу на палубе, корчилась, кричала и ругалась. Мужчину нужно было наказать за его сдержанность. Его пример обеспечит будущее сотрудничество остальных людей на борту.

Леруа направился туда, где стояли пассажиры, прижимались к перилам, отшатываясь от своих мучителей. Немногих женщин среди них пытались защитить мужья, как будто это принесло бы хоть какую-то пользу, если бы пираты захотели их заполучить.

Головорезы «Возмездия» кричали и бегали вверх и вниз по палубе, танцевали, стреляли из орудий, пили, ругались, били в барабаны, мочились и рубили на куски любую часть корабля или бортового оборудования в пределах досягаемости их тесаков.

Леруа был так же пьян, как и любой из них, и странные образы застывших сцен проплыли перед ним, освещенные вспышками пистолетов. Крики, казалось, доносились накатами, каждый слой на другой, создавая какофонию страданий и ужаса. Ему становилось все труднее и труднее понять, были ли окружающие его образы реальностью или кошмаром, бодрствует он, спит или уже мертв и находится в аду.

Он сделал еще один большой глоток из бутылки рома в руке, смакуя жгучий ликер, стекающий по горлу, земную реальность боли. Он посмотрел на пассажиров, которые так развлекали его людей. Все они выглядели достаточно богатыми, и он полагал, что любой подойдет для дела, которое он задумал. Любой, кто был женат.

Он схватил первую попавшуюся пару: джентльменского вида парня средних лет и его хорошенькую жену, которую тот пробовал защитить от беснующейся команды. Он схватил их обоих за одежду, оторвал от поручня и толкнул на открытую палубу. Прежде чем джентльмен успел произнести хоть слово, Леруа вытащил из-за пояса пистолет и приставил его ко лбу женщины.

— Откуда ты, cochon? — спросил он мужчину, но тот молчал, сердито глядя на Леруа.

Леруа почувствовал, как в его мозгу что-то щелкнуло. Он начал дрожать. Он взвел затвор пистолета и приставил дуло к голове женщины, с силой оттолкнув ее назад. — Откуда ты? — закричал он.

— Из Уильямсбурга.

— Ты знаешь многих людей, живущих в Уильямсбурге?

Мужчина колебался.

— Да, — сказал он, наконец.

— Bien. Bien, putain de cochon, чертова свинья. Ты знаешь больного сифилисом сына шлюхи по имени Малахий Барретт?

— Нет.

— Ты уверен, сукин ты сын? — Он приставил пистолет к голове женщины. Она закрыла глаза и поморщилась, ее губы дрожали, ожидая конца.

— Нет, не знаю, — решительно сказал ее муж.

— Очень хорошо, — наконец сказал Леруа. — У меня есть сообщение для тебя, и если ты это сделаешь, твоя belle femme будет в порядке, а если ты этого не сделаешь, то я сначала сам развлекусь с ней, а затем отдам ее команде, ты меня понял, cochon?

Мужчина снова заколебался, представив, какими будут последние дни его жены на земле, если он не поймет и не подчинится. — Да, я понял.

Леруа прищурился, пытаясь оценить его искренность. Ему было трудно соображать. Ему хотелось, чтобы крик прекратился хотя бы на мгновение.

«Да, — решил он, — этот человек сделает, как сказал».

Его внимание привлекла тень движения, словно темный призрак над головой. Он поднял взгляд, пронзенный страхом, но это был только его флаг, его собственный флаг, с громким хлопком расправившийся на ветру. Черный флаг с ухмыляющейся мертвой головой и скрещенными тесаками, а внизу с песочными часами, которые показывали, что время истекает.

Этот флаг вызывал ужас в Карибском море и на испанском Майне, флаг, за которым Королевский флот охотился почти двадцать лет.

И когда он покончит с Чесапиком, поклялся он, народ там обделается только при одном его появлении.

Элизабет Тинлинг сидела за маленьким письменным столом в своей гостиной. Она уставилась на чистый лист бумаги и смотрела в потолок. Покрутила перо между большим и указательным пальцами и начал писать.

«Н, только что получил известие, что Марлоу изменил свои планы в последний момент и не будет дома сегодня вечером, так что я не рискую идти к нему домой. Я молюсь, чтобы эта записка дошла до вас вовремя. Я снова пошлю вам известие, когда буду уверен, что он вернулся домой.

Э.»

Какое-то время она смотрела на записку, ее мысли витали в другом месте. Когда она увидела, что чернила высохли, она сложила ее, запечатала воском и написала «Джорджу Уилкенсону» на лицевой стороне.

Она встала, расправила юбки и натянула на место короткую куртку для верховой езды. На ее голове была надежно закреплена маленькая круглая шляпка для верховой езды, а на ногах сафьяновые полусапожки.

— Люси, — позвала она, и служанка, зависавшая прямо за дверью, тут же появилась и сделала легкий реверанс.

— Я пошла, — сказала Элизабет. — Ты уверена, что Цезарь все понял?

— Да, мэм.

— Хорошо. У меня есть для тебя еще одно дело. Возьми эту записку. Как только стемнеет, я хочу, чтобы ты отправилась на плантацию Уилкенсона. Спрячься недалеко от главной дороги и будь начеку. Когда увидишь, что Джордж Уилкенсон уходит, подождите еще минут двадцать или около того, а затем передай эту записку ему в дом. Тебе это ясно?

— Да, мэм. — Если Люси и понимала, что означали эти инструкции, она не подала вида, и Элизабет была ей за это благодарна. Люси никогда не подвергала сомнению свою роль в планах Элизабет. Она была хитрой девочкой, скрытой под маской невинной красоты. Элизабет считала их похожими друг на дружку, а Люси — своим смуглым отражением.

Элизабет попросила мальчика привести ее лошадь. Она вскочила в седло и направилась вниз по улице Герцога Глостерского и в долгий путь к дому Марлоу.

В свой старый дом.

«Дом? Нет, — подумала она. — Дом, не верное слово. Слово — дом — подразумевало определенную нежность, которую она никогда не ассоциировала с плантацией Тинлингов».

Действительно, она не могла припомнить ни одного жилища, которое могла бы назвать домом. Не в обшитом досками доме у воды в беднейшем районе Плимута, где она жила до четырнадцати лет с жестоким отцом и матерью, слишком запуганной даже для того, чтобы защитить себя. И уж точно не тот дом в Лондоне, где она познакомилась с Джозефом Тинлингом.

Город Уильямсбург уступил место сельской местности Вирджинии, когда Элизабет ехала по длинной бурой грунтовой дороге, твердо и гладко истертой бочками с табаком, которые ежегодно катили по этому пути для погрузки на борт шлюпов и барж в Джеймстауне. Извилистая дорога была окружена по обеим сторонам изгородями, а за ними тянулись широкие зеленые поля табака, которые, казалось, сдерживали дальние леса.

Она думала о Марлоу. Марлоу с его кладами золота, его прекрасными манерами и эксцентричным поведением, его явным пренебрежением к любой опасности, физической или социальной. В Лондоне его будут сторониться. Он был слишком диким для этого общества. Но Уильямсбург — не Лондон, а колония Виргиния не — Старая Англия.

Это была новая земля, земля, где сосланный преступник мог благодаря своей хитрости и силе рук подняться до видного положения. Это было место, не похожее ни на какое другое на земле, и этому новому месту нужен был новый тип человека. Она думала, что Марлоу был именно таким человеком. И она делала большую ставку на свою правоту.

Наконец, она подъехала к большому белому дому как раз в тот момент, когда солнце уже начало путаться в деревьях на дальнем конце табачных полей. Она передала свою лошадь конюху, поднялась по ступенькам, как делала это много раз раньше, и шагнула в большую парадную дверь.

— Здравствуйте, миссис Тинлинг. Цезарь был там, чтобы поприветствовать ее своей изобретательной улыбкой, своим смуглым, добрым, морщинистым лицом. Глаза его постоянно щурились от многих лет пребывания на солнце, а на лбу и щеках до сих пор сохранились смутные следы какого-то языческого рисунка, которым полвека назад на Золотом Берегу была изуродована его кожа.

Она никогда не видела Цезаря в чем-то, кроме лохмотьев, но опять-таки она не видела его с тех пор, как Марло купил плантацию и освободил их всех. Пять лет назад Цезарь был слишком стар, чтобы работать в поле, но, тем не менее, Джозеф Тинлинг поддерживал его. С экономической точки зрения это было самым благоразумным поступком, заставив старого раба работать до смерти.

Но после освобождения Марлоу назначил его работать в доме вторым после Короля Якова, который дал старику легкую работу. Теперь на нем была чистая белая хлопчатобумажная рубашка и льняной жилет. Голые коричневые икры и широкие расставленные ступни от штанин белых бриджей Цезарь никак не мог привыкнуть к обуви. — Как дела, Цезарь?

— Это настолько близко к небесам, насколько мы, бедные души, можем об этом мечтать, миссис Тинлинг. Мастер Марлоу освободил нас, как и обещал.

Элизабет, конечно, все это знала. Люси держала ее в курсе того, что происходило в доме Марлоу, и у Люси все еще оставалось много друзей среди ее бывших товарищей-рабов. Но она позволила Цезарю продолжать и изобразила удивление и восторг.

— Теперь мы работаем за плату, — сказал Цезарь, — и складываем наши деньги, а мистер Бикерстафф покупает нам то, что нам нужно. А этот старый квартал рабов, мы привели в порядок. Теперь там, где старый Тллинг нас… — голос Цезаря оборвался от смущения.

— Не беспокойтесь. Я знаю, что моего мужа не любили и не должны были любить.

— Да благословит вас Бог, мэм, дело не в вас. Вы знаете, мы все любим вас. Представить не могу, как этот сукин сын так вас использовал, прошу прощения. Как я уже сказал, эти старые кварталы для рабов мы привели в порядок. И у нас там теперь свой маленький городок. Домики все побеленные…

— Я очень хочу увидеть ваш городок. Возможно, позже, — сказала Элизабет. Она услышала гордость в голосе мужчины, и это заставило ее тоже воодушевиться. Он такого заслуживал после целой жизни в рабстве.

Она презирала рабство, так как многое знала об их невольном труде, и только потому, что боялась оказаться изгоем, держала свое мнение при себе и не давала свободы своим немногочисленным рабам. — А теперь пойдем, и покажешь мне спальню мастера Марлоу.

— Ах, да, мэм. — Цезарь не был так уверен в этой просьбе. — Мисс Люси ничего об этом не говорила.

— О, это не большая проблема. Просто немного удовольствия, которое я хочу получить. Мистер Марлоу не возражал бы. Ты же доверяешь мне, не так ли?

— Ну, я думаю.

Они поднялись по широкой лестнице, Цезарь шел впереди. Мрак сумерек опустился на дом, и цвета стен и узоры на коврах стали менее отчетливыми в свете этого слияния дня и ночи. Элизабет следовала за ним, как будто она была чужой в этом доме, и она, действительно, чувствовала себя здесь чужой.

За два года, прошедшие с тех пор, как она была здесь, мало что изменилось; все казалось одновременно таким знакомым и таким странным. Дом наполнял ее смутным страхом. Во всех углах прятались призраки. В нем происходило мало хорошего.

Она надеялась, что Марлоу не выберет хозяйскую спальню в качестве своей собственной. Это была не та комната, которую она хотела видеть. Но, конечно, он выбрал именно ее. У него не было причин не делать этого. Цезарь остановился и открыл дверь, и Элизабет вошла в комнату.

Она была почти такой же, какой она ее оставила: большая кровать с балдахином на том же месте, платяной шкаф, кресло с подлокотниками и сундук. Не хватало только ее туалетного столика, а добавилась только стойки для оружия. В остальном это было то же самое.

Цезарь стоял в почтительном молчании, пока она осматривала комнаты. Она позволила призракам восстать; она знала, что они появятся в любом случае. Словно вспомнила пьесу, которую видела давным — давно. Она представила себе побои, грубый секс, навязанный ей. Даже когда она была готова отдаться добровольно, он заставлял ее. Типу людей Джозефа Тинлинга это нравилось. Им нравилось видеть немного крови и страдания.

Она пробежала глазами по большой кровати. Представлял ли Марлоу, что там происходило? Она позволила призраку Джозефа Тинлинга снова появиться, образу его бренных останков, какими она их помнила.

Он растянулся на этой самой кровати, его бриджи были спущены до щиколоток, Люси, полуголая, в разорванной одежде, съежилась в углу, крича, что-то бессвязное. Элизабет и шериф Уитсен, с которым она разговаривала внизу, ворвались, чтобы стать свидетелями этой развратной сцены.

Она покачала головой, повернулась к Цезарю и встретилась с его темными водянистыми глазами, и между ними возникло понимание.

— Вот, позвольте мне взглянуть на гардероб мистера Марлоу, — сказала она, напрягая голос. Она пересекла комнату и распахнула двери. Там была дюжина камзол, все красивые. Она вытащила один из красного шелка, обшитый золотом на карманах и манжетах. Это был тот самый камзол, в котором Марлоу был на губернаторском балу в ту ночь, когда все это началось.

Она поднесла его к груди Цезаря. — Господи, на тебе бы это смотрелось прекрасно, Цезарь.

— О нет, мэм. Это джентльменский камзол, он не для меня.

— Ну, давай просто посмотрим. Пожалуйста, примерь.

— Примерь? Но, мэм, это камзол мистера Марлоу! Мне незачем примерять одежду мистера Марлоу!

— Ну, давай, — сказала Элизабет, подняв рукав и практически натянув его на руку Цезаря. — Запомни. Я близкий друг мистера Марлоу, и я здесь, чтобы помочь ему.

— Я не понимаю, как это ему поможет… — пробормотал Цезарь, пытаясь влезть в камзол, который действительно подходил ему, хотя и был великоват. Он выпрямился и вытянул перед, затем пробежался глазами по одежде, явно недовольный тем, как он выглядел.

— Очень хорошо, Цезарь. А теперь… — Элизабет оглядела комнату. В уборной, примыкавшей к спальной комнате, она увидела четыре парика, аккуратно уложенных на деревянные головы, их длинные белые вьющиеся локоны свисали за край стола.

— И вот это! — Она принесла один из париков и хотела было надеть его на голову Цезаря, но старик удержался, прикрывая голову руками.

— Что вы делаете? Меня могут увидеть в парике мистера Марлоу! Достаточно того, что я надел его камзол.

— Ну, пойдем, Цезарь, ты же знаешь, я не сделаю ничего, что могло бы навлечь на тебя неприятности. Это все для блага мистера Марлоу.

Ей потребовалось пять минут ее самых убедительных аргументов, прежде чем Цезарь неохотно надел парик на голову и последовал за ней вниз по лестнице. Она остановилась перед гостиной, выходящей на лужайку, граничащую с домом. Было уже темно. Ярко окрашенные стены, ковры, книги и мебель были окрашены в оттенки серого и черного.

— У вас здесь есть еще кто-нибудь?

— Да, мэм. Уильям и Исайя в задней комнате.

Цезарь позвал их, и они появились в зале. Они оба были полевыми рабочими, крупными мужчинами лет двадцати и сильными, как и любой другой работник. У Исайи был мушкет. Он был похож на палку в его руках. Элизабет заметила, что их одежда чистая и новая. Очевидно, теперь они могли позволить себе один костюм для работы и другой для особых случаев. Удивительно.

— Уильям, пожалуйста, иди и зажги свечи в гостиной, — сказала Элизабет.

Уильям, который вместе с Исайей с открытым ртом посмотрел на смотрел Цезаря, одетого в камзол и парик Марлоу, отвел глаза и сказал: — Да, мэм. — Он настольную взял свечу и начал зажигать свечи, делая комнату все ярче и ярче с каждой зажженной свечой.

Там тоже были призраки.

Именно в этой комнате он впервые ударил ее, повалил на пол прямо возле дивана и одним ударом заставил ее столкнуться лицом к лицу со всем тем, что она подозревала о нем, но не позволяла себе поверить, или даже подумать. У всех комнат были свои воспоминания, все были сценами, на которых разыгрывалась трагедия ее отношений с Джозефом Тинлингом.

Уильям вернулся в холл, и они с Исайей удалились в заднюю комнату.

— Подожди минутку, Цезарь, — сказала Элизабет. Она подошла к краю окна, шторы все еще были отдернуты. — Цезарь, я хочу, чтобы ты встал вот здесь, но спиной к окну. Ты понимаешь? Ни при каких обстоятельствах ты не должен поворачиваться лицом к окну.

— Да, миссис Тинлинг. Теперь в его голосе звучала нотка покорности, когда он уступил бессмысленным желаниям этой женщины.

Елизавета отвернулась от окна и, повернувшись к нему спиной, сказала: — Хорошо, Цезарь, пожалуйста, займите свое место. Она повернулась и посмотрела, как старик осторожно пересек комнату, а затем, повернувшись спиной, втиснулся в то место, где она стояла. Она надеялась, что этот шаг не выглядел слишком неловко.

Она мельком взглянула на окно, но из ярко освещенной комнаты не могла видеть ничего, кроме темноты сквозь стекло. Но она знала, что он будет там.

Конечно, он может поверить ей. Он думает, что она не посмеет предать его после его угроз и обещаний, но он не поверит ей на слово. Ему потребуется больше доказательств, чем ее заверения, прежде чем он ворвется в дом Марлоу. Он хотел бы сам убедиться, что она с Марлоу бкдет там. Он сам должен будет все видеть. Джордж Уилкенсон любил наблюдать.

Он стоял, наполовину скрытый за большим дубом, который рос во дворе Тинлингов. «Двор Марлоу», — подумал он, и осознание того, что большой дом теперь принадлежит этому ублюдку Марлоу, а не его другу Джозефу Тинлингу, было достаточно, чтобы снова разжечь его гнев.

Джордж почувствовал, как его лошадь нервно дергает поводья, и сказал ей несколько успокаивающих слов. «Он не прятался, — сказал он себе. — Прятаться было бы слишком гнусно, слишком подло». Он просто стоял у дерева, как бы за деревом, и смотрел на темный дом. Он не знал, кого пытался обмануть своим притворным равнодушием. Вокруг никого не было, а если бы и был, то не занял бы он того места у дуба.

Теперь было совсем темно. Уилкенсон решил, что было где-то около восьми тридцати, а в доме все еще было темно. Он чувствовал растущую тревогу.

Не может быть, чтобы эта сучка его предала. Он легко мог ее погубить. Уже завтра ее могли увидеть опозоренной и бездомной. Она не могла быть настолько глупа, чтобы думать, что Марлоу может защитить ее от его гнева. Никто в Вирджинии не мог защитить ее от гнева Уилкенсонов.

А потом он увидел, как пламя свечи шевельнулось в гостиной. Зажглась лампа. Уилкенсон видел, как входит слуга и зажигает остальных. Значит, он дома, подумал он. Ей лучше быть там с ним.

Наконец гостиная ярко осветилась, и, хотя он находился на расстоянии более двухсот футов, Уилкенсон мог разглядеть стены с книгами, картины и мебель, как при жизни Джозефа. Несмотря на все свое богатство, у Марло, похоже, не было большого количества личного имущества.

Затем появилась Элизабет, частично скрытая занавеской, ее светлые волосы были освещены свечами сзади. Она была слишком далеко, чтобы он мог разглядеть детали ее лица, но он был уверен, что это она. Кто еще это может быть? Она выглянула в окно, а затем повернулась; он только мельком взглянул на ее лицо, но этого было достаточно. Он улыбнулся. Почувствовал, как его прежние страхи и сомнения рассеиваются. Он положил руку на приклад пистолета.

Она пересекла комнату, и на ее место встал Марлоу. Уилкенсон узнал красный шелковый камзол, такое же, в каком он был на губернаторском балу, и длинный белый парик с тугими локонами. Он стоял спиной к окну и, по-видимому, был занят беседой.

Он наблюдал за ними некоторое время, он не считал, сколько, а затем Марлоу вышел из поля зрения, а Элизабет последовала за ним. Он вытащил часы из кармана и прищурился. Света луны и нескольких звезд ему было достаточно, чтобы определить время. Без пяти минут девять. Он положил часы на место, вытащил из-за пояса пистолет и проверил затвор. Пора идти.

Он подвел лошадь к дому и привязал ее к коновязи. Чувствовал, как ладонь вспотела под деревянной рукоятью пистолета. Ему пришло в голову, что это может выглядеть подозрительно, поскольку пистолет уже наготове, но он не мог заставить себя спрятать его. — Я не войду, пока не услышу крик, и это будет достаточной причиной, чтобы вытащить пистолет, — подумал он.

Он медленно поднялся на крыльцо, заглянул в окно в гостиную. Он увидел большие часы на каминной полке, и как только он взглянул на стрелки, услышал, как они отбивают девять часов, звон колокольчиков приглушался стеклом. Он приготовился, готовый броситься по коридору в гостиную. «Арестуйте злодея Марлоу за попытку изнасиловать бедную вдову Тинлинг». Его сердце бешено колотилось, ладони стали влажными. Он почувствовал, как кончики его пальцев покалывает от волнения. Он ждал.

Но, ничего не произошло.

Волнение и повышенное осознание ожидания начали рассеиваться, пока он ждал, ждал какого-то звука изнутри. Он посмотрел на часы. Пять минут девятого. Будь ты проклят, подумал он, чуть ли не крича. Ну, что, глупая сучка?

Он ждал. Было уже девять часов, десять минут. Казалось, он простоял там целый час. Наверное, его план не сработает. Он снова сжал пистолет и подошел к двери. Возможно, что-то пошло не так. Возможно, этот ублюдок Марлоу заткнул ей рот.

Он повернул ручку и медленно толкнул дверь. Свет из гостиной лился в холл, освещая фойе, дальний конец которого все еще был в темноте. Уилкенсон сделал нерешительный шаг вперед. Он остановился и прислушался. Почувствовал, как пот стекает по его щеке. Он сделал еще шаг, потом еще один. Ничего такого. Ни звука, ни приглушенного крика, ни признаков борьбы. Неужели она все-таки предала его?

— Не двигайся! Кто ты, черт возьми, такой? — Голос, раздавшийся позади него, был громкий и резкий, как у старшего сержанта, и Уилкенсон почувствовал, как все его тело вздрогнуло от удивления. Только чудом он не выстрелил. Он обернулся и обнаружил, что смотрит в ствол мушкета. В дальнем конце стоял пожилой чернокожий мужчина, одетый как домашний слуга, за исключением голых икр и ступней ног.

Чернокожий прищурил глаза и склонил голову набок. — Вы, мистер Уилкенсон, не так ли? Тот самый Уилкенсон, которого мистер Марлоу пожалел и не убил?

Уилкенсон выпрямился и огляделся. Оценил ситуацию теперь, когда его шок утих. За стариком с мушкетами стояли еще двое мужчин, оба черные. Белых не было, только рабы. Он почувствовал малейшее облегчение.

— Я спросил, вы не мистер Уилкенсон? — повторил старый негр. У него был высокомерный тон в голосе. Ни намека на подчинение. Уилкенсон этого не потерпит, только не от негра.

— Да, я мистер Уилкенсон. А теперь опусти мушкет, болван.

— Не ругайте меня, и я не опущу мушкет.

— Как ты смеешь? Ни один раб не имеет право наставлять на меня мушкет и…

— Мы не рабы. Мы свободные люди. А вы крадетесь по нашему дому с пистолетом, и мы хотим знать почему.

— А… — пробормотал Уилкенсон. Эта ситуация была не похожа ни на что, с чем он сталкивался. Он не потерпит такого оскорбления со стороны рабов, или бывших рабов, или кем бы они ни были. Но их было трое, и если они не послушаются его, то что он мог сделать? — Я… ах… я услышал шум….

Старик оглянулся на двух других, и они только покачали головами и пожали плечами. Уилкенсон видел, что они были моложе и выглядели сильными, как лошади. То немногое спокойствие, которое он обрел, теперь покинуло его.

— Мы никакого шума не слышали.

— Значит вы его не слышали, так что вам придется поверить мне на слово. Теперь, если у вас все в порядке, то я оставлю вас… — Он сделал шаг к двери, но круглое отверстие ствола мушкета последовала за ним, преградив ему путь.

— Стойте там! Вы прокрадываетесь сюда ночью, с пистолетом в руке, после того, как мистер Марлоу убил вашего брата, рассказываете какую-то дурацкую историю о том, что ты слышали шум, как будто вы просто проходил мимо, и вы думаете, что мы позволим вам ийти? Нет, сэр. Думаю, нам лучше позвать шерифа.

— Шерифа! Послушай, негр, я терпел всю эту чепуху, сколько мог. Отойди в сторону…

— Посидите в гостиной, мистер Уилкенсон, а я пошлю Уильяма за шерифом, и мы все уладим.

— Как ты смеешь!

— Господин Уилкенсон, если вы не присядете, нам придется вас связать.

Уилкенсон переводил взгляд с одного темнокожего, ничего не выражающего, лица на другое. Это было последнее слово в унижении, когда меня поймали здесь и держали под прицелом эти негры.

Нет, это неправда. Последним унижением для них будет связать его и позволить шерифу найти его таким. И они это сделают! Он видел это по их глазам, и никто не мог их остановить. Что он мог бы сделать? Обратиться к Марлоу?

Он почувствовал, как его желудок содрогнулся от паники, ощутил пот на ладонях и на лбу. Не вызовут ли они Марлоу? Ведь Марлоу найдет его с пистолетом в руке, которого под прицелом держат его слуги? Было слишком ужасно, даже об этом думать. Обвинит ли его Марлоу в покушении на убийство? Его тщательно продуманный план может превратиться в невероятный кошмар.

Словно во сне, он позволил старику забрать у себя пистолет. Он прошел в гостиную и сел на край дивана. Старик с оружием тоже присел, глядя на него через всю комнату, круглым глазом мушкета.

Следующие полтора часа были худшими за все тридцать семь лет жизни Джорджа Уилкенсона. Он сидел неподвижно, с красным лицом, в то время как слуга-негр, смотрел на него, держа его в плену, а другой негр стоял в дверях, скрестив руки, и тоже смотрел на него.

Это было крайне унизительно, и все это время его желудок скручивался от страха, ожидания, зная, что в любую минуту Марлоу войдет в дверь, ведомый каким-то другим слугой, который укажет на него и скажет: — «Вот он, мистер Марлоу!» — И Марлоу начнет говорить: — «Уилкенсон, какого черта? Это же подло, так себя вести!»

Он стиснул зубы и утешал себя единственной мыслью, которая его утешало, мыслью о том, что он сделает с Марлоу и как он расправится с этой сучкой.

Шериф Витсен пришел, наконец, тяжело дыша, его круглое лицо покраснело и взмылилось от пота, его чулки сползли. Он явно оделся в спешке. Если бы он этого не сделал, то Уилкенсон раздавил бы его, как букашку.

— Господин. Уилкенсон, что они сделали с вами? — фыркнул он.

— Ничего такого. Все это было ошибкой, — сказал Уилкенсон и больше ничего не сказал. Когда шериф пришел, слуги больше не могли его удерживать. Он не смотрел ни Витсену, ни чернокожим в глаза, когда выбегал из дома, более чем когда-либо напуганный непредвиденным появлением Марлоу.

Джордж Уилкенсон никогда в жизни не подвергался такому унижению. Ни в детстве, когда его отец и наставник пороли его, ни после того, как его вырвало из-за смерти брата и он чуть не наделал в штаны от угроз Марлоу, ни из-за намеков Джейкоба Уилкенсона на его неадекватность. Никогда. Никогда он не чувствовал концепции слепой ярости. До нынешнего момента.

И он поклялся, что Марлоу заплатит за это унижение. Он заплатит. Не только за то, что он сам сделал. А за то, что они все сделали.

Элизабет Тинлинг стояла за большим дубом, явно спрятавшись, и смотрела, как Джордж Уилкенсон и шериф Витсен, освещенные светом из дома, перешагнули через крыльцо и спустились на лужайку. Уилкенсон практически бежал. Шериф, один из лучших подхалимов Уилкенсона, старался догнать его, хотя Уилкенсон, казалось, игнорировал его.

Она прикрыла рот рукой. Она не могла позволить себе громко рассмеяться. Ее записка с просьбой Уилкенсону не приходить сегодня, которую он найдет по возвращении домой, наряду с ее оправданиями по поводу того, что она не пойдет к Марлоу этой ночью, вызовет у него достаточно сомнений, чтобы извергнуть на нее некоторую тяжесть своего гнева. Но если он обнаружит, что она прячется за деревом, она погибнет.

Она покачала головой, наблюдая, как он вскакивает в седле и слепо проносится мимо. Она задалась вопросом, какая извращенная черта ее личности заставляла ее проделать такой трюк, даже зная, что позже заплатит за него.

Но это было нечто большее, и она знала, что. Началась война — война между Марлоу и Уилкенсонами, и она не могла оставаться нейтральной стороной. Ей пришлось выбирать чью-то сторону, и она выбрала сторону, которую считала более сильной. Это решение далось ей нелегко.

Она сразу же отбросила всякую надежду на то, что Уилкенсон порвет записку. Он бы никогда этого не сделал, только не тогда, когда осознал власть, которой обладал над ней.

Он также не стал бы рвать и расписку о деньгах. Уничтожение ее не принесет ему никакой пользы. Нет, он будет держать ее в подвешенном состоянии, как делал со всеми своими должники. Попробует воспользуйся ею. Попроси ее помочь однажды ночью обмануть какого-нибудь несчастного ублюдка. Или потребует от нее благосклонности в следующий раз.

Но Марлоу тоже был силой, с которой нужно было считаться. Он уже убил одного из Уилкенсонов. Он командовал морской охраной, пользовался вниманием губернатора, а губернатор, вероятно, не хотел бы, чтобы выбранного им капитана повесили. Если она лжесвидетельствует против него, и он не будет повешен, то она понесет его месть.

Но здесь было нечто большее. Она выбрала Марлоу не только из прагматических соображений. Марлоу казался порядочным человеком, и то, что Уилкенсон предлагал сделать с ним, было отвратительно, а Элизабет Тинлинг надоело делать гадости. Она выбрала сторону Марлоу, потому что он ей нравился, и это ее саму удивило.

Она надеялась, что сделала правильный выбор.

Глава 12

В конце концов, Марлоу не забил до смерти человека, выстрелившего первым. Не то чтобы он не хотел, он просто не мог узнать, кто это был. Казалось, никто из дюжины мужчин, стоявших плечом к плечу, не заметили кто это сделал или, по крайней мере, не выдал бы. Во всяком случае, Марлоу, вероятно, отпустил бы его, нанеся не более двух-трех дюжин ударов плетью, просто в качестве урока и для примера.

Они провели нервную ночь на острове Смита, по крайней мере, люди с «Плимутского приза». Оставшихся в живых пиратов собрали и бросили у костра, связанных по рукам и ногам, вокруг них образовался круг вооруженных матросов с «Плимутского приза». Марлоу внимательно рассматривал каждого человека, желая понять, узнает ли он кого-нибудь из них. Если бы такое случилось, Марлоу убил бы пирата на месте, не утруждая себя объяснениями. Но, по воле судьбы, не было никого, кого он знал.

Бикерстафф, Миддлтон и его люди вышли на пиратский корабль и завладели пятью жуликами на его борту, которые, увидев пленение своих товарищей и не имея ни лодок, ни каких-либо средств спасения, напились до бесчувствия. Их схватили, спустили в лодку по канату и доставили на берег, чтобы они присоединились к своим захваченным собратьям.

Вся команда стояла на страже всю ночь не по приказу Марлоу, а просто потому, что люди были слишком возбуждены стычкой и слишком настороженно относились к пиратским пленникам, чтобы думать о сне. Марлоу, Рейкстроу и Миддлтон по очереди дежурили вместе с ними, просто чтобы убедиться, что ничего не случится.

— Это был хороший бой, не так ли? — сказал Марлоу Бикерстаффу, вставая, чтобы взять часы. Бикерстафф все это время сидел вдали от мужчин в задумчивой тишине. Костер догорал, и круг света отступил всего на несколько саженей от красных светящихся бревен. Лицо Бикерстаффа, казалось, светилось, свет и тени плясали по нему, когда огонь вспыхивал и угасал. Марлоу видел его усталость и удовлетворение.

— Это был хороший бой, Том, — сказал он. — Ты был рождены для такого командования. Это честная команда. Я не знаю ни одного случая, что могло бы заставить этих людей так сражаться.

— Я благодарен тебе за то, что ты так сказал, — произнес Марлоу, и он имел это в виду, потому что знал, что Бикерстафф знает. Пустая лесть никогда не оскверняла уст Бикерстаффа. — Тем не менее, это был не Азенкур. Если бы ты не появился вовремя, я думаю, мы были бы уже разгромлены.

— Но ты стоял на своем. Или ваш серфинг, в зависимости от обстоятельств.

Несколько мгновений они стояли молча, глядя в огонь. Наслаждаясь своим товариществом. Они провели вместе шесть лет, как друзья, товарищи по плаванию, ученик и наставник. Они многое повидали вместе, но все, же даже после всего этого были очень разными людьми.

— Что ж, спокойной ночи, Фрэнсис, — сказал, наконец, Марлоу.

— Спокойной ночи, Том. — Он улыбнулся и ушел в темноту.

Зрелище, открывшееся им утром, было каким-то гротескным, адским последствием битвы. Тела не менее двух дюжин мужчин, матросов и пиратов, лежали на берегу или плавали на мелководье. Они были черными от запекшейся крови и раздулись, так что их одежда казалась неподходящей. Рой птиц взбирался на них, разрывая их плоть.

Вск трупы в воде, казалось, делали какие-то нерешительные усилия, чтобы прогнать падальщиков, их руки слегка размахивали, когда небольшой прибой раскачивал их взад и вперед. Крабов было несколько десятков. Это было ужасное зрелище, и даже один или два матроса с команды «Плимутского приза» отбежали за дюны где их вырвало.

Но остальных, похоже, это зрелище совершенно не тронуло, по крайней мере, после того, как они начали рыться в огромных кучах добычи, сваленной на берегу. Большая часть ее часть состояла из товаров, отобранных у английских купцов: посуда, тарелки, шелка, белье, обручи для бочек, огромные груды одежды. Это был необычайно богатый улов.

Пираты совершили успешный рейд, и, без сомнения, готовились продать свою добычу. В Чарльстоне и Саванне было много торговцев, ущемленных политикой правительства в отношении импорта, которые охотно покупали такие вещи. Они не стали бы задавать лишних вопросов о происхождении этих товаров.

Здесь было приличное количество золота и серебра, а также обилие оружия: сабли, тесаки, шпаги, пистолеты, красивые мушкеты. В глазах многих матросов «Плимутского приза» загорелся самый настоящий алчный пиратский блеск, когда они перебирали товары, намек Марлоу на их потенциальную награду, по-видимому, нашел внимательную аудиторию.

— Господин Рейкстроу, — крикнул он первому офицеру, который копался в ящике с мушкетами. Он отложил в сторону оружие, которое держал, прекрасный мушкет, и с застенчивым выражением лица, как будто его уличили в какой-то неосмотрительности, подошел к капитану.

— Господин Рейкстроу, вот что я хочу, чтобы вы сделали. Разделите золото и серебро пополам. Половина отойдет губернатору. Затем подсчитайте, сколько наших людей еще живы, и разделите другую половину золота и серебра на равные доли. По две доли для офицеров и тем, кто получил ранения, тем, кто, как вы верите, выздоровеет, тоже получат по две доли, так что считайте. Не говоря уже о тех, кого вы считаете погибшими. Затем мы разыграем номера, и каждому человеку по его номеру будет позволено выбрать новый костюм, меч и пистолет. Сначала, конечно, офицеры.

— Да, сэр, — сказал Рейкстроу, но, похоже, он колебался. — Но, сэр, вы же знаете, что все это, по правде говоря, сэр, … добыча Короны. Так что… ах… то, что вы здесь делаете, сэр, это не вполне нормально. Протесты Рейкстроу были ослаблены, подумал Марлоу, тем фактом, что он то и дело бросал взгляды на пистолет, который держал в руках, и, казалось, был близок к панике, когда кто-то поднял его и осмотрел.

— Ты, вот, — крикнул Марлоу человеку, державшему мушкет, — принеси его сюда.

Неохотно мужчина подошёл и протянул ему пистолет. Это было действительно красивое оружие, не то грубое оружие, которое изготавливают второсортные оружейники в темных и тесных мастерских на задворках, а изготовленное на заказ изделие с прекрасной гравировкой на замочной пластине и инкрустацией из слоновой кости на ореховом прикладе с высоты птичьего полета. Марлоу был рад видеть, что, если Рейкстроу впадет в искушение, он не согласится на второе место.

Он передал пистолет лейтенанту.

— Господин Рейкстроу, вы хорошо сражались прошлой ночью, черт возьми, без вас мы бы проиграли. И вы проделали хорошую работу по приведению корабля в боевой порядок, — сказал он, и это не было правдой. — Я хочу, чтобы у вас был этот пистолет.

— О, спасибо, сэр. Но, сэр…

— Послушайте, лейтенант. Каждый из офицеров и матросов имеет право на денежные призы, не так ли? У всех нас есть законные права на часть того, что было захвачено. Но мы оба знаем, что потребуется по крайней мере год, чтобы увидеть хоть что-то из этого, при условии, что лорды Адмиралтейства не найдут способа обмануть нас с нашей долей. Все, что я хочу сделать, это увидеть, что люди получают то, что принадлежит им по праву, не дожидаясь этого целую вечность. Я просто борюсь с бюрократией, не более того.

— О, тогда понятно, сэр, — сказал Рейкстроу, и он действительно понял, в основном потому, что хотел этого. С этим превосходным оружием в руке и грудами золота и серебра в десяти футах от него он был вполне готов игнорировать более сомнительные детали оправдания Марлоу своих поступков, таких. Например, как тот факт, что люди получали гораздо больше, чем когда-либо, в призовых деньгах, и что действия капитана будут считаться почти воровством, если об этом узнают.

Но об этом никто не узнает. Оба мужчины об этом знали. Пираты вряд ли скажут, да и вряд ли кто им поверит. И Марлоу видел, что их заперли в темном трюме до того, как начнется раздел добычи.

Было еще менее вероятным, что матросы «Плимутского приза», которые в течение следующего часа заработают больше денег, чем они заработали за всю свою жизнь до этого момента, будут болтать об этом. То, что сделал для них Марлоу, они посчитали справедливым после того, что им платили прежде и это должно было держатьсяя в секрете. По крайней мере, так он считали.

Рейкстроу с новым мушкетом под мышкой поспешил отдать приказ о переправке заключенных на «Плимутский приз» и проследить за распределением добычи.

— А вот и «Нортумберленд», — сказал Бикерстафф, подходя к Марлоу и кивая на гавань. Небольшой шлюп стоял в бухте под гротом, кливером и марселем, белея брезентом в лучах утреннего солнца. Они постояли там некоторое время, наблюдая, как маленький корабль подгоняемый бризом входит в гавань.

— Отлично, — наконец сказал Марлоу. — Теперь мне нужно, чтобы ты

— Марлоу, скажи на милость, о чем лейтенант Рейкстроу?

Он повернулся и посмотрел в том направлении, куда смотрел Бикерстафф. У Рейкстроу все монеты, золотые и серебряные тарелки были сложены в пару сундуков, и это была внушительная куча. Он пересчитывал их на множество маленьких кучек и раскладывал их, как шахматные фигуры, на второй сундук.

— Ну, — сказал Марлоу, — он, видишь ли, считает деньги. Просто чтобы получить справедливую отчетность по инвентаризации.

— Верно? А мне кажется, что он делил все это, как добычу. Для того, чтобы каждый человек мог быть призван к получению доли.

— О, ну, у меня было представление, что люди, которым не хватает самых элементарных вещей, могли бы, по крайней мере, получить из всего этого сменную одежду и, возможно, приличное оружие, чтобы поучаствовать в будущих сражениях.

Бикерстафф повернулся, посмотрел ему в глаза. Марлоу задался вопросом, почему он не хочет просто сказать Бикерстаффу правду, что он действительно дает каждому свою долю дохода. Может быть потому что Бикерстафф не одобрил бы, глубоко не одобрил бы, и он сделал бы еще хуже, держа свое неодобрение при себе. Он подумал бы, что это попахивает жизнью, от которой Марлоу отказался несколько лет назад.

— Послушай, — сказал Марлоу, — я знаю, что это не совсем соответствует правилам Адмиралтейства, но посмотри на этих несчастных ублюдков. Они в лохмотьях, и флот не сделал ничего, чтобы улучшить их судьбу. Ты думаешь, если я попрошу у Николсона новую одежду для этих ребят, он просто не рассмеется? Они хорошо сражались. Меньшее, что я могу сделать, это вознаградить их.

— Они заслуживают приличной одежды, с этим я соглашусь, — сказал Бикерстафф, и Марлоу оборвал его, прежде чем он смог продолжить.

— В яблочко. Теперь мне нужно, чтобы ты отправился на пиратский корабль и начал опись того, что находится на борту. Посмотрим, сможешь ли ты узнать настоящее имя, владельца, из того что обнаружишь. Если на борту нет записей, я полагаю, она может считаться нашим призом. Может быть, мы назовем его «Плимутским призом», а?

Бикерстаф не засмеялся, даже не улыбнулся: — Хорошо, тогда я пошел. Он подозвал экипаж лодки.

Потребовался всего час, чтобы изгнать из солдат последний остаток уныния, накопившийся у Аллэйра за четыре года его командования. Потребовался час для того, чтобы подозвать каждого человека и вручить ему в руки небольшую кучку золота и серебра, а затем провести жеребьёвку и предоставить каждому матросу выбор оружия и смену одежды. Точно так же, как Марлоу делал много раз прежде. Именно по этой причине ему стало немного не по себе.

Вскоре песчаный берег был усеян с брошенными лохмотьями, и мужчины красовались в своих новых одеждах, с поясами, завязанными вокруг талии, с пистолетами и саблями на своих местах. Это была счастливая команда матросов готовых к новым битвам и следующим трофеям. И они не были бы разочарованы.

Марлоу с некоторым удовлетворением наблюдал за сценой на песчаном берегу. Менее чем за неделю он переделал настроение этих людей, провел отчаянную битву, захватил банду злобных пиратов и значительно увеличил состояние губернии. Как только слухи дойдут до Уильямсбурга, его зауважают, и его звезда быстро взойдет на небосклоне аристократии Вирджинии. Он будет известным джентльменом, и, например, Элизабет Тинлинг будет впечатлена. А он только начал.

— Господин Рейкстроу, — позвал он. Лейтенант взял свой новый мушкет и поспешил к нему. — Боюсь, мы наиболее уязвимы здесь, разбросанные по песчанному берегу. Если еще один из пиратских кораблей приплывет сюда, нам конец. Я хочу как можно быстрее доставить этот призовой груз в безопасное место.

Он посмотрел на «Плимутский приз», делая вид, что рассматривает варианты. Кораблю понадобится грот-мачта, прежде чем он отправится в плавание. Вот что мы должны делать. Давай загрузим на борт «Нортумберленда» столько, сколько сможем, просто чтобы выбраться отсюда, а остальные отправятся на сторожевой корабль, как только он будет готов.

Затем, взяв с собой Ракестроу, и с ним прошелся вдоль куч добычи, показывая, что из них следует погрузить на борт «Нортумберленда». Там было три сундука с дамскими платьями, и среди них он нашел золотой крестик на крошечной золотой цепочке, тонкой, как паутина. В центре самого крестика был бриллиант, а на золоте был выгравирован тонкий закрученный узор, такой тонкий, что его можно было не заметить. Это была красивая вещь, и он сунул ее в карман камзола.

— Поместите эти сундуки с дамскими вещами на борт «Плимутского приза», — распорядился он, — а остальное на борт шлюпа.

Естественно, что в первую очередь должны были быть отправлены самые ценные вещи, и именно их матросы принялись грузить на шлюп. Ни лейтенант Рейкстроу, ни кто-либо из офицеров или матросов не сомневались в решении Марлоу или его мотивах после того, что он сделал для них.

И Король Джеймс не возражал, даже бровью не повел, когда Марлоу велел ему отнести груз пиратских сокровищ в его мало используемую кладовую на «Нортумберленде» и выгрузить его там, поставив в укромном уголке, а перед ним свалить бочки с табаком.

— Да, сэр, — вот и все, что он сказал, и через двадцать минут «Нортумберленд» уже уплывал из гавани, унося часть добычи Марлоу.

Ему потребуется месяц, а то и больше, чтобы превратить эти мелочи в твердые деньги, но в конце концов они значительно увеличат его и без того значительное состояние. Он знал, кто были этими торговцами в Чарльстоне и Саванне, а также всех пиратов.

Он не мог не улыбнуться, наблюдая, как его маленький шлюп скрылся из виду, свернув за мыс.

«Как забавно, — подумал он, — своровать у самых отъявленных воров на земле! Почему я не подумал об этом много лет назад?»

Бикерстафф стоял на квартердеке захваченного пиратского корабля и смотрел, как «Нортумберленд» выходил из гавани. Впереди и в каюте внизу он слышал, как полдюжины людей, которых он привел с собой, с большим удовольствием обыскивали корабль в поисках чего-нибудь, что стоило бы забрать и унести.

Пиратский корабль взят, подумал он, но на его борту все еще есть пираты.

Он беспокоился. Беспокоился о Марлоу. Неужели Марлоу действительно думал, что держал свои грабежи в секрете? — спросил он сам себя. — Думал ли он, что он, Бикерстаф, не знал об огромных кучах краденого, которые погрузили на борт шлюпа и, без сомнения, отправили на меньший склад в Джеймстауне?

За шесть лет общения с Марло Бикерстафф старался не делать ничего, что шло вразрез с его моральными принципами, как бы трудно это ни было в данных обстоятельствах. Сначала он остался с Марлоу, потому что у него не было выбора, затем потому, что ему стало любопытно, и, наконец, потому, что этот человек ему нравился.

И он пришел к выводу, что Марлоу был, в конечном счете, хорошим и нравственным человеком, который на протяжении всей своей жизни был лишен твердых наставлений в области чести и христианской порядочности.

Они приехали в Вирджинию, чтобы начать новую жизнь. Для Бикерстаффа это означало, наконец, стать больше чем полуголодным педагогом, который, несмотря на всю его ученость, все еще считался обычным обывателем, потому что в его багаже были латынь и греческий язык, но не было денег.

Для Марло это означало занять свое место в обществе, настоящем обществе, где ценность человека измерялась не умением обращаться с саблей или точностью стрельбы из пистолета. Но какой критерий ценностей использовало это колониальное общество для оценки ценности человека? Его деньги? Сколько акров он возделывал, сколько рабов выполняли его работу? Бикерстафф задумался, действительно ли это общество лучше, чем жестокий, но абсолютно равноправный мир пиратов.

Бикерстафф покачал головой и вернулся к порученному ему делу. Он не мог вечно оставаться моральным компасом Марлоу; в определенный момент Марлоу придется найти свой собственный путь.

Он подошел к квартердеку, а затем спустился по пояс. Пиратский корабль, как он увидел, был бывшим торговым судном, как и все остальные. Когда-то его захватили морские разбойники и превратили на пиратский манер в военный корабль

В ее фальшборте было пробито полдюжины новых портов. Бикерстафф подумал о них как о пушечных портах, не придумав для них другого названия, но на самом деле они были не более чем отверстиями, прорубленными топорами и укрепленными с обеих сторон рым-болтами.

Когда-то здесь были квартердек и полубак, но пираты взяли пилу или тесло и срубили их, оставив судно с палубой на носу и корме. Белая обветренная обшивка палубы резко обрывалась там, где когда-то стояла переборка, и переходила в более темное, менее изношенное дерево, которое до недавнего времени было защищено от непогоды. Это было похоже на линию прилива на песчаном берегу.

Трапы были снесены, и большая часть прекрасной отделки исчезла, и только голые участки дерева указывали на то, где она когда-то была. Исходная носовая фигура тоже исчезла, ее заменила какая-то пиратская резьба. Бикерстафф не мог даже предположить, какой должна была быть новая голова.

Он услышал скрип весел в уключинах и, выглянув за борт, увидел, как подплывает шлюпка «Плимутского приза» с Марлоу на корме. Мгновение спустя он перешагнул через трап.

— Ах, Марлоу, — позвал он, — мне еще предстоит составить опись, но на борту мало. Они собирались кренговаться, как и мы и все вывезли на берег.

— Ты обнаружил, что это за корабль? Или кому он принадлежал?

— Да. Иди, взгляни на это.

Бикерстафф направился на корму к тому месту, что когда-то было большой каютой, а теперь стало квартердеком. Вся открытая палуба, от носа до кормы, была усеяна пустыми бутылками из-под вина, некоторые из которых были разбиты, различными предметами одежды, брошенными костями и разбросанными саблями или пистолетами. Справа от нактоузного ящика стояла небольшая бочка с порохом, куча пуль и еще одна куча гильз. Рядом лежал журнал в кожаном переплете, из которого пират, изготовлявший патроны, рвал для этого бумагу. Бикерстафф поднял его и передал Марлоу.

— Как оказалось, это корабельный журнал. Злодей начал с задней части, поэтому название корабля и перечень команды здесь остались.

Марлоу открыл обложку, удерживая ее так, чтобы оба мужчины могли прочитать. Там аккуратным почерком было написано: «Корабельный журнал «Патриции Кларк», Бостон. Мистер Пол Мак Каун, Мастер». — Он перевернул журнал. Последние двадцать или около того страниц исчезли. Последняя запись гласила: — «Ветер дует с Ю-Ю-В. Подняли галантные реи, поставили брамтовые паруса».

Никаких сведений о том, что стало с экипажем «Патриции Кларк».

Несомненно, некоторые из них присоединились к пиратам и теперь были закованы в кандалы в трюме «Плимутского приза» или растерзаны воронами на берегу. Что касается других, Бикерстафф надеялся, что они отделались все же легко, но он полагал, что это не так.

Боже, помилуй их души, подумал он. Море было опасным местом, он слишком хорошо это знал. Опасное место, как для воров, так и для честных людей.

Глава 13

Леруа, шатаясь, шел по покрытой пылью и гравием улице, которая составляла большую часть Норфолка. Убывающей луны и нескольких звезд, виднеющихся сквозь тонкую дымку, было достаточно, чтобы разглядеть полдюжины новых зданий, возведенных с момента его последнего визита в этот порт более года назад. Норфолк быстро рос, потому что, хотя он и находился в колонии Виргиния, он служил перевалочным пунктом для процветающей торговли Северной Каролины, колонии, не имевшей естественной гавани, кроме далекого Чарльстона.

Воздух был наполнен звуками поздней ночи в портовом городе, пьяным смехом из какого-то из одного из нескольких трактиров, приглушенным за закрытыми дверями, спорами, редкими криками, пистолетными выстрелами. А за всем этим стояло постоянное жужжание насекомых, лягушек и птиц, обитавших в болотистых местностях, окружавших это место.

«Возмездие» стояло на якоре у мыса Уиллоби, сразу за мысом Генри и входом в Чесапикский залив. Джентльмену, чью жену Леруа задержал на борту, потребовалось не более двух дней, чтобы добраться до Уильямсбурга, доставить сообщение Леруа и вернуться. Его поспешность была продиктована, несомненно, мыслью о том, что может произойти с женой во время его отсутствия, что случится с ней, если он не вернется.

В течение этих двух дней прекрасная молодая жена этого человека была заперта в камбузе большой каюты, где ее плач, молитвы и поведение почти довели Леруа до безумия. Когда он больше не мог терпеть, он колотил в дверь и кричал: — La ferme! La ferme! — и это успокаивало ее примерно на час, а потом начиналось снова.

В прошлом Леруа поступил бы с ней по-своему, просто из принципа, несмотря на обещание, данное ее мужу. Но уже несколько лет он не испытывал достаточного возбуждения, лежа с женщиной. Это беспокоило его, и приводило в мрачное настроение, когда он думал об этом, но он винил в этом выпивку и знал, что ничего не может поделать.

Он не отдал ее экипажу. Она должна остаться нетронутой, когда ее муж вернется. Более того, пираты сочли забавным наблюдать, как ее муж очень удивится, обнаружив ее невредимой, и еще больше удивится тому, что их отпустят, как и обещали.

Наконец Леруа подошел к таверне «Королевский герб» низкому темному зданию, выходившему не на главную улицу, а в переулок. Одно из наименее привлекательных заведений в Новом Свете. Он толкнул дверь и вошел внутрь. Его шляпа задела грубо обтесанные балки над головой. Над верхней третью комнаты висело облако дыма, похожее на туман. За тусклым светом трех фонарей, освещавших это место, не просматривалось никаких цветов, кроме серого, черного и коричневого.

«Королевский герб» (Royal Arms) был грубым заведением, убежищем для тех моряков и рабочих, которым не были рады в других трактирах, и шлюх, слишком старых или уродливых, чтобы привлечь более благородную клиентуру. Кроме того, это была одна из старейших таверн в городе, место, которое Леруа хорошо знал и часто посещал, когда был в этой части мира. Никто в «Королевском гербе» не интересовался чужими делами. Это ему нравилось в этом месте.

Он стоял неподвижно, осматривая комнату. Он обливался потом и чувствовал смутный ужас в животе, опасаясь, что его тщательно продуманный план рухнет, и что крики начнутся снова.

Проклятие сорвалось с его губ, как только он увидел человека, которого искал.

Этим человеком был Иезекииль Рипли. Он сидел, сгорбившись, над столом, маленький, похожий на крысу, с большим носом и торчащими зубами, с бегающими черными глазками и с трубкой во рту.

Рипли был бывшим квартирмейстером «Возмездия». Он много лет плавал с Леруа и дослужился до квартирмейстера после ухода Барретта. Один только взгляд на этого человека вызывал в памяти образы того дня, Барретта, пытавшегося попрощаться, Рипли, назвавшего его трусом, и последовавшей за всем этим стычкой. Леруа вздрогнул, отбросив воспоминание.

Теперь Рипли командовал небольшим речным шлюпом, законным транспортным судном, курсировавшим по Чесапику. Тот факт, что такой человек, как Рипли, получил такую работу, свидетельствовал об острой нехватке опытных моряков в водах пролива.

Год назад они снова случайно встретились в этой самой таверне и за многочисленными чашками пунша придумали план, который сделает их всех богатыми: Леруа, Рипли и людей с «Возмездия».

На самом деле это был не самый лучший план, но он устранял одно из самых важных препятствий, с которыми, в конце концов, столкнулись мужчины. Хотя самым желанным товаром на борту разграбленного судна была звонкая монета, золото и серебро в любой форме, теперь они попадались все реже и реже. Чаще всего пираты забирали груз табака, тканей, различных товаров, обручей для бочек, и все это приходилось продавать, чтобы принести пиратам хоть какую-то пользу.

Торговцы в Чарльстоне и Саванне были готовы предоставить им свой рынком, но у них было мало денег, и скопился избыток краденого. У них покупали товары только за часть стоимости груза, чтобы они не задавали лишних вопросов.

Но Рипли считал себя провидцем, который мог предвидеть возможности, считая себя большим человеком. Увидел новый способ импорта товаров для продажи в богатую колонию, жаждущую их. Имея своих важных людей на берегу, они могли добиться успеха.

Все это было merde (дерьмо), конечно; Рипли был лживой свиньей, взъерошенной крысой. Леруа знал это, но это не имело значения, если он действительно мог продать добычу с «Возмездия» за золото. Он сказал, что может, и был слишком умен и слишком труслив, чтобы идти против Леруа.

Таков был план во всей его полноте. Грузы, награбленные «Возмездием», будут направляться на рынок через Рипли, и Рипли будет платить пиратам золотом. Леруа не знал, с кем будет работать Рипли, и ему было все равно. Его собственная часть была достаточно простой, настолько простой, что он мог держать ее в голове в течение года, который потребовался для ее организации. Требовалось сотрудничества лишь нескольких сторон. Потенциал прибыли был огромен.

Леруа знал, что этот план представляет собой его последний шанс. Экипаж «Возмездия» ворчал, и они могут скоро лишить его должности капитана, если он не проявит себя на этом посту. Но прежде чем он покинет пост, он убьет стольких из них, сколько сможет, а затем они убьют его, а это будет конец.

Он подошел к столу. Крысиные глаза Рипли метнулись к нему: — Леруа, — произнес он.

— О-о, bonsoir, квартирмейстер, — проворчал Леруа. Он никогда не мог произнести имя Рипли. Он посмотрел на другого человека за столом. Он никогда не встречался с ним, но знал, кто он такой.

— Присаживайся, капитан, — сказала Рипли, подобострастно, но пытаясь взять себя в руки.

— Пойдем, в заднюю комнату, — сказал Леруа, указав на путь кивком головы.

Он протиснулся сквозь толпу и дым по узкому коридору, ведущему к задней части помещения, где была небольшая комната для всех, у кого были частные дела. Случилось так, что в данный момент комната была занята шлюхой и ее клиентом, занятыми каким-то весьма личным делом. Леруа толкнул дверь. Тусклый свет коридора упал на испуганного мужчину и его даму.

— Какого черта, закрой эту чертову дверь! — взревел мужчина, но его голос умолк, когда он получше разглядел Леруа, чье тело заполнило дверной проем.

— Убирайся, — сказал Леруа. Мужчина заколебался, посмотрел на шлюху, лежащую на спине на столе, снова посмотрел на Леруа, затем побежал к двери, на бегу натягивая бриджи.

Женщина последовала за ним медленнее, разглаживая платье и бросив на Леруа грязный взгляд, но Леруа не обратил на это внимания. Дело, которым он занимался, было важнее чувств или денежных соображений какой-нибудь шлюхи. Он вошел в теперь уже пустую комнату, Рипли и тот мужчина, шедший позади него. Рипли закрыл дверь.

Леруа повернулся к своему бывшему квартирмейстеру. — Ты видел Барретта?

— Баррет мертв.

— Откуда ты знаешь?

— Последнее, что я слышал, его люди сами убили его. Я ни слова не услышал о нем за эти три года. Если бы он был жив, я бы знал.

— Ба? — Леруа сплюнул на пол. — Он не умер. Никто не может убить его, кроме меня.

— Я не знаю, о ком вы говорите, — сказал мужчина Рипли, — и мне все равно. Думаю, у нас есть более важные темы для разговора.

Леруа покосился на мужчину. Он был толст, а его рубашка и жилет были в пятнах и грязи. Он был явно пьян, и ему нужно было побриться. Он был похож на человека, который ек соответствовал своему виду.

— Ты капитан морской стражи? — спросил Леруа.

Рипли и мужчина переглянулись. — Это капитан Аллэйр, — сказала Рипли. — Он был капитаном стражи. Но теперь он уволен. Губернатор назначил капитаном какого-то другого сукина сына по имени Марлоу.

— Как так!? — взревел Леруа. — Что это за чертовщина? План зависел от сотрудничества с капитаном стражи для свободного прохода «Возмездия» по заливу. Рипли заверил его, что этого Аллэйра можно купить, и недорого. Но теперь военным кораблем командовал кто-то другой.

Он почувствовал, как его руки начинают дрожать. Что-то щелкает внутри его головы.

Капитан Аллэйр откашлялся и вытер выступившую слюной. Он встретился взглядом с Леруа. — Сукин сын, Марлоу подставил меня так, будто играет в девять кеглей. Выходит на корабль в гости, говорит. Говорит мне, что хочет купить серебряный столовый сервиз, и если я наткнусь на такой, он купит его, черт возьми, намного дороже, чем он стоил.

— Ну, я нашел один на борту корабля из Лондона, и я взял его, и это было серебро проклятого губернатора, и следующее, что я узнаю, что у этому ублюдку отдают мой корабль! Не знаю, как он узнал, но знал это, сукин сын.

Леруа уставился на Аллэйра так, словно тот был каким-то неизвестным ему животным. Он повернулся к Рипли — Что это за хрень? Кто такой этот Марлоу, а? Он будет работать с нами?

Прежде чем Рипли успела ответить, Аллэйр сказал: — Этот Марлоу дерьмо, овца, кусающаяся шлюха. Если ты хочешь бороздить по заливу, тебе лучше помочь вернуть мне мое законное командование! Ты должен работать со мной, понял?

Он наклонился ближе к Леруа, запрокинув голову, так что их лица оказались на расстоянии всего нескольких дюймов друг от друга.

Леруа прищурился сильнее, словно пытаясь разглядеть лицо Аллэйра сквозь туман. Он выдернул из-за пояса пистолет, взвел замок и упер его Аллэйру в живот. Затем спустил спусковой крючок.

Выстрел из пистолета был приглушен жиром вокруг талии Аллэйра, но вопль бывшего капитана морской стражи заполнил крошечную комнату, когда он упал.

— Ne crie pas! Не кричи, сукин сын! — Леруа крикнул Аллэйру, но его слова не подействовали на Аллэйра, который лежал на спине, держась за живот, и, задыхаясь, кричал и раскачивался из стороны в сторону, между его пальцев текла кровь.

— Ne crie pas! — снова приказал Леруа, а затем, будто совсем позабыв об Аллэйре, повернулся к Рипли и спросил: — Кто такой этот Марлоу?

Рипли также проигнорировал человека, лежавшего у их ног. Он пожал плечами и сказал: — Не знаю. Никогда его не видел. Я не часто схожу на берег. Мне не нужно, чтобы меня кто-нибудь узнал… в моем положении.

— Кто такой Марлоу!? — крикнул Леруа. Он пнул Аллэйра, который все еще кричал и задыхался.

— Заткнись! — Изо рта умирающего потекла струйка крови.

— Какой-то джентльмен, — продолжила Рипли. — Я слышал, раньше он был капером. Ходят слухи, что он разгромил кучку пиратов на острове Смита, не больше трех ночей назад.

«Остров Смита». Леруа был уверен, что недавно он что-то слышал об острове Смита. Но он не мог вспомнить, что.

— О, будь ты проклят, черная душа, будь ты проклят, — простонал Аллэйр, с прерывным дыханием. — Будь ты проклят, я умираю! Я умираю!

Леруа вытащил из-за пояса второй пистолет.

— Нет, нет, — взмолился Аллэйр, широко раскрыв глаза, по его лицу текла темная полоска крови. Леруа приставил пистолет к его голове, взвел затвор и выстрелил. Сквозь дым он увидел, как тело Аллэйра приятно дернулось, а когда дым рассеялся, он увидел темное мокрое пятно, расплывающееся по сосновым доскам. Посреди черной лужи покоились останки головы капитана.

— Вот, кошон, ты больше не умираешь.- Он посмотрел на Рипли. Он увидел страх в его крысиных глазках. Это было хорошо. Рипли должен понять, что капитан Жан-Пьер Леруа снова стал человеком, которого следует опасаться. Все должны это знать.

— Этот Марлоу будет работать с нами? — Голос Леруа теперь стал спокоен, когда крик прекратился.

— Он будет работать с нами. Он будет, я не сомневаюсь, — быстро сказала Рипли. — А если он этого не сделает, это не имеет значения. Он нам не нужен, и если он будет проблемой, мы его уберем. У меня есть свои связи, и я не шучу.

Леруа кивнул. Это было то, что он хотел услышать. Их планы не менялись. Потому что, хоть Рипли и был лживым червем, не было никого более могущественного, чем Жан-Пьер Леруа.

Глава 14

Марлоу был готов к приему, подобающему вернувшемуся герою-победителю. На самом деле, он сам заложил основу для этого, проинструктировав Короля Джеймса, что команда «Нортумберленда» должна быть отправлена на берег после того, как они тихо и рано утром уберут самую ценную из пиратской добычи на свой склад в Джеймстауне.

Получив разрешение, команда шлюпа спустилась к трактирам Уильямсбурга, охотно рассказывая историю своих подвигов, как и предполагал Марлоу. Несколько приукрасив ее, как это обычно делали моряки, но даже в самом грубом виде рассказ был замечательным.

Эта история пронеслась над городом и окрестными плантациями, как ураган, с такой силой, что даже Марлоу не мог предвидеть степень возбуждения, которое встретило «Плимутский приз», когда он, наконец, доплелся до Джеймстауна.

Они прибыли через три дня после битвы, после полутора дней медленного продвижения вверх по реке: «Плимутский приз» впереди, захваченное пиратское судно шло за ними. Сотни людей выстроились вдоль берега и в доках, ликуя, как римляне, приветствующие торжествующего Цезаря.

Каждый дюйм «Плимутского приза» выглядел престарелым участником кампании, с насосами, работающими без остановки, с потрепанным видом и обрубком грот-мачты, укрепленной растяжками. Никто и подумать не мог, что корабль может выглядеть так из-за небрежного обращения, а не из-за интенсивности использования, или что мачта могла упасть сама по себе, а не сбита в отчаянной схватке. Марлоу или кому-либо из его людей никогда и в голову не приходило разубеждать их в этом.

Но даже отсутствующая мачта и наполовину не вызывала у людей такого восторга, как вид угрожающе выглядевшей команды «Плимутского приза», сходящей на берег. Они представляли собой бравурную компанию, и в них витал дух победителя. Одежда у них была новая, и они были хорошо вооружены, сабли, тесаки и пистолеты висели на перевязях у них через шею.

Во главе их шагал капитан Марлоу с легкостью прирожденного лидера, рядом с ним похожий на ученого Бикерстафф. За ним в окружении людей «Плимутского приза», а также отворачивающиеся от городских стражников, прошли заключенные, банда скованных по рукам и ногам пиратов, убийц и головорезов. Это было великолепное зрелище, и толпа отреагировала на него со всем энтузиазмом, которого ожидал Марлоу.

Губернатор Николсон, конечно же, был там вместе с горожанами, все из которых надеялись отразить часть яркого света, излучаемого героями «Плимутского приза», — Марлоу, Ах, Марлоу! — воскликнул губернатор, обеими руками пожимая руку Марлоу. — Вы радуете нас победой, сэр, радуете нас!

Он улыбался, счастливее, чем когда-либо видел его Марлоу. Губернатор пошел на немалый риск, заменив Аллэйра, шаг, который был не совсем законным. И если бы Марлоу тоже оказался неудачником, ему пришлось бы очень неловко.

«Что ж, — подумал Марлоу, — теперь он оправдал надежды. Более того, этот самый важный человек вирджинского общества, теперь у меня в долгу».

— Пожалуйста, Марлоу, Бикерстафф, не могли бы вы прийти ко мне домой, пообедать со мной и рассказать мне подробности ваших подвигов? — спросил Николсон. Теперь их окружали горожане, и каждый изо всех сил старался быть замечен, надеясь, что губернатор пригласит и его присоединиться к вечеринке. В конце концов, губернатор никого из них не пригласил, оставив всех героев себе.

Марлоу с Бикерстаффом протиснулись сквозь толпу, скромно маша руками и со смирением, принимая благодарность и поздравления людей.

Небольшая карета, запряженная единственной лошадью, стояла у края толпы. Из окна, наполовину затерявшись в тенях, выглядывала Элизабет Тинлинг. Ее светлые волосы падали из-под шляпы, обрамляя идеальное лицо, длинную тонкую шею и почти обнаженные плечи с широким вырезом платья.

Марлоу помолчал, когда их взгляды встретились. Она смотрела на него взглядом, который ему было трудно определить: то ли привязанность, то ли пренебрежение или легкое любопытство, но в нем не было преклонения перед героем, такого, который он получал от других женщин в толпе.

— Извините меня, губернатор, я отойду на минутку, — сказал он и подошел к карете, при этом низко поклонившись до пояса.

— Добрый день, мэм.

— Хорошего дня, сэр. Кажется, это действительно ваш день.

— Провидение помогало мне в моей борьбе.

— Хотелось бы так думать. Хотя мне трудно сказать, глядя на вашу команду, кто из них пираты, а кто люди короля.

Марлоу повернулся и посмотрел на своих людей, которые действительно очень походили на пиратов с их пистолетами, поясами и новой одеждой. — Я думаю, мэм, их легко отличить. Мои люди улыбаются.

— Я так и подумала, — сказала она. Улыбка расплылась прямо под скрытостью ее выражения, улыбка чего-то дьявольского, объединяющего их. Марлоу нашел это очень обнадеживающим.

— Мадам, я принес вам небольшую безделушку, в память о моей битве. Он вынул из кармана золотой крестик и цепочку, на секунду покрутил их на пальце, поймав свет полуденного солнца, и протянул ей.

— О, мистер Марлоу. Она взяла ее у него из рук и поняла, какая это была прекрасная вещь. — Пиратская добыча, да? Разве это не собственность короля?

— Я думаю, что мне позволены некоторые исключения в этих вопросах. И будет справедливо, если эта вещица окажется у вас, потому что именно мысли о вас поддерживали меня в моих испытаниях.

При этом она взглянула на него. На ее лице не было того восторга, на который он надеялся. — Я молюсь за вас, чтобы вы лучше владели своей саблей, чем своей праздной лестью. Но в любом случае, я боюсь, что не могу принять эту вещицу.

— Пожалуйста… Элизабет… умоляю вас, — пробормотал Марлоу, выведенный из равновесия ее нежеланием принять этот подарок или его глупые комплименты. — В знак моей привязанности. Это будет нашим маленьким секретом.

Она улыбнулась и заговорщицки подняла брови, затем надела цепочку на шею. — Хорошо/ пусть это будет наш маленький секрет, — сказала она.

— Марлоу, Марлоу, ну, пойдемте же, — сказал губернатор, раздраженно подходя к ним. — Миссис. Тинлинг, — добавил он, кивнув. — Прости меня, но я должен забрать у вас этого героя, на время, в любом случае. С этими словами он взял Марлоу за руку и повел прочь, заставив его прощаться через плечо. Он в последний раз взглянул на крошечный крестик, висевший на ее бледной коже, прежде чем ему пришлось снова обратить внимание на Николсона.

— Я не сомневаюсь, что вы хотите отомстить, Марлоу, — сказал губернатор, когда они забрались в его карету, — но я должен настоять на том, чтобы охрана обратила на это внимание. Подъем вниз, новая мачта и такелаж и тому подобное. Я не сомневаюсь, что горожане это одобрят. Черт возьми, мы заплатим за это добычей, которую вы захватили.

— Что ж, губернатор, если вы настаиваете.

— И я боюсь, что вы нам понадобитесь на суде. Нам нужно, чтобы этих злодеев быстро осудили и повесили. И я боюсь, что вы должны будете дать показания. На самом деле, это все немного скучно. Был ли у вас опыт участия в судебных процессах раньше?

— Раньше? О да, действительно. Раньше я был свидетелем многих судебных процессов.

— Очень хорошо, — сказал Николсон. — Бикерстафф, пожалуйста, займите это место. Думаю, через две недели мы покончим с этим судебным вздором, а потом вернемся к остальному, а, Марлоу? Вы получите «Плимутский приз» в полном порядке, а, я думаю, как раз к отплытию табачного флота.

Элизабет Тинлинг потрогала крошечный крестик у себя на шее, чувствуя неровную поверхность бриллианта, наблюдая, как Марлоу садится в карету губернатора. За три дня он стал самым знаменитым человеком в колонии, величайшим героем Вирджинии.

Она посчитала, что действительно сделала правильный выбор.

С тех пор не было ни одного слова от Джорджа Уилкенсона, он не присылал никаких поверенных, требующих оплаты за расписку. Возможно, он поверил ее запоздалой записке, предупреждавшей его, что Марлоу там не будет. Возможно, он слишком боялся, что она расскажет о том, что он собирался сделать. Скорее всего эти оба предположения были верны. Но в любом случае он, казалось, ушел из ее жизни, а Марлоу, казалось, наоборот, занял место в ней, и, насколько она могла судить, это было замечательно.

Это произошло за несколько часов до полудня следующего дня, когда она сидела у окна в своей спальне и смотрела, как Марлоу медленно идет по улице Герцога Глостерского к ее дому. Судя по тому, откуда он шел, она догадалась, что он только, что вышел из дома губернатора, где, по слухам, ночевал.

Она наблюдала за ним большую часть часа, надеясь, что он постучится. Теперь он был всего в двух кварталах от нее. Она задалась вопросом, сможет ли он преодолеть это расстояние к ночи.

Толпы поклонников теснилась вокруг него, пока он пытался протиснуться по улице. Когда круг людей становился слишком тесным, чтобы идти дальше, он останавливался и угощал их какой-нибудь историей, несомненно, пересказом своих подвигов на острове Смита. Наконец толпа удовлетворялась, и, размахивая руками и хлопая его по спине, его пропускала.

Обычно он проходил около двадцати футов, прежде чем все начиналось снова. В какой-то момент его практически затащили в таверну «Палмер Хаус», и он снова появился через полчаса. Наконец, он подошел к ее входной двери, и Люси быстро впустила его внутрь.

Элизабет так хотела его увидеть, что не заставила его ждать дольше пяти минут, прежде чем спуститься в гостиную.

— Господин. Марлоу, кажется, вы произвели настоящий переполох в городе. Должна ли я сжалиться над вами или заставить вас снова пересказать мне всю историю ваших подвигов?

— Умоляю вас, только не это. Я столько раз рассказывал эту историю, что сам с трудом в нее верю.

— Хорошо! Что ж, судя по тому, что я слышала, это настолько героически, что в это трудно поверить. — Она улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ.

Он снова был одет в свою красивую одежду, а не в грубую и обветренную, в которой он был, когда покидал «Плимутский приз». Он был подтянут, хотя худым его не назовешь, а камзол и жилет облегали его тело, что делало ему честь. У него было телосложение человека, который не ведет сидячий образ жизни, и это заметно отличало его от большинства богатых людей залива. Его рука покоилась на рукояти сабли с определенной уверенностью, как будто это оружие было частью его сущности, а не украшением.

Элизабет признала, что он был чрезвычайно привлекательным, даже не учитывая его нынешнего статуса. Месяц назад она смотрела на него с чисто практической точки зрения, как на потенциального защитника от Уилкенсонов. Но теперь ее чувства стали другими. Она подумала о нем так, как не думала о мужчинах уже много лет. Ощутила непреодолимое влечение к нему.

— Пожалуйста, сэр, присядьте. — Она указала на стул и, когда Марлоу сел, крикнула: — Люси, пожалуйста, принеси немного шоколада для мистера Марлоу.

Через мгновение появилась Люси с сервизом, и, наливая, Элизабет сказала: — А теперь скажите мне, сэр, как вам нравится ваша известность?

— Это немного утомляет, я нахожу. Это утро было для меня испытанием. Бикерстафф сказал мне, что герои Рима, как они ехали по улицам, держали при себе рабов, которые шептали им на ухо слова, что слава мимолетна.

— Что ж, мистер Марлоу.

— Пожалуста… называйте меня Томас. И давайте перейдем на «ты

— Хорошо, я буду называть вас Томас, если вы будете обращаться ко мне как Элизабет. Я собиралась сказать, что если бы ты не освободил своих рабов, ты мог бы поступить точно также.

— Для этого мне не нужны рабы, Элизабет. У меня есть Бикерстафф, который прекрасно воздействует на мою совесть. Хотя я об этом тоже думал, но считаю, что слава не так уж мимолетна.

Она улыбнулась ему и отпила свой шоколад. Его ложная скромность не обманула ее. Она наблюдала за ним с того момента, как он сошел с «Плимутского приза», и видела, как сильно он наслаждался лестью. Но эта сторона его личности ее не беспокоила. Наоборот. Она обнаружила, что это делает его еще более привлекательным. Это был путь всех великих людей или всех людей, предназначенных для величия.

— Боюсь, тебе придется еще некоторое время терпеть поклонение как герою. Жители этой колонии живут в постоянном страхе перед пиратами, и ты практически первый человек на их памяти, который хоть что-то сделал для них.

— Ты слишком добра, Элизабет. Но на самом деле я освобожусь от этого бремени на какое-то время, когда мы отгоним «Плимутский приз» на кренгование.

— Кренго… что? Боюсь, я не понимаю твоего морского жаргона.

— Кренгование — это когда мы чистим и ремонтируем днище корабля. Это тяжелая задача. Сначала мы снимаем с корабля все его верхнее оборудование, мачты, реи и тому подобное, а также все большие орудия и все припасы из трюмов. Затем во время прилива мы отгоняем корабль к берегу и, когда отлив уходит, оттаскиваем его и переворачиваем на бок и таким образом обнажаем днище.

— Да, я поняла, как это делается, теперь, когда вы это объяснили. Но неужели вы какое-то время будете отсутствовать в Уильямсбурге? — В ее голосе прозвучало гораздо больше разочарования, чем ей хотелось бы. Она заметила, что ее тон совпал с настроением Марлоу. Надо было спешить. Ей хотелось проявить больше застенчивости, чем получилось.

— Меня недолго не будет. Но я хотел бы попросить тебя и за ранее прошу не счесть мое предложение неприличным, ибо я ничего подобного не имею в виду, но не могла бы ты сопроводить меня в этой поездке? Я поплыву на собственном шлюпе «Нортумберленд». Если хочешь, можешь взять с собой Люси. Король Джеймс будет командовать шлюпом, и я уверен, что он будет рад ее увидеть, несмотря на его заявления, что она ему безразлична. Это может оказаться что-то вроде прогулки на яхте.

— Надо подумать, сэр… — В голове Элизабет пронеслись различные намеки. Такая поездка может вызвать много пересудов среди светских людей. С другой стороны, как раз в это время не было ничего лучшего, чем быть замеченной в компании с капитаном Томасом Марлоу. — …поплыть с тобой, я даже не знаю…

Ей очень хотелось поплыть с ним, но она боялась… Не Марлоу, совсем нет, хотя это тлеющее, опасное качество, которое она впервые увидела в нем, не рассеялось за последние два года. Она боялась того, что могут подумать другие.

— Мы управимся за один день, мэм, не больше. Мы выйдем с утренним приливом и вернемся к вечеру.

«Что, черт возьми, со мной не так? — спросила она себя. — Неужели она так долго пробыла среди глупых, претенциозных жителей Уильямсбурга, что сама стала одной из них? Она никогда не стеснялась добиваться того, чего хотела. И теперь она хотела Марлоу, и впервые в жизни у нее появилась причина понадеяться, что то, чего ей хочется, что он будет принадлежать ей и не погубит ее. Никто не поведет даже бровью по поводу простого дневного плавания».

— Если это так, сэр, то я буду рада поплыть с тобой, — сказала она. Это было одно из самых правдивых заявлений, которые она произнесла за это время — долгое время.

Глава 15

Последней весной погода в заливе вод Вирджинии медленно, день за днем, постепенно уступала место лету.

Ветры, всегда переменчивые в этом регионе, в зимние месяцы дули преимущественно с севера и северо-запада на что-то, приближающееся к югу и юго-востоку. И когда ветер дул с той стороны, он принес с собой теплый воздух. В более поздние месяцы этот воздух станет жарким, влажным и неприятным, но в те первые дни летней погоды он был просто идеально теплым, и температура вообще не ощущалась.

Именно в такой день, за час до затишья, гости Марлоу подошли к борту «Нортумберленда». Это была небольшая компания, состоящая только из него самого, Элизабет Тинлинг и Люси, но с другой стороны, на маленьком шлюпе не было места, чтобы вместить кого-то еще.

Тем не менее, Король Джеймс, снова командующий кораблем, подготовился к прибытию ее владельца, как если бы это была королевская яхта. С мачты развевались флаги, и на каждой рее развевались вымпелы. Трап был свежеокрашенным, с установленными перилами и натянутыми веревочными поручнями, выкрашенных в белый цвет.

Марлоу поднялся на борт первым и протянул руку Элизабет, помогая ей перебраться через трап. Экипаж «Нортумберленда» из четырех человек, двоих чернокожих и двоих белых, были одеты в одинаковые рубашки, свежие вычищенные широкие брюки и соломенные шляпы. Они стояли в некотором подобии внимания, когда владелец и его гости поднялись на борт, а затем одним словом Джеймс отдал им распоряжение, чтобы корабль тронулся с места.

— Добро пожаловать на борт, Элизабет, — сказал Марлоу.

— О, Томас, как здесь великолепно! — сказала она, и она сказала это искренне. Положив руку на широкополую соломенную шляпу, она вытянула шею, чтобы посмотреть вверх. Разноцветные флаги и вымпелы, развевающиеся на ветру, вычищенная добела палуба, лакированные перила и, сверкающий чистотой, такелаж — все выглядело идеально, как новенькая, ярко раскрашенная игрушка. — Это похоже на сказку.

— Я считаю, что жизнь может стать такой, — сказал Марлоу, — если человек сам себе ее создаст.

Они отчалили в стоячей воде. «Нортумберленд» отплыл от пристани, Король Джеймс встал у руля, Марлоу и Элизабет стояли у гака, наслаждаясь утром. Впереди небольшая команда поставила кливер, стаксель, а большой гафель без каких-либо приказов, да и не нужных. Джеймс подправил нос, и шлюп поплыл вниз по реке, держась поближе к берегу, делая длинный поворотна восток, и обходя мели на северной стороне, затем лавировали через реку и снова лавировали.

— Твои люди весьма слажено работают, — прокомментировала Элизабет, когда «Нортумберленд» перешел на очередной курс правым галсом. — Я не слышу криков или суматохи, которые часто ассоциируются с командами кораблей.

— Они плавали вместе какое-то время, — сказал Марлоу.

— Это не те самые люди, которые плавали на нем, когда я… когда шлюп принадлежал Джозефу, как я заметила.

— Нет. Я отпустил тех мужчин. Они не хотели чтобы Король Джеймс был у них капитаном.

— Тогда они были глупцами. Король Джеймс кажется очень знающим капитаном.

— Король Джеймс относится к тому типу злопамятных людей, которые всегда делают все, что задумали. Поэтому я не посмел оставлять его моим рабом. Он не из тех, кого хотелось бы иметь в качестве врага.

— Разве он не нужен тебе для ведения домашнего хозяйства?

— Тоько в том случае, когда он не управляет шлюпом. Но дома не так много работы. Цезарь и так достаточно хорошо справляется там с делами. Это пустая трата таланта Джеймса — держать его там.

«Нортумберленд» продолжал плыть вниз по реке, мимо песчаных берегов, лугов с высокой травой и участками леса. Над головой проплывал парад облаков, серых и снизу казавшихся плоскими, вздымающимися высокими белыми холмами, четко очерченными на фоне голубого неба.

Они проплыли мимо нескольких плантаций, с полями бурой земли, спускавшейся к воде, где рабы медленно двигались между холмами, подготавливая землю для молодых растений.

Лучшей из них была поместье Уилкенсонов, стоящее на холме менее чем в ста ярдах от реки, огромным белым памятником богатству, которое семья накопила за несколько поколений обосновавшись Новом Свете. Ни Марлоу, ни Элизабет никак не прокомментировали это место.

Подошло время обеда, когда «Нортумберленд» после короткого поворота на юго-запад встал в широкую бухту, где реки Нейзмонд и Лизбет сливались с могучей рекой Джеймса. Дежурный матрос Марлоу появился на квартердеке и поставил небольшой стол и стулья, а на стол выложил блюдо из холодного ростбифа, хлеба, сыра, орехов, фруктов и вина.

Марлоу помог Элизабет сесть на ее место.

— Надеюсь, у тебя хороший урожай табака? — спросила Элизабет, когда Марлоу налил ей бокал вина. Табак никогда не покидал умы тех, кто жил в районе залива.

— Отличный, спасибо. У нас был колоссальный урожай, и теперь он почти собран … и упакован, и вполне готов для конвоя в конце мая.

— Кажется, за последние несколько лет ты многое узнал о выращивании табака.

— Ни сколько, не узнал. Нет, я оставил все на усмотрение своих работников, и они отлично справляются. Они знают о нем больше, чем я когда-либо смогу узнать. Это Бикерстафф проявляет академический интерес к нему, а я довольствуюсь случайной порцией для трубки и поездкой по своим полям.

Элизабет сделала глоток вина. Она зауважала Марлоу. Такой странный мужчина. — Ты доверяешь посадку и возделывание земли своим неграм? И они выполняют работу без присмотра?

— Ну, конечно, Я плачу им процент от урожая, понимаешь? В их же интересах работать как можно усерднее. Они не такие глупые, чтобы не понять этого.

Марлоу откусил кусочек и улыбнулся ей, пока жевал. Были времена, когда она думала, что Марлоу, возможно, совсем сошел с ума. Казалось, он вполне готов считать негров равными себе. Ведь он относился к Королю Джеймсу скорее как к своему товарищу, чем к своему слуге.

Затем впереди один из матросов с громким хлопком, как из пистолета, уронил крышку люка. Голова Марлоу метнулась в сторону звука, его тело напряглось, а рука автоматически переместилась на рукоять меча. В его глазах это качество, как тлеющее пламя, намек на хищника. Конечно, пираты на острове Смита узнали, насколько опасным он может быть. Тогда в нем не было ни капли сумасшедшего дурака.

Он улыбнулся, и его тело расслабилось, как веревка, сбросившая напряжение. — Вот неуклюжий, — просто сказал он и налил еще вина.

После того, как обед был убран, они снова заняли свое место на квартердеке.

— А вот и Пойнт Комфорт (Point Comfort). Марлоу указал на невысокий мыс сразу за левым бортом.

— И почему они назвали это место Пойнт Комфорт?

— Я не знаю. Полагаю, было большим утешением увидеть это место после долгого путешествия из Европы.

— Ой. — Элизабет вспомнила то время, когда они с Джозефом Тинлингом стояли на другой квартердеке и смотрели в туда, когда их корабль подходил с моря. — Не могу сказать, что у меня была такая же реакция, когда я впервые увидел его.

— Разве ты не обрадовалась, увидев эту новую землю?

Раньше она никогда об этом не думала. Было так много эмоций, кружащихся, как водоворот. — О, я полагаю, что был. Мой… муж был более воодушевлен, чем я. Это было долгое путешествие, как ты сказал, и трудное. Я думала, что нельзя, как ты это назвал «провести корабль на Чесапик».

— Аллэйр хотел, чтобы губернатор поверил в это, — сказал Марлоу, и Элизабет была благодарна ему за то, что он не обратил внимания на ее резкую смену темы. — Но ему было просто лень это делать. Корабль можно развернуть практически везде, где есть берег и достаточно воды в пролив. Ведь я… я даже кренговал корабль в подобных местах.

Через час они миновали мыс Пойнт Комфорт, и бросили якорь недалеко от берега. Там на темном мокром песке лежал «Плимутский приз». Он выглядел жалким и уязвимым, его вооружение полностью исчезло, за исключением нижних мачт: носовой части, бизани и яркого нового грота. Его пушки тоже исчезли, а порты для них смотрели в небо, как пустые глазницы черепа. Его перевернули на левый бок, и все ее огромное изъеденное червями и покрытое водорослями дно было открыто всем ветрам. Матросы «Плимутского приза» копошились вокруг него, как муравьи вокруг кучи рассыпанного сахара.

— О, боже мой! — воскликнула Элизабет. Ей показалось, что произошло что-то ужасное. — Он весь разбит? Что с ним случилось?

— Веришь или нет, но это то, чем мы занимаемся. Те ребята, что держат факелы, сжигают всю траву, ракушки и тому подобное с его днища. Затем, как только мы сделаем необходимый ремонт, мы заново покроем его особой смесью из сала, серы и дегтя.

— Ты меня поражаешь, сэр, глубиной твоих познаний, — сказала Элизабет. Марлоу явно был опытным моряком, и храбрым воином. А ведь, так оно и было.

Неужели он заработал все свое богатство в море? Никто не разбогател, как он, плавая в качестве честного капитана торгового флота или морского офицера. Может, это были семейные деньги?

Он редко упоминал о своей личной жизни до прибытия в Вирджинию, и у нее сложилось отчетливое впечатление, что он предпочел бы, чтобы она не спрашивала. Она так мало знала о нем. Она нашла это интригующим и раздражающим одновременно. Она могла вообразить любое количество вариантов, о многих из которых ей даже не хотелось и думать.

Марлоу кивнул в сторону лодки «Плимутского приза», которая подходила к шлюпу с лейтенантом Рейкстроу на корме. — Думаю, скоро мы узнаем, сколько работы предстоит проделать, прежде чем мы снова сможем отправиться на охоту за пиратами, — сказал Марлоу.

Через минуту Рейкстро взобрался на борт, отсалютовал Марлоу и отвесил Элизабет низкий поклон. Он был одет в старую испачканную одежду, такую же, как носили матросы.

— Простите меня за мой вид, сэр, но я весь день лазил по кораблю, — сказал он.

— Пожалуйста, лейтенант, не думайте об этом, — сказал Марлоу. — Если бы вы были в чистом, я бы подумал, что вы отлыниваете от работы.

За последние несколько лет Элизабет несколько раз видела Рейкстроу в Уильямсбурге. Он выглядел теперь счастливее и больше походил на офицера, чем она когда-либо его помнила, несмотря на его простую запачканную одежду.

— Похоже, сэр, — продолжал Рейкстроу, — что вода проникала в трюм оттуда, где разошлись доски. Мы нашли четыре таких места по левому борту, как я сообщал вам на днях, и шесть сегодня по правому борту. Вокруг ахтерштевня было немного прогнившего дерева, и нужно заменить три доски возле поворотной скулы, но черви не проели днище, как я думал.

— Нет. Аллэйр много времени простоял на якоре в пресных водах, где вода в лучшем случае солоноватая. Поэтому возможно червей было так мало…

— Насколько мне известно, это единственный благоразумный поступок, который Аллэйр когда-либо совершал, — сказал Рейкстроу с явным отвращением в голосе.

— Верно. Что ж, мистер Рейкстроу, я не хочу отвлекать вас от работы.

— Не понял, сэр. Вы отплывете сегодня вечером?

— Я собирался это сделать, но мы медленно спускались вниз, и я боюсь, что сейчас мы пропустили волну. Я думаю, мы должны переночевать здесь, — ответил Марлоу, не встречаясь взглядом с Элизабет, а вместо этого глядя на Рейкстроу, — и подождать завтрашнего прилива.

— Вы правы, сэр, совершенно верно! Прилива уже нет, — согласился Рейкстроу. Если бы он держал рот на замке, Элизабет, возможно, поверила бы тому, что сказал Марлоу, но Рейкстроу был далеко не таким искусным лжецом, как Марлоу.

— Я приношу свои извинения, мэм, и надеюсь, что это не доставит вам неудобств? — Марлоу обратился к Элизабет с раскаявшимся видом. — Вы с Люси, конечно, займете моею каюту, а я расположусь маленькой. Если хотите, я пошлю на берег за каретой.

— Это совсем не причинит нам неудобств, сэр. Если нас захотят похитить пираты, я буду рада, по крайней мере, что с нами рядом находится такой джентльмен.

— О, а может я бывший пират, мэм, и отказался от прежней жизни. — Он улыбался, но его глаза предполагали, что в его простой шутке могло быть что-то более глубокое и более личное. Не бойтесь, мэм, я пошутил

Это была одна из возможностей, которую рассматривала Элизабет.

На «Нортумберленде» было абсолютно тихо. Все матросы находились внизу и спали, а шлюп совершенно неподвижно стоял на якоре, устойчиво держась в мягкой хватке течения. Единственными звуками, которые мог слышать Король Джеймс, были случайные крики ночной птицы с берега, стрекотание далеких насекомых и тихое журчание воды.

Он склонился над компасом, ориентируясь на Пойнт Комфорт и высокие деревья прямо на траверзе, которые он едва различал на фоне звезд. Один раз он уже снял пеленги, подождет час или около того, а затем снова их проверит и таким образом удостоверится, что шлюп не волочит за собой якорь. Вот почему он все еще не спал и находился на палубе.

По крайней мере, так он сам себе говорил. Почему он чувствовал необходимость обманывать себя, он не знал, тем более, что это было не так. Он прекрасно понимал, почему слоняется в этом месте. Он надеялся, что Люси подойдет к нему.

Он услышал тихий скрип кормового люка, но не отреагировал. Это мог быть кто угодно, Марлоу или дежурный матрос.

Но это было не так. Люси нерешительно ступила на палубу, посмотрев вперед, а затем на корму. Он смотрел прямо на нее, и увидел, что она изо всех сил пытается что-то разглядеть.

— Иди сюда, девочка, — мягко позвал он.

Люси снова покосилась на корму, затем задрала юбки, поднялась по двум коротким ступенькам на квартердек и подошла к корме. На палубе был только слабый свет, звезды и тусклый свет свечи, с помощью которой Джеймс смотрел на компас, но ему было достаточно света, чтобы видеть ее прекрасное лицо, ее мягкие каштановые волосы, ниспадающие на плечи, ее стройную фигуру, формы тела под ее нижними юбками. Люси и Элизабет. Они составляли красивую пару.

Она прислонилась к перилам, где стоял Король Джеймс, на дюйм ближе, чем мог бы стоять случайный знакомый. — Что ты делаешь в такой час? — спросила она.

— Я присматриваю за кораблем. А ты?

Она взглянула на палубу, а затем посмотрела на него, хотя и не прямо. Она и наполовину не была так застенчива, как притворялась. Джеймс знал это. Она многому научилась, работая у Элизабет Тинлинг. — Я просто вышла подышать воздухом, — сказала она.

— Тогда, спокойной ночи!

Они помолчали. Он чувствовал тонкий запах духов Люси, запах ее кожи и волос. Она была дико привлекательна, и он почувствовал, как поднимаются эмоции, которых он не испытывал много лет. Так давно он не чувствовал ничего, кроме ненависти и гнева.

— Как ты, Люси? — спросил он, удивленный нежностью своего собственного голоса. — Я почти не видел тебя в последние годы. Как дела в городе?

— Прекрасно, Джеймс, правда. Мы живет в своем маленьком домике, и никаких страданий, которые были в доме Тинлингов. Лучшее, что этот сукин сын Тинлинг когда-либо сделал, это сдох, как собака.

— Хм, — Прочистил горло Джеймс. Он не мог не согласиться. — И благодаря этому ты в достаточной безопасности.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что миссис Тинлинг не собирается тебя продавать, потому что она не хочет, чтобы кто-нибудь узнал, как она нашла старого Тинлинга, со спущенными до лодыжек бриджами, и его сердце разорвалось в тот самый момент, когда он срывал одежду с рабыни своей жены.

Он смотрел в ночь, размышляя об этой стороне мире рабов в водах залива. Целое общество с общим знанием, социальной структурой и собственным набором законов, о которых белые люди ничего не знали.

И не было ни одного, кто бы оплакивал Джозефа Тинлинга.

Недолго думая, Джеймс повернулся и положил руку на плечо Люси. Он едва чувствовал ее гладкую кожу под мозолями на своей ладони, но чувствовал, как она напряглась, чуть-чуть, и еще больше повернулась к нему.

— Это в прошлом, Люси. Не думай об этом, — сказал он так нежно, как только мог. Он почувствовал, как она расслабилась под его рукой. Не говоря ни слова, она прижалась к нему, и он обнял ее, обняв ее крошечные плечи своими сильными руками.

— Ты изменился, Джеймс, — сказала она, наконец. — Я… я раньше так боялась тебя. Я хотела тебя и боялась одновременно. Теперь я просто чувствую себя в безопасности, когда я рядом с тобой.

— Теперь я свободный человек.

Свободный человек. Он прижал Люси ближе, думая об этих словах. Свобода ничего не означала для него, когда Марлоу дал ему ее. Джеймс не верил, что действительно согласится ее дать, не верил ничему, что говорил белый человек. И даже если Марлоу оказался верен своему слову, никогда такого не было, чтобы бывший рабы могли уйти. Другие приняли свою свободу с самого начала, но не он. Свобода медленно доходила до Короля Джеймса.

Это произошло, когда его забрали с полей и поручили ему хозяйскую должность. Это произошло благодаря тому, что он эффективно управлял домом, доказав белым людям, что он такой же способный, как и они. Ему поручили командование «Нортумберлендом». Это восстановило его гордость. И, наконец, он снова стал воином.

— Я люблю тебя, Джеймс. Я чувствую это, — сказала Люси. Она говорила, уткнувшись ему в грудь, и ее голос был приглушенным.

Джеймс прижался губами к ее голове и поцеловал ее, зарывшись лицом в ее прекрасные волосы. В его глазах стояли слезы, и он не хотел, чтобы она их видела. Ни она, ни кто-либо.

Марлоу крепко спал, когда услышал тихие шаги и тихий скрип открывающейся двери. Он мгновенно очнулся, его рука метнулась и схватила рукоять сабли, и в тот же момент он понял, что, вероятно, на борту «Нортумберленда» нет никого, кто собирался бы убить его во сне.

Дверь находилась в конце маленькой каюты и сообщалась с большой каютой на корме. Она распахнулась, очень медленно. Марлоу отпустил саблю. Он не смел надеяться на то, что может случиться.

Там стояла Элизабет, одетая только в шелковую сорочку. Свет фонаря в каюте с прикрытыми заслонками просвечивал прозрачную ткань, обрисовывая ее стройную фигуру под одеждой.

Она вошла в кабину, потянулась и развязала ленту, удерживающую сорочку на месте. Одежда соскользнуло с ее тела и увала на палубе, она сошла с нее и бесшумно забралась на узкую кровать Марлоу.

Она была самой красивой женщиной, которую когда-либо видел Марлоу. Он почувствовал, как дрожь возбуждения нарастает внизу его живота и начинает распространяться на кончики рук и ног. Он обнял ее, провел ладонями по ее коже, гладкой, золотой, идеальной коже. Она легла на его кровать, а он повернулся к ней, целуя, и лаская языком ее рот.

Она обвила руками его шею, провела пальцами по его волосам и обхватила его бедра своей длинной ногой. Он водил губами по ее шее и плечам, покрывая легкими поцелуями, обхватывая руками грудь и нежно лаская губами твердый сосок. Она поерзала под ним и тихо застонала, и Марлоу почувствовал, как его страсть достигла опасного пика.

Они провели два часа, наслаждаясь друг другом, занимаясь любовью, разговаривая шепотом, и обнимаясь. Наконец Элизабет замерла в его руках, и ее дыхание стало мягким и ровным.

Сквозь полуоткрытую дверь каюты он увидел первые голубые лучи зари. Он протянул руку и схватил рукоять своей сабли, двигаясь осторожно, чтобы не потревожить ее и тихо вытащил лезвие. Затем он приставил острие сабли к двери, заперев ее таким образом, и они вместе уснули.

Глава 16

Они представляли довольно внушительное зрелище, мчась по накатанной дороге. Джейкоб Уилкенсон впереди на своем черном жеребце, а сразу за ним, Джордж Уилкенсон на своей каштановой кобыле, а за ним шериф Витсен и четыре его помощника. Ехать было тяжело. Все они были хорошо вооружены.

Джордж Уилкенсон сосредоточился на движении лошади под ним, на своем положении в седле, на состоянии дороги под ногами. Он был отличным наездником. Мысли о его лошади и его верховой езде отвлекали его от того, что только что произошло, и что должно было случиться.

Он ничего не сказал отцу, кроме того, что разработал план, но его план не сработал.

Он не осмелился рассказать ему, в чем заключался план, или упомянуть о собственной глупости, как он положился на сотрудничество с Элизабет Тинлинг. Он не сказал ему ни об унижении, ни о тех деньгах, которые он дал Витсену, чтобы гарантировать его молчание. Он ничего не сказал ни о записке Элизабет, ни о своей неуверенности в том, что она его предала

Он ничего из этого не упомянул, но это не спасло его от гнева Джейкоба.

Его отец бушевал в течение часа, называя его дураком и повторяя необходимость уничтожить Марлоу. Наконец он сказал, что возьмет дело в свои руки. Они будут действовать напрямую. Они просто разорят Марлоу.

Или, еще лучше, они заставят его влезть в долги. В водах пролива не существовало долгов, которые Уилкенсоны не могли бы контролировать. И как только они скупят долги Марлоу, они медленно задушат его.

Джейкоб Уилкенсон всегда действовал грубо, и Джордж посчитал его подход к ситуации пугающим. В конце концов могли были возникнуть неприятности, возможно, и кровопролитие, и это пугало его больше. Присутствие шерифа и его людей не успокаивало его.

Они свернули с холмистой дороги и помчались по проселочной дороге к старому дому Тинлингов. Высокие деревья сходились наверху, их летние листья соединялись высоко над дорогой, создавая ощущение приближения к куполу в огромном соборе.

В дальнем конце, словно алтарь, стоял белый дом Тинлинга. Для Джорджа это всегда будет дом Тинлинга, кому бы он ни принадлежал. Он подумал о том, сколько раз он ездил по этой дороге в более счастливые времена.

Он почувствовал смутное волнение, как от сексуально возбуждения, и понял, что начал ассоциировать один только вид Элизабет Тинлинг с трепетом, который он испытал, просто пробегая по ней глазами, наблюдая, как она двигалась, и мечтая о ней.

И как только он понял причину этой ассоциации, трепет исчез, как будто нырнул в замерзший ручей. Теперь он просто злился от унижения.

Он ненавидел ее даже больше, чем Марлоу, еще больше, потому что был не совсем уверен, что она его предала. Он не совсем понимал, почему ее записка была доставлена после того, как он ушел, чтобы встретиться с Марлоу. Он был почти уверен, что видел ее в окне. Почти, но не полностью. Он стоял далеко от дома, и его зрение было не таким уж хорошим.

Она никогда не была с ним более чем просто вежлива. Ни флирта, ни смутных потоков желания в ее голосе он не замечал. А ведь он выглядел намного лучше, чем этот толстый поросенок Джозеф Тинлинг. К тому же, он был умнее и добрее своего брата Мэтью. Но она проигнорировала его, и теперь она уехала с Марлоу, без сомнения, поиграть в зверя с двумя спинами.

Он не виделся с ней с той ночи, не заявлял о расписке. Он хотел, чтобы она страдала от неведения. Возможно, он снова воспользуется этой властью над ней, развлечется, а затем сокрушит ее.

У него не хватило смелости снова встретиться с ней лицом к лицу. Отсюда вытекала злость и ненависть к себе.

Он знал, что его отцу наплевать на Элизабет Тинлинг, но она была такой же частью его планов, как и Марлоу. Он уничтожит ее так же, как они с Джейкобом уничтожили бы Марлоу.

Наконец они добрались до конца проезжей части и помчались направо, мимо большого дома. На крыльцо вышел чернокожий, некоторое время наблюдая за ними, а затем забежал обратно внутрь, но всадники не обратили на него внимания. Единственным человеком, который мог их беспокоить, был Марлоу, а они точно знали, что Марлоу уехал на своем шлюпе к мысу Пойнт Комфорт.

Они мчались по знакомой грунтовой дороге, которая вела за дом, мимо садов и сараев, к большому складу, где хранился урожай плантации, готовый к отправке.

Они остановили лошадей в вихре пыли и огляделись. В дальнем конце поля Джордж увидел помещения для рабов. Они были недавно побелены, и крыши были значительно улучшены, и в целом они были менее ветхими и менее унылыми, чем любые другие кварталы рабов, которые он видел.

Но, конечно, это были уже не бараки рабов. Марлоу освободил своих рабов.

На другом конце поля, ближе к складу, виднелся участок леса, расчищенный под грядки для следующего урожая. Каждую весну новые растения высаживали на грядках, подготовленные путем расчистки девственного леса и его выжигания. Затем, когда они становились достаточно большими, молодые саженцы табака пересаживались на новые поля.

Грядки уже ломились от прекрасных молодых растений. На полях небольшие лунки были выкопаны аккуратными параллельными рядами на расстоянии трех футов друг от друга, готовые принять саженцы. И все это без белых надзирателей и, как он понял, практически без присмотра со стороны Марлоу. Он просто позволил неграм делать то, что они считали нужным, и они делали это. Невероятно.

— Пошли, — приказал Джейкоб, и семеро мужчин спешились. Люди шерифа открыли большие двери склада. Раннее утреннее солнце заливало это похожее на пещеру пространство. Это было похоже на любой склад на плантациях залива. Здесь был самый разный набор вещей: пиломатериалы, пустые бочки разных размеров, инструменты, запчасти для повозок и экипажей, мотки веревки.

Но мужчин интересовало не это. Они обратились скорее к бочкам с табаком, сложенным у стены, более чем сотне бочек, заполненных почти до отказа. Они представляли собой целый год работы, год расчистки грядок и выращивания растений, пересаживания растений, подкормки, проращивания, грунтовки, прополки и дегельминтизации растений, обрезки, сортировки, просушки и разрезки на полосы растений, а затем связывания их всех и упаковка по бочкам. Это был колоссальный труд, и, судя по количеству бочек, сложенных у стены, урожай Марлоу тоже был колоссальным.

— Вот, вскрой эту. — Джейкоб Уилкенсон указал на одну из бочек в середине штабеля. Один из людей шерифа взял топор и воткнул его в ствол. Он выдернул его и ударил снова, головка ствола раскрылась, и маленькие, плотно упакованные пучки табака высыпались на твердый земляной пол. Воздух наполнился ароматом свеже-высушенного табака, знакомым и таким чудесным запахом для обитателей пролива.

Джордж Уилкенсон посмотрел на груду табака, лежавшую у его ног. Он всю жизнь выращивал эту культуру и почти ничего в ней не понимал. Но он знал, что куча табака, лежавшая перед ним, была так же прекрасна и душиста, какой выращивали повсюду в колонии, обработан до совершенства и помещен в бочки высшего качества. И все это самостоятельно сделали негры. Удивительно!

— Что все это значит?

Семь мужчин обернулись. Джордж покраснел от смущения и страха, как мальчик, пойманный на краже.

В широком дверном проеме стоял Фрэнсис Бикерстафф. В руках он держал мушкет, как и двое чернокожих, стоящих позади него. Ему никто не ответил.

— Ах, это Уилкенсоны, не так ли? Отец и сын? А я думаю, что за грабители проникли на наш склад?

— Мы не грабители. — Шериф Витсен выступил вперед. Он чувствовал себя не в своей тарелке, и Джорджу показалось, что шерифу происходящее нравится не больше, чем ему. — Мы проверяем склад, и имеем право делать это в соответствии с законом.

— Скажи этим неграм, чтобы они опустили оружие, или мы вас всех арестуем! — приказал Джейкоб Уилкенсон. — Есть законы, запрещающие вооружать негров.

— Но есть еще и законы, запрещающие вламываться в чужие дома.

— Это не твой дом и не твой склад, не так ли? — спросил старший Уилкенсон. — Нет! Я так и думал. А теперь скажи этим неграм, чтобы они опустили оружие.

Все взгляды обратились на шерифа Витсена, который прочистил горло и сказал: — Это противозаконно, мистер Бикерстафф, давать им оружие.

На складе воцарилась тишина, когда люди встретились взглядами лицом к лицу, затем Бикерстафф повернулся и кивнул двум черным мужчинам позади него. Не говоря ни слова, они прислонили свои ружья к груде бревен и заняли свои позиции за спиной Бикерстаффа.

— Как видите, шериф, у нас нет никакого желания нарушать закон.

— Я благодарен вам за это, мистер Бикерстафф.

Джейкоб Уилкенсон повернулся спиной к Бикерстаффу и порылся в куче табака на полу, пиная ее ногой. — Угу, угу, — пробормотал он, а затем, повернувшись к человеку с топором, сказал: — Вот, раскрой еще один.

— Чего вы вообще хотите? — спросил Бикерстафф. Топор вонзился в верхушку бочки, на которую указал Джейкоб Уилкенсон.

— Я же сказал, мы проверяем содержимое этих бочонков. — Джейкоб не встречался взглядом с Бикерстаффом, а сосредоточился на человеке с топором.

— В них табак, сэр. Чего ты еще ожидал? — возмущенно произнес Бикерстафф. — Джордж, что это значит? Это какая-то мелкая месть за дуэль, на которой твой брат дрался с Марлоу?

— Я… а-а- а… — это было все, что Джордж успел выговорить, прежде чем вторая бочка развалилась и выплеснула свое содержимое на пол, и, к его бесконечному облегчению, все глаза отвернулись от него.

— Ну, ты вполне доволен? — спросил Бикерстафф.

Джейкоб толкал табак ногой. — Как я и предполагал. Это мусор. Весь этот табак мусор.

— Мусор? — Бикерстафф запротестовал. — Это очень хороший сладкий ароматный табак, вполне хороший, который каждый может найти в водах пролива. И уж этот точно не мусор.

Джейкоб, наконец, повернулся к Бикерстаффу. — Ты, много знаешь о табаке, не так ли? Я выращиваю табак уже пятьдесят лет, пацан! Ты недостаточно высушил его и он сопрел. Этот никогда не продержится на рынке.

— Это сущий вздор. Ничего плохого в этом табаке нет. А даже если бы и был, это не ваше дело.

— Нет, это определенно мое дело. Качество табака, выходящего из этой колонии, — дело каждого табаковода. Вот почему я привел с собой шерифа на случай, если нам придется осудить эту партию, что мы и делаем. — Джейкоб Уилкенсон повернулся к Джорджу и помощникам шерифа. — Хорошо, ребята. Вытащите его и сожгите. Весь.

— Сжечь табак! Это, возмутительно! — Бикерстафф впервые повысил голос. — Это не более чем месть за убийство Мэтью Уилкенсона, которое когда-то считалось делом чести. Шериф Витсен, вы, конечно же, не допустите, чтобы здесь вершилось такое безобразие?

Витсен взглянул на Джейкоба Уилкенсона, потом на землю, потом посмотрел Бикерстаффу прямо в лицо. — Господин. Уилкенсон эксперт по табаку, мистер Бикерстафф. Если он говорит, что это мусор, что ж, думаю, он знает. И это его право сообщать о табаке ненадлежащего качества, а моя обязанность проследить за его уничтожением. — Мгновение он смотрел на Бикерстаффа, их взгляды встретились, а затем снова повернулся к своим людям. — Давайте, начинайте сжигать.

Люди шерифа принялись за работу. Три бочки выкатили за пределы склада и разбили. Пропитанный маслом факел зажгли искрой от кремневого ружья, и вскоре вся куча сгорела. Затем один за другим бочки выкатывали и в костер.

— Вы могли хотя бы не сжигать бочки, — сухо заметил Бикерстафф. — Если только они не соответствуют стандартам Королевской колонии Вирджиния. — Но его слова были проигнорированы. Он больше ничего не сказал.

Прошло два часа, прежде чем в огонь была брошена последняя бочка. К тому времени огонь был настолько сильным, что табак приходилось бросать издалека, используя лопаты и вилы, найденные на складе Марлоу, а пустые бочки бросали вслед за ним.

Бикерстафф и оба чернокожих, молча, наблюдали стоя у края пламени, а Джордж Уилкенсон видел в дальнем конце поля остальных бывших рабов, наблюдавших за уничтожением плодов их годового труда.

«Ну теперь уж Марлоу конец», — подумал он. В водах пролива было мало плантаторов, достаточно богатых, чтобы пережить потерю урожая целого года. Он даже не был уверен, что сами Уилкенсоны смогли бы это сделать. «Это погубит ублюдка», — подумал он, — «или, еще лучше, сделает его моим должником».

Он сосредоточил свои мысли на этой утешительной идее. Это помогло отогнать стыд и чувство полного унижение, которое он чувствовал из-за того, что они сделали.

Глава 17

Свидетельства сражения у острова Смита все еще были видны, хотя с момента битвы прошло по крайней мере две недели.

Леруа почесал бороду. Он подумал, что это было так давно, но теперь он не был уверен. Он попытался вспомнить, что говорил Рипли, но песок под его ногами казался таким сыпучим, что делало ходьбу непомерно утомительной, а солнце палило еще хуже, и ему опять слышались какие-то голоса, и все это очень мешало ему сосредоточиться.

Он сделал большой глоток джина из бутылки в руке, подержал немного во рту и проглотил. Осмотрел белый песок. Недалеко от травы дюн какое-то животное откопало одного из несчастных ублюдков, которые умерли там, и теперь несколько огромных стервятников наносили бессистемные удары по тому немногому, что осталось. Бросив на него взгляд, Леруа подумал, что мертвец — это Барретт, и ему показалось, что труп тянется за саблей, Он ахнул от страха, но понял что ошибся.

В прибое виднелся то ли пистолет, то ли сабля, наполовину утонувшая в темном песке. Большой зачерненный круг указывал на то место, где горел костер пиратов до того, как они были убиты этим скотиной Марлоу, новым капитаном морской стражи, тем, кто стоял между Леруа и окончательным осуществлением его планов.

— Merde! (Дерьмо) — пробормотал Леруа и снова сделал глоток.

— Он просто укокошил их всех там, где они стояли, — сказал Рипли. — Не предложили никакой пощады, а просто перестреляли, а тех, кто сдался, со дня на день повесят.

— Merde! — Что-то испускало ужасный смрад. Леруа задался вопросом, шел ли он от Рипли или от него самого. А возможно, какого-то бедного мертвого ублюдка растерзали птицы. — А корабль, который забрали, что было у них на борту?

— Насколько я слышал, этот ублюдок Марлоу разделил все на части и дал каждому его долю

Леруа сделал еще глоток, и усмехнулся. — Этот Марлоу сам больше похож на пирата, чем на королевского человека, не так ли? Сукин сын. Кто он такой?

— Я его не видел. Я держусь подальше от городов. Я же говорил. Так мне безопаснее.

Рипли снова весь распушился от собственной важности, как будто все, что произошло, было его рук делом. Леруа сплюнул на песок.

Три корабля стояли на якорях на стеклянной глади гавани. Самым большим из трех был «Возмездие». Она встала на один якорь, а ее серые, сильно залатанные паруса были вытащены за булинь для просушки.

К правому борту «Возмездия» был привязан небольшой шлюп, который принадлежал бывшему пиратскому квартирмейстеру Иезекилю Рипли. К правому борту шлюпа Рипли была привязана бригантина из Нью- Йорка, которая направлялась на север через неделю после выхода из Барбадоса, когда ее заметили с мачты «Возмездия».

Бригантина бежала изо всех сил, что привело Леруа в ярость. Когда, наконец, ее захватили, ее команда скорее сражалась, чем сдалась, из-за чего Леруа потерял всякое подобие разума.

Это было за три дня до этого. Последний из ее экипажа только что умер этим утром.

Палуба бригантины, палуба «Возмездия» и палуба маленького шлюпа были битком набиты людьми. У пиратов накопился приз с семи ограбленных судов, который они забрали с тех пор, как покинули Нью-Провиденс, и груз из трюмов ее восьмой и последней жертвы, с помощью швартовных и реевых снастей сейчас перебрасывали на шлюп Рипли и укладывали внизу.

— Если бы этот cochon Аллэйр не потерял свой корабль, нам не пришлось бы шнырять здесь, как испуганные щенки, — прорычал Леруа.

— Да, ну, вы сделали для него.

— Где теперь этот сукин сын Марлоу и его грёбаная стража?

— Кренгуют свой корабль у Пойнта Комфорт. На прошлой неделе Марлоу был на суде тех несчастных ублюдков, которых они захватили. Думаю, они сейчас все на виселице.

— Кренгуют, да? Ну, почему бы нам не пойти и не потопить их ублюдочный корабль ко всем чертям, пока они его кренгуют?

— Марлоу установил на берегу орудия. Он не такой тупой. Я считаю, что тебе следует держаться от него подальше, и мы просто будем продолжать в том же духе.

Леруа хмыкнул, допил остатки джина и швырнул бутылку в прибой. Жаркое солнце теперь было приятным, а теплый песок вокруг его ботинок был подобен тяжелому одеялу. Голоса исчезли, и их место заняла музыка, прекрасная музыка. Леруа оглядел песчаный берег, но не мог понять, откуда исходил звук.

У него был повод для радости. План, который они разработали с Рипли, похоже, сработал, несмотря на то, что морская стража не сотрудничала с ними. Они встретились на острове Смита, в этом знакомом месте, как и планировалось, Леруа с полным трюмом украденных товаров, Рипли с сундуком, полным звонкой монеты, чтобы заплатить за него. Не надо было торговаться с ублюдочными торгашами в Чарльстоне или Саванне, которые практически забрали бы товар даром. Леруа мог позволить Рипли делать важный вид, пока все шло так гладко.

И что не менее важно, «Возмездию» все же посчастливилось. Охота вокруг мысов удалась. Они пили, грабили и мучили жертв почти беспрерывно с тех пор, как прибыли в эти воды, и от этого становились довольными. И пока команда была довольна, никто не сомневался в его авторитете.

Было бы, конечно, лучше, если бы у них не было опеки, но охрана их пока не беспокоила. Может быть, глупым ублюдкам на этом песчаном берегу и не поздоровилось, но Леруа не был так глуп, и его не поймали бы таким образом.

— Флот, табачный конвой, скоро отплывает, а? — спросил Леруа.

— Да, неделя или около того. Сейчас он собирается на Хэмптон-Роудс, но к чёрту табачный флот. У нас есть весь чертов табак, который нам нужен. Здесь нет спроса на табак. Такие товары, как они, — Рипли ткнул острым, щетинистым подбородком в сторону бочек, вылетающих из трюма — «Возмездия», — не всегда можно продать здесь. Импорт, товары из Англии, те, что имеют высокие тарифы, вот что здесь можно продать. Кроме того, конвой будет сопровождаться. Я думаю морская стража с этим самым Марлоу, чтобы обслужить этих ублюдков.

— Ба, опять эта гребаная стража, — проворчал Леруа. Он огляделся на песке, надеясь найти какую-нибудь недопитую брошенную бутылку из-под рома, но ничего не нашел.

«Нет спроса на табак»? — подумал он. — А я считаю, что есть». Табак, возможно, не пользуется большим спросом в Вирджинии, но Вирджиния не единственный рынок сбыта, и он чувствовал себя уверенно. К тому же, табачные корабли имели на борту звонкую монету.

Он позаботится об этом табачном флоте.

Марлоу сидел молча и неподвижно и смотрел в кормовое окно большой каюты «Нортумберленда». Он чувствовал, как гнев захлестывает его, а затем отступает, накатывается и отступает, как прибой на песчаном береге. Он слышал легкий стук ноги Бикерстаффа по палубе, как Король Джеймс неловко ерзал на своем сиденье, но не обращал на них внимания, пока не решился заговорить.

— Они сожгли его? Все сожгли? Даже бочки?

— Все сожгли. И бочки тоже. Ближе к концу, когда они почти заканчивали опорожнять бочки, я сказал, что что не нужно бросать пустые бочки в огонь, но они не послушали.

— К черту всю эту совесть и честь, — сказал Марлоу. — Они здесь ничего не значат? Какой, скажи на милость, смысл изображать из себя джентльмена, если мы должны терпеть эту мелочную месть? И под видом закона?

— Пока Витсен и половина проливных вод в долгу перед Уилкенсонами, — произнес Бикерстафф, — законы здесь будут устанавливать Уилкенсоны.

— Они установили свой закон на суше, а теперь установлю свой закон на море.

Закон на море. Да, он начал работать, и жители Уильямсбурга стали свидетелями драматической демонстрации этого факта, когда пятнадцать человек были отправлены на виселицу, установленную на отмелях реки Джеймс.

Всего за два года до этого Протокол Собрания дал колониям право судить людей за пиратство, а не отправлять обвиняемых в Лондон, и Николсон ухватился за этот шанс, поскольку ненавидел пиратство с почти религиозным рвением. Срочно был назначен суд присяжных и палачей, присяжные привели к присяге, и люди, схваченные на песчаном береге острова Смита, предстали перед судом по обвинению в своих преступлениях.

Это не было долгим испытанием.

С самого начала казалось маловероятным, что мужчины будут признаны невиновными, даже если улики против них будут менее убедительными. Но так случилось, что в проливных водах оказалось несколько моряков, корабли которых были захвачены и разграблены обвиняемыми, и они дали самые разоблачающие показания. Этого, в сочетании с тем, что должен был рассказать Марлоу, и уликами, найденными на борту «Патриции Кларк», было более чем достаточно, чтобы признать их всех виновными.

Троим самым младшим из них дали пожизненное заключение за молодость лет. Четвертому удалось убедить присяжных, что его заставили против его воли присоединиться к пиратам, что нередко случается, и он его освободили.

Остальные были приговорены к смерти.

Шериф Витсен получил приказ. — Вы должны повесить упомянутых пиратов на виселице, которую вы для этой цели казните, за шею, пока они не будут мертвы, мертвы, мертвы…

Он так и сделал перед восторженной толпой из четырехсот мужчин, женщин и детей, выстроившихся вдоль берега реки Джеймс. Потребовалось два часа, чтобы казнить всех. Люди охали и качали головами, указывая на раскачивающиеся тела, и говоря детям, что станет с теми, кто не будет слушать родителей.

Это было то самое время для Марлоу, который снова оказался в центре внимания. Все известные люди вод пролива захотели еще раз поздравить его, и чтобы их непременно увидели в компании с ним. Губернатор Николсон все время сидел рядом с ним. Единственное, чего не хватало для полноты его счастья, так это Элизабет, но она сказала ему с отвращением, что у нее не хватит духа смотреть на такие вещи и она не пойдет.

Бикерстафф любезно дождался конца дня, чтобы сообщить ему о том, что случилось с урожаем табака за время его отсутствия.

Они долго сидели, молча, Марлоу, Бикерстаф и Король Джеймс. Марлоу чувствовал, как гнев снова накатывает и постепенно отступает. На его месте образовался объективный взгляд на ситуацию. — Знаешь, это чертовски неловко, — сказал он, наконец. — В этом году мы не получим прибыли от плантации. Мне придется за все платить из собственного кармана, и покупать все наши припасы.

Конечно, он забрал у пиратов в три раза больше, чем мог бы принести урожай, и надеялся сделать еще несколько раз то же самое, но Бикерстаффу он не стал говорить об этом. Тем не менее, он надеялся использовать урожай, чтобы отвести подозрения от увеличения своих богатств. Теперь ему придется стать более осмотрительным в трате денег.

Но эти соображения были ничто по сравнению с огромным оскорблением, которое он перенес от Уилкенсонов. То, что они сделали, было уже за гранью разумного, и тем более, что это было сделано руками сотрудников, одетых в форму городской охраны. Он не мог оставить это без ответа.

— Знаешь, Том, — Бикерстафф поднял взгляд из-за стола, — я не сторонник мести, это прерогатива Господа, а не моя. И мне не хотелось бы, чтобы это продолжалось. Но освобождение твоих людей — это один из самых приличных поступков, которые ты когда-либо совершали, и это была их прибыль, ни в чем не виновных, которую Уилкенсоны уничтожили, как и твою. Мне грустно смотреть на то, как им сходит с рук такое вопиющее поведение.

— Меня это тоже огорчает.

— Да, но мне пришло в голову, что в твоем положении капитана морской стражи твои обязанности состоят не только в преследовании пиратов. Ты также должен следить за соблюдением торговых и навигационных законов Его Величества.

Это было абсолютно верно. Марлоу почти забыл об этой части своих обязанностей, что неудивительно, поскольку он никогда не собирался заниматься ими. В этом не было никакой прибыли. Пустая трата времени. Более того, он намеревался поднять свой капитал среди плантаторов и аристократов проливов. Наложение штрафов на этих самых людей, принуждение их к повиновению закону мало что дало бы ему в этом отношении.

Марлоу уставился в окно, обдумывая косвенное предложение Бикерстаффа. Уилкенсоны могли использовать законы на берегу в свою пользу, но он, Марлоу, должен соблюдать законы на море.

— Ты совершенно прав, Бикерстаф, совершенно прав, — сказал, наконец, Марлоу и, осознав эту новость, улыбнулся. — Я был постыдно небрежен в своем долге. Если Джордж и Джейкоб Уилкенсон будут следить за качеством табака в колонии и так самоотверженно защищать доброе имя плантаторов, выращивающих табак в водах пролива, то будет справедливо, если я буду поступать точно также.

Глава 18

Раз в год огромный флот торговых судов из Англии и колоний собирался на Хэмптон-Роудс, чтобы взять на борт около восьмидесяти тысяч бочек с годовым урожаем табака из Вирджинии и Мэриленда. Чтобы перевезти все это, потребовалось почти сто пятьдесят кораблей, и пошлина на этот урожай, когда он будет выгружен в Англии, должна была принести правительству 300 000 фунтов стерлингов.

Таким образом, правительство было очень заинтересовано в том, чтобы все прошло нормально.

С этой целью «Плимутский приз» с чистым и плотным днищем, свежим такелажем, новыми парусами и полным энтузиазма экипажем спустился с мыса Пойнт-Комфорт и занял свое место, став на якорь с наветренной стороны флота. Он будет сопровождать корабли с табаком на расстоянии ста морских лиг от суши, от кордона морских стервятников, парящих вокруг мысов, в глубокие воды, где они будут защищены бескрайним океаном.

В сотне лиг от Лендс-Энда в Англии, по другую сторону Атлантики, другой корабль Королевского флота должен будет встретиться с флотом и сопроводить его в Лондон, защищая от опасностей, таящихся в Ла-Манше. Таким образом, огромные богатства, Королевских колоний, хлынут в Старую Англию, а налоги с этих богатств хлынут правительству, организовавшему все это дело.

А военно-морским представителем Его Величества в колонии, человеком, обладавшим высшей властью над флотом после того, как он вышел за пределы компетенции губернатора Николсона, был некто Томас Марлоу, эсквайр, капитан «Плимутского приза» ВМС Королевского Флота

Он чуть ли не смеялся от предвкушения, взбираясь на борт «Братьев Уилкенсонов» .

«Братья Уилкенсоны» были торговым судном, принадлежавшим Уилкенсонам, одной из немногих семей, достаточно богатых, чтобы перевозить табак на собственном корабле. Немногие плантаторы владели судами. Большинству приходилось нанимать независимых торговцев для перевозки своего урожая.

«Братья Уилкенсоны» были большим кораблем для торгового судна и хорошо вооружены. Что касается размеров и огневой мощи, он во много раз превосходил «Плимутский приз», и он вполне мог бы позаботиться о своей собственной защите, если бы Уилкенсоны наняли достаточное количество матросов, чтобы одновременно управлять судном и охранять его.

Но они этого не сделали, потому что им не хотелось тратить лишних денег, и к тому же они никогда не нашли бы столько моряков, даже если захотели. В Колонии не хватало опытных моряков, и на каждое судно их нанимали столько, чтобы можно было только управлять им, и ни на одного человека больше.

Марлоу шагнул через трап на палубу, отошел в сторону, уступая место Бикерстаффу, стоявшему прямо за ним, и примерно дюжине вооруженных и угрожающих на вид мужчин с «Плимутского приза», следовавших за ним.

Джордж Уилкенсон был на борту, как и его отец, как и надеялся Марлоу. Он устраивал представление только для них. Они совещались с капитаном судна, пока не заметили направляющуюся к ним длинную лодку «Плимутского приза». Теперь трое мужчин встали у главной ограды с ранним морозом в глазах, скрестив руки на груди, ожидая объяснений столь нежелательного вторжения.

— Что это означает? Вас никто не приглашал на борт этого корабля, сэр, и вам здесь не рады, — произнес Джейкоб Уилкенсон. Он выглядел так, будто вот-вот взорвется.

— Я все понимаю, сэр, — ответил Марлоу, — и я бы не осмелился сюда явиться, если бы этого не требовали мои обязанности.

— Обязанность? Какие у вас здесь обязанности?

— Как капитан морской стражи, я обязан следить за соблюдением законов Его Величества, касающихся торговли и мореплавания, поэтому я провожу инспекцию флота.

— Инспекцию флота? Вы вторглись на борт моего корабля, а не на флот. Это какая-то уловка, какое-то мелкое вымогательство?

— Ничего подобного. Я осмотрю все суда, если позволит время. Я просто начинаю с вашего. А теперь, пожалуйста, откройте люки и вытащите несколько бочек для осмотра.

— Откройте… — пробормотал капитан, впервые заговорив. — Мы только что все уложили, а люк задраили, закупорили и опечатали.

— Ничего страшного, сэр, — сказал Марлоу, — просто сломайте печати, раскупорьте и откройте люк.

— Ничего подобного мы делать не будем, — решительно сказал Уилкенсон.

— Хорошо, тогда я сделаю это сам. Он указал команде «Плимутского приза», и они принялись отпирать люк, выбивая клинья, чтобы освободить брезент.

— Нет, нет, на это нет времени, — сказал Марлоу. — Принесите топоры, и просто прорубите его. Потом прорежьте брезент и решетку.

Четыре человека из прибывшей с ним группы, которым Марлоу приказал принести топоры, вскочили на люк и подняли лезвия над головами.

— Нет, нет, не ломайте ничего! — закричал хозяин всего этого хозяйства за несколько секунд до того, как люди Марло собрались уничтожить его брезент и решетки люков. — Боцман, открой люк!

Солдаты морской стражи стояли в тишине, пока боцман «Братьев Уилкенсонов» и его бригада разбирали утреннюю работу, оттягивая назад брезент и снимая решетки. Стяжка была отпущена и перекинута через зияющий люк, и трое матросов с помощью стропов спустились в темный трюм, чтобы обойти бочки.

Джордж Уилкенсон, его отец и боцман смотрели с угрюмыми лицами, скрестив руки на груди. Они не сказали ни слова, но Марлоу знал, что их молчание будет недолгим.

Двадцать минут спустя матросы «Плимутского приза» выволокли полдюжины бочек на палубу. Марлоу оглядел их, медленно идя между ними и качая головой. — Боюсь, это выглядит не очень хорошо. Бикерстафф, будьте добры, измерьте их.

Бикерстафф положил свою мерную линейку на горлышко бочки, потом на ее бок и тоже покачал головой. — Тридцать шесть дюймов по крышке, пятьдесят два дюйма в высоту.

— Тридцать шесть… — сказал Марлоу. — И все они такие?

Бикерстафф двинулся вдоль линии, измеряя каждую. — Да, я боюсь, они все одинаковы.

— Что ж, сэр, — сказал Марлоу, поворачиваясь к Уилкенсону, — небольшая проблема. Бочка законного размера составляет тридцать два дюйма на сорок восемь дюймов. Я мог бы не заметить, знаете ли, если хотя бы одна или две из них были немного больше, но сейчас нам придется их все измерить.

Рот Джорджа Уилкенсона открылся, глаза Джейкоба сузились от ярости. — Измерить их все? Джордж успел сказать. — Ты хочешь, чтобы мы их все вытащили чтобы измерить?

— Я не вижу другого пути, как это можно было бы сделать.

— Да к черту вас с вашими мелкими домогательствами! — закричал Джейкоб Уилкенсон. — Вы не обманете меня, вы просто пытаетесь отомстить нам за ликвидацию вашего мусорного табака. Но это был настоящий мусор, сэр, и мы имели законное право его сжечь! Таков был наш долг!

— И я также имею право осмотреть ваши бочки, и это также мой долг. И из того, что я видел до сих пор, вы нарушаете закон.

Уилкенсоны и капитан их корабля долго смотрели на Марлоу, но промолчали.

Важным фактом было то, и каждый человек на борту это знал, что Марлоу был абсолютно прав. Бочки превышали допустимый размер.

Они также знали, хотя едва ли стоило упоминать, что каждая бочка во флоте превышала допустимый размер. Поскольку пошлины и сборы за погрузочно-разгрузочные работы устанавливались в расчете за бочку, а не за фунт содержащегося в ней табака, для плантаторов была большая экономия, если они немного завысят размер своих бочек. Они все так делали, и именно поэтому Марлоу знал, что поймает Уилкенсона на таком преступлении. Но все, что они делали, было законным.

— Будь проклята твоя наглость, кем ты себя возомнил? — Молчание нарушил Джейкоб Уилкенсон. — Ты уж точно не проверишь весь наш груз!

— Верно? И кто меня остановит? — матросы «Плимутского приза» встали полукругом позади своего капитана, со всех сторон напоминая банду кровожадных головорезов с засунутыми за пояс пистолетами, абордажными саблями, с топорами и мушкетами в руках и головами, обмотанными яркой цветной тканью.

— Вы нас не запугаете, вы и ваша банда злодейских пиратов, — проворчал хозяин.

— Мы не заинтересованы в том, чтобы запугать вас, сэр, только в том, чтобы обеспечить соблюдение закона. И похоже, что нужно приложить кое-какие усилия.

— Послушайте, Марлоу, — сказал Джордж Уилкенсон. Голос у него был низкий, тон разумный. — Если мы нарушили закон, по какой-то досадной ошибке, то прошу прощения за это. Наложите штраф, мы его заплатим и покончим с этим. Ведь конвой отплывает через два дня.

— Конвой, сэр, отплывет, когда я скажу, чтобы он отплыл. А что касается…

— Послушайте, капитан Марлоу? — Бикерстафф выглянул из трюма, куда он спустился для осмотра. — Иди сюда, посмотри. Он вылез из люка, и в его руке была щепоть ароматного коричневого табака. — Я обнаружил рассыпной табак. Огромные кучи, забитые в каждый угол корабля. Табак лежит вразброс, который, видимо, доставлялся в мешках или россыпью, а не в бочках. Это было строго запрещено актом Парламента 1698 года, также, как и в случае с завышенными размерами бочек. Так что. ни одно судно в конвое не имеет право его так везти, поскольку он может быть приготовлен для подпольной продажи.

— Почему, сэр, вы так сделали? — обратился Марлоу к Уилкенсонам и капитану, — я потрясен, потрясен, обнаружив это. Это ведь похоже на контрабанду, черт меня побери, а вы одна из ведущих семей в колонии. Мне очень жаль, но я не могу оставить это без внимания.

— Просто наложите чертов штраф и убирайтесь с моего корабля! — Джейкоб Уилкенсон почти кричал.

— Это выше штрафа, сэр. Либо вы упакуете этот табак в бочки законного размера, и уберете тот, что россыпью лежит в трюме, либо не поплывете.

— Не поплывем? — прорычал капитан. — И как вы сможете удержать нас от отплытия?

— Сняв все паруса с вашего корабля, сэр, если вы не подчинитесь. А теперь я предлагаю вам приступить к работе. У вас много дел.

Менее чем через три часа «Братья Уилкенсоны» были похожи на улей, над которым роились рабочие, спешащие привести груз в порядок перед отплытием флота. Даже если они уплыли без сопровождения, что было законным, это было бы самоубийством, с пиратами, которые кишели вокруг мысов и заполонили воды между побережьем Америки и Карибским бассейном.

Конечно, пираты не будут для них проблемой после того, как Марлоу заберет у них паруса.

Марлоу вообразил, что Уилкенсоны собирались пожаловаться губернатору, но они должны были понять, что это было бы глупо. Что бы они ему сказали? Что Марлоу поступил несправедливо, заставив их соблюдать закон?

Скорее, они и их люди будут работать как одержимые, чтобы узаконить свой груз. Они привозили новые бочки на шлюпах, откуда, Марлоу не знал, и с трудом поднимали каждую старую бочку из трюма и открывали ее, чтобы пересыпать содержимое в новую, меньшую по размеру.

Табак на корабле Уилкенсонов, уже получивший награду один раз, было гораздо легче получить снова, но все же эта операция заняла два полных дня, а люди с «Плимутского приза», наблюдавшие за ними, делали ставки на то, закончат ли они вовремя. Когда Марлоу не удавалось заснуть, он заходил на палубу сторожевого корабля и оттуда мог видеть матросов и полевых рабочих, трудившихся при свете фонарей на палубе «Братьев Уилкенсонов», разбивая бочки, опорожняя их, и засыпая табак снова в другие бочки для хранения.

Несколько раз Уилкенсоны посылали человека, чтобы пригласить Марлоу проверить их продвижение, опасаясь, несомненно, что он потребует, чтобы новые бочки снова подняли, как только они будут поставлены на место. Он отклонял эти приглашения, каждый раз говоря, что как джентльмен, доверяет другому джентльмену соблюдение этого соглашения и закона.

Два дня спустя, когда табачный флот готовился к отплытию, дело было сделано. Шлюп Уилкенсонов отошел от борта корабля и двинулся на северо-запад вверх по реке Джеймса, а с палубы «Плимутского приза» Марлоу мог слышать стук молотков, когда клинья в скобах люка загонялись на место. Он был впечатлен. Он никогда бы не подумал, что они закончат вовремя.

— Абордажная группа готова? — спросил Марлоу. На палубе собралась еще одна вооруженная группа, почти такая же, как и первая, но крупнее.

— Готовы, сэр, — сказал лейтенант Рейкстроу, возглавлявший отряд.

— Отлично. Тогда в лодку.

— Том, — сказал Бикерстаф, стоя рядом с Марло, — это, так уж необходимо? Разве мы недостаточно им отомстили?

— То, через что мы заставили пройти этих ублюдков, было просто неприятностью по сравнению с тем ущербом, который они нам причинили. Послушай, Фрэнсис, ты сам сказал. Сожжение нашего урожая мало отразится на тебе и на мне. Пострадали только полевые рабочие. Это больше их потеря, чем наша.

— Ты делаешь это не для полевых рабочих. Это не восстановит их урожай. Боюсь, мы только продлим нашу бессмысленную войну с Уилкенсонами.

— Бред какой-то. Это положит этому конец и даст нам уверенность, что подобное больше никогда не повторится. Мне надо идти! — и Марлоу спустился в лодку, не желая дальше обсуждать решение, которое он уже принял.

Он снова взобрался на борт корабля Уилкенсонов, за спиной у него была вооруженная группа матросов. Корабль уже не выглядел таким опрятным и хорошо оснащенным, как два дня назад. Вокруг валялись щепки, рассыпанный табак, сломанные бочковые клепки и обручи. Такелаж лежал большими кучами на палубе. Матросы выглядели совершенно измученными, как будто они почти не спали несколько дней, чего на самом деле не было.

Уилкенсоны находились там, Джейкоб в ярости из-за наглости Марлоу, Джордж усталый и напуганный.

— Марлоу, что, черт возьми, сейчас? — спросил Джейкоб Уилкенсон. — Я был настолько глуп, что поверил вашему джентльменскому слову, что проверок больше не будет.

— Их и не будет, — бодро сказал Марлоу. — Если вы говорите, что груз оформлен законно, то я верю вам. Но есть еще одно дело.

Уилкенсон и капитан обменялись взглядами, объятые страхом перед тем, что Марлоу скажет дальше. Вполне обоснованный страх, как это случилось.

— У меня не хватает людей, — сказал Марлоу, — поскольку я не восполнил свои потери в битве у острова Смита. Боюсь, мне понадобятся люди из вашей команды для пополнения команды охраны.

— Думаешь, ты заберешь людей с моего корабля? Ты это серьезно?

— О, это не только для меня. Мы все должны жертвовать, знаете ли, на всеобщее благо. Охране не хватает людей, чтобы защитить табачный флот.

Джейкоб Уилкенсон сделал шаг вперед, сжав губы, и Марлоу вполне мог представить, что он собирается сказать, но он этого не успел сделать. Капитан схватил его за руку, потянул назад и тоном усталой покорности спросил: — Сколько человек вам нужно, Марлоу?

— О, я думаю, человек восемь подойдет. Вот эти люди, для начала. — Марлоу указал на пятерых мужчин, которые только что легли на палубе после того, как сняли марсели и галанты. Тот факт, что они работали наверху и на марселях, сказал ему, что они были самыми опытными на корабле Уилкенсонов.

— Восемь матросов! — это высказывание потрясло капитана. — Но это половина моих людей! Я не смогу отправиться в плавание, если вы заберете у меня восемь человек!

— Верно? — солдаты «Плимутского приза» под руководством Рейкстроу уже отобрали еще троих матросов и стояли полукругом вокруг этой группы измученных, растерянных и больше всех злых людей.

— Послушайте, Марлоу, — сказал Джордж Уилкенсон, снова пытаясь говорить голосом разума. — Вы уже отомстили за то, что посчитали нашим преступлением против вас. Но это уже слишком. Вы прекрасно знаете, что мы потеряем весь годовой урожай, если не поплывем. На Чесапике больше нет моряков.

— Я лучше вас знаю о нехватке моряков в этих колониях. Вот почему я должен забрать их у вас.

— Если вам нужны люди, — сказал капитан, — вы не могли бы взять по одному человеку с каждой из дюжины кораблей?

— Мог бы, — признал Марлоу. — Но я не хочу.

— Будь ты проклят! — Джейкоб Уилкенсон, наконец, взорвался. — Ты не сделаешь этого! Нельзя давить людей без согласия губернатора! Ты нарушаешь закон, ты ублюдок!

При этом Марлоу драматично огляделся и сказал: — Я не вижу здесь никакого закона, сэр, кроме самого себя.

— Уходи с моего корабля.

— Очень хорошо. Сейчас уйду! Лейтенант Рейкстроу, проводите этих людей в баркас. — Рейкстроу, применяя большое количество толчков и крепких слов, начал запихивать несчастных людей вниз через борт корабля в баркас «Плимутского приза».

— Марлоу, ты ублюдок, ты сын шлюхи! — Джейкоб Уилкенсон мгновенно оказался на другой стороне палубы. Он схватил Марлоу за воротник и, прежде чем Марлоу успел среагировать, притянул его к себе так, что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. — Тебе это не сойдет с рук, ублюдок, слышишь? Ты выскочка, пришедшая сюда и пробравшаяся к командованию морской стражей…

Марлоу не сказал ни слова, но потянулся к своему поперечному ремню, отстегнул пистолет и поднял его между ними.

— Ты думаешь, что губернатор у тебя в кармане, сэр, но позволь тебя уверить, — продолжил Джейкоб, затем остановился, почувствовав холодный, конец ствола, вдавленный в мягкую плоть под своим подбородком. Он запнулся в своей речи. Марлоу взвел спусковой крючок.

— Пожалуйста, уберите от меня руки, — сказал Марлоу. Хватка Уилкенсона ослабла, и Марлоу отступил, опустив спусковой крючок пистолета. — Один из членов вашей семьи уже имел наглость точно так оскорбить меня, и вы были свидетелем его судьбы. Будьте благодарны, что я не требую от вас удовлетворения. — Однако, если вы хотите встретиться со мной по-мужски, вам нужно будет просто сказать мне об этом. Если нет, я буду благодарен вам за то, если вы заткнете свой рот.

Уилкенсоны стояли, глядя на него с ненавистью, но ничего не сказали. Марлоу знал, что они не попадутся на удочку. Высокомерие Мэтью Уилкенсона, возможно, было отмечено смелой глупостью, но Джейкоб Уилкенсон был более хитрым, чем он, а Джордж был из тех трусов, которые предпочитали коварство, а не открытую агрессию.

— Хорошо, — сказал Марлоу, — на это все и закончим.- Он пожелал им обоим доброго дня и проследовал за лейтенантом Рейкстроу в переполненный баркас.

Хорошо, если бы этим все и закончилось. Он даже надеяться на это. Все они могли надеяться на это, но Марлоу знал, что этого никогда не произойдет, несмотря на его уверения Бикерстаффу.

Он достаточно повидал такого рода конфликты, когда одна фракция противостояла другой, и знал, что единственный способ положить этому конец — это либо одна, либо другая сторона должны были или признать свое поражение или прикончить другую.

И Марлоу знал, что ни он, ни Уилкенсоны никогда не признают своего поражения.

Глава 19

«Плимутскому призу», «Нортумберленду» и ста пятидесяти кораблям табачного конвоя потребовалась большая часть дня, чтобы сняться с якорей и отплыть. Они стартовали задолго до рассвета, а к вечеру место встречи на Хэмптон-Роудс, когда-то заполненное стоящими на якорях судами, было совершенно пустым, если не считать заброшенного и почти покинутого «Братьев Уилкенсонов».

Когда ближе к вечеру сменился вечер, конвой и эскорт вышли из большого Чесапикского залива. Они пробирались мимо отмели Мидл-Граунд, которая, словно подводная ловушка, располагалась между гостеприимными рукавами мысов Генри и мысов Чарльза и выступала в открытое море, где между ними и Англией была только вода. Вода и пираты.

Это было устрашающее зрелище: огромная масса парусов, шедшая на восток двумя колоннами, с наветренной и с подветренной стороны. Сто пятьдесят кораблей везут богатства Нового Света домой в Старую Англию.

Марлоу, стоявший на квартердеке «Плимутского приза», воспользовался моментом, чтобы насладиться этой картиной. Было время в его жизни, когда он, возможно, смотрел на такой флот с ненасытным желанием, но теперь он, к своему большому удивлению, обнаружил, что он полон отеческих заботы.

С этой мыслью он перевел взгляд за конвой.

Он все еще мог различить марсели «Нортумберленда», хотя нос шлюпа был направлен на восток. Он послал ее вперед во главе с Королем Джеймсом, чтобы следить за тем, что скрывается за горизонтом. Это маленькое судно было быстрее огромных неуклюжих торговых судов.

Марлоу понимал, что первые несколько дней будут самыми опасными. Как только табачный флот достигнет глубоких вод, они будут в безопасности от нападения, потому что безбрежный океан был слишком велик, чтобы пираты могли найти их там.

Вместо этого Береговые Братья, как правило, держалось поближе к тем гаваням, где, как они знали, можно было найти суда. Марлоу почти не сомневался, что они встретятся с некоторыми из них в течение тех ста лиг, которые он будет сопровождать конвой. Прошло всего несколько лет после окончания Войны короля Вильгельма, когда многие законные каперы внезапно оказались не у дел и таким образом сделали короткий шаг к пиратству. Теперь они, как блохи, копошились вокруг различных мысов.

Именно рассуждения мыслями пирата привело Марлоу к победе на острове Смита, и он надеялся, что уже одно это сделает его опасным врагом, поскольку у него не было формальных знаний о том, как сопровождать конвой. Хотя он прогуливался и разговаривал с капитанами кораблей с такой большой уверенностью, что все они укрепились в уверенности в том, что он владеет ситуацией, он все же делал свои дела совершенно неосознанно.

Таким образом, неудивительно, что его методы были нестандартными, и именно эта нестандартность вызывала доверие у капитанов торговых судов.

Однако это мало вдохновило тех полдюжины молодых людей из команды «Плимутского приза», которые расхаживали по квартердеку в женских шелковых платьях, розданных им Марлоу из пиратской добычи на острове Смит, с изящно поднятыми над головами зонтиками, бросая недовольные взгляды в сторону Марлоу.

Они казались весьма расстроенными, хотя Марлоу уверял их, что они выглядят великолепно. Он еще заверил их, что они могут наткнуться на разбойников, как только пройдут все мысы, и они должны были быть готовыми ко всему в своей маскировке.

Было несколько вещей, которые Марлоу знал наверняка о предстоящей встрече с пиратами. Во-первых, «Плимутский приз» никогда не мог даже надеяться догнать пиратское судно. Теперь он был намного быстрее благодаря очищенному дну, новым парусам и снастям, но все еще не мог противостоять быстрому врагу, а пиратские корабли всегда были быстроходными.

Лучшее, на что он мог надеяться, это отогнать их, но этого было недостаточно. Разбойники околачивались, прячась по краям конвоя, ожидая, когда можно будет захватить отставшее или поврежденное судно. Если потребуется, они будут следовать за табачным флотом до самой Англии.

Более того, в том, чтобы просто отогнать пирата, было мало славы и никакой прибыли. Нет, оставалось только вступить в бой с врагом, разбить его и захватить. И единственный способ, которым можно было бы заставить пирата вступить в бой с военным кораблем, состоял в том, чтобы они не знали что этот корабль военный.

Ну, дорогая, подойди и поцелуй своего папочку! — один из матросов «Плимутского приза» позвал на корму одного из своих товарищей в красном шелковом платье с глубоким вырезом, и это, как всегда, вызвало взрыв смеха.

— Уберите этого ублюдка, сына шлюхи, или я не знаю, что с ним сделаю, — прорычал мужчина в красном платье, явно оскорбленный таким предложением. Марлоу подумал об Элизабет. Она бы парировала грубое предложение с большим изяществом. Да и в платье она бы лучше смотрелась.

— А ты, не позволяй им себя так прикалывать, — сказал он, пытаясь подбодрить мужчину, но Марлоу тоже ухмылялся, и это, как правило, уменьшало его искренность.

Солдаты в нарядах топтались вокруг, ругались, плевались и устраивали небольшие представления, изображая женщин, показывая, что им это тоже не нравится. Жаль, что они чувствуют необходимость делать это, подумал Марлоу. Когда пираты себя так вели, они видели в этом забаву и превращали ее в большую развлечение. Хотя, как правило, они были пьяны, когда это делали.

Хотя Марлоу достаточно знал о конвоях, чтобы понять, что сопровождающий его военный корабль должен идти впереди с наветренной стороны кораблей, которые он защищает. Но он пристроил «Плимутский приз» совсем в другое место. Сторожевой корабль плыл на небольшое расстояние отстав от флота, его орудийные порты были плотно закрыты, флаги не свисали с мачт, а женщины, или те, кто из изображали, ходили по его квартердеку. Насколько можно было судить со стороны, он был похож всего лишь еще на одно судно большого каравана торговых судов.

В караване табачного флота, под двойным командованием ее хозяина и лейтенанта Рейкстроу находилось пятисот-тонное торговое судно «Кейт и Сара». Как и большинство крупных торговых судов, оно было хорошо вооружено. Ее борта были выкрашены в ярко — желтый цвет, чтобы подчеркнуть ее орудийные порты, а такелаж сверкал всеми гирляндами из ящика для флагов и вымпелов «Плимутского приза». Каждый ее дюйм выглядел военным кораблем.

Если пираты нападут, они подумают, что им следует избегать «Кейт и Сару». И им захотелось бы в первую очередь атаковать «Плимутский приз». Марлоу уже позаботится об этом.

Капитаны кораблей конвоя всецело поддержали его идею.

Несколько мысов все еще были видны, низкие и черные, когда солнце скрылось за ними, и Марлоу позволил своим недовольным «актерам» снять платья. Он выдал им по две дополнительные порции рома, что их весьма успокоило и взбодрило, и корабль погрузился в ночной распорядок.

Они потихоньку плыли в темное время суток с попутным ветром и яркой Полярной звездой по левому борту, всего лишь одной из тысяч звезд огромного ночного купола. Конвой рассредоточился, чтобы уменьшить вероятность столкновения, и восходящее солнце обнаружило, что флот покрыл уже немало миль океана.

Рейкстроу на «Кейт и Саре» и Марлоу на «Плимутском призе» потратили все утро, приводя их в надлежащий порядок.

— О, какой глупый сукин сын! — Марлоу в раздражении ударил по поручням, когда торговое судно, которое он пытался загнать в строй, внезапно налетело на нос «Плимутского приза», заставив его резко развернуться, чтобы избежать столкновения.

Так продолжалось несколько раз за утро, и Марлоу терпел подобное, и был благодарен судьбе, когда человек на мачте отвлек его.

— Эй, там на палубе! Вижу «Нортумберленд», все паруса подняты и бежит изо всех сил!

«Действительно, — подумал Марлоу. — Король Джеймс получил приказ не присоединяться к конвою за сто лиг, если только он не убедится в наличии какой-либо опасности, а пираты были той самой опасностью, с которой они, скорее всего, столкнулись. И если он гнал шлюп так быстро, — подумал Марлоу, — то, должно быть, это были пираты, которые изо всех сил пытались его догнать».

— Господин Миддлтон, белый флаг на фок-мачту и выстрел из пушки с наветренной стороны, пожалуйста, — крикнул он. — Это был сигнал, о котором он договорился с лейтенантом Рейкстроу. Это означало, что пираты были рядом, и что он должен действовать как договорились заранее, в то время как «Плимутский приз» примет весь удар на себя.

Второй офицер подал сигнал, и он был принят, и Марлоу подогнал «Плимутский приз» ближе к каравану торговых судов, просто к еще одному из многих.

«Нортумберленду» понадобился час или около того, чтобы догнать конвой, и по его приказу Король Джеймс сначала подошел к «Кейт и Саре» и доложил Рейкстроу, прежде чем подплыть к «Плимутскому призу».

Шлюп прошел с наветренной стороны мимо сторожевого корабля примерно в ста футах, затем развернулся, как чайка на сильном ветру, и пошел рядом с их бортом. Король Джеймс, стоящий на квартердеке, был похож на венецианского мавра с абордажной саблей и пистолетами, с обмотанной платком головой и развевающейся на ветру свободной рубашкой.

— Это пираты, сэр, — крикнул он, пренебрегая использование разговорной трубой, его голос и так был четким, как мушкетный выстрел. — Корабль с такелажем, двести тонн или около того. Они приходят в себя, после того, как увидели нас, и гонятся к нам, как сумасшедшие. Думаю, теперь они должны быть видны, сэр, поднимите трубу!

В этот самый момент дозорный наверху доложил о странном парусе, сообщив вниз, что марсели и галанты появились на юго-востоке и быстро приближаются.

— Молодец, Джеймс, — сказал Марлоу. — И помни, держись подальше, когда мимо полетит железо.

— Да, сэр, — сказал он, явно не собираясь делать ничего подобного.

— Отлично! Продолжай.

Король Джеймс слегка поклонился, а затем отдал приказ, и «Нортумберленд» рванулся вперед с той грацией искусного танцора, которую он всегда демонстрировал, когда им умело управляла опытная рука.

Бикерстафф, только что взобравшийся на квартердек, посмотрел, как «Нортумберленд» отплыл, потом повернулся к Марлоу и спросил: — Буканьеры, не так ли?

— Скорее всего они. Ничто другое не может объяснить их поведение.

Марлоу подошел к поручням, проходившим вдоль изгиба квартердека. Большинство матросов «Плимутского приза» находились на палубе, и смотрели на корму, ожидая распоряжений, что делать дальше. Они стали более уверенными в себе, чем тогда, когда Марло привел их на остров Смита, но не настолько еще привыкшими к схваткам, чтобы относиться к ним с пренебрежением.

— Послушайте, ребята, — крикнул он. — Вы все слышали, что сказал Джеймс. Если это пираты, мы должны заманить их к себе, а затем отдать им должное. Вы все знаете что делать. Так что поднимаем паруса и приступаем к делу.

Каждый в команде знал, что ему делать, потому что в то время, когда «Плимутский приз» стоял на якоре в ожидании прибытия конвоя, Марлоу натренировал их до того, пока они не отрепетировали его план, до мелочей, а это было все, что от них ему было нужно,

Они опустили паруса, и сторожевой корабль остановился, покачиваясь на волнах. Сначала они занялись марселем на фок-мачте, затем вытащили маленькую стеньгу шприт-сейла из козловых уключин на дальнем конце бушприта и позволили ей самым неприглядным образом повиснуть на путанице такелажа.

То же самое они сделали с носовой брамс-мачтой и реей, оставив их висеть высоко над палубой огромным беспорядком из веревок, рангоута и брезента. Прошло меньше десяти минут, и за это время им удалось создать впечатляющее количество обломков наверху.

Они поставили марсель как раз в тот момент, когда мимо них проплыл последний из каравана табачных кораблей, оставив их позади, как поврежденное судно, неспособное удержаться на месте, взбрыкивающее на мелкой волне, вызванной проходящим флотом.

С палубы Марлоу через свою подзорную трубу мог разглядеть «Кейт и Сару». Рейкстроу удерживал ее на одном и том же месте. А с подветренной стороны от нее, двумя большими колоннами, на всех парусах, на восток уходил табачный флот.

Но пиратов не заинтересует плотно упакованный, хорошо вооруженный и сопровождаемый военным кораблем конвой. Только не тогда, когда рядом барахталось единственное торговое судно, его шприт-стеньга, фор-марсельная мачта и рея явно были сломаны в результате какого-то столкновения в темноте. Конвой и военный корабль оставят ее на произвол судьбы; они не могли останавливаться из-за одного корабля.

— Эй, джентльмены, назначенные дамами, пожалуйста, наденьте свои платья, — крикнул Марлоу.

Бикерстафф молчал, глядя на обломки, висевшие на такелаже. Наконец он заговорил. — Ты играешь в опасную игру, Марлоу. Ты хорошо все обдумал?

— Да, вроде бы. Я не могу себе представить, что они нападут на целый конвой в сопровождении…

— Нет, я не об этом. Я имею в виду эту игру в поимку пиратов. Он оглядел квартердек. Они были одни на наветренной стороне, и только рулевой и квартирмейстер находились с подветренной стороны, но они были вне пределов слышимости. — Ты подумал, что будет, если один из них узнает тебя?

— Конечно. Я все обдумал, — солгал Марлоу. Правда заключалась в том, что он вообще не думал об этом. У него была лишь смутная мысль, что любой, кто узнает его, будет убит в бою или впоследствии заколот им самим. — Я не могу себе представить, чтобы кто-нибудь поверил на слово пирату, особенно тому, у которого есть столь очевидная причина запятнать мое доброе имя.

— Возможно. Но доказательства не всегда необходимы, чтобы запятнать твое доброе имя. Так было в Лондоне, и я нахожу это вдвойне верным в отношении колоний. Часто бывает достаточно простого намека на что-то подобное.

— Что ж, — сказал Марлоу с натянутой улыбкой, — давайте позаботимся, чтобы любой такой человек был убит в бою. Но вспомни, что прошло столько времени, а эти люди не имеют привычки жить так долго.

— Возможно, — и это все, что сказал Бикерстафф.

Остаток утра и до полудня конвой плыл, а пират приближался к ним. Марлоу взял подзорную трубу, взобрался на грот-топсель, оттуда оглядел горизонт и внимательно стал рассматривать приближающееся судно. Для пиратов не было ничего необычного в том, чтобы иметь два или три корабля, но у этого хищника был только один. Большой, конечно, больше среднего, но все же всего один.

Как только пираты приблизились примерно на милю или около того к конвою, Рейкстроу поменял галс на «Кейт и Саре» и бросился за ними, как разъяренный бык, преследующий собаку, которая забрела на его поле. Флаги, знамена с гербами и всевозможные вымпелы выглядывали из разных частей ее снаряжения, и Рейкстроу стрелял направо и налево из огромных орудий, устраивая из этого настоящее представление, хотя у него не было никакой надежды поразить кого-нибудь. На самом деле он и не пытался. Он просто хотел, чтобы пираты знали, кого им следует избегать.

— Леди, пойдемте, вы нужны нам на корме, — крикнул Марлоу полдюжины молодых парней, которые намеренно медлили с тем, чтобы надеть платья. Это заставило команду засмеяться и закричать, как и предполагал Марлоу. Было жестоко с его стороны дразнить их таким образом, и он знал это, тем более, что они всего лишь выполняли его приказы, но это помогло ослабить нарастающее напряжение на палубе «Плимутского приза». Кроме того, Марлоу и сам любил посмеяться не меньше любого человека на палубе.

Наконец, под многие радостные и непристойные предложения, шесть человек неторопливо направились к корме, и маскировка сторожевого корабля была завершена. Марлоу велел принести ром.

— Эй, на палубе! Пират отделился от конвоя!

— Очень хорошо, — крикнул Марлоу наверх, а затем повернул свою трубу в ту сторону. Пиратский корабль, который приближался к конвою, несся по ветру, убегая от большого шума, устроенного мистером Рейкстроу с «Кейт и Сары». — Я думаю, они увидели более легкую добычу, — сказал он Бикерстаффу.

— Господин. Миддлтон, — он повернулся к исполняющему обязанности первого помощника, — пошлите пару человек на бушприт, и пусть сделают вид, будто чинят стеньгу, и еще несколько человек наверх, пускай поработают над такелажем.

— Да сэр.

Марлоу оглядел палубу. Матросы «Плимутского приза» закончили пить свое жидкое мужество. — Господин. Бикерстафф, ты позаботишься о нашей защите?

— С большим восторгом…

Бикерстафф собрал людей и расположил их в соответствии с разработанным ими планом. Марлоу было довольно забавно наблюдать, как он в своей суетливой манере просвещает команду, как лучше всего уничтожать кровожадного врага. Но люди начали уважать Бикерстаффа, отчасти из за его прекрасных упражнений с саблей и пистолетом, которые он им показал, но в основном благодаря его своевременному появлению и участию в ожесточенных схватках на острове Смита.

Будто скромные школьники, с которыми Бикерстафф провел большую часть своей взрослой жизни, матросы «Плимутского приза» зарядили пистолеты, вынули тесаки и приготовили большие орудия для первого решающего залпа. Все пушки, кроме двух, правого и левого бортов, были заряжены картечью, а сверху были набиты гвоздями, битым стеклом, разрозненными кусками железа и всем, что могло быть потенциально смертоносным бортом- бастионом, вне поля зрения, и стали ждать, когда на них нападут.

— Послушайте, — крикнул Марлоу матросам. — Когда эти сукины дети ворвутся к нам на борт, они, несомненно, начнут шуметь, кричать, стучать тесаками, скандировать и тому подобное. Они называют это «песней смерти» или «нагнетанием ужаса», и это может показаться чертовски страшно, но это всего лишь шум, слышите? Пусть это вас не пугает, потому что это будет означать, что они все столпились на фальшборте, а это то, что нам нужно.

Рейкстроу поднял все паруса и присоединился к конвою через десять минут после того, как пиратский корабль от него отстал. Через минуту пират развернулся и повернул свой нос в сторону «Плимутского приза». Они выглядели так, как будто вот-во опрокинутся из-за натяжки всех своих парусов висевших у них на мачтах, и быстро сближались с выбранной жертвой.

— Очень хорошо, мистер Бикерстафф. Первый залп, пожалуйста.

— Да, сэр, — ответил Бикерстафф и передал приказ командиру самого переднего орудия по правому борту. Капитан поджег порох в запальном отверстии, и пушка с грохотом выстрелила.

Пиратский корабль, хотя и быстро приближался, все же был вне досягаемости даже для длинного пушечного выстрела, и ядро упало в океан на сто футов ближе. Затем орудийный расчет медленно перезарядился и снова выстрелил, создавая иллюзию, что у «Плимутского приза» не хватает людей, чтобы стрелять более чем из одного орудия за раз, и то не слишком быстро.

Марлоу улыбнулся и покачал головой. Ему хотелось, чтобы его команда выглядела жалкой и слабой, как заблудившийся ягненок, стреляющий в никуда. И не было ничего удивительного в том, что волки решили бы забрать этого более, чем жалкого и слабого заблудившегося ягненка.

В четверти мили от них пираты открыли столько залпов, сколько могли выдержать. Выстрелы со свистом пробили такелаж, а один или два даже попали в корпус «Плимутского приза», но повреждение было незначительное, и никто не пострадал. Пиратам не хотелось топить такие жертвы. Это было бы последнее, чего они захотели. Они надеялись просто запугать свою жертву и заставить ее сдаться.

И, похоже, это сработало бы, потому что у людей, притаившихся за бортами, от страха начали расширяться глаза, и появляться испуг из-за того, что они не видели противника.

Они могли бы даже запаниковать, если бы не Бикерстафф, небрежно прохаживавшийся взад-вперед по палубе, сообщавший о том, что происходит, и все время напоминавший им об их долге.

«Лучше бы он, напомнил им о богатствах, которые они могли получить, — подумал Марлоу, — но Бикерстафф ничего не подозревал об этой части операции, а Марлоу не ждал от него ничего хорошего, когда он узнает».

Пираты были в двух кабельтовых, когда начали «нагнетать ужас».

Сначала потихоньку: один человек на квартердеке в медленном и размеренном ритме стал стучать плоскостью тесака по перилам, затем к нему присоединился второй и третий с двумя огромными костями в руках, которыми стали стучал друг о друга. Вскоре к ним примкнул кто-то с барабаном, бьющий размеренно «тум-тум-тум-тум-тум-тум», а затем еще один со скрипкой, который водил смычком по струнам серией коротких стаккато.

Когда корабль прошел кабельтов, один из разбойников в середине, крупный пират с длинной черной бородой, затянул громоподобным голосом: — Смерть, смерть, смерть…

Ритм подхватили остальные, сгрудившиеся у поручней на квартердеке и полубаке, вцепившись в ванты и швеллеры, крича, распевая, колотя по бортам шпагами и тесаками, неуклонно увеличивая темп, и весь этот ужасный шум дополнялся выстрелами из пистолетов и пронзительным визгом пиратов.

Марлоу завороженно смотрел, как они приближаются. Он был увлечен этим ужасающим, завораживающим звуком, ровным ритмом, который становился все быстрее и быстрее, все громче и громче, по мере того как пиратский корабль надвигается на них. Это был самый пугающий в мире звук.

Он сжал свою саблю потной ладонью, тяжело сглотнул, попытался отвести глаза, но не смог. «Нагнетание ужаса» вспомнилось ему, пробудив и подняв старые страхи, как взвихрившийся ил со дна глубокой лужи.

Он уже слышал это раньше, слышал со всех сторон, знал, какой огромный прилив жестокой энергии он приносит команде пиратов, и знал какой ужас испытывали от этих звуков жертвы. Он сам прошел через все это, как жертва и как злодей, постигнув это от самого дьявола.

Этого дьявола он и боялся. Он осознавал, что это безрассудно.

Этот дьявол был всего лишь человеком, а другие люди Марлоу не пугали. Однажды он превзошел его в схватке на саблях, и скорее всего, он был уже мертв. Марлоу уверял себя, что у него нет причин опасаться этого человека. Но всплывшие мысли вернули все обратно, и он не мог избавиться от них.

Наконец, он оторвал взгляд от пиратов, толпящихся у поручней, и заглянул на квартердек собственного корабля. Дьявол был мертв. Он давно должен был быть мертв…

Он надеялся, что его люди не запаникуют, что Бикерстафф сможет удержать их от этого. Но он также увидел, что они охвачены ужасом. Его самого одолевало «нагнетание ужаса», воспоминания и звук приближающейся смерти.

Глава 20

Капитан Жан-Пьер Леруа стоял на поручне квартердека, с саблей в правой руке и левой рукой на ахтерштаге, пытаясь удержать равновесие. И он чувствовал себя уверенным, он чувствовал себя очень уверенным и полностью владел собой и своим кораблем, когда «Возмездие» приблизилось к этому несчастному кораблику, который имел неосторожность открыть по ним огонь.

Он был почти трезв, выпил ровно столько, чтобы предотвратить дрожь и свести крики в своей голове к минимуму.

И его авторитет на данный момент был абсолютным. Он был настоящим «торговцем сладостями», как пиратов называли те, кому они продавали свой товар.

Экипаж корабля мог принимать решения голосованием в обычное время, но когда они шли в бой, слово капитана было законом, которому подчинялись без вопросов и колебаний. Война не признавала демократии. Пока они сражались, командование было в руках Леруа.

«Нагнетание ужаса» становилось все громче, усиливаясь, по мере того, как они приближались к покалеченному торговому кораблю. Вся абордажная команда «Возмездия» столпилась на левом борту, крича, колотя и стреляя из пистолетов, готовая обрушиться на палубу своей жертвы.

Леруа почувствовал, как нарастает возбуждение, готовое вырваться из него, как раньше, когда он спал с женщиной. Он открыл рот и присоединился к крику, позволив своему хриплому голосу смешаться с наплывавшим звуком, который крутился в его голове.

Они собирались убить всех этих ублюдков и разорвать их на части. Они не только не подняли свой флаг при виде «Возмездия», что было большой наглостью, но и открыли по ним огонь, чего вообще нельзя было стерпеть.

На борту были женщины. Леруа видел их сквозь стекло своей подзорной трубы. Они могли бы развлечь его людей на несколько дней.

— Поднимите Pavillon de pouppe, черный флаг, сейчас же! — крикнул он людям внизу на квартердеке, которые занимались огромным флагом, накинутым на гаксель. Леруа всегда ждал до последней секунды, чтобы поднять его. Он знал, что внезапное появление этого флага с ухмыляющимся черепом, двумя мечами и песочными часами уничтожит все остатки храбрости, оставшиеся в команде его жертвы, любой намек на неповиновение, не подавленный криками «нагнетания ужаса».

Пираты ушли с квартердека, а большой флаг был поднят и развевался на ветру. Череп, казалось, смеялся, когда ткань скручивалась и сгибалась от ветра.

Крик нарастал до крещендо, кружась в голове Леруа, и он открыл рот и снова присоединился к нему.

Оставалась половина длины кабельтова. На палубе жертвы находилось не более дюжины человек. Те, кто работал наверху, спустились вниз и, что невероятно, готовились обстрелять команду «Возмездия» из мушкетов, как будто собирались еще больше разжечь пыл Братьев Побережья, как будто хотели, чтобы их собственная смерть оказалась такой ужасной, какую только можно было себе представить.

Пятьдесят ярдов, и Леруа почувствовал волнение, подобное горячему ветру, пронесшемуся по палубе «Возмездия». Звучание достигло апогея и переросло в беспорядочные крики, и ужасный звук накатился жертву, как прибой, когда пираты кричали, стреляли и напрягались, готовясь запрыгнуть на торговый корабль. На вантах стояли люди держась за веревки, и дугообразно размахивая абордажными крюками, готовясь сцепить другое судно мертвой хваткой.

В двадцати ярдах. Леруа прищурился и пробежал глазами по квартердеку, выискивая капитана торгового судна, которого он должен будет прикончить. Там стояли рулевой с квартирмейстером, и…

Крик Леруа все нарастал и нарастал, превращаясь в сокрушительный вопль муки. — Сукин сын! Сукин сын! — закричал он. Он отбросил саблю в сторону, схватил один из пистолетов, висевших на шейном ремне, и вслепую выстрелил в квартердек. Ибо там, безошибочно, стоял Малахия Барретт, с саблей в руке, расхаживающий взад и вперед, отдавая приказы жестами, которые Леруа были так хорошо знакомы.

Он отбросил пистолет и выхватил следующий, ожидая, пока видение исчезнет, потому что это было именно видение, точно такое же, как и другие, которые мучили его все больше и больше.

Но видение не исчезло. Он отгонял его с упорством, которого не проявлял к другим. Леруа почувствовал, как в нем поднимается паника, обжигающая горло, почувствовал, как улетучивается его уверенность, которой он до сих пор наслаждался. Он снова закричал и выстрелил из второго пистолета, желая, чтобы видение исчезло.

Клубы дыма из пистолета закрыли ему вид на квартердек, заслонив нечестивое видение, и в этот момент Леруа понял, что тональность криков «нагнетания ужаса» изменился, что эти крики превратились во что-то другое — гнев, страх и … неповиновение.

Он перевел взгляд на борт жертвы, до которой оставалось не дальше пятнадцати ярдов. Орудийные порты были открыты, и большие орудия появились, все сразу, а это означало, что, должно быть, очень многие люди прятались за фальшбортом.

— Merde… Вот дерьмо, — сказал Леруа, а затем их добыча, казалось, взорвалась залпом пушечного огня. Все восемь орудий стрельнули одновременно, разметав столбы пламени по воде и наполнив воздух адским визгом, с которым не могли сравниться даже крики пиратов.

Большие орудия стреляли прямо в плотно сгрудившихся вдоль поручней и бортов пиратов, которым негде было укрыться и некуда было бежать, и они разрывали этих людей на куски. Леруа увидел тела, отброшенные обратно на палубу и безвольно висящие на такелаже, накинутые на бесполезную пушку «Возмездия».

— Черт тебя побери! Будь ты проклят! — закричал Леруа в бешенстве. Осколок лангража прорезал ему рукав, и из прорехи закапала кровь. И еще больше крови, огромное количество крови текло красными потоками по борту корабля, но это только еще больше разозлило его.

— Всем встать на места! Вернитесь на свои места, salopes (шлюхи)! — крикнул он своим людям, и ошеломленные озлобленные пираты, те, кто еще мог двигаться, снова взобрались на поручни, готовые к прыжку на врага и смертоносной зачистке его палубы.

Облако дыма рассеялось, открывая невредимого врага еще ближе. Столкновение бортового залпа замедлило скорость «Возмездия», но она снова нарастала, надвигаясь на свою жертву.

Леруа видел, как они отчаянно перезаряжали мушкеты, упирались в снасти и высовывали их наружу. Вдоль перил появилось больше людей, их, кажется, были сотни, они взялись за изогнутые деревянные ручки фальконетов, развернули их, ища место, где столпилось больше всего пиратов «Возмездия», и обрушили на них смертоносный огонь.

И этот Баррет все еще был там.

— Нет, нет, нет! Ублюдок, нет! — закричал Леруа. Он чувствовал, как чьи-то руки отчаянно сжимают его горло, заглушая его слова. Он не мог быть здесь с ними. Он должен был умереть. Видение должно было исчезнуть, или поглотиться разреженным воздухом, как в прежние времена. Он снова выстрелил в него, но оно все еще парило перед ним, бледное, как привидение, но двигавшееся с той животной силой, которую он помнил, и которую никогда не мог забыть.

— Нет!

Большие орудия снова открыли огонь с расстояния в десять ярдов, отрывая большие куски от поручней и такелажа «Возмездия», убивая еще больше его людей, заставляя их бежать, спрыгивая с поручней, чтобы защититься за фальшбортами. Ни один из них не пытался сбежать вниз, потому что любой, кто бы это сделал, был бы казнен по уставу пиратов. Они должны остаться здесь. Лучше умереть плечом к плечу с Береговыми Братьями, а еще лучше не умирать вообще.

Между двумя кораблями было не более пяти ярдов. На борту своего врага, эти волка в овечьей шкуре стояли на поручнях, кричали, размахивали тесаками, готовые взять на абордаж «Возмездие», точно так же, как минуту назад были готовы взять их на абордаж сами пираты. Крюк взмыл в воздух и зацепился за снасти над головой Леруа. Леруа выхватил кинжал и перерезал веревку.

— Поворачивай! Быстрее поворачивай! — закричал Леруа рулевому, который был прикрыт от огня людьми на поручнях, и тот без колебаний крутанул штурвал, и нос «Возмездия» свернул от намеченной жертвы и от конвоя и корабль стал уходить в открытое пространство моря.

Леруа посмотрел вниз, на палубу своего корабля. Он и раньше видел кровавую бойню, много раз, но никогда не видел ничего подобного. Его люди лежали пачками, некоторые ничего не соображая ползали по палубе, другие придерживали свои кишки, чтобы они не вывалились наружу. Торжествующие крики «нагнетания ужаса» команды победителей сменились на рыдания, хныканья и жалкие стоны раненых и умирающих.

Леруа быстро оглянулся через плечо. Противник ставил больше парусов, но это не имело никакого значения. Все паруса «Возмездия» уже были установлены, а «Возмездие» был быстроходным кораблем. На этот раз они убегут. Но он еще вернется.

Он быстро перевел взгляд обратно в себя и полностью исключив этот корабль смерти из поля своего зрения. Потом он огляделся, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за ним, затем закрыл глаза и стал умолять Бога никогда не допускать больше, чтобы призрак Барретта появился снова.

— Бросаемся в погоню, капитан Марлоу?… Капитан Марлоу?

Услышав свое имя во второй раз, Марлоу понял, что обращаются к нему. Отвернувшись от вида убегающего пиратского корабля, он встретился взглядом с квартирмейстером.

— Хм? Да! Прошу прощения!

— Я спросил, сэр, нам готовиться к погоне? Что будем делать? — Интендант мотнул подбородком в сторону потрепанного врага.

— О… — Марлоу посмотрел вверх. Фок и грот были подняты, готовые к установке. Группа мужчин приводила в порядок передний брамсель, а другой делал то же самое с крюйс-марселем. «Плимутской премии» не было нанесено никакого существенного ущерба, кроме того, который они устроили сами.

Он снова взглянул на пирата. «Плимутская премия» вряд ли смогла бы их догнать. Не могли они и бросить конвой и гоняться за этим ублюдком по всему океану. Нет, у них был свой долг. Они сделали все что смогли.

— Сэр, с вами все в порядке? — спросил квартирмейстер с искренним беспокойством.

— Да, все хорошо, спасибо. Нет, мы должны присоединиться к конвою. Нельзя бросаться в этот ад за ним. Я думаю, что мы сделали все, что от нас зависело.

— Есть, сэр, — сказал квартирмейстер с едва заметной ноткой разочарования в голосе. Они собирались воспользоваться добыче, которую пиратский корабль наверняка имел в своем трюме, а теперь она уплывала за пределы их досягаемости.

Но Марлоу знал то, чего не знал квартирмейстер, что самой большой наградой для них будет, если этот корабль уплывет как можно дальше и никогда не вернется.

— Марлоу, Марлоу, я снова поздравляю тебя с победой! — Бикерстафф заскочил по лестнице, ведущей на квартердек, с протянутой рукой. Марлоу машинально подал свою, и Бикерстафф с энтузиазмом пожал ее.

— Все случилось именно так, как ты и предсказывал, Томас, клянусь, как в постановочном спектакле! У нас имеется один раненый, когда мушкет поранил его, придурок не выдержал отдачи, а другому не повезло больше, он получил пистолетную пулю в плечо, но кроме них на корабле больше нет ни одного убитого и ни одного раненого. Полагаю, ты уничтожил добрую половину экипажа этого разбойника. Я думаю, что судовладельцы вознаградят тебя признанием твоих заслуг.

Бикерстафф в порыве победы стал более словоохотлив, чем позволяла его натура, и Марлоу с облегчением поймал себя на мысли что сегодня ему не будут читать мораль. Казалось, Бикерстафф потерял голос.

— Ты видели этого проходимца, Короля Джеймса, кружившего в «Нортумберленде» вокруг нас, готового пойти на абордаж с другой стороны, Марлоу, ты что, не здоров?

— Кто, я? О, нет, нет, я в порядке. Я думаю, что наши пушки немного оглушили меня.

— Оглушили тебя? Ты выглядишь так, как будто увидел призрак.

Марлоу уставился поверх перил. Пиратский корабль находился уже в четверти мили от него в конце длинного глубокого кильватерного следа и с каждой минутой удалялся все дальше. Но он все еще мог видеть этот развивавшийся черный флаг, трепещущий над флагштоком, ужасную мертвую голову со скрещенными тесаками и песочными часами под ним. Он не рассчитывал снова увидеть этот самый флаг.

— Призрак, говоришь? — Марлоу повернулся к Бикерстаффу. — Нет, Фрэнсис, я не видел никакого призрака. О, Боже, помоги нам всем, я увидел не призрак, а самого дьявола.

Глава 21

Они обрушили эту катастрофу на свои собственные головы. Нет, не он. Его отец — Джейкоб Уилкенсон и его любимый сын Мэтью. Эти двое, бездумные, мстительные Уилкенсоны, сами навлекли на свой дом эту чуму.

Джордж Уилкенсон обнаружил, что это осознание сделало его странно спокойным даже перед лицом того, что было для него самым немыслимым из кошмаров: финансового краха, выбора между бедностью и огромным долгом.

Сколько раз в прошлом отец отмахивался от него, проклиная его робость и доказывая ему, что смелый поступок всегда правильный? И сколько раз его отец оказывался прав? Каждый раз. До нынешнего момента.

Теперь Марлоу сотворил с Уилкенсонами именно то, что Уилкенсоны намеревались сделать с ним, и оба, по-видимому, были разорены. Как двое мужчин, стреляющих друг в друга на дуэли.

— У меня есть люди, которые прочесывают Уильямсбург и Джеймстаун в поисках моряков, и я попросил губернатора, чтобы он нашел для нас людей, так как это был назначенный им самим капитан, который ограбил нас, но я не надеюсь, что это принесет нам какую-либо пользу. — произнес Джордж.

Двое мужчин сидели в библиотеке, той самой комнате, которую месяц назад в ярости разнес Джейкоб Уилкенсон. Теперь старик сидел в кресле с подлокотниками, полу заглядывая в окно и слушая сына. Он казался совершенно спокойным. Джордж нашел это несколько пугающим.

— Да, — сказал Джейкоб Уилкенсон, взмахнув рукой. — Это бесполезно. Даже если нам удастся доставить этот проклятый корабль в Лондон так, чтобы его не захватил какой-нибудь чертов пират, рынок табака переполнится. Весь проклятый флот прибудет за две недели до этого, и нам повезет, даже если мы окупим стоимость доставки.

Джордж Уилкенсон сжал кончики пальцев и выгнул их дугой. Они казались ему старомодным шлемом, вроде того, что был изображен на Джоне Смите. — Табака не хватит до следующего каравана. Ты хочешь сказать, что мы признаем поражение? Что Марлоу нас победил? Что нам удалось уничтожить друг друга?

— Марлоу скорее разозлил нас нас, а не победил! Мы начнем сначала, но не с Марлоу, о нет. Мы сокрушим его. Наши планы не изменилось.

— Возможно, нет, — резко сказал Джордж. Его отец, казалось, не понимал всей серьезности ситуации. — Но наши обстоятельства, безусловно, таковы. Урожай табака был почти нашим годовым доходом. Без него мы не сможем обеспечить то, что нам нужно для урожая следующего года. Мы не в состоянии платить ни надсмотрщикам, ни капитану «Братьев Уилкенсонов», ни капитану шлюпа. У нас много оборудования, которое требует замены. Нам придется занимать огромные суммы или продавать землю с рабами, но в любом случае это наша погибель. Если бы ты хоть немного обращал внимание на книги, ты бы это знал. — Разговор со стариком таким образом доставлял ему извращенное удовольствие, хотя все это было гибельно для Джорджа не меньше, чем для его отца.

Джейкоб встал со стула и начал ходить. — Мы не разорены, ни в коем случае.

— Ты не видел книг.

— К черту эти проклятые книги! У меня больше денег, чем указано в книгах. Сейчас я занимаюсь бизнесом, который принесет нам вдвое больше, чем принес бы проклятый табак.

— Каким… бизнесом? Почему ты не сказал мне об этом?

— У тебя не хватит на это смелости, мой мальчик. У Мэтью бы все получилось, у меня с Мэтью. И за такое не возьмется человек, который беспокоится о книгах.

Джордж почувствовал, как его лицо вспыхнуло, но затем его спокойствие уступило место гневу. Унижен, в очередной раз. Если и было что-то, чем он гордился, так это совместное ведение дел Уилкенсонов. И вот отец говорит ему, что существует какое-то целое предприятие, о котором он даже не подозревает, нечто более прибыльное, чем даже плантация, как будто вся работа, которую он делает, представляет собой не более чем побочный бизнес, какое-то мелкое развлечение. Из могилы Мэтью снова переиграл его.

Джордж сидел молча, ожидая, пока пройдет румянец унижения. Наконец, он сказал: — Значит, ты говоришь мне, что денег достаточно?

— Денег достаточно, и их будет еще больше.

— Не мог бы ты мне сказать, откуда возьмутся эти деньги?

— Нет, я не скажу. Этот бизнес не для тебя.

— Я так понимаю, это тоже что-то незаконное?

— Это не твое дело. Я скажу тебе, сколько у нас денег, а ты можешь заглянуть в свои чертовы книги и сказать мне, что нам нужно для плантации, и все будет нормально. Теперь у нас нет никаких забот, кроме Марлоу. Мы еще сможем прожить с потерей нашего урожая, но я не думаю, что он это сможет. Мы должны внимательно следить за тем, будет ли он занимать деньги или попытается продать дом Тинлингов.

Джордж Уилкенсон сжал одну руку в кулак и мягко, ритмично ударил ею по ладони другой руки. Теперь все изменилось. Высокомерие, торжество над неудачей отца исчезли. Казалось, что старик снова оказался прав, и как будто он действительно мог спасти состояние Уилкенсонов и разом покончить с Марлоу.

— Тогда очень хорошо, — сказал Джордж. Он быстро встал. — Дай мне знать, чем я могу быть тебе полезен. — Не глядя отцу в глаза, он прокашлялся, посмотрел вверх, а затем повернулся и вышел из комнаты, не имея сил стоять там дольше ни секунды.

Все они крутились у него в голове: Марлоу, его отец, Мэтью, Элизабет Тинлинг, пока он поднимался по широкой дубовой лестнице, перешагивая по две ступени за раз. Он не знал, куда идет, и для чего. Он просто шел инстинктивно. Уходя от старика, пытаясь уйти от его мыслей.

Наверху лестницы он остановился и посмотрел в коридор, по обеим сторонам которого были двери спален. Его комната была в конце, а рядом с ней находилась комната Мэтью. Он шел по коридору, осторожно приближаясь, зачем, он не знал. Он схватился за ручку, повернул ее и вошел внутрь.

Комната не изменилась со дня смерти Мэтью, и Джордж сомневался, что когда-либо начнет меняться. Он знал, что его отец и мать иногда заходили туда и садились на кровать Мэтью. Иногда он слышал рыдания. Он задавался вопросом, вызовет ли его собственная смерть столько горя, останется ли его комната как некая святыня, если его убьют.

— Интересная мысль, — сказал он сам себе мягко и остановился на этом.

Он шагнул дальше в комнату, и начал рыться в содержимом различных ячеек стола. Записки, письма, множество ленточек, подаренных ему молодыми девушками, жаждущими выйти замуж за состояние Уилкенсонов.

Он покачал головой, когда подумал об этом. Каким безалаберным мужем стал бы Мэтью, каким легкомысленным и жестоким он был бы, судя по спинке кровати, тумбочке, маленькому секретеру. Он сел в кресло перед секретером и задумался. Женитьба не остановила бы его бешеных погонь за каждой девушкой, которая должна была лечь в его постель. Но из всех прекрасных, милых девушек колонии, которые падали от него в обморок, его интересовала только Элизабет Тинлинг. Он сам стал бы для нее даже лучшим мужем, чем библейский Иосиф, если бы это было возможно.

Он выдвинул ящик и остановился, подумав об Элизабет Тинлинг.

Его ненависть к ней не утихла, равно как и осознание того, что она была дорожкой, которую он проложил, к падению Марлоу. Его отец, возможно, найдет способ разорить Марлоу в финансовом отношении, но Джордж хотел большего. Он хотел, чтобы Марлоу был унижен, презираем всеми, и он хотел того же самого для шлюхи, которая была рядом с ним.

Во всем была ее вина, с самого начала. Если Джорджу удастся сбить ее с толку, это может заставить Марлоу сделать какую-нибудь глупость. По крайней мере, это будет еще один удар ножом в спину.

Его обращение к письменной записке было бы бесполезным, теперь, когда ей было так уютно с Марлоу. Он мог бы просто подставить ее другим способом, и, возможно, стать ее героем. И тогда она окажется у него в долгу.

Но у Мэтью было на нее что-то особенное, какой-то рычаг. Джордж предположил, что он забрал его с собой в могилу, но ему пришло в голову, что, возможно, это не совсем так.

Он перерыл содержимое ящика, бросая бумаги на пол, но ничего не нашел. Он закрыл ящик и открыл следующий, и там снова не было ничего, кроме обыденных свидетельств прежней жизни его брата. Третий был таким же, как и все ящички и шкатулки внутри.

Мэтью встал, выдвинул самый верхний ящик и вывалил его содержимое на пол, обшаривая сам ящик в поисках чего-нибудь, что могло быть приклеено или спрятано. Там ничего не было, поэтому он отбросил ящик в сторону и вытащил второй, потом третий, добавляя их содержимое к куче на полу, но все равно ничего не нашел.

Хотя он только что подумал об этом, теперь он был убежден, что у Мэтью что-то есть, какие-то настоящие улики, спрятанные где-то в его комнате. Он опрокинул секретер в поисках какого-нибудь тайника, но ничего необычного не обнаружил.

Он бросил содержимое письменного стола в кучу посреди комнаты и повернулся к сундуку у ножек кровати. Он опрокинул сундук и приподнял его достаточно высоко, чтобы вывалить хранящиеся там одеяла, одежду и старые ботинки в другую кучу на полу. Затем он встал на четвереньки и стал рыться в куче, отшвыривая по полу все, что попадалось под руки, но там все равно ничего не было.

— О, сукин сын, сукин сын, ну, где же это? — воскликнул Джордж, выражая в своих словах всю меру отчаяния, которое он чувствовал. Он опрокинул тумбочку и вынул содержимое ящика.

Его взгляд переместился на бюро на одной стене и небольшую полку с книгами на другой, и он остановился на книгах. Он схватил первую и пролистал ее, но внутри ничего не было. Он схватил вторую, и третью, и четвертую, но ничего не нашел, и в гневе стал сметать с полки оставшиеся книги, надеясь, что за ними что-то спрятано, но там была только стенка.

Он повернулся к бюро и наткнулся на стопку книг, пытаясь пересечь комнату. Он взглянул себе под ноги. Там лежала черная книга. Библия — у которой три бронзовые буквы наполовину отвалились.

Джордж наклонился и медленно поднял Библию, стараясь не уронить буквы. Он вытащил ее из-под других книг, медленно, как драгоценный артефакт, и отложил буквы в сторону.

— О, Мэтью, что у нас здесь? — прошептал он. Каждое письмо было адресовано его покойному брату. Он развернул верхнее. Его глаза переместились к нижней части страницы, чтобы увидеть, от кого пришло письмо. Там аккуратным знакомым почерком было написано: — Уильям Тинлинг, эсквайр. Старший сын Джозефа Тинлинга. пасынок Элизабет. Особенный друг Мэтью. Обратный адрес был Лондон.

Джордж снова перевел взгляд на начало письма, но не смог его прочитать, потому что руки у него дрожали. Он подошел к кровати и сел. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и начал читать.

«Мой дорогой Мэтью,

Я с большим удовольствием прочитал твое письмо от 23-го числа и рад, что в колонии все идет хорошо. Мы очень огорчены известием о кончине моего отца, так как я не сомневаюсь, что все, кто знал его, были там. Но теперь, когда он ушел из этой жизни, я думаю, что должен уточнить некоторые вещи, хотя бы для того, чтобы между тобой и мной не было недопонимания, которое нанесло бы вред нашей драгоценной дружбе. Ты, наверное, догадался, что речь идет о Элизабет, которая воображает себя Элизабет Тинлинг и моей мачехой, хотя я испытываю большое отвращение при одной мысли об этой…»

Джордж быстро прочитал письмо, затем закрыл глаза и заставил себя сделать несколько глубоких вдохов и перечитал его снова, и снова.

— О, мой Бог, — прошептал он. — О, мой Бог, О, Господи. — Это было не просто письмо, которое он держал в руке. Это был первый шаг к гибели Элизабет. И когда она падет, Марлоу тоже окажется у него в руках.

Он сидел, смотрел на груду книг на полу и думал о своей мести, планируя каждый следующий шаг, исследуя каждую возможную ошибку и следствие, как шахматист, сосредоточенный на своей игре.

Солнце скрылось, и спальня Мэтью погрузилась во мрак наступившего вечера, когда Джордж, наконец, встал. Он проигнорировал созданный им погром, когда пересек комнату и вышел в холл. У него не было времени на комнату умершего. Ему предстояло еще многое сделать.

Глава 22

«Нортумберленд» обогнул мыс Генри, и пройдя на юго-запад через Хэмптон-Роудс достиг реки Джеймса вместе с приливом. Прошло шесть дней после битвы «Плимутского приза» с пиратом, и где-то в большом океане Марлоу уже собирался прощаться с флотом.

Король Джеймс громко расхохотался, увидев, что одинокие «Братья Уилкенсоны», как беспризорные все еще стоят на якоре. С уходом флота во всей Вирджинии и даже Мэриленде не осталось матросов, чтобы отправиться с кораблем в путь.

В отражении длинных вечерних теней Джеймс подвел морской шлюп к пристани в Джеймстауне. Двое их команды «Нортумберленда» выскочили на деревянную платформу, а двое, все еще находившиеся на борту, швырнули веревки, а затем все вместе загнали шлюп, а док. Через двадцать минут шлюп выглядел так, словно никогда не выходил в море.

— Хорошо, ребята, я думаю, вы можете спуститься на берег, — сказал Джеймс, и в сгущающейся темноте он увидел четыре кивающих головы. — Вы нужны мне будете здесь завтра в полдень, и ни секундой позже, — продолжил Джеймс. Его слова были встречены четырьмя самыми искренними заверениями, после чего экипаж «Нортумберленда» перебрался через борт и исчез.

На этот раз не было ни похода на секретный склад, ни приза с пиратской добычей, который нужно было бы спрятать. На этот раз никаких трофеев не было, что разочаровало солдат «Плимутского приза», а также матросов «Нортумберленда». После богатой добычи на острове Смита никто из людей Марлоу больше не довольствовался тем, что просто пережили бой.

Но капитаны торговых судов дали Марлоу солидную награду в качестве благодарности за хорошую работу, и Марлоу поделил ее между всеми. Он положил награду на бочку и вызывал каждого человека по очереди, давая каждому его долю, включая тех, кто находился на борту «Нортумберленда», и по две доли тем, кто был ранен. Это бесконечно приводило в восторг его матросов. Не было ничего, чего бы они не сделали для Марлоу.

— Спасибо, Джеймс, за хорошую работу, — сказал Марлоу, вручая бывшему рабу его монеты, две доли, как и подобало офицеру.

— Спасибо, капитан Марлоу. Думаю, к такому пиратству можно и привыкнуть.

Король Джеймс спустился вниз, чтобы привести в порядок большую каюту. Два часа спустя, когда он привел «Нортумберленд» в идеальное состояние, от носа до кормы, от киля до грузового отсека, он закинул свой ранец через плечо, в последний раз оглядел свою работу, а затем вскочил на причал и направился вверх по темной дороге.

Пыльная поверхность извилистой дороги в лунном свете была цвета высохшей кости, а из лесов и болот по обеим сторонам доносились голоса лягушек, сверчков и множества других ночных обитателей. Джеймс вдохнул тяжелый ароматный воздух, улыбнулся про себя и ускорил шаг.

Марлоу отправил «Нортумберленд» задолго до «Плимутского приза». Он беспокоился, по крайней мере, так он сказал, что небольшой шлюп отважится уйти слишком далеко от берега. Это было серьезное беспокойство, но Джеймс знал, что это только часть его тревоги. Марлоу также хотел, чтобы о его недавней победе в колонии узнали еще до его возвращения. Так, что когда люди с «Нортумберленда» появятся в Уильямсбурге с деньгами в карманах, он был уверен, что эта история разнесется по всему городу, как если бы о ней напечатали плакаты и расклеили их на каждом здание в проливе.

От Джеймстауна до Уильямсбурга было почти шесть миль, но у Короля Джеймса была хорошая мотивация, и он шел быстро. Ему потребовалось менее двух часов, чтобы добраться до окраины столицы, скопления цивилизации посреди дикой природы. Только что он шел по темной сельской местности, где почти не было ни домов, ни людей, а сейчас он смотрел на улицу Герцога Глостера, вдоль которой стояли дощатые дома и магазины, а в дальнем конце — фундамент нового здания Капитолия, среди штабелей материала и строительных обломков.

Джеймс пошел в тени зданий, ступая медленно, бесшумно и прислушиваясь к звукам ночи, как его приучили делать это в детстве. Несмотря на слова Марлоу, большинство жителей Уильямсбурга не верили в права свободного чернокожего человека. Никто в этом городе не верил, что чернокожий имеет право бродить по улицам поздно ночью, и уж точно не с заткнутым за пояс пистолетом и саблей на боку, вроде тех, что были у Джеймса. Быть пойманным таким образом было бы достаточным основанием, чтобы оказаться на виселице.

Он осторожно шел по улице, останавливаясь, чтобы прислушаться, а затем снова шел. Однажды ему показалось, что он услышал звук каблуков по гравию. Он замер и низко пригнулся к дереву, потерявшись в его тени, оглядываясь по сторонам и чувствуя тревогу, но ничего особенного не произошло, и он пошел дальше.

Наконец он достиг жилища Элизабет Тинлинг, маленького уютного деревянного домика недалеко от строящегося Капитолия. Он окинул взглядом дорогу, а затем, убедившись, что там никого нет, проскользнул во двор мимо конюшни и к задней части дома.

Комната Люси находилась на первом этаже, в этой части, сразу за кухней. Это была крошечная комнатка, не больше, чем большинство чуланов в доме Марлоу, но это была ее отдельная комнатка, которая считалась чуть ли не наградой, чего большинство рабов не могло себе даже представить.

Джеймс подкрался к окну, снова огляделся, а затем тихонько постучал по стеклу. Он покачал головой и усмехнулся странности ситуации. Еще месяц назад он даже и представить себе не мог, что ночью, крадучись, будет пробираться, как какой-то преступник, сюда только для того, чтобы навестить эту глупую девчонку. Он счел бы это намного ниже своего достоинства.

Но теперь, подумал он, со всем, что он обрел: командование «Нортумберлендом», участие в битва на острове Смита, признание Люси в любви, у него и так хватает достоинств, чтобы пожертвовать такой мелочью. И, — подумал он, — этим все же стоит пожертвовать.

Он постучал еще раз, чуть сильнее, и в окне появилась, аморфная фигура Люси, сквозь темноту волнистого стекла. Она распахнула окно. Она выглядела растерянной, сонной, и немного раздраженной, но, увидев Джеймса, широко улыбнулась. Сон исчез из ее глаз.

На ней была только хлопчатобумажная сорочка, и тонкая ткань ниспадала с ее тела таким образом, что подчеркивала ее грудь и изгиб талии. Она не могла бы быть более соблазнительной, даже, если бы на ней вообще ничего не было. Мягкие каштановые волосы падали ей на плечи и большими локонами висели на шее.

— Что ты крадешься, и выглядишь как какой-то пират? — спросила она.

— Чего бы ни хотели пираты, мэм, я пришел именно за этим. — Джеймс улыбнулся ей в ответ.

— Тебе лучше залезть сюда, пока тебя не повесили, как вора. — Люси отошла в сторону, и Джеймс молча влез через окно. Она закрыла его и повернулась к нему, а он обнял ее тонкую талию, притянул к себе и поцеловал.

Люси положила руки ему на грудь, такие крошечные по сравнению с его телом, и ответила на поцелуй, сначала скромно, а потом с нараставшей страстью. Она провела руками по его шее и волосам, и он наслаждался ощущением ее тонкого, сильного тела, ее гладкой и идеальной кожи под хлопчатобумажной сорочкой.

— О, Джеймс, — тихо сказала она, затем положила руки ему на грудь и чуть-чуть отодвинулась, так что Джеймс все еще мог держать ее в своих объятиях. — Скажи мне, что любишь меня, Джеймс. Ты не слишком горд, чтобы сказать мне это, не так ли?

Джеймс посмотрел в ее темные глаза, детские и искренние. Не так давно он был бы слишком горд. Не так давно он не смог бы полюбить ни ее, ни кого-нибудь еще. Но многое изменилось с тех пор.

— Я люблю тебя.

— Ты женишься на мне, если моя хозяйка даст разрешение?

Джеймс почувствовал, как его пронзила ярость при мысли, что Люси потребуется разрешение ее хозяйки, ее владелицы, прежде чем она сможет выйти замуж, как если бы она была какой-то скотиной для разведения. И что для них значит брак? Смогут ли они жить вместе, спать вместе как муж и жена?

— Джеймс, прости, — сказала Люси. — Не сердись на меня. Я просто… я хочу стать твоей женой.

Джеймс крепко обнял ее и прижал к своей груди. — Конечно, я женюсь на тебе. Я был бы горд, жениться на тебе, — сказал он. И он сказал это совершенно искренне.

— Ты думаешь, что я просто глупая девчонка, я это знаю. Но ты был бы удивлен, если бы знали обо мне все, что можно было узнать, все, что я сама выдумала и совершала на самом деле.

Люси повернулась к нему лицом и снова поцеловала его, на этот раз еще более страстно, и он ответил на поцелуй с отчаянным желанием, целовал ее в губы, в щеки и в шею.

Он подхватил ее на руки, она, казалось, совсем ничего не весила, и отнес к маленькой кровати в углу. Он уложил ее на жесткий матрац, а затем лег вместе с ней, вытянув ноги вперед. Она возилась с пуговицами на его рубашке, и он гладил рукой ее бедро, под легкой тканью ее рубашки.

Они занимались любовью тихо, страстно, стараясь сдерживать себя настолько, чтобы не потревожить весь дом. Для Джеймса это было похоже на окончательное избавление от всей своей ненависти, изгнание всей своей ярости и принятие новой жизни, жизни, в которой он мог бы сам себе стать хозяином. Жизни, где он мог бы снова познать достоинство и любовь.

Их шепот стих, и они пролежали в объятиях друг друга большую часть часа, когда Люси перевернулась и ткнула Джеймса пальцем в грудь. — Ты лучше уходи скорее отсюда, мистер. Если моя госпожа найдет тебя здесь, то будет чертовски недовольна.

— Если ты настаиваешь, — сказал Джеймс, неохотно отпуская ее и вставая. Он выглянул в окно, пытаясь найти свою одежду. Было где-то около трех часов ночи, в городе темно и тихо.

Он медленно, потихоньку оделся, и взял рюкзак. Люси сидела в постели, держа перед собой простыню, застенчиво и скромно улыбаясь. Джеймс подошел к ней и подарил последний поцелуй. — Я люблю тебя, Люси. Как только Марлоу вернется, я вернусь сюда так, что еще увидимся.

— В следующий раз тебе лучше подумать о женитьбе, мистер, — сказала она. — Так что приходи не на свидание, а в качестве жениха, я имею в виду.

— До следующего раза. — Джеймс улыбнулся, а затем распахнул окно и спрыгнул на землю снаружи. Он присел, ударившись о газон, и остался в этом положении, напрягшись и прислушиваясь к ночи. Где-то ему послышался шорох, какое-то движение, но это могло быть что угодно, ветер или животное. Он оставался на месте еще минуту, но других звуков не было, по крайней мере, посторонних.

Он выпрямился и пошел по траве, осторожно ступая каждым шагом. Его шаги были бесшумными. Он пересек лужайку, невидимый в тени и двинулся по узкому проходу между забором и маленькой конюшней. В воздухе витал знакомый аромат запахов: лошадей, сена, навоза и небольшой намек на сопревшую кожу.

Джеймс прошел вдоль стены здания и остановился, прежде чем выйти из тени на дорогу. Ни звука… поэтому он сделал осторожный шаг вперед.

А потом появился еще один запах, не животного, а человеческий, безошибочно узнаваемый для того, кто провел так много времени в тесном заточении. Джеймс обернулся, и его рука потянулась за пистолетом, и когда он это сделал, он услышал звук кремневого замка, вставшего на место.

Он остановился, стоя как статуя из черного дерева. Не далее, чем в десяти футах, спрятавшись на лужайке у конюшни, стояли двое мужчин. У обоих были мушкеты, и оба мушкета были направлены Джеймсу в грудь. Это были присяжные заместителями шерифа Витсена.

Наконец, молчание нарушил один из присяжных. — Какого черта ты здесь делаешь, парень, — спросил он, — шныряя в темноте?

— Черт возьми, а не пистолет ли у тебя за поясом? — добавил второй.

Три дня «Возмездие» дрейфовало, паруса были порваны, штурвал заклинило, а команда чинила повреждения, как могла, лечила раненых, и выбрасывала мертвых за борт.

На борту было немного лекарств, за исключением рома, но, по крайней мере, его было много, и его не жалея раздавали как раненым, так и здоровым. Тех, у кого были ранены руки или ноги, которые не подлежали перевязке, накачивали выпивкой, чтобы лишить чувствительности а затем удерживали на месте, пока плотник удалял поврежденные конечности теми же инструментами, которые он использовал, чтобы починить разбитый фальшборт. Отрубленные конечности выбрасывали за борт, и в большинстве случаев остальные части человеческих тел следовали за ними через несколько дней.

К четвертому дню все те, кто считали, что умрут, умерли, а те, кто, думал, что, выживет, были на пути к выздоровлению. Около тридцати человек были убиты или ранены, четверть экипажа «Возмездия», и у Леруа не было ни единого шанса показать себя в нужном свете. Но даже после того, как эти люди ушли, оставалось девяносто человек команды, годных к бою, и эти девяносто пиратов жаждали крови.

Леруа стоял на квартердеке, наблюдая, как Уильям Дарналл перемещался по палубе, собирая людей и отправляя их на корму. Пришло время решить, что они будут делать, в том числе решить, останется ли Леруа капитаном. Вся популярность, которую он приобрел благодаря богатству и удаче, которое принесло им его соглашение с Рипли, была почти сведена на нет катастрофическим нападением на табачный флот.

Француз провел вспотевшей ладонью по ореховой рукоятке пистолета, засунутой за красный пояс. Он сделал большой глоток из своей бутылки рома. Если кто-нибудь предъявит серьезный вызов его командованию, он его застрелит, а если остальные нападут на него и убьют его за это, то значит такова его судьба. Он скорее умрет на квартердеке «Возмездия», чем потеряет над ним командование.

— Ладно, ребята, слушайте сюда, — крикнул Дарналл, и многие разговоры прекратились, и все обернулись к квартирмейстеру и Леруа. Леруа решил остаться на квартердеке, все еще считая себя их капитаном и не присоединяться к остальным на палубе, и отсюда он видел неодобрительные взгляды, бросаемые на него с кормы.

— Я полагаю, что об этом бое и о том, что мы собирались сделать с табачным флотом, было уже много разговоров, — продолжал Дарналл, — и я полагаю, что мы снова настроены на охоту за добычей, так что нам лучше решить, куда бы мы могли направиться сейчас.

— Мы возвращаемся в Кейпс, — объявил Леруа, как он надеялся, окончательно.

— Ты не имеешь права отдавать приказы, сумасшедший старикашка, — крикнул боцман. Его лицо было искажено гневом. В бою он потерял три пальца на левой руке.

— Мы тебя уже один раз послушали.

— Чертов ублюдок, ты завел нас прямо в ловушку!

Леруа полуобернулся и сплюнул на палубу. — Ба, в ловушку? А ты, что знал, что это ловушка, cochon, или кто-нибудь из вас знал?

— Ты не достоин быть капитаном, сумасшедший ублюдок! Я говорю, ты нам не подходишь!

Леруа медленно вытащил саблю из ножен, не сводя глаз с боцмана, и когда он заговорил, его голос был ровным и ужасно здравым. — И ты мне это говоришь, а? Ты предлагаешь проголосовать за капитана, но не называешь мое имя, так? Ты что, хочешь сразиться со мной?

Эти слова заставили боцмана остановиться с открытым ртом, как и предполагал Леруа. Леруа, может быть, и был стар, и возможно даже сумасшедшим, но он по-прежнему оставался самым опасным человеком на борту, искусным бойцом, абсолютно беспощадным и абсолютно бесстрашным. Это был факт, который никто не подвергал сомнению. Его одолели в схватке только один раз в жизни, и это сделал Малахий Барретт, и, если бы он когда-нибудь пересекся с ним, он убил бы и его.

— Я не собираюсь драться с тобой, так как у меня нет половины руки! — ответил боцман, поднимая забинтованную левую руку. К несчастью для этого аргумента, он был правшой, и все на корабле это знали, и с его правой рукой все было в порядке, поэтому, бормоча проклятия, боцман прислонился к фальшборту и перестал протестовать.

— Вот, что мы сделаем, э-э-э, и вы проголосуете за это сейчас, — сказал Леруа, сохраняя влияние на команду. — Мы возвращаемся в Чесапикский залив. Тот корабль, с которым мы сражались, теперь ушел вместе с конвоем, и если он вернется, то больше нас не одурачит. Сейчас в бухте нет военных кораблей, и там стоит на якоре много дорогих призов, а на берегу много прекрасных домов, не так ли? Преподнесем этому гребаному ублюдку урок за стрельбу по «Возмездию»?

Он прищурился и посмотрел на лица и головы на палубе. Некоторые головы закивали и стали обмениваться комментариями.

— Может у кого-нибудь есть другие предложения? — спросил Дарналл, и за этим вопросом последовало продолжительное молчание. Леруа знал, что команда будет ворчать, как всегда делают пираты, но немногие из них хотели брать на себя ответственность за н предложение. Возможно, боцман, но Леруа только что кастрировал его.

— Я думаю, мы сделаем, как сказал Леруа, — сказал один из головорезов, и за ним последовал хор согласных.

— Может кто-нибудь не согласен? — спросил Дарналл, но все промолчали, даже боцман, который просто смотрел на палубу.

— Тогда решено, — объявил Дарналл. — Идем в Чесапик.

— Oui, oui, bien, — проворчал Леруа, а затем крикнул: — Тогда ставим паруса, а? Prez et plein, полный ход и вперед.

Ветер и течение направили их на север, и им потребовалось почти два дня, чтобы преодолеть это расстояние, два беспокойных дня в открытом море, прежде чем развернуться и, наконец, пройти мыс Чарльза и остров Смита обогнув их носовой частью правого борта.

Они плыли всю ночь, не заботясь о том, чтобы в темноте не наскочить на отмели между Мидл-Граунд и мысом Чарльза.

Когда взошло солнце, Леруа надеялся увидеть какого-нибудь случайного торговца, направляющегося в бухту или из нее, но кроме воды и далеких низких мысов ничего не было видно, поэтому он приказал укрепить реи и повернул нос «Возмездия» на запад.

К концу утра они преодолели мыс Чарльза, обогнули Мидл-Граунд и взяли курс на Хэмптон-Роудс, где, как он надеялся, будет в изобилии добыча. На насосах команда работала по часу за вахту, но теперь, когда ветер разогнал судно до десяти узлов, старое. усталое «Возмездие» шло почти без остановок. Но что хуже всего, людям приходилось работать на насосах самим, не имея на борту пленных или рабов, которые обычно эту работу делали за них.

В фор-марселе также была зияющая дыра, и Леруа ожидал, что парус лопнет в любой момент. Когда корабль накренился, и трюм немного залило, из люков поднялся отвратительнейший запах, даже по меркам пиратов. «Возмездие» сейчас не смогло бы противостоять никаким военным кораблям. Оно было почти изношено.

Когда они пересекали устье залива, не было видно ни одного судна, ни к северу от реки Йорк и залива Мок-Сак, ни к юго-западу от Норфолка. Это было не то, что Леруа надеялся найти, но Хэмптон-Роудс все еще был заслонен от их взора Пойнт-Комфортом.

Леруа расхаживал взад и вперед по квартердеку, а когда разочарование брало над ним верх, он вытаскивал из-за пояса пистолет, сбивал пролетавшую чайку, и смотрел, как она разрывалась в облаке крови и перьев, а затем снова возобновлял свои шаги.

Через час на носу правого борта они увидели широкий Пойнт-Комфорт. — Там, на Хэмптон-Роудс, стоит корабль! — прокричал человек наверху. — Похож на торговца, большой ублюдок! Стоит на одном якоре!

Леруа ничего не сказал. Он прекратил ходить и подождал, пока «Возмездие» не приблизится к траверзу мыса, что позволит ему самому увидеть залив за его пределами. Там действительно стоял большой корабль, и, скорее всего, торговый, но в последнее время он стал не очень доверять внешности.

— Мы идем на него! — крикнул он. — Заряжайте основные пушки и стреляйте из них, мы раздолбим этого сукина сына, если он выстрелит в нас хоть один раз!

Возражений по поводу этой предосторожности со стороны экипажа не было, и они быстро принялись заряжать орудия, стаскивая сложенные поверх них мотки веревки, пустые окурки и личные вещи и сбрасывая все это большой кучей на главный люк. Леруа велел повернуть нос, чтобы «Возмездие» приблизилось к одиноко стоящему судну. Он осмотрел ее палубу через подзорную трубу. Корабль находился достаточно близко, чтобы увидеть несколько движущихся фигур, но и только. Казалось невероятным, что это могла быть ловушка, но он не мог избавиться от этого беспокойства.

Merde, — подумал он. — Хрен с ней! Пусть это будет ловушка. Я готов ко всему.

Когда они приблизились на длину кабельтова, он все же увидел несколько человек на палубе. Он сделал большой глоток рома, собрался с духом и почувствовал, как напряглись мышцы, ожидая, когда изображение Малахии Барретта появится в линзе его подзорной трубы. Но он увидел на борту только несколько матросов и дюжего мужчину, похожего на капитана, и ни один из них не был похож на Баррета. Толстяк указал на «Возмездие», повернулся и сказал несколько слов остальным, после чего все они исчезли из виду.

Мгновение спустя они появились снова, на этот раз в маленькой лодке, которая обогнула нос корабля и направилась к берегу в городок Хэмптон. Все люди в лодке, включая капитана, гребли веслами, и они быстро удалялись от своего покинутого корабль.

«Они догадались, кто мы такие, — подумал Леруа, — и оставили нам свой корабль».

Это было похоже на сказку, чтобы в это поверить.

«Возмездие» приблизилось еще на полу-кабельтова, а затем развернулось на своих гротах назад, направляясь к траверзу своей жертвы. Леруа изучал корабль, ожидая, когда сотни людей поднимутся, чтобы разрядить оружие, но на борту, похоже, никого не было.

На борту пиратского корабля надолго воцарилась тишина, тишина врага, тишина стояла и на Хэмптон-Роудс, словно весь мир затаил дыхание.

— Флаг, поднимите флаг! Дайте залп из пушек! — закричал Леруа, и напряжение разразилось подобно грозе, когда отвратительный черный флаг взвился над мачтой, и выстрелили орудия, а команда пиратов зааплодировала и завизжала, как воинство ада.

Но торговец ни на что не реагировал.

— Дайте по ним еще один выстрел! — приказал Леруа, и на квартердеке корабля взорвалось единственное стоявшее там орудие. Кусочки поручня жертвы полетели в воздух, но помимо этого повреждений было мало, потому что пушка была заряжена картечью и мелким металлом, предназначенными для убийства людей, а не для потопления кораблей.

Выстрел пушки эхом разносился по дорогам, но никакой реакции, никаких признаков жизни на борту другого корабля в сотне ярдов от них. — Отпустите и натяните грот! Падайте, там! — закричал Леруа, и «Возмездие» снова двинулось вперед, поворачиваясь к своей добыче, направляясь к ней как стрела, выпущенная из лука. Люди на палубе неуверенно взобрались на перила и в ванты. «Нагнетание ужаса» теперь не было. Эта уверенность была выбита из них еще в прошлый раз. Теперь они напряглись и ждали.

— Разворачивай! Разворачивай! — крикнул Леруа рулевому. Тот повернул штурвал, и «Возмездие» развернулось против ветра за мгновение до того, как ее крюйс-марсель-рея чуть не зацепила рею другого судна. Два корабля столкнулись с содрогающимся грохотом, и только тогда пираты начали кричать.

Они кричали со всей сдерживаемой яростью и напряжением прошедшего часа, прошлой недели, высыпав на палубу этого несчастнейшего корабля. Они размахивали пистолетами, тесаками и кинжалами, бегая взад и вперед, и в слепой ярости им потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что на борту этого корабля, кроме них самих, нет ни одного человека.

Они открывали люки и иллюминаторы и мчались вниз, выбивая двери кают и обыскивая меж-палубные пространства и трюм, но на борту не осталось ни одного человека. Хозяин и трое мужчин с ним были последними, и они находились уже в Хэмптон-Роудс. Корабль не оказал не малейшего сопротивления.

Леруа почувствовал, как его судьба изменилась.

Он поднялся на квартердек торгового судна и оттуда оглядел все, что мог увидеть. Она была большое, водоизмещением около пятисот тонн или около того, и хорошо вооружено. На ее борту имелось двадцать орудий, и они выглядели девяти-фунтовыми, а также снаряды и ящики для пороха на палубе, которые еще предстояло открыть. Такелаж был свеж просмолен и хорошо отлажен, а блестящая отделка и латунь палубы свидетельствовали о том, что судно содержалось в хорошем состоянии. Пока не было никакой возможности узнать, в каком состоянии находилось днище, но он знал, что хозяин, который так тщательно относился к деталям, вряд ли позволит ее корпусу сгнить.

— Капитан. — Дарналл поднялся по трапу на квартердек. В руке у него было две бутылки, выглядевшие так, будто они были доставлены из хозяйской каюты. Он передал одну Леруа.

— На борту ни души, — доложил квартирмейстер. — Похоже, в трюме в основном табак, чертовски много табака, и он стоит целое состояние. Немного денег в хозяйской каюте. Чертовский приз. — Дарналл сделал большой глоток из бутылки.

— Чертовски хороший приз, — согласился Леруа.

— Посмотрел бортовой журнал. Это «Братья Уилкенсоны».

— Угу, — проворчал Леруа. Его рука дрожала от страха, страха, что он может увидеть призрак. Голоса все еще кричали, он их отчетливо слышал, хотя на самом деле не видел, чтобы чьи — то губы шевелились.

Он сделал большой глоток из своей бутылки, позволяя жидкости стекать по его щекам и бороде, пока он глотал ее. Это было красное вино, которое не оказывало такого мгновенного ошеломляющего действия, как ром или джин, так что Леруа пил снова и снова, пока не почувствовал, как по его телу разливается тепло. Он вытер рот рукавом.

— Ты ошибся насчет названия корабля, квартирмейстер, — сказал он Дарналлу. — Что бы ты, черт возьми, ни говорил, он теперь называется «Возмездие».

Глава 23

Джордж Уилкенсон заглянул в камеру, где находился Король Джеймс, его бесчувственное тело лежало на стоге сена, единственном удобном месте в холодной, сырой каменной комнате Уильямсбургской тюрьмы. Он был скован по рукам и ногам, хотя был заперт в камере и был не в состоянии двигаться. Он даже не был похож на живого.

Они действительно его здорово избили. Уилкенсон вздрогнул при виде рубцов, опухших век, запекшейся крови на подбородке и пятнах на рубашке.

Присяжные воспользовались случаем, чтобы выразить свое недовольство высокомерием Короля Джеймса и на деле выразить свое мнение о свободном чернокожем человеке. Конечно, это приказал им сделать Витсен, а Витсен делал то, что велел ему Джордж Уилкенсон, хотя помощники пошли немного дальше того, что имел в виду Джордж.

Но это сработает, если предположить, что они его не убили. Уилкенсон еще не долго смотрел, на него, пока не убедился, что чернокожий дышит, а затем отвернулся.

Был полдень. Джеймс провел в камере полдня. Единственный свет в этом унылом месте исходил из маленького окошка высоко над головой. На нем были решетки, хотя даже ребенок не мог протиснуться через это пространство. Каменная стена с единственной железной дверью отделяла три камеры от другой половины здания, где обитал тюремщик. Уилкенсон в последний раз взглянул на Джеймса, затем шагнул в проем двери и захлопнул ее.

Тюремщика не было на месте. Уилкенсон отослал его. Он хотел, чтобы тюрьма принадлежала только ему на все послеобеденное время. Он сел на потрепанный стул рядом с единственным столом в комнате тюремщика. С отвращением окинул взглядом крошки, засохшую пищу и прочий мусор, потом встал и принялся ходить взад-вперед.

Ему было интересно, что вызвало задержку. Интересно, была ли какая-нибудь проблема. Эта мысль заставила его желудок сжаться от беспокойства. Он подошел к окну и выглянул из-за тяжелой парусиновой занавески.

Через широкую лужайку вокруг тюрьмы он увидел приближающихся людей шерифа, а между ними, наполовину бегущую, чтобы успевать за ними, Люси. Казалось, не было никаких проблем. Во всяком случае, не для него.

Это, конечно, было не совсем необходимо то, что он собирался сделать. Одного только письма Уильяма Тинлинга было достаточно, чтобы унизить и подвергнуть Элизабет остракизму и, возможно, даже обвинить ее в каком-то преступлении. Но он должен был быть уверен. Его и раньше обманывали. Он не допустит, чтобы это случилось снова. Он хотел подтверждения, а никто ничего не знал о Элизабет Тинлинг больше, чем Люси.

Дверь открылась, и люди шерифа едва не втолкнули юную рабыню в комнату. Она оправилась от того, что чуть не споткнулась и посмотрела вверх. Она увидела Уилкенсона, стоящего в дальнем конце комнаты, и ее глаза сузились.

— Добрый день, Люси.

Она молчала долгую секунду, глядя на него с презрением, но она была рабыней и знала, что лучше не выражать свои эмоции. — Добрый день, мистер Уилкенсон.

— Люси, я хочу, чтобы ты кое на что взглянула. — Джордж Уилкенсон выпрямился и прошел через комнату к двери, ведущей в камеру, распахнул ее и жестом пригласил ее войти.

Она помедлила, огляделась, а затем осторожно шагнула в дверь. Уилкенсон последовал за ней.

Она на мгновение остановилась и огляделась в тусклом свете, а затем ахнула и бросилась на решетку камеры Джеймса.

— Вы убили его, о, Господи, помоги мне, вы убили его! — закричала она, протягивая руку через решетку к лежавшему без сознания мужчине в десяти футах от нее.

Уилкенсон подошел к ней сзади. — Нет, он не мертв. Еще пока нет. — Он положил руку ей на плечо и наполовину повернул ее к себе. Слезы текли по ее лицу. Она избегала его взгляда, но он взял ее за подбородок и наклонил ее лицо к своему, и их взгляды встретились.

— Люди шерифа поймали его прошлой ночью, когда он крался по городу. И у него был пистолет. Ты понимаешь, что это значит, Люси? Ты понимаешь, что его за это могут повесить?

Он посмотрел в ее темные глаза, мокрые от слез. Она слегка кивнула головой, подтверждая, что понимает.

— Хорошо. Давай выйдем сюда. — Он провел ее обратно в комнату тюремщика. — Я хочу поговорить с тобой.

Он усадил ее за столик и встал напротив нее, глядя на нее сверху вниз и терпеливо ожидая, пока она достанет из рукава носовой платок и вытрет глаза.

— Мне кажется, Люси, что ты очень любишь Джеймса.

Люси кивнула, и у нее снова потекли слезы, и между прерывающимися рыданиями она сказала: — Мы собираемся пожениться.

— Это мило, Люси. Это замечательно. Но смотри сюда. До меня дошло, что в отношениях между твоей хозяйкой Элизабет Тинлинг и ее покойным мужем было что-то не… не совсем нормальное. Ты знаешь, что Джозеф был моим близким другом, и мне не терпится узнать, что именно между ними происходило.

Люси посмотрела на него, и за ее страхом и печалью мелькнула вспышка неповиновения. — О чем вы меня просите, простую негритянку, как я? Мне бесполезно вам что-то рассказывать.

— О, ты не скажешь мне ничего нового, чего я не знаю. Я знаю все, что происходило, из безупречных источников. Но я хотел бы, чтобы ты это подтвердила. Я ведь хочу услышать все это от кого-нибудь еще, и я не думаю, что в доме Тинлингов произошло что-то, о чем ты не знаешь.

Люси закусила нижнюю губу и оглядела комнату. Люди шерифа стояли по обеим сторонам двери, скрестив руки на груди, наблюдая за ними без всякого выражения. Она чувствовала себя загнанным в угол животным, маленьким и напуганным.

Уилкенсон положил руки на стол и наклонился к ней так, что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Люси отпрянула и наполовину отвернулась, но ее глаза не отрывались от него. — У тебя есть выбор, Люси, — сказал Уилкенсон мягким и спокойным голосом. — Я могу освободить Короля Джеймса или повесить его. И я могу это сделать. Ты же знаешь, что я все могу, не так ли, Люси?

Она кивнула, не сводя с него глаз, как птица, гипнотизированная змеей. Слезы рекой лились у нее из глаз, и тусклый свет, исходивший из-за занавески, отражался от ее мокрой кожи. Она подавила рыдание, села прямее и собрала силы, чтобы заговорить.

— Если вы знаете, что произошло, то вы должны знать, что она не имеет к этому никакого отношения. Миссис Элизабет. Она даже ничего не знала. Это сделала не она, а старуха, та, которая готовила на кухне, но она умерла в этом году, так что больше здесь ничего нельзя сделать.

Уилкенсон нахмурился и покачал головой: — Я не понимаю.

— Господин. Тинлинг… он был животным… настоящей скотиной. Он бил мою госпожу так, как я никогда нигде не видела. Бил ее хуже, чем собаку, хуже, чем рабыню. Однажды он ее чуть не убил, она неделю лежала в постели, вся в синяках. Я… я… не знаю почему. Она никогда ничего плохого не делала. Ему это просто нравилось, нравилось ее бить. В конце концов он сказал, что завтра убьет ее, и, клянусь Господом, он бы и сделал это.

Она не выдержала, закрыла лицо руками и зарыдала.

— Продолжай, Люси, все в порядке…

Люси снова собралась с духом и подняла голову. — Старуха не могла больше этого выносить, она любила миссис Элизабет, мы все ее любили. У старухи были знания ядов и тому подобное. Она что-то подсыпала ему в еду, чтобы выглядело так, как будто его сердце не выдержало. Он упал замертво прямо в своей спальне, пытаясь добиться от меня своего. Разорвал на мне одежду, весь дрожал… и это было не в первый раз… а потом он упал замертво. Мы все думали, что его сердце не выдержало. Старуха сама сказала мне правду об этом. Прямо перед своей смертью, она мне все рассказала. Шериф нашел этого сукина сына мертвым, со спущенными штанами, и он не хотел об этом ничего говорить, не хотел, чтобы кто-то узнал, как умер этот старый ублюдок.

Она снова осмотрелась. Ее нижняя губа дрожала, и она всхлипывала, но в ней было и определенное неповиновение. — Это старуха убила его, совершенно верно, но он сам убил бы миссис Элизабет, если бы она не сделала этого. Он так и сказал, и я это слышала, что он собирался ее убить. Он был сумасшедшим, самым подлым ублюдком, которого я когда-либо знал. Я рада тому, что она совершила.

В маленькой комнате повисла тишина. Уилкенсон взглянул на людей шерифа, заметив их удивленные широко раскрытые глаза, и подумал, что его собственное лицо отражает то же самое выражение. Он надеялся только подтвердить письмо Уильяма Тинлинга, разжечь искры слуха, заставить людей говорить о ней пакости. Но это уже был другой вопрос, вопрос к закону, к судам. К свидетельским показаниям под присягой.

— Это то, что вы хотели услышать? — спросила Люси.

— Да… да, — сказал Джордж Уилкенсон, но это было не совсем так. Это было не совсем то, чего он хотел. Это было намного, намного больше.

«Плимутский приз» бросил якорь на Хэмптон-Роудс, чтобы дождаться прилива, прежде чем отправиться вверх по реке Джеймс в Джеймстаун. Это значительно облегчило бы путешествие вверх по реке, а двенадцать часов запаса дали бы время распространиться слухам о втором триумфальном возвращении Марлоу.

Якорная стоянка на их пути была пуста. Исчезли даже «Братья Уилкенсоны». Марлоу удивился, как им удалось собрать столько матросов, чтобы двинуться в путь. Он представил себе Джорджа Уилкенсона, неуверенно лезшего наверх, чтобы ослабить парус, трясущегося, как лист, старика, стоящего у штурвала и выкрикивавшего команды, и эта мысль вызвала у него улыбку.

Марлоу один стоял на квартердеке, облокотившись на гаксель, и как мог наслаждался вечерним покоем. Картина этого черного флага с черепом и скрещенными мечами все время всплывала в его голове.

Дьявол вернулся. Леруа вернулся. Вид его был таким же пугающим, как и в тот, первый раз, очень давно, когда Марлоу был всего лишь матросом на борту торгового судна. Когда он был кем-то совершенно другим.

«Нет, это было не так. Теперь ему было еще страшнее. Теперь он знал, на что способен Леруа, знал, какую ярость Леруа обрушит на него, если представится шанс. Моли Бога, чтобы у него не было такого шанса».

Бикерстафф вышел на палубу. Марлоу надеялся, что он подойдет к корме, отвлечет его от мыслей, даст какой-нибудь совет. Его старый друг сделал паузу и посмотрел сказала на правый, затем левый борт, на прекрасный Чесапикский залив, освещенный заходящим солнцем, затем поднялся по трапу и прошел на корму. У него были точные, почти изящные движения, как у танцора или фехтовальщика.

— Добрый вечер, Томас, — сказал он.

— Добрый вечер.

— Кажется, она так же совершенна, как и первозданный сад, эта Вирджиния.

— Возможно, хотя я, кажется, припоминаю, что в том саду тоже были свои змеи.

— Я так понимаю, что этим неуклюжим и совершенно нехарактерным намеком на Писание ты намекаешь на господина Леруа?

— Я?

— Думаешь, он здесь? В бухте?

— Я не знаю. Он может быть везде. Он может быть где угодно.

Двое мужчин на мгновение замолчали, наблюдая за парой ласточек, извивающихся и кружащихся у них над головой. Они казались черными в красном угасающем свете дня.

— Ты сам назвал его дьяволом, — сказал, наконец, Бикерстафф.

— Возможно, я преувеличил. Немного.

— Я видел его только один раз. Он намного хуже других?

— Большинство этих пиратов так долго не живут, понимаешь? Несколько лет, а потом их ловят и вешают, или они умирают от какой-нибудь болезни, если их не зарубят свои же собственные люди. Но Леруа сумел выжить, как будто он был благословлен сатаной и не может быть убит.

— Он был не так уж несносен, знаешь ли, когда меня впервые заставили ему служить. Но к тому времени, как я… мы распрощались с ним, он совсем распоясался. Стал нечеловечески жесток. Выпивка, я думаю, деградировала его мозг, выпивка, оспа и тяжелая, несносная жизнь. И это не имело бы такого большого значения, если бы он не был так хитер и так умело обращался с мечом. По крайней мере, таким он был тогда, и, должно быть, таким и остался.

— Ты одолел его в той последней схватке, — заметил Бикерстафф.

— Я только ненадолго его нейтрализовал, я не одолел, — поправил Марлоу. — И это только сделало его еще более опасным, потому что он разозлится из-за этого, и теперь будет осторожен.

— Но ты все же превзошел его.

— Один раз. И это было почти так. Я не хотел бы пробовать это снова.

С первыми лучами солнца, когда край солнца поднялся над Пойнт Комфорт, они сняли якорь и двинулись вверх по реке на одних марселях. Марлоу посчитал, что молва об их возвращении уже распространилась и он ожидал, что его встретят лодки, что люди на берегу будут приветственно махать руками сторожевому кораблю с развевающимися на теплом ветру яркими флагами. Но казалось, что их никто даже не заметил, как будто колония была заброшена.

К полудню они прибыли в Джеймстаун. Там стоял «Нортумберленд», привязанный к причалу, заброшенный, как и сам причал, если не считать одного чернокожего, который нервно расхаживал и похлопывал в ладоши. Марлоу поднес подзорную трубу к глазам. Это был Цезарь, и он выглядел так, словно с нетерпением ждал, когда Марлоу сойдет на берег. Волнение не было свойственно характеру Цезаря. Это встревожило Марлоу. Что-то было не так.

Они бросили якорь и спустили баркас за борт, готовый отвезти швартовые канаты к кнехтам и подтащить «Плимутский приз» к причалу. Марлоу занял свое место на корме, Бикерстафф встал рядом с ним, и приказал рулевому доставить их на берег. Как только причалили, Марлоу взобрался по мокрым деревянным перекладинам на причал, Бикерстафф последовал за ним.

— Цезарь, что, черт возьми, происходит? — спросил он. — Неужели никто не слышал о нашем возвращении? Где все? Где Король Джеймс? Где, если уж на то пошло, губернатор, горожане и вся восхищенная толпа, которая нас должна ждать?

— Я не видел Короля Джеймса, мистер Марлоу, с тех пор, как он уехал с вами. А остальные, думаю, хотят держаться от вас подальше.

— От чего?

— Я думаю, что люди боятся вас, и не знают, что вы станете делать. Некоторые боятся, что их увидят с вами. Это из-за миссис Тинлинг, сэр. Миссис Тинлинг в тюрьме. Они арестовали ее. Арестовали за участие в убийстве ее покойного мужа, этого сукина сына, упокой господь его душу.

Глава 24

— Я считаю, что это дело рук Уилкенсона, вы, конечно, тоже так думаете? Или сомневаетесь? — Марлоу расхаживал взад и вперед, чуть-чуть согнувшись, чтобы не удариться головой о потолочные балки большой каюты «Плимутского приза». Три фонаря освещали помещение неровными пятнами, оставляя углы в темноте. Вокруг огней фонарей кружился рой насекомых, проникших в открытые кормовые окна. Было жарко, несмотря на легкий ветерок.

— Я не сомневаюсь, что он приложил к этому руку, — сказал Бикерстафф. Он, Рейкстроу и лейтенант Миддлтон были единственными обитателями каюты. Они все сидели, наблюдая, как их капитан меряет шагами каюту, и как нарастает его гнев, словно тропический шторм. — Но мы должны узнать больше. Мы слышали только о небольших фактах по этому делу, да и то из третьих рук.

— К черту факты! — Марлоу был удивлен собственным гневом, который испугал и его самого. Такого напряжения он не испытывал уже несколько лет. — Проклятые Уилкенсоны придумывают факты по своему усмотрению, а все остальные просто кивают головами и говорят: «Да, сэр, что бы вы ни говорили, так оно и есть». Я не потерплю их лжи.

— Утром мы пойдем и поговорим с шерифом и губернатором, — сказал Бикерстафф. Его тон был спокойным, его предложение разумным, но у Марлоу не было настроения рассуждать.

— Да, шериф и губернатор. Какие незаинтересованные стороны! И все в этом уверены. Я не сомневаюсь, что мы добьемся от них справедливости, точно так же, как мы это сделали, когда был сожжен наш табак.

— Шериф — негодяй на службе у Уилкенсонов, я с этим соглашусь, но губернатор всегда был справедливым…

Марлоу перестал ходить взад-вперед и повернулся к Бикерстаффу и к остальным. — Я не намерен ждать утра.

— Что вы собираетесь сделать, сэр? — нетерпеливо спросил Рейкстроу. Первый офицер, больше других на борту сторожевого корабля, благоволил своему новому капитана. Он чуть ли не боготворил Марлоу, это было ясно всем.

— Я хочу, чтобы Элизабет Тинлинг вышла из тюрьмы, и поэтому я намерен пойти и вызволить ее оттуда. Собери мужчин. Пусть возьмут с собой сабли, мушкеты и пистолеты, — сказал он Миддлтону.

Ухмыльнувшись и бодро кивнув, второй офицер исчез.

— Томас, ты что, предлагаешь нам силой вытащить Элизабет из тюрьмы?

— Да, именно это я и собираюсь сделать. Кто устоит перед нами? Городская стража? В колонии нет сил, чтобы сравниться с командой «Плимутского приза».

— Не в этом дело, совсем не в этом дело. Ты теперь королевский офицер, сэр. То, что ты предлагаете, противоречит закону.

— К черту закон? Я сам закон!

— Ты не закон! — крикнул Бикерстафф. Он ударил кулаком по столу и заставил Рейкстроу подпрыгнуть, настолько нехарактерным был звук. — Твой долг — соблюдать закон, а не… не отмахиваться от него только потому, что у тебя имеются для этого полномочия.

— Кончай! Прекрати говорить мне о законе. Какой закон? Закон Вилкенса? Если они имеют право издавать законы по своему усмотрению, я тоже имею такое же право!

— О, очень мило так думать, не правда ли? Фома неверующий, это нарушение всего, что значат справедливость и честь.

— Не поучай меня, «учитель», с меня довольно.

Двое мужчин уставились друг на друга. Через окна донесся шум команды «Плимутского приза», грохот и лязг стрелкового оружия, возбужденный гул оживленных разговоров.

— Твоя команда собралась, — сказал, наконец, Бикерстафф.

— Возможно, ты чертовски прав. Ты можешь пойти с нами или остаться, как хочешь. Я не подумаю о тебе хуже, если твои заблуждения и совесть не позволит тебе сопровождать нас.

— Я пойду с тобой, как и раньше, после того, как ты одержал победу над Леруа. Но я не собираюсь участвовать в том, что ты собираешься сделать. Как раньше в море. Я надеюсь только отговорить тебя от этого.

— Надейся, сколько хочешь, молись, если хочешь, но это тебе не поможет. — Марлоу сбросил камзол, накинул на голову ремень и саблю, затем снова надел камзол. Он молча, зарядил пару пистолетов и пристегнул их к кожаному ремню. — Меня довели до этого, — сказал он наконец, — я иду туда не потому, что мне это самому очень хочется. — Он подобрал шляпу и вышел из большой каюты, оставив Бикерстаффа одного.

Он прошел на квартердек и встал наверху трапа, глядя на палубу. Там уже собралась вся команда «Плимутского приза». У некоторых за поясом торчали пистолеты, некоторые взяли в руки абордажные топоры. Многие опирались на длинные пики, яркие лезвия которых мерцали в свете фонарей высоко над головами солдат. У всех были тесаки. Головы большинства были повязаны яркой тканью, а руки и ноги лентами. Различные золотые украшения тускло-желтым цветом поблескивали на них в сумерках. Они ухмылялись и шутили между собой и были готовы идти куда им прикажут.

— Послушайте, ребята, — крикнул Марлоу, гул на палубе стих, и все головы повернулись на корму. — Мне кажется, вы все слышали, что здесь происходит. Кое-кто может подумать, что мои намерения ошибочны, и я могу быть не прав, так что любой человек, который не захочет идти со мной — может остаться. Я никого не заставляю.

Он посмотрел на повернутые к нему лица. Все молчали, никто даже не пошевелился. И тут откуда-то спереди завопил какой-то мужчина: — К черту всех этих гребаных Уилкенсонов! — и команда разразилась спонтанными криками, потрясая оружием, и стреляя из пистолетов.

Открыли фонарь и поднесли факел. Обтянутый тканью конец вспыхнул пламенем, бросая на ликующих мужчин яркий мерцающий свет, а затем еще, еще и еще… пока толпа матросов не приняла вид какого-то дикого, первобытного охотничьего отряда.

— Тогда пошли! — крикнул Марлоу, обнажив саблю и спрыгнув на палубу. Матросы расступились когда он пробирался к пристани, а затем, подбадривая друг друга и крича, последовали за ним на берег.

Это была беспорядочная армия, марширующая по извилистой дороге к Уильямсбургу. Шум быстро утих, когда они вошли в ритм ходьбы, единственным звуком был устойчивый топот ног по дороге и бряцанье оружие, стучащее по бокам мужчин.

Как и большинство моряков, матросы «Плимутского приза» были уважаемыми в колонии людьми, и они не привыкли ходить пешком на большие расстояния. Вскоре они, пыхтя, как стадо коров, брели по пыльной, плотно утрамбованной дороге, освещая путь высоко поднятыми факелами.

Через час Марлоу услышал приближающийся к ним стук копыт.

— Задержать! — крикнул он и поднял руку, и шаги за его спиной сразу же прекратились. — Готовься! — Он услышал, как абордажные тесаки вынимаются из своих ножен, защелкали замками кремневые ружья.

Стук копыт стал приближаться, а затем в круге света появились лошадь и всадник. Человек остановил своего скакуна, полуобернувшись на дороге, глядя сверху вниз на банду злодеев под ним. Марлоу не узнал всадника, это для него был просто какой-то путник на дороге, и мужчина тоже не остановился, чтобы представиться. Его глаза расширились, и он произнес: — Боже мой… — затем он развернул лошадь и помчался обратно по дороге, сильно пиная лошадь пятками и пригнувшись к ее на шее, как будто опасаясь, что ему выстрелят в спину.

Эта встреча длилось не более полуминуты, после чего конь и всадник исчезли. Марлоу оглянулся на своих людей. Он понял, почему всадник был так напуган; команда «Плимутского приза», должно быть, выглядела для него столь же ужасающей, как армия фараона для Детей Израиля. И Марлоу знал, что они вполне способны вести себя столь же жестоко и злобно, как и выглядели.

Он отошел в сторону и взглянул на конец колонны. Там в свете факела безмятежно стоял Бикерстафф, положив руку на рукоять сабли. Ему хотелось, чтобы его друг прошел вперед и пошел с ним, но Марлоу знал, что этого не произойдет. Бикерстафф шел с ними, но он не считал себя участником их рейдерского похода.

«Объяснишь это судье, когда нас всех попытаются повесить», — подумал Марлоу и снова махнул своим людям, что бы те продолжили путь.

Им потребовалось еще полтора часа, чтобы добраться до Уильямсбурга, и к тому времени команда начала уставать, их четкая маршевая походка становилась все более шаркающей.

За десять минут до полуночи они прошли поля с более темными участками деревьев, окруженными двойной оградой, и, наконец, подошли к большому кирпичному зданию, в котором располагался Колледж Вильгельма и Марии, на западной окраине столицы.

Их прибытие в Уильямсбург, казалось, воодушевило команду. Их шаги стали более четкими, и света стало больше, поскольку все факелы были подняты выше над головой.

По собственной инициативе матросы с длинными абордажными пиками разделились на две довольно прямые колонны и пошли строевым шагом во главе отряда. Их упорядоченная группа, за которой следовали матросы с оружием, державшие факелами спереди и сзади по курсу, сделала всю процессию еще более воинственной и, следовательно, еще более пугающей для тех горожан, которые были свидетелями этого шествия.

Марлоу слышал, как открывались ставни и двери по обеим сторонам широкой улицы, а затем внезапно захлопывались, и из них время от времени виднелись мелькавшие лица, вглядывающиеся в ночные рейдеры. Порыв ветра до его ушей донес слова — «…но это же наши матросы морской стражи»? — и он улыбнулся. Не у всех жителей этого города были причины их бояться. У некоторых, но не у всех.

Матросская армия протоптала по центру улицы, пока, наконец, не показалась тюрьма. Свет бил с ее окон и лился из-за двери, где стояли и смотрели на них трое мужчин. Марлоу обнажил саблю и свернул с дороги в сторону тюрьмы, а за ним, словно хвост дракона, последовали его люди. Они пересекли траву лужайки и остановились перед небольшим каменным зданием.

У открытой двери стоял шериф Витсен, за ним двое его подручных. Внутри Марлоу мог видеть тюремщика, толстого, сального человека, одетого в ночную рубашку и бриджи, явно пытающегося держаться подальше от любой потенциальной опасности.

У шерифа с его людьми было пару мушкетов с тремя ружьями против сотен или более того вооруженных матросов «Пилсудского приза»

— Добрый вечер, Марлоу, — сказал Витсен, как будто они только что встретились на проселочной дороге. — Я слышал от какого-то перепуганного бедолаги, что по дороге сюда идут разбойники, и, конечно, при слухах о том, что в бухте появились пираты, все может случиться. Так вы, сегодня не встретили этих злодеев, не так ли?

Марлоу на мгновение задержал на нем взгляд. Витсен, казалось, ничуть не испугался, что делало ему честь. Чего нельзя было сказать о его людях, нервно державших в руках ружья, и тюремщике, сильно вспотевшем и, казалось, приготовившегося сбежать.

— Сегодня я не видел никаких злодеев, сэр, — сказал Марлоу.

— Я подумал, что, может быть, именно поэтому вы и пришли.

— Я думаю, вы знаете, зачем я пришел. Я буду благодарен вам за то, если вы отойдете в сторону.

— Этого я не могу сделать.

Бикерстафф неожиданно оказался там, рядом с Марлоу. — Шериф, вы и Марлоу оба служители закона. Я не вижу ничего зазорного в том, чтобы отдать Марлоу опеку над заключенной до тех пор, пока все не будет улажено. Она все еще будет находиться под стражей, под вашей или адмиралтейства. И это вполне могло бы предотвратить любые неприятности.

— Возможно, вы правы, мистер Бикерстафф. Я не судья, поэтому не могу сказать ничего определенного. И я не могу этого сделать, пока не получу приказа.

— Приказа от кого, — отрезал Марлоу, — от губернатора или от Уилкенсонов? Или может быть, есть и другие лица, владеющие долей вашей души?

Он увидел, что его слова попали в цель, и это было написано на лице Витсена, но шериф все еще не двигался.

Тюремщик шагнул вперед, своим телом закрывая большую часть света, проникающего через дверь. — Возможно, капитан должен прочитать это, — сказал он. Он поднял лист бумаги, дрожащий, как трепещущий на ветру парус. — Это признание. От рабыни.

Марлоу схватил бумагу и прочитал ее, затем перечитал еще раз. Это были показания о том, как старая повариха отравила Тинлинга. Внизу неуверенный крестик: слова Люси и ее метка. Он посмотрел на шерифа. — Здесь ничего не говорится о причастности к этому Элизабет Тинлинг. Наоборот, девушка говорит, что та ничего не знала об этом.

— А мистер Уилкенсон говорит, что это не так, говорит, что произошло убийство, а негритянка защищает свою хозяйку.

— Но, так же не поступают! Вы немедленно освободите Элизабет Тинлинг!

— Я ее не освобожу. Это не ваше дело. Я приказываю вам уйти отсюда, Марлоу. Я пристрелю любого, чтобы помешать тому, ради чего вы пришли.

— Пристрелите нас всех? Ладно! — сказал Марлоу. Он повернулся к своим людям. — Разоружить их.

Матросы «Плимутского приза» стоявшие вокруг Марлоу, рванулись с ловкостью людей, привыкших к схваткам, где ловкость означала жизнь или смерть. Они моментально схватили людей шерифа и вырвали из их рук оружие, практически не встретив сопротивления. Шесть рук одновременно выхватили у Витсена мушкет, когда шериф попытался направить на Марлоу. Разоруженные и униженные люди губернатора ждали своей участи, которая теперь была полностью в руках Марлоу.

— Заведите их внутрь, — приказал Марлоу, и матросы грубо втолкнули троих мужчин в тюрьму. Они загнали их и тюремщика в угол и держали там под кончиками своих длинных абордажных пик. Витсен ничего не возразил ни против такого обращения, ни против собственного юридического или морального авторитета. Это тоже во многом оказывало ему честь.

Маленькая грязная комната, где обитал тюремщик, освещалась парой фонарей, висевших на крюках в стене. Марлоу пробежался глазами по грязным, запачканным простыням на кровати, по кучке куриных костей на тарелке на столе, потом увидел то, что искал: связку ключей, висевшую рядом с дверью в камеры.

Он повернулся к Рейкстроу, который вместе с Бикерстаффом стоял позади него. — Держите этих людей здесь, — он указал на шерифа и его подручных, — и расставьте несколько человек вокруг тюрьмы. Следите за любым приближающимся. Они могли собрать ополченцев. Он сорвал ключи с крюка и схватил фонарь. — Я вернусь через минуту.

Марлоу толкнул дверь камеры в другую половину небольшого здания. Он не хотел никого брать с собой. Он не знал, что найдет в камере, что они могли сделать с Элизабет. Эта мысль несколько раз приходила ему в голову в то время, пока он шел в Уильямсбург, и каждый раз он пытался отогнать ее, чтобы не доводить себе до исступления.

Но он достаточно обдумал это, чтобы прийти к единственному решению: если они причинили ей какую-нибудь боль, то они заплатят. А, если они… он содрогнулся при одной мысли об этом… если они изнасиловали ее, то все они погибнут.

Он шагнул в дверь. Свет фонаря освещал пространство, а решетки камер отбрасывали ровные линии теней на дальнюю стену. Он заглянул в первую камеру. Там сидел черный мужчина в наручниках, спиной к Марлоу. Он прошел дальше. Следующая камера была пуста. Он прошел до последней.

Гам находилась Элизабет. Она стояла полу-прикрыв глаза от света, отпрянув от решетки, и выглядела испуганной, но все же в ее взгляде просматривалась гордость и неподчинение, как будто она готова была убить любого и умереть, если подвергнется какому-либо унижению. Марлоу почувствовал, как любовь к ней захлестывает его, вытесняя ярость. Он хотел протянуть руку и прикоснуться к ней, приласкать ее, защитить ее и протянул к ней руку.

— Что вам нужно? — спросила она, отстраняя его руку. Марлоу почувствовал, как страх вытесняет любовь. Неужели она возненавидела его за его участие во всем этом?

— Элизабет… я пришел за тобой… — сказал он.

Она выпрямилась и, прищурившись, попыталась посмотреть на свет. — Томас? Томас, это ты? — спросила она. Фонарь был опущен так низко, что она не могла видеть его лица.

— Конечно, любовь моя, это я, — сказал Марлоу и поднял фонарь так, чтобы свет упал ему на лицо. Он увидел, как тело Элизабет расслабилось, а ее мрачное выражение сменилось улыбкой. Она перебежала через маленькую камеру, ухватилась за решетку и прижалась к нему.

— О, Томас, ты пришел за мной! — сказала она.

Марлоу поставил фонарь на пол. Света догорающей свечи было достаточно, чтобы он мог разглядеть ключи в своей руке и найти замочную скважину в железной двери.

— Ты в порядке? — спросил он, возясь с ключом. — Они… они ничего с той не сделали?

— Нет, они ничего не сделали такого, они просто унизили меня.

Он вставил ключ в замок, его руки тряслись, повернул его, и замок, щелкнув, открылся. Он широко распахнул дверь, шагнул внутрь и подхватил Элизабет на руки.

— О, любовь моя, любовь моя, — пробормотала Элизабет, обняв его, а затем приблизив свое лицо к его лицу, поцеловала его. Он страстно поцеловал ее в ответ, не в силах ни остановить, ни отпустить, не желая выпускать ее из поля зрения, из сферы своей защиты.

Наконец, она отстранилась от него, положив руки ему на грудь, и он обнял ее. — Ты видел губернатора? — спросила она. — Как тебе это удалось?

— Губернатора? Нет. Я сам пришел забрать тебя отсюда.

— Но… ты хочешь сказать, что просто так забираешь меня отсюда? Без полномочий?

— Я капитан морской стражи, и это дает мне полномочия. Почти сотня моих вооруженных мужчин дают мне полномочия.

Она оттолкнула его, оторвавшись от его хватки, и убрала с лица волосы. — Томас, ведь это… Боже мой, как ты мог такое сделать? Что теперь с нами будет? — Она отошла от него, словно ища какой-то ответ в темном углу камеры. — Что нам теперь делать? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Я… я не знаю, что и думать. Я сойду с ума, если проведу здесь еще, хотя бы минуту, но… закон…

— К черту их дьявольские законы, — решительно сказал Марлоу. — В этой колонии нет законов, кроме тех, которые богачи составляют по своему усмотрению. Что ж, я тоже богат, и у меня есть свои люди, и я буду поступать так, как считаю нужным. Они не могут держать тебя здесь, из-за какой-то чепухи, которую Уилкенсоны сочли нужным состряпать.

Она снова встретилась с ним взглядом, и снова в нем был вызов и сила волевой женщины, которая была сбита с толку, но не забита до смерти. — Знаешь, в чем меня обвиняют? Обвинение, которое, по-твоему, выдумали Уилкенсоны?

— Я знаю. Говорят, ты приложила руку к убийству своего мужа.

— Он не был моим мужем! — сказала Элизабет тихо, сквозь стиснутые зубы. — Я не была его женой, я была его шлюхой! Я думаю, тебе лучше знать правду, Томас, чтобы решить, действительно ли ты собираешься это сделать.

Она посмотрела в потолок и провела пальцами по ее волосам. — О, Боже мой, — сказала она полушепотом и снова посмотрела на Марлоу. — Его настоящая жена вернулась домой в Англию. Я думаю, ей надоели побои.

Марлоу уставился на нее, удивленный, но не потрясенный. Мало что в жизни могло его шокировать после всего, что он видел раньше.

Элизабет скрестила руки на груди. Ее лицо было таким, как будто она призывала Марлоу отвергнуть ее, назвать шлюхой и снова запереть в камере. — Он нашел меня в непристойном доме в Лондоне, — продолжила она. — О, это был не какой-нибудь низкий женский монастырь, где баранину продавали по пенни за кусок, нет, это было прекрасное место, где удовлетворяли дворян, но шлюха есть шлюха, не так ли, какой бы ценной она ни была? Джозеф Тинлинг забрал меня оттуда, чтобы сделать своей любовницей, обещал мне устроить новую жизнь, выполняя роль его жены в Новом Свете, и я, как глупая шлюха… Я поверила ему, и ты видел, что из этого вышло.

— Это было то, что знал Мэтью Уилкенсон.

— Мэтью, а теперь и его брат, и я думаю, вскоре и вся проклятая колония узнает об этом.

Они, молча, стояли, глядя друг на друга через камеру, и Марлоу растерялся, а Элизабет пригнувшись, стояла как дуб, все еще скрестив руки, ожидая, что будет дальше. — Но… — начал Марлоу, — у них нет доказательств преступления, в котором тебя обвиняют…

Она не двигалась, просто смотрела ему в глаза своим суровым взглядом. — Уилкенсонам не нужны доказательства. Дело не в смерти Джозефа Тинлинга, разве ты не понимаешь? Они не собираются уличать меня в этом. Они хотят только допросить меня перед судьей, заставить публично признать, что я шлюха. Этого будет вполне достаточно, чтобы погубить меня и погубить любого, кто достаточно глуп, чтобы оказаться рядом со мной.

Марлоу кивнул. Не было ничего, чего бы он не знал об отчаянии, и он стал думать, та как намечался последний акт. Дать погибнуть Элизабет из-за ее грехов, а вместе с ней погибнуть и ему самому из-за любви к ней. Либо пожертвовать своей мужской честью, повернувшись к ней спиной. Исполнить элегантный, симметричный, простой жест.

Он пересек камеру и снова подхватил ее. Сначала она сопротивлялась, отталкивая его, но он притянул ее к себе своими сильными руками, и она уступила ему, обняв его за плечи, позволив ему прижаться к ней ближе. Они долго стояли так, молча, слегка покачиваясь, держась друг за друга.

«Вот и мы и встретились, — подумал Марлоу. — Два падших человека, которые делают вид что они ими не являются, и надеются на то, что никто в этом новом мире ничего не узнает. Два человека, оказавшиеся вне закона».

Глава 25

Леруа поднес подзорную трубу к глазам и столько времени, сколько мог, наблюдал за речным шлюпом. Образ шлюпа начинался как единое целое, один-единственный шлюп, а затем начал колебаться и разделяться, пока не образовались два отдельных, пересекающихся друг с другом судна, хотя ни одно из них не имело субстанции твердого объекта. Он опустил трубу и покачал головой, а затем, к его радости, шлюп снова стал один.

Над головой раздался пронзительный звук, словно ураганный ветер подул в натянутые снасти. Он удивленно посмотрел вверх. До этого момента день был спокойным. Флаги на двух кораблях, «Возмездии» и почти развалившегося бывшего «Возмездия», безвольно висели, едва шевелясь на ветру. Он не знал, что издало этот звук.

Два корабля были прицеплены друг к другу и стояли на одном якоре в одном из множеств небольших заливов, ответвляющихся от реки Элизабет, к северу от Норфолка. Пустынное место, район, где люди обычно не обращали внимания на то, что делают другие, поэтому приближение шлюпа было поводом для некоторой осторожности. Леруа больше не поймают в ловушку эти «бриджи на лодыжках». Это было бы концом его команды.

— Хм, — проворчал он, снова поднося стекло подзорной трубы к глазам.

Он облизал пересохшие губы и почувствовал, как из-за пота на его ладонях скользит кожаное покрытию трубы. Он боялся, того что мог увидеть на борту шлюпа. Эти призрак Малахии Барретта становился все более и более пугающим, все более реальными и менее способным быстро рассеяться.

Как только шлюп снова начал разделяться, он увидел Рипли, стоящего у руля и удерживающего шлюп на курсе, чтобы направиться к новому «Возмездию».

— C'est bien, c'est bien, все в порядке, идите, займитесь делами, — крикнул он людям, которые столпились вокруг огромных орудий и прятались за фальшбортом с мушкетами в руках. Тишина, царившая на палубе, разбилась на дюжину разговоров, когда мужчины вернулись к выпивке, азартным играм, взглядам на приближающийся шлюп, а в некоторых случаях и к работе.

Новый «Возмездие» был в отличном состоянии, его только что подготовили к путешествию через Атлантику, так что особо ничего и не требовалось. Корабль был полностью обеспечен продовольствием и водой, загружен табаком и другими вещами, в том числе большим количеством звонкой монеты, его днище было чистым, снасти идеально установлены, паруса новые. На нем не воняла под палубой. На борту было значительно меньше вредителей. Его нужно было лишь немного подправить, чтобы превратить в идеальный объект для рейдов.

Когда кризис миновал, плотник и его товарищи возобновили свою работу. Они срубили высокий полубак, чтобы освободить больше места на палубе и обнажить огромные орудия в носу и корме. Когда дело доходило до кровавой схватки, им не нужны были переборки и тому подобное, мешающее их движениям.

Точно так же боцман и его товарищи поработали над всем остальным, превращая свой новый корабль в более управляемый барк. Это был большой корабль, и хотя сотня или около того мужчин из команды Леруа могли легко справиться с его управлением, они не желали тратить больше энергии, чем было необходимо. Таким образом, пару парусов, несколько реев и весь сопутствующий им такелаж были сброшены на палубу.

Еще одна часть команды находилась за бортом, перекрашивая смазанный маслом корпус в черный цвет. Еще больше людей цеплялись за транцы, срезая модную деталь с вырезанным на ней прежним названием корабля и заменяя ее новым, именем корабля.

Речной шлюп взмыл вверх, и его поступательная инерция пронесла его рядом с новым «Возмездием». Он остановился с содрогающимся грохотом о корпус, и ее маленькая команда бросила канаты на борт большего корабля, которые были пойманы и закреплены.

Рипли протопал по палубе шлюпа и вскарабкался на борт корабля, который еще два дня назад назывался «Братья Уилкенсоны».

Леруа сделал большой глоток рома, вытер рот и посмотрел на приближающегося жилистого коротышку. Рипли выглядел чем-то взбешенным, но Леруа не мог догадаться, что это могло быть, да ему было и наплевать. Они захватили большой корабль с ценным грузом, причем не пролив ни капли крови. Хозяин Рипли должен был быть в восторге.

— Леруа, ты, тупой пьяный ублюдок, черт возьми, о чем ты думаешь? — крикнул Рипли, топая с кормы наверх к квартердеку.

Леруа покосился на него и прожевал что-то, что только что выпало у него из зубов. Ему показалось, что Рипли только что сказал то, что как думал он, Леруа, ни от кого не услышит. Визг снастей стал громче. Леруа назвал все это звуком, просто обыкновенным звуком.

— Квартирмейстер, а, qu'est ce que c'est? — Леруа широко развел руки и посмотрел вверх. — Это мое новое «Возмездие», что ты о нем думаешь?

Рипли приблизился, пока не оказался в нескольких футах, а затем остановился и сплюнул на палубу. — Я думаю, что за хрень ты несешь?

— Qui?

— Что ты делаешь в заливе, тупой, пьяный ублюдок?

Леруа снова покосился на него. На этот раз он это услышал. Рипли на самом деле оскорбил его. Он ничего не сказал в ответ.

— Я же говорил тебе не брать табачные корабли, у нас и так полно этого чертова табака. На этот товар нет спрос. Нам нужен испанский товар! Ты слишком пьян, чтобы это запомнить?

Леруа неловко поерзал. Если Рипли продолжит в том же духе, ему придется что-то делать. Интендант, очевидно, забыл, что случилось с теми, кто разозлил Леруа, например, с бывшим капитаном морской стражи в таверне. — Этот корабль прекрасный. С его помощью я сделаю нас еще богаче.

— Не в этом дело, ты, тупой ублюдок, пьяный негодяй…

Вот оно! Рука Леруа вытянулась, он схватил бывшего квартирмейстера за горло и сжал с сокрушительной силой акульей пасти.

Глаза Рипли расширились, и он дернулся, пытаясь оторвать руку Леруа, но с каждой секундой он становился все безвольнее, а хватка Леруа ничуть не ослабевала. Через минуту Рипли начал слабо постукивать по руке Леруа. С тем же успехом он мог стучать по грот-мачте.

Через полторы минуты Леруа увидел ужас в глазах Рипли, ужас надвигающейся смерти, и это было то, что он ожидал. Он ослабил хватку и толкнул Рипли на палубу, встал над ним, пока тот кашлял, харкал кровью и потирал поврежденное горло.

— Ты со мной так не разговаривай, понял? — сказал Леруа, но Рипли все еще был далек от того, чтобы что-то сказать, поэтому Леруа осушил свою бутылку, бросил ее за борт и пошел вперед, чтобы найти еще одну.

К тому времени, когда он вернулся на квартердек, Рипли уже стоял, согнувшись, прислонившись к перилам, обняв рукой бизань-мачту. Он все еще хрипел и кашлял самым жалким образом.

Он посмотрел на Леруа, и француз увидел страх в его глазах, как и должно было быть. Леруа сделал глоток рома и протянул бутылку Рипли. Рипли взяла ее и, давясь и кашляя, сделал глоток и, в конце концов, проглотил ром. Он сделал еще глоток и вернул бутылку.

— Теперь послушай меня, квартирмейстер, — сказал Леруа. Некоторые мысли посетили его, пока он ждал, пока Рипли придет в себя.

Рипли посмотрела на него слезящимися глазами и кивнула.

— Мы не можем продолжать охоту со старом «Возмездие». Оно слишком старое, и почти сгнила. С этим кораблем мы отправим эту чертову морскую стражу прямо в ад.

Упоминание об морской охране привлекло внимание квартирмейстера.

— Да… — прохрипела Рипли, закашлявшись. — Да, — снова сказал он, — можешь разнести эту чертову стражу ко всем чертям! Это хорошая идея.

— Bien, bien, — сказал Леруа, по-братски обняв Рипли за плечо и ведя его вперед и вниз до палубы. — Иди и скажи своим друзьям на берегу, что мы заработаем на этом корабле больше чертовых денег, чем они когда-либо мечтали, а?

— Я скажу им, капитан, я скажу ему, — сказал Рипли хриплым голосом. — Но ты ведь разберешься с морской стражей, как ты сказал?

— Qui, конечно, мы разберемся с морской охраной, — заверил его Леруа. Он давно имел это в виду. Оскорбление, которое он перенес от рук морских стражников, было невыносимо.

Он не рассказал Рипли о ловушке, в которую попало старое «Возмездие», о бойне, которую устроила морская стража. Возможно, он сделает это позже, когда перебьют всех этих грязных ублюдков, и отомстит этому Марлоу с большим размахом, но только не сейчас. Ему было невыносимо думать об этом сейчас.

«Плимутский приз» стоял повернутым обратно к реке. От якорного троса к шпилю была прикреплена специальная пружина, так что судно можно было повернуть в любом направлении. Огромные пушки были заряжены и ждали своего момента. Марлоу не знал, чего ожидать, но он определенно был к этому готов.

Это была длинная ночь, бурная, жестокая ночь. Когда матросы «Плимутского приза» обнаружили, что избитый негр в первой камере был не кто иной как Король Джеймса, они восприняли это как личное оскорбление, потому что с некоторых пор стали уважать Джеймса и смотрели на него как на своего.

Джеймс не сказал бы, кто сделал с ним такое, но у матросов были на это свои представления, они поняли, что каким-то образом в этом были замешаны шериф и его подручные. Даже если они и не сами сотворили с Джеймсом такое. Этого было достаточно.

Они собирались перебить всех подручных вместе с тюремщиком, если бы Марлоу не остановил их.

Как бы то ни было, четверо мужчин стали выглядеть намного хуже, когда Марлоу, наконец, запер их в камере, которую занимал Джеймс, и построил своих людей на лужайке снаружи. Для Джеймса были добыты носилки. Ходили разговоры о том, чтобы найти фургон для Элизабет, но она заверила их, что может идти сама, и после долгих протестов они поверили ей на слово.

Небольшой отряд был отправлен в дом Элизабет, где Люси разбудили, велели одеться и упаковать свои вещи, а также одежду для Элизабет. Они не могли оставаться в Уильямсбурге, не могли оставаться в пределах досягаемости закона. Нигде в колонии они не были бы в безопасности, кроме кают «Плимутского приза».

Люся была напугана, нервничала, как серна. Даже уверенность в том, что она будет там с Королем Джеймсом, казалось, не успокаивала ее.

Наконец Рейкстроу выстроил людей в две грубые колонны и вывел их из города, с Элизабет, Люси и Джеймсом на носилках, которого несли по очереди, а в конце процессии шестеро мужчин несли три больших сундука, которые упаковала Люси.

Было мало шансов, что раньше времени поднимут тревога, когда шериф и тюремщик были заперты, и мало шансов, что городская стража решит столкнуться с этой непонятной бандой на темной дороге. Обратный путь в Джеймстаун прошел без происшествий.

Они прибыли туда рано утром, измученные, и вернулись на борт. Они отвели судно от причала, поставили на якорь, канониры зарядили пушки, подготовились к бою, и все тут же рухнули спать прямо на палубу.

Короля Джеймса аккуратно уложили на мягкий диван в большой каюте, где он и заснул. Люси свернулась калачиком рядом с ним и тоже уснула.

Не говоря ни слова, Элизабет последовала за Марлоу в его маленькую каюту. Она не сводила с него глаз, снимая шляпу и платок, затем потянулась, развязала шнуровку корсажа и скинула его.

Ее платье и нижние юбки были порваны и испачканы от грубого обращения, которому она подвергалась, и она сбросила их на пол. Затем она развязала ворот своей сорочки, как делала это раньше, и бросила ее поверх всей другой одежды, а затем скользнула на койку Марлоу.

Марлоу проследил за ней взглядом, затем быстро стянул с себя одежду, встав только для того, чтобы повесить шпагу на крюк и положить пару пистолетов в ящик.

Он лег рядом с ней, обнял ее, чувствуя ее идеальную кожу и ее маленькие плечи под своими большими и мозолистыми руками. Она пробормотала что-то, чего он не мог понять. Он крепче прижал ее к себе.

Через пять минут они оба уже спали. Они были слишком уставшими, чтобы заняться еще чем-то другим.

Первые лучи утра выгнали Марлоу из их постели, хотя он мог бы счастливо проспать еще десять часов подряд, просыпаясь, возможно, только для того, чтобы заняться любовью с безупречной красавицей, лежавшей рядом с ним, а затем снова засыпая.

Но помимо этого были и другие заботы, например, что принесет день, и поэтому он высвободился из ее рук, стараясь ее не разбудить, быстро оделся и направился на палубу. Там уже находился Бикерстафф, рано вставший, и он кивнул ему в знак приветствия.

— Доброе утро, Фрэнсис, — сказал Марлоу. Бикерстафф больше не стал читать ему лекции о моральной стороне того, что он сделал прошлой ночью, вытащив Элизабет из тюрьмы. Дело было сделано. Больше нечего было сказать.

Вместо этого Бикерстафф повернулся к нему и сказал: — Я очень рад, что миссис Тинлинг не пострадала. Она мне очень нравится. Я думаю, что она может быстрее сделать из тебя джентльмена, так как я отчаялся из тебя его сделать.

— Благодарю тебя, Фрэнсис, — сказал Марлоу и улыбнулся. — Но будь я на твоем месте, я бы еще не отказался от этого.

— Поживем — увидим.

— Как поживает Король Джеймс? — Бикерстафф к тому же был еще и корабельным врачом, которым могла похвастаться команда «Плимутского приза».

— Его здорово избили. Более слабый человек вряд ли выжил бы, но я очень надеюсь, что Джеймс выздоровеет. Сегодня утром я вызвал у него рвоту, которая, думаю, ему поможет.

Два часа спустя Марлоу и Бикерстафф вместе с Элизабет и Рейкстроу сели завтракать в большой каюте. Это была прекрасная еда, состоящая из яиц, говяжьего фарша, холодного голубя, оладий, и щоеоладом, причем свежая еда была одним из преимуществ плавания в пределах залива.

На другой стороне каюты, прислонившись на подушку, лежал Король Джеймс, пока Люси кормила его куриным бульоном и молоком.

Они как раз наслаждались своим шоколадом, когда лейтенант Миддлтон постучал в большую дверь каюты.

— Сэр, вверх идет речной шлюп, примерно в миле или около того.

— Хорошо. Окликните его, пришвартуйте и попросите его хозяина подняться на борт. Мне нужно с ним поговорить.

— Марлоу, — сказал Бикерстафф после того, как Миддлтон ушел, — я предлагаю тебя не делать ничего, что могло бы еще больше усугубить ситуацию.

— Ничего такого и в мыслях не было, сэр. Тебе еще шоколада?

Двадцать минут спустя они услышали голос Миддлтона, отдающий шлюпу приказы через громкоговорительную трубу, затем снова оклик, а затем выстрел большой пушки, поскольку капитану шлюпа, по-видимому, потребовалось более изощренное убеждение, чтобы подняться на борт сторожевого корабля и предстать пред ними.

Они прислушивались к суете наверху, и, наконец, Миддлтон снова постучал и сказал: — Капитан шлюпа на квартердеке ждет вас, сэр.

— Я сейчас приду, — сказал Марлоу, а затем добавил, обращаясь ко всем: — Извините. Я ненадолго.

Он прошел через каютную дверь, затем повернул и поднялся на квартердек. Капитан шлюпа стоял спиной к Марлоу и смотрел вверх по реке на свое судно. Он был худым, костлявым мужчиной. Грязная одежда, стоптанная обувь. Копна волос, выпавшая из-под его треуголки, больше походила на пряжу, чем на волосы. Жирную пряжу.

И было в нем что-то знакомое, даже сзади. Марлоу ощутил странное ощущение, тревогу в животе, как будто этот человек был не из этого времени и места.

— Эй, ты, — сказал матрос, беспечно стоявший на страже рядом с капитаном шлюпа, — вот капитан. Прояви чертово уважение.

Капитан шлюпа повернулся и посмотрел на Марлоу. Их глаза встретились, посмотрели друг на друга, и расширились, когда они узнали друг друга.

— Боже мой… Рипли, — прошептал Марлоу.

— Баррет… это ты, сукин сын…

Обоим мужчинам потребовалось меньше секунды, чтобы осознать значение этой встречи. Рипли сразу же вскочил на поручни квартердека, балансируя там и размахивая руками. — Схватить его! Схватить его! — закричал Марлоу, но ошеломленный охранник оторопело смотрел, как Рипли прыгнул за борт.

— Стреляй в этого сукина сына! Стреляй в него, а то он уйдет! — еще раз закричал Марлоу, бросаясь к перилам, но снова охранник был так потрясен и вообще так отупел, что ничего не ответил.

— Дай мне это, идиот! — Марлоу выхватил мушкет из его рук и отдернул затвор, направляя ствол за борт. Голова Рипли появилась над коричневой мутной водой. Он развернулся и посмотрел вверх широко раскрытыми глазами, затем снова нырнул, когда Марлоу нажал на спусковой крючок.

Маленькая струйка воды вырвалась из того места, где только что была голова Рипли, и Марлоу с отчаянием вспомнил, что Рипли был одним из тех чудаков-матросов, умеющих плавать, и плавать довольно прилично.

— Дай мне твой пистолет, черт бы тебя побрал! — взревел Марлоу. Он увидел, как еще один из матросов «Плимутского приза» мчится на квартердек, привлеченный выстрелами, с мушкетом в руках. Марлоу подбежал к нему, вырвал у него из рук оружие, и побежал обратно к перилам юта.

Рипли был уже в пятидесяти футах от него, и подтягивался к борту шлюпа. Марлоу прицелился и выстрелил. Пуля пробила маленькое отверстие в фальшборте рядом с Рипли, не замедлив его действия ни на секунду.

Рипли перевернулся через борт шлюпа, побежал на корму, призывая своих людей перерезать якорный канат и поставить паруса. Марлоу повернулся вперед. — Быстрее к якорному шпилю! — закричал он. — Направьте орудия на этот шлюп! Я хочу, чтобы его разнесло прямо к черту, черт бы вас всех побери, разнесите его на части!

Матросы «Плимутского приза» двигались быстро, потому что в голосе их капитана не было неясности. Они схватили рукояти, воткнули их в якорный шпиль, и стали разворачиваться. Якорная пружина поднялась из реки и натянулась, и «Плимутский приз» начал поворачиваться для коррекции своего залпа.

У речного шлюпа уже были подняты и натянуты кливера, а грот был наполовину поднят, когда Рипли сам обрушил топор на якорный трос и перерезал его пополам. Шлюп, почувствовав свободу, развернулся по ветру, его паруса наполнились, и он начал быстро набирать скорость.

— Канонирам приготовиться! — крикнул Марлоу. Пушки не справились бы идеально с задачей, но надо было попробовать, а он не мог позволить шлюпу уйти слишком далеко. Он увидел, как Бикерстафф вместе с Элизабет вышли на палубу и огляделись, а затем снова исчезли внизу, совершенно справедливо поняв, что им лучше держаться подальше от него.

— Навести орудия! Залп! — закричал Марлоу, но канониры, предвидя этот приказ, уже навели орудия на шлюп. Пушки одна за другой находили свои цели, канониры подносили запалы к пороховому отверстию, и пушки стреляли. Вода вокруг шлюпа разверзлась, и в большом гроте и низком фальшборте появилось несколько дыр, но шлюп не замедлил ход и не остановился.

Матросы засуетились на перезарядку, работая, как демоны, чтобы произвести еще один выстрел, прежде чем шлюп скроется за изгибом реки вверху по течению. Они были в бешенстве, от того, что не смогли остановить маленькое судно, и видели, что Марлоу тоже был в взбешен как никогда.

Марлоу смотрел, как уплывает шлюп. На мгновение он подумал, что тот может сесть на мель, но Рипли поставила ее на такой галс, который пронесет их по излучине вверх по реке и за пределы пушек «Плимутского приза».

Бесполезно было даже пытаться преследовать их. Ветер дул прямо им в нос, и большое судно с квадратным парусным вооружением едва могло двигаться в пределах реки, не говоря уже о том, чтобы догнать и захватить проворный шлюп.

— Закрепите оружие, — крикнул он, надеясь, что отчаяние, которое он чувствовал, не отразилось на его голосе. Низкий корпус шлюпа скрылся за песчаным мысом, а через мгновение исчезли и его снасти.

— Марлоу, что за пальбу ты устроил?

Бикерстафф поднялся на квартердек вместе с Элизабет.

— Это, друг мой, был звук моей собственной черной истории, настигающей меня. — Марлоу повернулся к Бикерстаффу и слабо улыбнулся. — Возможно, я погиб, сэр, и погиб окончательно.

Затем он посмотрел на Элизабет и увидел беспокойство на ее лице. — Кажется, настал сезон призраков.

Глава 26

Любопытство. Оно съедало Элизабет, как стервятники или как волки жертву. Бикерстафф видел это в ее глазах, в том, как она смотрела на Марлоу. Любопытство, такая же естественная часть женского существа, как воздух для любого человека.

В то же время она видела, что Марлоу был в таком настроении, что не желал слышать ни о каких расспросах даже о своих нынешних заботах, не говоря уже о прошлом, которое так беспокоило ее. И Элизабет была достаточно чуткая особа, чтобы понять это.

И, Бикерстафф понял, что она обратится именно к нему с вопросами.

Он вышел на палубу и пошел вперед, избегая квартердека, который так легко сообщался с огромной каютой. Было темно, почти одиннадцать часов, но света от обилия звезд было достаточно, чтобы он мог видеть все, что ему нужно было видеть.

Он хотел дать ей шанс приблизиться к нему. Не хотел, чтобы ее любопытство сводило ее с ума.

Он облокотился на перила и смотрел вверх на звезды или, вернее, на несколько планет, которые у увидел не более чем за десять минут до того, как она вышла из каюты. Он смотрел, как она поднимается по трапу на квартердек и осматривается, а затем спускается на палубу и идет вперед.

— Добрый вечер, миссис Тинлинг, — сказал он и увидел, как она вздрогнула.

— О, это вы сэр, — сказала она, приходя в себя.

— Простите меня, — сказал Бикерстаф, — я не хотел вас напугать.

— Все в порядке. Думаю, я немного нервничаю. И я думаю, что вам, возможно, пора отказаться от слова «миссис». Эту ерунду выдумал Тинлинг. Пожалуйста, зовите меня просто Элизабет.

— Буду очень рад, если вы окажете мне честь обращаться ко мне как к Фрэнсису.

— Это честь для меня, сэр.

Какое-то время они стояли, молча, их глаза были обращены к звездам, а мысли были где-то в другом месте.

— Как чувствует себя Король Джеймс? — нарушила молчание Элизабет.

— Очень хорошо. Рвота сработала превосходно. Я собирался пустить ему кровь, но, думаю, в этом не будет необходимости. Ему сейчас нужно спокойствие и все наладится само собой, что я наблюдаю весьма часто.

— Вы, врач, сэр? Я жалею, что так мало знаю о вас.

«И еще о Марлоу, который, несомненно, является вашей главной озабоченностью, как и должно быть», — подумал Бикерстафф.

— Нет, я не врач. Я… я был простым учителем. — Он повернулся и встретился с ней взглядом. Она была прекрасна, и простое платье, которое она носила, и простой чепчик с ее желтыми волосами, торчащими из-под него, только подчеркивали эту естественную красоту. Стоит ли удивляться, что она оказалась в центре всей этой бури? Лицом, из-за которого спустило на воду тысячи кораблей и сожгли все башни Трои.

Он улыбнулся иронии этой мысли.

Не прошло и двух лет, как Малахий Барретт обратился к нему за помощью в придумывании нового имени. Нового имени для новой жизни.

— Как звучит «Марлоу»? — спросил Бикерстафф.

— Марлоу?

— Это имя человека, написавшего пьесу о парне, продавшем душу дьяволу за мирские богатства.

Бывший разбойник улыбнулся: — Мне это очень подходит, — сказал он, и в этот момент Малахий Барретт умер для мира, а родился Томас Марлоу.

— Этим утром, — нерешительно сказала Элизабет, — после всех этих выстрелов Томас сказал… что-то о своей собственной истории, своей черной истории, как он это назвал. Он сказал, что он погиб.

— Так оно и есть.

— О, Фрэнсис, я так волнуюсь. Он такой… несчастный. Что… — ее голос оборвался. Она не знала, как задать такой вопрос.

— Вы хотите знать, что было в его прошлом? Какая история его жизни так мучает его?

— Да. — Она посмотрела на него, и в ее глазах была мольба. — Да, вы мне скажете?

— История Томаса принадлежит ему, а не мне. Но, может быть, если я расскажу вам свою собственную, как она связана с ним, это даст вам некоторый намек на то, кем он был раньше. Я считаю, что это мое моральное право.

— Пожалуйста, сэр, я вас умоляю.

Бикерстаф снова посмотрел ей в глаза, темные в слабом свете, хотя он знал, что они были голубыми, как и его, но более глубокими, не бледно-голубыми туманного летнего неба, а глубокой синевой залива. Он смотрел на черную воду.

— Я был учителем большую часть своей жизни. Греческий, латынь, наука, философия. Фехтование, как назло. В 95-м меня нанял довольно состоятельный джентльмен, который перевозил свою семью в Бостон. Меня поставили перед выбором: пойти с ними или искать другую работу. Я так много слышал об Америке. Хотя, конечно, вы жили в Англии, и знаете, о чем идет речь. Я думал, это будет как раз то, что мне нужно. Новая земля. В любом случае, через пять недель нас нагнал другой корабль, который оказался пиратским. Мы поставили все паруса, какие только могли, и бежали как лисы, но эти пираты, знаете ли, быстры и могут догнать кого-угодно. Им потребовалась большая часть дня, но, наконец, они догнали нас. Насколько я помню, все они стояли вдоль бортов, кричали и скандировали, били в барабаны. «Нагнетали ужас», как они это называли.

Бикерстафф закрыл глаза. Он не думал об этом некоторое время. Он совершенно целенаправленно не думал об этом.

— Мы выбрали бой. Это было нелегкое решение, потому что бороться с этими пиратами и проиграть им — смертный приговор. Для тех, кто не сдастся, не бывает пощады, но у нас был корабль, полный джентльменов, и они были так храбры перед лицом всего этого кошмара…

Теперь образы плыли перед ним, и он снова проживал их, пока говорил. Глубокий страх в его животе, когда пиратский корабль приближался к нему, большой черный флаг с ухмыляющейся мертвой головой и двумя тесаками, хлопавший на ветру. Он никогда в жизни так не боялся, ни до, ни после.

Их, казалось, были сотни, грязных, безжалостных людей, цепляющихся за канаты, ванты и поручни, которые выли так, как никто не ожидал бы услышать даже по ту сторону ада.

Обреченные люди, экипаж торгового судна, выстрелили из нескольких жалких пушек, но на борту не было достаточно людей, чтобы дать настоящий залп, а те, кто управлял орудиями, очень мало разбирался в таких вещах. Бикерстафф видел нарастающую ярость пиратов, собиравшихся обрушиться на их экипаж.

И тогда они взяли их на абордаж. Бикерстафф вытер вспотевшие ладони о камзол и взял шпагу в правую руку, а длинный кинжал в левую. Пиратский корабль с ужасным грохотом врезался в борт торгового судна, и разбойники посыпались на палубу, выплеснулись на торговое судно, словно абордажная волна, захлестывающая палубу.

Все замыслы джентльменов, все их высокие разговоры о том, чтобы сдержать пиратов, встретить их нападение надежной защитой, загнать их в угол, были забыты в этом порочном людском наплыве. Бикерстафф видел, как его соотечественники были зарублены и убиты; он увидел, как его работодатель, тот, кто призывал их всех встать и сражаться, сбежал в трюм, выбросив пистолет и шпагу.

А потом они набросились на него, и он не думал ни о чем, кроме лезвий, сверкающих вокруг. Он почувствовал, как пистолетная пуля продырявила его рукав, почувствовал, как в боку образовалась очередная рана, но ничего не мог поделать против стрелкового оружия. Он мог сражаться только против сабель.

А это, как оказалось, он делал исключительно хорошо.

Он отвел лезвие в сторону, когда они бросились на него, пронзил нападавшего, высвободил свою саблю, когда тот упал, и встретился с другим, думая: — Вот что значит убивать людей в бою.

Пираты не были фехтовальщиками, они были варварами, которые могли только рубить и пронзать саблями. И все они были пьяны. Он справится, если ему придется сражаться сразу не более чем с двумя или тремя злодеями.

Бикерстафф отпрыгнул назад, когда тесак со свистом опустился вниз, как топор, и разбойник промахнулся, вонзив саблю в палубу. Бикерстафф наступил на лезвие, пригвоздив ее к палубе, и вонзил кинжал в грудь мужчине, затем парировал чей-то удар и бросился на другого.

Он слышал проклятия, вопли, крики агонии, неповиновения и безумия, раздававшиеся вокруг. Это был внутренний круг ада на палубе того торговца, и он был несчастным проклятым человеком, который должен был умереть на этом месте. Он всего лишь откладывал эту судьбу еще на несколько секунд, он знал это, и решил забрать с собой некоторых ублюдков.

Затем на борту корабля воцарилась странная тишина, и Бикерстафф понял, что его захватили, что все его товарищи — защитники мертвы или, как и он сам, скоро пожалеют об этом. Он понял это, даже когда отвел тесак последнего из нападавших, ударившийся острием о палубу, и вонзил кинжал ему в живот. Он смотрел, как человек падает, истекая кровью и хватаясь за рану. Он стоял там, слишком измученный, чтобы думать рационально, тупо наблюдая, как человек падает.

Затем внезапно его сабля была выбита из его руки, когда другое лезвие полоснуло вниз, встретившись с его оружием возле рукояти. Она с грохотом упала на палубу к его ногам.

Он обернулся, держа в правой руке кинжал, прилипший к ладони засохшей кровью, и прислонился к фальшборту, тяжело дыша. Пираты, стоявшие вокруг него, отошли в сторону. В трех футах от него стоял человек, выбивший саблю из его руки.

— Никогда не теряй бдительности, когда смотришь на свою работу, — сказал пират.

Бикерстафф смотрел на него, как уставшая от погони лиса смотрит на приближающихся охотников. Молодой, приблизительно лет двадцати, высокий и худощавый. В правой руке он держал большую и окровавленную саблю. На длинной ленте у него на шее висела пара пистолетов. На нем был потертый синий суконный камзол и шерстяная рубашка, парусиновые неряшливые брюки и потрепанные ботинки.

Казалось, он смотрел на Бикерстаффа с некоторым любопытством, затем посмотрел на пятерых мужчин, мертвых или умирающих, у его ног.

— Это твоя работа? — спросил он, указывая саблей на мертвецов. Казалось, его нисколько не заботила судьба его товарищей по кораблю, истекающих кровью на палубе.

— Да, моя. Я сделал это потому, что у меня не было выбора.

— Ты неплохо работаешь саблей, не так ли?

— Фехтование — занятие джентльменское.

При этих словах пират улыбнулся и посмотрел Бикерстаффу прямо в глаза, его умные, озадаченные карие глаза встретились с бледно-голубыми глазами Бикерстаффа. — А ты считаешь себя джентльменом?

— Я учу джентльменов.

— И что, черт возьми, ты имеешь в виду?

— Я преподаватель. Я направлялся в колонии, чтобы служить инструктором для детей джентльмена, который плывет со своей семьей на борту этого корабля.

— Уже приплыл, — поправил пират. — Он умер. Он лежит вон там, как куча дерьма, которым он и был. Как и все эти господа. Трусливые ублюдки. Ты единственный, кто нормально сражался, если это можно назвать сражением. Мы потеряли восемь наших людей, и пятерых из них убил ты.

— Ты не кажешься очень расстроенным из-за смерти своих товарищей, — сказал Бикерстафф. Это был какой-то нереальный кошмар, стоять там, окруженный смертью, ожидая свою смерть, и вести этот разговор с разбойником-убийцей.

Мужчина пожал плечами: — У них была короткая жизнь, но веселая. А теперь пошли, учитель, скрестишь со мной саблю. Он указал острием своей сабли на Бикерстаффа, чтобы он поднял свое оружие с палубы. — Давай посмотрим, кто из нас лучший фехтовальщик.

Бикерстафф наклонился и поднял свою саблю, не сводя глаз с пирата. Затем пират жестом пригласил Бикерстаффа перейти на свободную часть палубы.

— Ты хочешь пофехтовать со мной?

— Нет, я хочу с тобой сразиться. Мы оба будем драться по-настоящему.

— Ты капитан этой банды злодеев?

— Нет, я квартирмейстер. А теперь пошли.

— Я буду драться с тобой при условии, что дети на борту этого корабля не пострадают.

Тут мужчина громко рассмеялся: — Ты не будешь предъявлять никаких требований, учитель. Если ты будешь драться и проиграешь, ты получишь лучшую смерть, чем другие.

— А если я выиграю?

— Тебе будет не хуже, чем сейчас, и ты получишь удовольствие от того, что заберешь с собой еще одного из нас с собой в ад. При этом он поднял саблю и рубанул Бикерстаффа так быстро, что тот едва успел увернуться. Он сделал выпад, и квартирмейстер отпрыгнул назад, держась всего в нескольких дюймах от клинка Бикерстаффа, и улыбался.

Они встретились лицом к лицу, Бикерстафф держал свое оружие в предписанной манере джентльмена, сражающегося на дуэли, а пират сжимал свою огромную саблю двумя руками, как дикий варвар. Пират атаковал, рубя то справа, то слева, отбрасывая Бикерстаффа назад свирепым натиском, и Бикерстафф работал саблей и кинжалом, чтобы удержать его.

Он не придерживался ни формы, ни стиля, но он был невероятно силен и ловок, и это придавало ему скорость, а его рефлексы были безупречны. Бикерстафф никогда прежде не видел такого прирожденного фехтовальщика. Он никогда бы не поверил, что такой плохо обученный человек, как этот, может и отразить его натиск, и организовать собственную грозную атаку.

Это была чистая врожденная способность, которая спасла пирату жизнь, спасла его от точных, хорошо отработанных атак Бикерстаффа, когда нападение и защита менялись местами, двое мужчин двигались вверх и вниз по липке от крови палубе.

Наконец пират отступил назад, держа саблю с боку. Бикерстафф сделал выпад, но увидел, что мужчина не защищается, поэтому тоже остановился.

— Ты должен был убить меня, учитель, — сказал мужчина с ухмылкой. — Ты чертовски хороший фехтовальщик со всеми своими причудливыми движениями, но ты не знаешь, что такое настоящее убийство.

— Я многое знаю о чести.

— Я думаю, так оно и есть, — сказал мужчина. Он снял шляпу и низко поклонился в насмешливом жесте. — Меня зовут Малахий Барретт, и ты, возможно, мне понадобишься. Пошли со мной.

Барретт провел Бикерстаффа через палубу торгового судна на пиратский корабль. Никто из пиратов Баррету ничего не сказал, никто из них даже этого не заметил, потому что они начали разрывать торговое судно на части и развлекаться с его людьми. Это были вандалы, разоряющие Рим, и они не думали ни о чем, кроме своих порочных удовольствий. Бикерстафф все еще следовал за ним в том же состоянии полусна и даже не спросил, куда они направляются.

Баррет повел его вниз, на палубу пиратского судна, а затем в трюм. Условия на борту торгового судна казались Бикерстаффу отвратительными, но он казался дворцом по сравнению с темными, влажными, вонючими каютами пиратского корабля. Снаряжение и личные вещи, пустые бутылки и недоеденная еда были разбросаны по всем углам, а крысы смело бегали по палубе, даже не заботясь о том, чтобы держаться в тени.

— Прелестный корабль, не так ли? Как гребаная королевская яхта, — сказал Барретт. — Я собираюсь оставить его.

Он открыл дверь в маленькую темную комнату, затем посмотрел на саблю и кинжал, которые Бикерстафф все еще сжимал в руках. — Думаю, мне лучше забрать у тебя их, — сказал он.

Фрэнсис молча кивнул. Кровь присохла к рукояткам, и ему пришлось отдирать оружие от ладоней, прежде чем отдать его. Баррет осторожно втолкнул его в темную комнату и закрыл дверь. Он услышал, как щелкнул замок, а затем наступила тьма и далекие приглушенные крики.

Бикерстафф открыл глаза. Звезды все еще были на месте, мигая, когда перед ними раскачивался такелаж «Плимутского приза».

— Видите ли, он спас мне жизнь, заперев меня в каюте, — объяснил он Элизабет. — Пираты убили их всех. Убил их самым ужасным образом. Все, кроме меня и детей, которых Марлоу тоже удалось спрятать.

— Почему тебя? Почему детей?

— Что касается детей, я не знаю. Они были ему бесполезны. Возможно, он решил выполнить мое условие схватки с ним. Мне хочется думать, что это была какая-то искра человечности, которую пираты не выбили из него.

— Что касается того, почему он спас меня, ну, на это была веская причина. У него была мысль сбросить ту жизнь со счетов, понимаете. Он долгое время думал об этом. Эти Братья Побережья, как они себя называют, иногда зарабатывают довольно много денег, но обычно они проигрывают их, или пропивают, или каким-то образом теряют. Но Марлоу, или, лучше сказать, Барретт, был умнее. Он копил их некоторое время, я думаю, годами. У него были намерение обосноваться в каком-нибудь поместье в качестве лорда. Могу вам сказать, что жизнь на борту этих пиратских кораблей ничем не лучше тюрьмы ни в плане еды, ни условий. К тому же… болезни. Марлоу был достаточно благоразумен, чтобы понять, что он может добиться большего.

Наконец Элизабет заговорила: — Но как он оказался среди этих людей?

— Это его история, не моя, но я расскажу вам то, что знаю. Он был матросом, кажется, на торговом судне. Их забрал этот пират, этот Жан-Пьер Леруа, несколько лет назад, и Марлоу заставили примкнуть к ним. Нередко тех, кто многое знает о кораблях и море, заставляют идти к ним, особенно если у этих людей есть определенные навыки или что-то в этом роде. Я считаю, что Марлоу, в конце концов, там оказался полезен. И его приняли в команду, как своего. В любом случае, он собирался покинуть Леруа, как и многие другие. Этот Леруа, похоже, был сумасшедшим, и они были сыты им по горло. Итак, после того как они разграбили корабль, на котором был я, и повеселились, Марлоу объявил этому Леруа, что он забирает наш корабль себе и берет с собой значительную часть команды. Леруа, как вы понимаете, был этим очень расстроен. Они спорили, ругались, проклинали друг друга. Кажется, Леруа взял Марлоу под свою опеку, так сказать, сделал его квартирмейстером, что является высоким званием среди этих людей. Наконец, они взялись за сабли. Леруа был отличным фехтовальщиком, уверяю вас, и я уже говорил вам, насколько хорош Марлоу. Они сражались некоторое время, и вся команда смотрела на них. Сражались до тех пор, пока каждый из них не был порезан на ленточки и почти вымотан. В конце концов, Марлоу одолел Леруа, в значительной степени потому, что тот наткнулся на кольцевой болт в палубе и дал Марлоу возможность нанести ему серьезную рану. Он подумал, что Леруа умрет и оставил его истекать кровью на палубе, а сам забрал корабль, тот самый, на котором мы отплыли из Англии, и меня вместе с ним.

— Но я все еще не пойму, зачем ему надо было спасать вас?

— У Марлоу были деньги, чтобы стать джентльменом, но у него не было образования, и он знал, что никогда не сможет сойти за знатного господина. Он думал, что я смогу обучить его кое-чему. Я сказал ему, что в Англии он никого не обманет, но, в колониях у него, может быть, это получится.

— Я плавал с ним четыре года, и за это время я прошел путь от его пленника до его учителя, а затем и друга. Я никогда не участвовал ни в одном из их рейдов, и он не настаивал, хотя я могу сказать вам, что он никогда не был таким кровожадным злодеем, каким был Леруа. В нем была определенная человечность. Я никогда не видел, чтобы он кого-то убивал без причины, и он знал что если бы он это сделал, я бы не называл его другом.

— В конце концов ему это надоело, и он накопил достаточно богатства, чтобы обосноваться на этих землях, поэтому мы расстались с остальной командой и отправились в Вирджинию. Остальное, я думаю, вы знаете.

— Я так и думала, но хотела убедиться, — сказала Элизабет. — Но в нем еще столько всего непонятного… Почему он вообще освободил своих рабов? Неужели он настолько верующий человек, что не может смотреть как мучаются негры?

При этих словах Бикерстафф улыбнулся: — Нет. Хотелось бы мне сказать вам, что он дал им свободу из чувства человечности. Я сам так бы и сделал, если бы они были моими. Но с Марлоу это просто было чувством самосохранения.

— У пиратов в команде было несколько африканцев, беглых рабов. Они были самыми злобными и кровожадными из всех, потому что их не ждало ничего, кроме смерти, если бы их поймали. И Марлоу довольно долго сражался бок-о- бок с ними. Я считаю, что он единственный представитель знати приливных вод, которые когда-либо считали черного человека равным себе. Он видел тлеющую ненависть людей в цепях и знает, насколько они могут быть опасными. Он не хотел жить с этим чувством рядом.

— Я поняла.

Они долго молчали. Наконец Элизабет снова заговорила. — А что сегодня?..

— Я так понимаю, что этот человек, который был на шлюпе, был кем-то, кто узнал Марлоу по тем временам, когда он «торговал сладостями». Он живет в страхе встретить кого-нибудь из своих старых товарищей.

— И что это будет означать?

— Я не знаю. Но я очень боюсь, что мы потеряем нашего Марлоу. Что он снова станет Малахием Барреттом.

Глава 27

С квартердека «Плимутского приза» им были хорошо видны благородный экипаж и четверо лакеев в ливреях, высокопоставленные лица в роскошных одеждах, команда шлюпок в одинаковых костюмах на створках баркаса с опушенными веслами у подножия лестницы ниже причала.

— Что ж, — сказал Марлоу всей компании: Элизабет, Бикерстаффу, лейтенанту Рейкстроу, — это для нас не такая уж неожиданность.

— Выстрел с носа корабля отпугнет их, сэр, — предположил Рейкстроу. — Пистолеты заряжены можно попробовать.

Марлоу повернулся и посмотрел на первого офицера, удивляясь, как дошло до того, что морской офицер вообще мог такое предложить.

— Ради всего святого, это же губернатор, — сказал Марлоу. — Не думаю, что мы будем стрелять в него.

— Прошу прощения, сэр, — пробормотал Рейкстроу, очевидно, до него дошла возмутительность этого предложения.

Несмотря на свое нежелание стрелять в губернатора Николсона, Марлоу не ожидал напыщенных речей. Он не знал, чего ждать от визита, но и не думал, что от него будет что-то приятное.

Он больше не был уверен в своем статусе, в своем расположении губернатора. Николсон вполне мог прийти, чтобы сменить его с поста морской стражи. А если бы это случилось, то Марлоу пришлось бы отказаться. Охрана была его убежищем или, точнее говоря, убежищем Элизабет, и вся команда «Плимутского приза» останутся с ним. Но тогда он снова станет не более чем пиратом с украденным правительственным кораблем в придачу.

Они смотрели, как губернатор и его спутники, втроем, спускаются по трапу и устраиваются на корме шлюпки. Один из них был секретарем губернатора. Другим, в чем Марло был совершенно уверен даже с такого расстояния, был президент Совета Его Величества Джон Финч, влиятельный человек в колониальном правительстве, близкий друг Уилкенсонов. И в этом не было ничего приятного.

— Господин Рейкстроу, пожалуйста, организуйте встречу. Я хочу, чтобы джентльмены были встречены на борту со всеми должными церемониальными почестями.

— Да, сэр, — сказал Рейкстроу, все еще краснея от своего предложения, и поспешил выполнять это распоряжение.

— Томас, я не позволю тебе рисковать своим положением из-за меня, — сказала Элизабет.

— И я больше не позволю, чтобы тебя использовали в качестве пешки, — сказал Марлоу тоном, не признающим протеста.

— Мне… Может быть, мне лучше не показываться, — предложила Элизабет.

Марлоу оторвал взгляд от далекой лодки и посмотрел на нее, затем протянул руку и взял ее за руку. — У меня нет никаких опасений по поводу того, что я забрал тебя из тюрьмы. Я не позволю держать тебя, как преступнику. Преступление было в том, что они заперли тебя. С тобой они ужасно обошлись, и теперь настало время воздать тебе по справедливости, и если они не захотят ее воздать, то ответят мне лично.

Он держал ее за руку и смотрел ей в глаза, пока не услышал крик рулевого — Поднять весла — и шлюпка не оказалась рядом.

— Пошли со мной, — сказал он. — Мы должны пойти и встретить наших гостей. Он провел ее вниз по трапу квартердека и через палубу, где по обеим сторонам трапа в два ряда выстроились матросы «Плимутского приза», держа абордажные пики вертикально, образуя прямой, хотя и несколько пугающий коридор для тех, кто поднимался на борт.

Марлоу занял свое место рядом с Рейкстроу как раз в тот момент, когда над планширом показалась голова губернатора. Николсон поднялся с некоторым усилием и осторожно огляделся, когда ступил на палубу. Марлоу пришло в голову, что губернатор не больше уверен в статусе Марлоу, чем Марлоу в статусе губернатора.

«Великолепно, — подумал он, — мы будем подобны двум пьяным слепым, держащимся друг за друга».

Николсон быстрым шагом прошел мимо шеренги мужчин, и Марлоу шагнул ему навстречу, протянув руку: — Губернатор, как приятно снова вас видеть, — сказал Марлоу.

Николсон пожал ее: — А, это ты, Марлоу, — сказал он. Его глаза метнулись в сторону Марлоу. — Миссис Тинлинг, надеюсь, с вами все в порядке.

— Все очень хорошо, спасибо, губернатор, — сказала Элизабет сделав реверанс. Немногие были более любезны и дипломатичны, чем губернатор Николсон. Именно поэтому он так хорошо справлялся со своей работой.

Но, то же самое нельзя было сказать о президенте Финче, который стоял позади Николсона, и одаривал Элизабет неприятным взглядом. Он сказал: — Марлоу, нам нужно многое обсудить.

— Я тоже так думаю, господин президент, — сказал Марлоу. Николсон не слишком заботился о Финче, и Марлоу вообразил, что Городской Совет навязал ему этого человека, опасаясь, что, оставшись один Николсон будет слишком снисходителен к своему своенравному капитану морской стражи.

Он указал на кормовые каюты. — Пожалуйста, господа, не присоединитесь ли вы ко мне в моей каюте, где мы выпьем по стаканчику, и все обсудим?

Пять минут спустя четверо мужчин — Марлоу, Николсон, Финч и секретарь сидели за столом в большой каюте, поставив перед собой наполненные до краев бокалы с вином.

— Ну, Марлоу, кажется, у нас есть некоторые проблемы, которые нужно решить? — сказал Николсон. — Теперь я знаю о ваших отношениях с миссис Тинлинг, но я думаю, вам лучше понять, что ее обвиняют в преступлении, караемом смертной казнью.

— С ней ужасно обращались, в течение нескольких лет сначала этот муж-скотина, а затем весь вонючий выводок Уилкенсонов, и я не позволю ей больше страдать.

— Что ж, сэр, — вмешался Финч прежде, чем Николсон успел заговорить. — Что касается ее семейного положения, я думаю, мы все знаем правду. Он продолжил сквозь гневный взгляд губернатора. — Однако это не вызывает особого беспокойства. Более важное значение имеет предъявленное ей обвинение в убийстве.

— Обвинения в убийстве не было, сэр. Обвинение в соучастии, а этому нет ни малейшего доказательства. Я читал заявление Люси, что она ни в малейшей степени не имеет отношения к Элизабет. Наоборот. Это все вымысел, подстроенный против нее ублюдками Уилкенсонами, и сделано это ради мести, не более того.

— Вы не имеете права говорить в такой манере о главенствующей семье в этой колонии, — сказал Финч.

— Господа, господа. — Николс поднял руки, и Марлоу и Финч замолчали. — Пожалуйста, капитан Марлоу, несмотря ни на что, Джейкоб Уилкенсон является членом Палаты горожан и выдвинул обвинения, которые могут быть сняты только в суде, прошу вас понять, что миссис Тинлинг все еще должна считаться заключенной до суда.

— Я это понимаю.

— Тогда вы позволите нам снова взять ее под стражу?

— Нет не позволю.

— Тогда, сэр, — громко сказал Финч, — мы все равно ее арестуем, и ваши собственные низменные желания будут прокляты.

— И как, сэр, — спросил Марлоу, — вы собираетесь это сделать?

— Ну, Марлоу, — снова попытался вмешаться Николсон, — это будет считаться как укрывательство беглеца, знаете ли, и так не годится.

— Я все это понимаю, губернатор.

— И поймите также, — вмешался Финч, — что ваш собственный статус тоже под вопросом, под очень большим вопросом. Есть основания полагать, что вы не тот, за кого себя выдаете, сэр, и вполне можете быть разыскиваемы по закону вместе с этой маленькой шлюхой.

Марлоу перевел взгляд на Финча, и его холодный взгляд остановил президента на середине буйства. Он уселся на свое место и прочистил горло.

— Люди умирают и не за такие слова, сэр, — сказал Марлоу. — От моей собственной руки.

— Вы угрожаете мне, сэр?

— Да.

Финч не находил слов, ошеломленный прямотой этого ответа, и Николсон стал искать компромисса.

— Теперь, господа, я думаю, в этом нет необходимости. Ведь мы все на одной стороне? Не будим ссорится, как кучка голландцев. Но послушайте, Марлоу, это правда, что были подняты такие вопросы. Лично я не хотел бы освобождать вас от вашего командования.

— Мне бы тоже не хотелось, чтобы вы попытались.

— Как бы то ни было… — Николсон был слишком опытным дипломатом, чтобы его сбила с толку эта подразумеваемая угроза. — Я признаю, что против миссис Тинлинг нет улик, что ее арест — дело рук Уилкенсона. Я думаю, возможно, мы можем забыть обо всем этом, обвинениях и тому подобном, принимая во внимание хорошую работу, которую вы проделали, и службу, которую, я надеюсь, вы продолжите выполнять.

— Послушайте, губернатор, — снова встрял Финч, — не начинайте давать обещания, которые вы не в состоянии сдержать. Мы договорились, что, возможно, мы могли бы уступить в некоторых вопросах. Но отношения этого человека невыносимы, и это его укрывательство…

— Что это за долг, который, как вы надеетесь, я буду продолжать выполнять? — Марлоу откинулся на спинку стула. Николсон не сказал бы этого, если бы не имел в виду что-то конкретное. Он не был бы так великодушен в своем прощении, если бы ему все еще не требовались услуги Марлоу.

— Что ж. — Николсон прочистил горло, и впервые ему стало не по себе. — с многих мест поступают сообщения о том, что в бухте находится пират. Я получил известие из Норфолка. Они там в состоянии, я бы сказал, чертовски близком к панике. Хэмптон-Роудс в страхе, пираты наверняка разграбят все загородные дома, как злодеи сделали это на Тиндаллс-Пойнт в 82-м. Имеются даже некоторые мысли, что они, возможно, захватили «Братьев Уилкенсон»

— И я могу добавить, — вмешался Финч, — судно не захватили бы если бы не вы.

— Судно не захватили бы, сэр, если бы Джейкоб Уилкенсон соблюдал закон.

— Джейкоб Уилкенсон, о котором вам приятно говорить так дурно, по крайней мере радеет о защите от этого злодея. Он реквизировал огромное количество военного снаряжения у ополченцев, собирает порох, дробь, стрелковое оружие и намерен привлечь своих соседей. Я надеюсь, сэр, что вы тоже окажете такую же помощь.

— Да, да, — сказал Николсон, — а теперь послушайте, Марлоу, могу ли я рассчитывать, что вы разберетесь с этим пиратом? Это значительно улучшит ваше положение среди горожан, которое, должен сказать, несколько ослабло.

Марлоу посмотрел на красное и сердитое лицо Финча и на безучастное лицо губернатора, лицо прирожденного переговорщика.

Ему предложили выбор, расставленный перед ним, как блюда на фуршетном столе. Он мог уйти в отставку, сдать корабль Рейкстроу, сдать Элизабет шерифу и направить пистолет себе в голову. Или он мог бы продолжить свой прежний путь, по которому шел, забрать «Плимутский приз» на Карибы, и открыть новый счет. Попрощаться с Томасом Марлоу и всем, кем он стал. Это был бесчестный путь, но, по крайней мере, он спас бы своей жизнью.

Или он мог пойти и сразиться с Жан-Пьером Леруа, поскольку был уверен, что пират, сеющий ужас в нижнем заливе, действительно был Леруа. Злобный, жестокий человек, у него людей, вероятно, вдвое больше, чем на борту «Плимутского приза». Леруа мечтает отомстить морской страже, которые обманули его и так жестоко расправились с его экипажем. Он не хотел даже думать о том, что произойдет, когда Леруа узнает, кто командует этим кораблем. И он не думал, что его люди смогут одержать победу над Леруа. Но это был почетный путь, путь к ужасной, но почетной смерти.

Смерть или позор, из этого он должен был что-то выбрать

— Я все еще капитан морской стражи, — сказал он наконец, — и поэтому мне надо выполнить свой долг.

Глава 28

Два корабля вели сражение где-то внизу по течению от Джеймстауна. Марлоу не нужно было видеть этот бой, чтобы знать, что он уже идет. Звук пальбы сказал ему об этом. Перестрелка эхом отдавалась от берегов реки Джеймса. Облако серого дыма, похожее на маленькое облачко изредка появлялось на другой стороне длинного низкого полуострова.

Сражение шло где-то за той точкой суши, которая заканчивалась на острове Хог, возможно, до залива Вариксквейк, но, скорее всего, ближе.

Звук также подсказал ему кое-что о том, как идет бой. Два корабля вели ожесточенный бой, и длился он почти час. С одного стреляли из трех орудий, отвечая на каждый выстрел другого. У одного из них пушки были покрупнее, чем у другого; звук был другим, и именно поэтому он мог различить их.

Тот, у кого были большие пушки, стрелял медленнее. Возможно, их превосходство в весе металла объясняло их способность продержаться так долго, поскольку низкая скорострельность, вероятно, означала наличие небольшого, плохо обученного экипажа. И это, скорее всего, означало, что это был торговый корабль, борющийся за свою жизнь. И если это так, то он вполне мог себе представить, что это был за другой корабль.

Он посмотрел наверх. На носу и грот-мачте люди забегали вокруг самого верхнего такелажа, устанавливая основные паруса, поднятые с палубы. Они представляли собой последние куски холста, которые «Плимутский приз» должен был поднять, поскольку Марлоу изо всех сил настаивал на том, чтобы она присоединилась к схватке.

Он отчаянно пытался остановить расправу над невинными торговцами, ему отчаянно хотелось покончить с Леруа или чтобы Леруа покончил с ним. Он был готов сделать последнюю попытку воссоединиться с обществом Вирджинии или, по крайней мере, предотвратить из него свое изгнание. Готов бороться, чтобы сохранить тонкую и сильно изношенную видимость респектабельности, которая прикрывала его и Элизабет. Он больше не мог сидеть спокойно, позволяя своему страху и паранойе гноиться.

День был чудесный, их гнал легкий юго-западный бриз. Все это казалось таким нелепым: и серые паруса, острые на фоне голубого безоблачного неба, и зеленые поля, скатывающиеся к широкой реке, и тихий плеск воды о корпус, и далекие пушечные выстрелы, и случайный запах израсходованного пороха.

Рядом с ним была Элизабет, над головой которой был натянут зонтик, защищавший ее прекрасную кожу от солнца. С тем же успехом она могла бы плыть на борту «Нортумберленда» как на прогулочной яхте.

Но, конечно же, это было не так, и она была в такой же большой опасности, как и любой из них. На самом деле даже больше, потому что она не участвовала бы в бою и, таким образом, не могла бы надеяться на быструю смерть, которая приходит от пули или разрыва ядра. Марлоу очень не хотелось ставить под угрозу ее безопасность, но у него не было выбора. Если он оставит ее на берегу, она окажется в еще большей опасности от гнева клана Уилкенсонов.

Он хотел обнять ее, поцеловать, сказать ей, что любит ее. Казалось несправедливым, что через полчаса им придется схватиться в бою с самым опасным человеком, которого когда-либо знал Марлоу.

Казалось несправедливым, что его посетили такие пугающие мысли в такой прекрасный день.

— Рулевой, обойди этот южный берег, там, у острова Хог, — сказал Марлоу, и рулевой повторив команду, повернул румпель вправо. Появились грязные отмели,

Марлоу знал, что они простирались на много ярдов от берега, и он опасался посадить «Плимутский приз» на мель, где они могли бы только ждать, пока их разнесет вдребезги.

— Сэр, — на квартердеке появился лейтенант Рейкстроу, — я приготовил плавучий якорь на корме.

— Хорошо. — Якорь представлял собой своего рода брезентовый конус длиной в две сажени, который значительно замедлил бы ход «Плимутского приза», если его буксировать за кормой.

— Сэр, если я могу быть настолько смелым, чтобы спросить…?

— Зачем я заставил тебя оснастить тормоз?

— Да сэр.

— В таких случаях всегда приятно иметь пару сюрпризов. Если это тот парень, которого мы встречали раньше, то он наверняка узнает нас, и он будет знать, сколько у нас людей, сколько ружей и все такое. По крайней мере, мы будем иметь некоторую скорость в запасе.

— Да, сэр, — сказал Рейкстроу. Его слова прозвучали с сомнением.

Им потребовалось еще двадцать минут, чтобы обогнуть остров Хог, и в течение этих двадцати минут стрельба из-за точки не прекращалась ни на мгновение. Бедный ублюдок, подвергшийся нападению, очевидно, держался до последнего. Если бы он мог продержаться еще минут двадцать «Плимутский приз» успел бы подойти туда, чтобы расправиться с пиратами или умереть вместо них.

Земля, казалось, отодвинулась на дюйм, когда они повернули к югу, и при этом показались два далеких корабля, словно в, медленно распахнувшуюся, дверь, открывшую вид на комнату за ней. Они были не так уж и далеко, может быть, в миле, а может, и меньше, и дул достаточный ветерок, чтобы их не полностью скрывал дым.

Марлоу поднес подзорную трубу к глазам. Торговое судно было ближе, и она шла впереди нападавшего, так что его обзор был нормальным. Оно было крупным, с флагом торгового флота, вызывающе развевающимся на грот-мачте. На мгновение Марлоу подумал, что это «Братья Уилкенсоны», но оно была черным, не смазанным маслом и с оснащением барка, а не торгового корабля. Ее полубак и квартердек были не такими длинными, как у «Братьев Уилкенсонов»

Оно казалась на удивление отличным кораблем, выдержавшим удары, выпавшие на ее долю. Все ее рангоуты были целы, а в его парусах не было видно никаких повреждений. Но, ему не было видно корабля, с которым он сражался, а пираты будут стремиться поубивать только людей, не особенно уродуя свой приз.

Он передвинул свою трубу вправо. Атакующее судно все было окутано дымом, находилось с подветренной стороны и стреляло из гораздо большего количества орудий, чем торговец. Но ему и не нужно было хорошо видеть корабль, чтобы узнать его. Он уже видел его не так давно, когда тот нападал на «Плимутский приз», сыгравший роль торговца.

Он навел свою трубу на мачту пирата. На грот-мачте развевался черный флаг с мертвой головой, двумя скрещенными тесаками и песочными часами внизу. Это был корабль Леруа. Конечно же он будет называться «Возмездие». Каждый корабль, которым командовал Леруа, назывался «Возмездие».

И если бы Леруа догадался, «Плимутским призом» командует он, Томас Марлоу то есть Малахий Барретт, то для него не существовало бы худшего врага на свете.

Марлоу отложил подзорную трубу и начал ходить взад-вперед, не обращая внимания на Рейкстроу, Элизабет и Бикерстаффа, которые стояли рядом с подветренной стороны. Он желал продолжения. Он хотел, чтобы это все это закончилось быстрее, так или иначе.

И когда грохот орудий, который был их спутником час или больше, прекратился. Марлоу взглянул на корабли, которые теперь находились примерно в полумиле от него, и, когда он это сделал, дозорный «Плимутского приза» закричал: — Все на палубу! Корабль оторвался от них! Он поймал ветер и уходит!

Марлоу мог ясно видеть это и с палубы. Пиратский корабль «Возмездие», оставил свою жертву и повернул к ним. Злодеи, должно быть, предвидели приближение «Плимутского приза».

На секунду он затаил надежду, что он подожмет хвост и убежит, но глупо было желать этого, отчасти потому, что вряд ли такое произойдет. Леруа сбежал от неожиданности и то, чтобы спасти свой корабль один только раз. Чтобы сохранить лицо перед своими людьми, он не мог сделать такого снова. Более того, он был быстроходное «Плимутского приза». Им просто придется догнать их и сразиться с ними рано или поздно. Они могут сделать это и сейчас.

И, конечно же, Леруа не сбежал. «Возмездие» повернулось кормой к «Плимутскому призу» и продолжало поворачивать на другой галс, чтобы уйти от торгового судна и иметь достаточно места на воде воды для маневра.

— Господин. Рейкстроу, я буду благодарен вам, если вы раздадите команде по чарке рома, — сказал Марлоу.

— Сейчас, сэр!

Торговое судно плыло вверх по течению, пытаясь поставить «Плимут кий приз» между собой и пиратским кораблем. Марлоу увидел несколько человек на ее квартердеке, махавших морской охране в знак благодарности. Судя по тому, что мог видеть Марлоу, они выглядели неряшливо, но он больше не думал о них. Пускай они быстрее уходят. Он думал только о схватке.

Он почувствовал, как сторожевой корабль слегка дернулся, когда стопорный брезентовый якорь наполнился водой и потащился за кормой, и их скорость упала почти вдвое.

За четверть мили оттуда «Возмездие» начало стрелять, пуля разлетелась вокруг «Плимутского приза». Иногда они попадали в цель, вонзая ядра в борт или пробивая дыру в парусах, но большего вреда пока не наносили.

— Господин. Миддлтон, — крикнул Марло, — не стреляйте, пока не окажемся у ним бортом и не подойдем немного ближе, и тогда мы обрушим на них всю ярость фурий ада.

— Фурии ада, да, сэр! — повторил Миддлтон. Он слегка улыбался, как и многие на «Плимутском призе».

«Боже мой, они с нетерпением ждут этого», — подумал Марлоу.

Он повернулся к Бикерстаффу и с удивлением обнаружил, что Элизабет все еще стоит там и не собирается уходить.

— Элизабет, пожалуйста, пойдем со мной. Я покажу тебе лучшее место, где можно спрятаться, когда станет жарко.

Он повел их вниз по трапу на квартердек и через иллюминатор, а затем в большую каюту, где сидела Люси, забившись в угол, как испуганный, пойманный бурундук. Марлоу взглянул на нее и попытался придумать слова, которые могли бы ее подбодрить, но не смог.

Вместо этого он вытащил два пистолета из ящика буфета и проверил запалы.

— Элизабет, — сказал он, протягивая ей оружие. — Я хочу, чтобы ты взяла Люси и отступила к кабельной кладовой. Возьмите с собой оружие. Я пошлю за вами, когда все это закончится. Но я должен быть с тобой честен. Мы можем проиграть.

Он почувствовал, как его голос дрогнул, и он сделал паузу и сглотнул, а затем с большим усилием сумел продолжить почти нормальным тоном. — Если нас захватят, и вы будете уверены, что нас захватили, не тратьте эти пули впустую, пытаясь защититься.

Элизабет взяла пистолеты и прижала их к груди.

— Я все понимаю, Томас. Удачи.

— С богом, Элизабет. Я очень тебя люблю. — С этими словами он повернулся и исчез из большой каюты, прежде чем успел опозориться еще больше.

Они вдвое сократили расстояние до «Возмездия» к тому времени, когда Марлоу вернулся на квартердек. Оба корабля быстро сближались, хотя и не так быстро, как могли бы, если бы «Плимутский приз» не несся с брезентовым якорем за кормой. Ветер дул со стороны правого борта сторожевого корабля, и все паруса натянулись и напряглись на ветру, но Марлоу чувствовал замедленность их хода под ногами, от брезентового конуса, который за собой тащил их корабль

И это было прекрасно. Он не торопился бросаться в эту схватку, а дополнительное время давало больше возможностей для побега торговца.

— Приготовиться с правого борта, — крикнул Марлоу.

Матросы «Плимутского приза» склонились над своими ружьями и мушкетами, наблюдая, как приближается их цель. Марлоу решил, что этим утром скорее всего будет битва с большими орудиями. Он не мог допустить абордажа с «Возмездия» так как они мгновенно захватят его людей. Там должно было находиться почти в два раза больше пиратов, чем у него своих людей.

Но у пиратов не хватит дисциплины и терпения заряжать и стрелять, заряжать и стрелять, поддерживая постоянный обстрел, как это делали его собственные, более подготовленные люди. Более того, «Возмездие» выглядело как изнуренный корабль, ветхий и потрепанный, не способный выдержать огонь его пушек. Если бы «Плимутский приз» мог просто стоять и палить по ним из пушек, они выиграли бы день, а потери были бы минимальными.

Потеря жизней на Плимутском призе», в любом случае будут. Но и все на «Возмездие» тоже погибнут. Это было прошлым Марлоу, и его нужно было искоренить.

Король Джеймс поднялся по трапу квартердека и вышел на корму, заняв место позади Марлоу. Он выглядел ужасно. Его лицо было разбито. Он шел болезненно хромая, но Марлоу знал, что лучше не пытаться ничего ему приказывать. Он кивнул в знак приветствия, и Джеймс кивнул в ответ, а Марлоу снова обратил внимание на «Возмездие».

Оно все еще стреляло, совершая больше залпов, когда оба корабля сближались, но Марлоу все еще сдерживал свой огонь. Их разделяло не больше кабельтова. Меньше чем через минуту пора будет послать их к чертям собачьим.

Он осмотрел темный корпус подзорной трубой. «Возмездие» оказалось не таким разбитым, как он мог подумать, после более чем часовой перестрелки с торговцем. Конечно, экипаж торгового судна не мог рассчитывать на точную стрельбу, но все же они были так близко, что промахнуться казалось невозможным. И все же «Возмездие» не показывало никаких признаков того, что оно принимало участие в бою.

Марлоу почувствовал, как первая искра подозрения вспыхнула в его сознании, как раз в тот момент, когда снова закричал дозорный.

— На палубе! Торговец сошел с курса и повернул на нас!

— О чем, черт возьми, он говорит? — вопрос Рейкстроу был чисто риторическим.

Большой черный торговый корабль, о котором до этого момента почти забыли, уже завершил свой поворот и внезапно пошел на них так же быстро, как он убегал от пиратов минутой раньше.

— Он идет к нам на помощь? — спросил Рейкстроу.

Марлоу невольно рассмеялся.

— Не к нам на помощь, лейтенант, — вставил Бикерстафф. — Я полагаю, он идет на помощь пирату, а не нам.

— Сэр, я не понимаю?

— Он одурачил нас, — с горечью сказал Марлоу. — Он заманил нас прямо, как рыбу, которой мы являемся. Битва была фиктивной, оба корабля разбойничьи, а теперь мы застряли между ними, как идиоты.

Глаза Рейкстроу заметно расширились, когда он понял ситуацию. — Что будем делать, сэр?

— Умрем, я думаю, если мы позволим им заманить нас в ловушку. Черт бы меня побрал, как я повелся на все это! Как я мог совершить такую глупость? Мистер Миддлтон!

Второй офицер посмотрел вверх и помахал.

— У вас будет время, может быть, только для двух бортовых залпов. Заставьте канониров считать. Стреляйте сразу, когда будете готовы, но поторопитесь, пожалуйста.

— Да сэр! Огонь! — Милтон связал слова вместе, и артиллерийские расчеты, готовые еще десять минут назад, пальнули из своих огромных орудий, образовав сплошную стену дыма, пламени и шума.

С некоторым удовлетворением Марлоу наблюдал за разрушениями «Возмездия», старого «Возмездия», ибо он не сомневался, что новый большой торговый корабль за кормой носил то же название. Одно орудие у них было утеряно. Он видел, по крайней мере, там вспышку взрыва, и слышал пронзительный крик людей, зажатых тяжестью раскаленного металла.

Канониры «Плимутского приза», перезаряжали пушки по настоянию лейтенанта Миддлтона или выискивали жертвы поверх своих фальконетов, стреляя в пирата зарядами из стекла и частиц искореженного металла. Но целей было не так уж и много, потому что на старом «Возмездии» было мало людей.

«На борту ровно столько, чтобы устроить грандиозное представление с людьми, расстрелянными из пушек», — подумал Марлоу. Он чувствовал гнев и отвращение. — «Как он мог совершить такую глупость? Неужели они все умрут из-за его идиотизма? Хватит ли у Элизабет мужества пустить себе пулю в лоб, иначе пираты найдут ее, забившуюся в темный угол, и…»

Он встряхнул головой, встряхнул сильно, прогоняя мысли прочь. Канониры «Плимутского приза» продолжали стрелять. Он видел, как такелаж на борту их цели сметало, как паутину, видел, как обрушилось еще несколько рей. Но этого было достаточно. Он не хотел нападать на этот старый и изношенный корабль, потому что именно этого ждал от него Леруа.

— Всем на правый борт! Право руля! — закричал Марлоу, едва слыша свой голос сквозь шум стрельбы. «Плимутский приз» повернул на север, отходя от старого, поврежденного пирата.

Черное торговое судно приближалось к ним и было уже менее, чем в двух кабельтовых от них. Разбойники толпились на носу полностью вооруженные, готовясь к абордажу. На ее борту было во много раз больше людей, чем на борту первого корабля. Марлоу мог представить, как ублюдки сбились в кучу за фальшбортом, хихикая над своим обманом, который они совершили, одурачив тот самый корабль, который до этого одурачил их.

— Черт бы меня побрал, черт бы меня побрал, — пробормотал Марлоу, а затем позвал Миддлтона. — Ударь по ним как можно сильнее!

Миддлтон уже перебросил своих людей по палубе и после приказа Марлоу закричал: Огонь! — и левые орудия дали залп.

Торговое судно приближалось к ним носом, и заряды орудий «Плимутского приза» пронеслись по его палубе. Марлоу увидел некоторые повреждения, нанесенные огнём: голову носовой фигуры, разорвало на части, стеньга шпритсейла разлетелась пополам, возможно, полдюжины врагов были отброшены на палубу, но кроме этого он ничего не заметил. Он ожидал перестрелки с большими пушками, поэтому они была заряжена дробью, а не картечью или лангражем. Возможно, они и убили нескольких пиратов, и это было бы неплохо, но он знал, что на их место придет гораздо больше.

И тут он это услышал. Одинокий голос, низкий, медленный, напевающий: — Смерть, смерть, смерть…

Головы на борту «Плимутского приза» подняли глаза, заглянули поверх бортов и сквозь орудийные порты. Черное торговое судно было в двухстах ярдах, на расстоянии одного кабельтового, и направлялось, чтобы врезаться в борт сторожевого корабля.

— Смерть, смерть, смерть… — К голосу присоединялся еще и еще, а потом начался страшный стук, звук скрипки и стук костей, все вместе создавало адскую какофонию. Большинство пиратов находились на палубе торгового судна, защищенные фальшбортом от огромных орудий «Плимутского приза», солдаты которого могли слышать это воздействие ужасом, но они могли видеть только часть врага, и это делало зрелище еще более ужасным.

— Огонь! Продолжайте стрелять, черт бы вас побрал! — воскликнул Миддлтон.

Канониры снова выстрелили, и когда шум стих и дым развеялся, он все еще был там, черный корабль приближался, со своей ужасной какофонией: — Смерть, смерть, смерть…—

— Сэр, выставить команду для отражения абордажа? — спросил Рейкстроу.

— Что? — Марлоу вздрогнул от ужасного видения. — О, да, пожалуйста. — Он по-прежнему смутно представлял, что нужно предпринять, но в этот день он уже совершил несколько чудовищных ошибок, и у него еще оставалось время для новых.

Пиратский корабль — новое «Возмездие», находился в сотне ярдов от сторожевого корабля, его бушприт был направлен прямо на борт «Плимутского приза». Марлоу представил себе море пиратов, прорывающихся через поручни, хлынувших на палубу и сметающих все на своем пути.

Рейкстроу расставлял людей по местам, одних у борта, а других позади в качестве резерва, приказывая им взяться за стрелковое оружие и призывая стоять. Но говорить им что-либо, было только портить настроение. Это были не пьяницы с острова Смита. Это был пиратский экипаж «Возмездия». Это был Леруа.

Пятьдесят ярдов разделяли корабли, когда над вершиной грот- мачты взвился флаг, ухмыляющийся череп, тесаки и песочные часы отчетливо вырисовывались на черном поле, и ритмичное скандирование разбилось на случайные крики и выстрелы. Марлоу почувствовал, как его кишки сжались.

Леруа всего лишь человек, подумал он про себя, но не верил, что это имеет хоть какое-то значение. Он увидел Леруа живым, несмотря на нечеловеческие раны, которые он нанес ему в свое время, был свидетелем того, как он истязал заключенных изощренными способами, которые не могло одобрить ни одно живое существо, обладающее душой. После долгих лет, проведенных на море, оказалось, что Жан-Пьер Леруа был единственным человеком, которого по-настоящему боялся Марлоу.

Он, стиснув зубы, сжал кулаки.

В своих мыслях он снова был там, на палубе другого «Возмездия», зная, что должен победить или умереть мучительной смертью, которую устроил бы ему только Леруа. Он был там, и стоял лицом к лицу с этим сумасшедшим, сабля против сабли.

— О, черт меня побери, — сказал он. Они находились в тридцати ярдах друг от друга, и «Возмездие» шло на них тем же курсом. Марлоу понял, что, надо уходить от него, пока не стало слишком поздно.

— Рейкстроу! Ракестроу! — Первый офицер посмотрел вверх. — Отрежь этот проклятый тормоз! Отрезай его сейчас же! Быстрее!

На секунду на лице мужчины отразилось замешательство, достаточное, чтобы проклятие сорвалось с губ Марлоу, а затем он все понял и помчался на корму со всей скоростью, какой обладал.

«Возмездие» было уже в двадцати ярдах, двигаясь по ветру, слегка поворачивая носом, чтобы удобней было пришвартоваться к «Плимутскому призу».

А затем, сквозь вопли, стрельбу и шум своих людей, Марлоу услышал отчетливый удар топора Рейкстроу по канату, удерживающему брезентовый якорь. Он услышал еще один удар, а затем «Плимут кий приз» рванулась вперед, казалось, как дикий зверь, спущенный с поводка.

«Возмездие», которое было на траверзе, внезапно оказалось далеко позади. Оно резко развернулась, пытаясь удержаться на встречном курсе, но пираты собрались на носу, готовые к абордажу, скопились на брасах, а паруса, настроенные на бег по ветру, начали хлестать и трепаться, когда нос судна задрался вверх.

Марлоу слышал, как угасают крики ритмичного «нагнетания ужаса», услышал голос, голос, который он узнал, тяжелый, невнятный, с сильным акцентом, приказывающий пиратам расправить паруса.

— Поворачивай налево! — крикнул Марлоу рулевому. Тот повернул румпель, и «Плимутский приз» развернулся чуть дальше против ветра, и пошел носом вверх по течению, в том направлении, откуда они пришли. — Иди этим курсом! И сделай все возможное, чтобы как можно быстрее пройти остров Хог! — Он не знал, куда идет, он знал только, что ему нужно уйти подальше от этого места, подальше от этого корабля.

— Разрешите открыть огонь, сэр? — крикнул Миддлтон из-за квартердека.

Марлоу взглянул на «Возмездие». Оно было почти на траверзе, и они шли противоположными галсами. — Да, да, открывай огонь!

Орудия выстрелили неравномерно, и каждый выстрел попадал по пиратскому судну, находившемся всего в сорока ярдах по траверзу. «Возмездие» резко развернуло, и его реи раскачивались, когда распорки наконец — то были затянуты, но дистанция значительно сократилась. Теперь оно будет в кильватере «Плимутского приза», и догнать морскую охрану для них будет немалым подвигом.

Марлоу взял свою подзорную трубу из ящика с нактоузами и поднес к глазам. Он ощутил волну ужаса и восхищения одновременно, словно наблюдая за стаей волков с безопасного расстояния.

На квартердеке «Возмездия» собралась неуправляемая толпа злодеев, поскольку пираты не соблюдает никаких различий в рангах, существующих на бортах военных кораблей или каких-либо других кораблей мира. Некоторые стояли с обнаженной грудью или в одних жилетах; другие были полностью одеты в прекрасную одежду, которая когда-то могла принадлежать королевской знати. Все были хорошо вооружены, он это видел, но это не было для него неожиданностью.

А потом Марлоу увидел его. Он был на голову выше остальных, его огромная масса заполнила объектив трубы Марлоу, видевшего как он отдает приказы идти вперед. Лицо Леруа было красным и искаженным от ярости. Он топал ногами, рубя перила саблей, которую держал в руке и дико жестикулируя.

Француз был бы в такой же ярости из-за скорости, которую они потеряли, как Марлоу из-за инсценировки боя. Они оба были пиратами, разбойниками и злодеями, и ни одному из них не нравилось, когда его дурачат.

Марлоу увидел, как Леруа прервал свою тираду и посмотрел на морских стражников. Казалось, он смотрит прямо в трубу окуляра Марлоу. Затем пират взял свою трубу, и когда их корабли разошлись, двое мужчин уставились друг на друга через пространство вод.

Марлоу увидел, как Леруа отставил подзорную трубу. Он выглядел испуганным и растерянным, в отличие от того Леруа несколькими секундами ранее. Пират снова поднес трубу к глазам, а затем снова опустил, и так он делал еще два или три раза.

А затем Леруа отшатнулся и стал направлять окуляр трубы то вниз, то куда-то вверх, и даже Марлоу показалось, что он, должно быть, смотрит прямо на солнце. А потом, секунду спустя, внутри пирата как будто что-то взорвалось.

Он швырнул подзорную трубу за борт своего корабля, вытащил из-за пояса пистолет, взвел спусковой крючок и выстрелил прямо в Марлоу.

Марлоу вздрогнул от удивления, это было поразительно, ведь он находился совершенно вне досягаемости пистолетного выстрела. Леруа бросил пистолет, схватил другой и тоже выстрелил. Он размахивал руками, кричал на головорезов вокруг него, жестикулируя в сторону морской стражи.

«Он увидел меня, — подумал Марлоу. — Он увидел и узнал меня, и теперь он знает, что преследует не просто королевский корабль, а Малахию Барретта. Боже, помоги мне! Боже, помоги нам всем, справиться с ним!»

Глава 29

Они бежали на север с попутным ветром и началом отлива. Пираты «Возмездия» продолжали стрелять из своих пушек, хотя у них не было никакой надежды поразить сторожевой корабль, так как их орудия были направлены не совсем вперед, для того, чтобы можно было атаковать. Пиратам просто нравилось стрелять из пушек. Марлоу это понимал.

Он посмотрел поверх гака на большой корабль, идущий за ними. Это был «Братья Уилкенсоны». Он понял это, повнимательнее присмотревшись к нему, как только за ними пустились в погоню и таким образом разобрались со своими более насущными заботами.

Он вспомнил слова Финча о слухах о захвате торгового корабля. Большой, мощный торговый корабль. Больше, мощнее даже, чем «Плимутский приз».

Он вспомнил слова Финча о том, что это судно находилось бы в безопасности от пиратов, если бы не он, Марлоу, пожелавший отомстить Уилкенсонам. Что ж, это звучало действительно иронично.

А «Возмездие», в прошлом «Братья Уилкенсоны» было не только мощнее «Плимутского приза», но и быстрее, будучи более крупным судном с более длинной ватерлинией. Это могло бы вызвать беспокойство, если бы с ним обращались лучше, но сейчас его паруса не были отрегулированы как положено, и ее новые владельцы не установили весь такелаж, который оно могло бы нести.

Марлоу предположил, что это произошло отчасти из-за того, что они еще не успели как следует изучить корабль, так как Леруа завладел им всего неделю назад или около того, а также из-за высокой вероятности, что на борту все были пьяны и слишком увлечены происходящим, чтобы утруждать себя усилиями, необходимыми для того, чтобы вытянуть из судна еще один узел или два.

И скоро на «Возмездие» поймут, что им не стоит догонять «Плимутский приз». Они шли вверх по реке, и рано или поздно у них закончится глубокая вода и они станут легкой добычей. Эта мысль случайно пришла в голову Марлоу, и по выражениям лиц, которые он видел вокруг себя, догадался, что другие тоже подумали об этом. Старое «Возмездие» тоже шло за ними, ковыляя вверх по реке. Два корабля против одного, с вдвое большим количеством людей, чем у него. Он понятия не имел, как решить эту дилемму.

Так или иначе, он может потерять «Плимутский приз». За теперешнюю его трусость, убегающего вверх по реке, поджав хвост, губернатор снял бы с него все полномочия, если до этого его не убьет Леруа. А если Марлоу откажется сдаться губернатору, и то он станет таким же преступником, как и Леруа, и все его надежды на законную жизнь рухнут.

— О, черт с ними со всеми, — сказал он вслух. Его разум переполняли аргументы и контраргументы, планы и непредвиденные обстоятельства. Он просто загонит эту чертову морскую охрану в доки в Джеймстауне и позволит своим людям рассеяться по сельской местности, а губернатору пускай сам решает эту проблему. Если конечно они доберутся до доков.

Теперь они приближались к острову Бороу. Им придется проплыть мимо него и лавировать, надеясь, что воды там достаточно высокие, чтобы обойти излучину реки под ветром с той стороны.

— Сворачивай, рулевой, сворачивай быстрее, черт тебя побери! — закричал внезапно Марлоу, в панике, у него даже перехватило горло. Они обходили берег слишком близко. Он увидел, как поднялся донный ил, и частицы песка вместе с грязью закружила вокруг них, где они килем прошлись по мелководью. Если бы они сели на мель, это было бы равнозначно смерти.

Рулевые перевернул румпель, и нос «Плимутского приза» свернул в сторону. Они были близки к катастрофе, и это была вина Марлоу. Он сам не обратил на это внимания. Он выругался, думая извиниться перед рулевым за то, что послал его к черту, но промолчал.

Они стояли, а северный берег с каждой секундой приближался. — Матросы, приготовьтесь к маневру! — крикнул Марлоу, и люди побежали к своим постам и встали там с мрачными лицами, ожидая дальнейших приказаний. Каждый человек на борту знал, что это означало; если они пропустят стоянку, что было достаточно легко сделать в открытом океане, не говоря уже о реке с приливными течениями, с которыми нужно бороться, то они окажутся в лапах «Возмездия». Матросы «Плимутского приза» уже поняли то, что о чем все время думал Марлоу: с этими пиратами вряд ли удастся справиться так же легко, как с пиратами на острове Смита, и что исход, скорее всего, будет совсем другим.

— Сворачивай… руль резче! — крикнул Марлоу, и нос сторожевого корабля начал поворачиваться. На северном берегу стояла прекрасная усадьба плантатора, большой белый дом с помещением для рабов у воды и полями молодых табачных саженцев. Казалось, он пронесся мимо, когда корабль стражи резко развернулся и прошел мимо.

— Осторожнее… осторожнее… — бормотал Марлоу про себя, не сводя глаз с квадратных парусов. Они держались крепко, неподвижно, а затем в следующее мгновение начали трепетать и ломаться, когда ветер подул с края.

— Грот, натянуть грот! — крикнул Марлоу, и грот развернулся, когда паруса на фок-мачте сдвинулись.

— Поворачивай, поворачивай, поворачивай быстрее, сукин сын… — услышал он бормотание Рейкстроу рядом с собой.

И «Плимутский приз» разворачивался, раскачиваясь на ветру, прижав стаксель к мачте. А потом они закончили, и Марлоу крикнул: — Отпускай и тащи на себя! — передние реи развернулись, и сторожевой корабль стал на новый галс, по другую сторону мыса. Он чувствовал, как напряжение на носу и на корме усиливается, как будто сам корабль затаил дыхание.

Он повернулся, глядя на корму, чтобы увидеть, сможет ли плохо управляемый пират совершить этот маневр, или погоня на этом не закончится.

Он смотрел на черный корабль. Что-то там было не так, но он не мог понять, что именно.

А потом он улыбнулся, громко рассмеялся и сказал: — Спасибо, Господи! Боже мой, спасибо! — ибо «Возмездие» основательно сел на мель.

Леруа понял, что у сторожевого корабля был тормозной якорь за полсекунды до того, как его отрезали. Он стоял на квартердеке нового «Возмездия», с восторгом и глубоким удовлетворением наблюдая, как его ловушка смыкается вокруг того самого сукина сына, который раньше его одурачил, когда ему пришло в голову, что что-то не так.

Ветер был замечательный, и корабль морской охраны был почти у них в руках, но все же он, казалось, брел вперед, как-то вяло и тупо, хотя выглядел быстроходным и увертливым.

Он поднес подзорную трубу к глазам и осмотрел кормовую часть корабля, стараясь не глядеть на квартердек из опасения, что снова появится призрак Барретта.

Сначала он ничего подозрительного не увидел. И тут из окна большой каюты он заметил тонкий трос, спускавшийся под острым углом и исчезавший в воде. Это должен был быть тормоз. Он сам использовал такой много раз.

— Merde alors! Вот дерьмо! — крикнул он Дарналлу. — Сукин сын.

Дальнейшее он тоже предвидел. Трос вырвался из большого окна каюты, перерезанный изнутри, и внезапно еле-еле шедшее судно, находившееся прямо под их носом, рванулось вперед, оставив «Возмездие» нацелившимся на открытую воду.

— Merde! Сукин сын! Поворачивай, поворачивай! — Леруа снова закричал, но рулевой уже переворачивал румпель, пытаясь удержать нос, нацеленный на беззащитную палубу сторожевого корабля.

Голоса нагнетателей ужаса стали стихать, и на их место пришел звук хлопка парусного холста.

— Allez haut le bras! Allez haut le bras, vite, vite! — закричал он, потом закричал еще раз, а потом понял, что говорит по-французски, и не может вспомнить английских слов. — Черт возьми… бегом к чертовым парусам, сейчас же! — до них дошло, и команда «Возмездия» помчались на корму, сбрасывать распорки со шкворней, и стали разворачивать паруса по ветру.

Леруа смотрел за борт. Стражник был рядом, направляясь идти вверх по реке, когда «Возмездие» все еще направлялось носом вниз. «Возмездие» разворачивалось вслед за противником под градом выстрелов, но выстрелы беспокоили Леруа не больше, чем рой комаров. Это было незначительное раздражение по сравнению с тем брезентовым тормозом, и по сравнению с той незадачей, что его идеальная ловушка превратилась в рутинную погоню.

Он понял, что в его руке была сабля, и, выкрикивая приказы, он рубил перила, как будто это был череп сукина сына, который командовал морской стражей.

Он должен его увидеть. К черту призраки. Он должен увидеть этого сына шлюхи, который устроил этот кавардак, хотел лучше представить его кровавую смерть.

Он прищурился и посмотрел на воду. Квартердек королевского корабля не был переполнен, как его собственный, и было достаточно легко увидеть, кто из немногих стоявших там был капитаном. Этот ублюдок смотрел в подзорную трубу, и он смотрел на него, что еще больше злило Леруа. Он вложил свою саблю в ножны, схватил собственную трубу и навел его на человека, которого собирался убить.

И он увидел Малахия Барретта, заполнившего его окуляр, твердого, лишенного той эфемерности, которой он обладало прежде. Он отшатнулся, ошеломленный. — Сукин сын… — пробормотал он и снова поднес окуляр к глазам, заставляя себя смотреть, смотреть и ждать, пока изображение исчезнет. Оно должно было уйти.

Но этого не случилось. Как и в прошлый раз. Он снова приставил трубу к глазам и покачал головой, а затем посмотрел еще раз. Он все еще был там.

Он чувствовал, как его ладони становятся жирными на телескопе, ощущал тошноту под ложечкой, отчаянную потребность в ошеломляющей чарке рома или джина. Что это значит? Почему он не пропадает?

И тут откуда-то из глубины его разума, как первый раскат грома, нарастающий и катящийся вперед, грохочущий и сотрясающий землю, пришла мысль, что, может быть, это вовсе и не призрак.

Конечно! Осознание захлестнуло его. Конечно! Какой еще сукин сын может вытворять такие трюки, прикидывать корабль искалеченным купцом, мужчин-стражников переодевать в женщин? Разве какой-нибудь гнойный королевский офицер может быть таким умным?

Он больше не мог смотреть на морскую охрану, он ни на что не хотел смотреть. Весь мир был залит ярким, белым светом и звучала музыка, а под музыку, более тонкую, как будто что-то происходило на улице снаружи, раздался страшный, мучительный крик.

— Леруа? Леруа, ты в порядке? — Голос Дарналла как-будто исходил из могилы. Леруа посмотрел на него, и внезапно мир вернулся, и музыка исчезла, а на ее месте остался только крик, бесконечный крик… и Малахий Барретт, наблюдающий за ним в подзорную трубу. В пятидесяти метрах.

— А-а-а-а-а! — Вопль Леруа начался низким голосом и стал громче и громче. Он выбросил подзорную трубу за борт и выдернул из-за пояса пистолет. Он выстрелил в Барретта, отшвырнул пистолет в сторону, вытащил другой и выстрелил еще раз.

— Хватайте его, хватайте его, поймайте этого сукина сына! — закричал Леруа. Он чувствовал, как слезы наворачиваются на его глаза. Это был Малахий Барретт… И он уходил.

— Я убью вас всех, всех вас, если вы его не поймаете! — взвизгнул Леруа людям на квартердеке.

Дарналл сплюнул струю табачного сока на палубу. — Я думаю, он не уйдет, если будет плыть вверх по этой чертовой реке, капитан. Когда-нибудь вода реки закончится.

Леруа уставился на квартирмейстера, пытаясь понять смысл слов. Река. Вода. У него закончится то ли река, то ли вода и он окажется в ловушке.

Леруа повернулся и начал ходить, пытаясь думать. Для этого он должен был говорить вслух, потому что в его голове не было места для мыслей, не с криком и голосами, и даже тогда он должен был говорить достаточно громко, чтобы сквозь шум услышать собственный голос.

Сквозь все это он услышал, как Дарналл отдает приказы пиратам, чтобы они преследовали Барретта так быстро, как только могли. Если они не догонят их в ближайший час, то обязательно догонят к концу дня. Новое «Возмездие» было быстроходным и с чистым днищем, и они шли по реке.

Леруа покачал головой на ходу. Это казалось невозможным. Это было невозможным. Все эти годы ненависти к Барретту за то, что тот сделал, все эти годы он ненавидел его, и теперь Барретт здесь, и Леруа скоро получит его. Он и представить себе не мог, как убьет его. Он так долго думал об этом, что едва знал, с чего начать.

По ним стреляли большие орудия. «Возмездия» стреляло в ответ. Леруа почувствовал облегчение при виде дыма, доказывающего, что действительно в данный момент стреляли из настоящих орудий. Он не хотел, чтобы в его голове слышались выстрелы из пистолетов. Это было бы уже слишком, слишком много.

Он понятия не имел, как долго они преследовали военный корабль. Что-то ползало под его одеждой. Баги какие-то. Он чувствовал их. Он царапался и царапал их, но они все еще были там.

Он перестал говорить сам с собой и стал прислушиваться к тому, что говорили ему голоса, и это было необыкновенно. Почему он раньше просто не прислушивался к голосам? Почему он так долго боролся с ними?

Они рассказали ему все, что он должен был знать, чтобы позаботиться о Барретте. Они рассказали ему, как он, именно он — Леруа, получит все земли приливных вод. Все должно будет принадлежать ему. Его привели сюда не просто так. Он избранный!

— Вот, капитан, посмотри сюда. Капитан?

Леруа узнал голос Дарналла. Он посмотрел на квартирмейстера. — Que?

— Мы их почти догнали. Думаю, он сейчас промахнется, и мы окажемся прямо на его борту.

Леруа, прищурившись, посмотрел вперед за нос. Корабль стражи Барретта находился на траверзе какого-то островка, который ему предстояло обогнуть, чтобы продолжить движение вверх по реке. Он развернулся, огибая береговую линию, и снова оказался бортом к «Возмездию, и его скорость упала до нуля.

— Веди нас прямо на него! — сказал Леруа. — Мы не станем лавировать, мы просто наткнемся на этот гребаный cochon.

— Держи прямо, — сказал Дарналл, и рулевой выпрямил румпель, направив бушприт «Возмездия» прямо на палубу сторожевого корабля.

Леруа облизнул потрескавшиеся губы и увидел, что расстояние до королевского корабля сокращается. Баррет никогда не сможет вовремя обойти эту точку суши. Они направят «Возмездие» прямо в него, и тогда все будет кончено.

Нет, тогда это только начнется.

— Вперед, вы готовы взять на абордаж этого сукина сына, а? — крикнул Леруа, и пираты «Возмездия» снова заняли свои места у бортов, осмелев после долгой погони.

Леруа повернулся к человеку рядом с ним и вытащил из-за его пояса пистолет. Мужчина не возражал. Они были в бою, а это означало, что командовал Леруа, и его авторитет был неприкосновенным. Как и должно было быть. И так это будет с этого момента.

Сторожевому кораблю удалось преодолеть ветер, и они разворачивали свои реи, но для них делать это было слишком поздно. «Возмездие» находилось уже не более чем в кабельтове от них, быстро настигая их, группа «нагнетателей ужаса» только начала петь свою медленную нарастающую смертельную мелодию. Леруа уловил запах крови, запах свежей пролитой крови.

И тут корабль дернулся под его ногами, совсем чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы он пошатнулся вперед. Он восстановил равновесие, остановился и огляделся, а затем посмотрел вверх. Паруса все еще были натянуты, готовясь к левому галсу. Он посмотрел за борт. Зеленые поля уже не проскальзывали мимо.

«Возмездие» тяжело село на мель.

— Нет, — сказал Леруа. Вначале это был только шепот. — Нет, нет… — потом он заорал.

На палубе не было ни звука. Леруа знал, что все смотрят на него. Он снова посмотрел вперед, мимо неподвижного носа своего судна. Кормовая часть сторожевого корабля проскользнула мимо дальней стороны острова и исчезла.

Леруа пошатнулся, потеряв равновесие. Палуба «Возмездия», казалось, вздымалась, как будто она находилась в огромном море во время шторма. Вокруг него закружились лица, снасти и огромные орудия. Он не мог заставить их остановиться. Крики нарастали и нарастали, пока Леруа не пришлось зажать руками уши и закричать самому, но это не помогло, он никак не мог их заглушить.

Затем перед ним встал Дарналл. — Капитан, капитан, они все еще в этой чертовой реке, им не пройти мимо нас! Как только прилив поднимет нас, мы перебьем их всех, этих сукиных детей!

— Нет! Нет! — закричал Леруа. Он слышал слова, но они не имели никакого смысла. Он навел пистолет на голову Дарналла, увидел удивление на лице квартирмейстера и нажал спусковой крючок. Дарналла швырнуло на палубу. Он съежился и не шевелился.

Крики и голоса пронзали его голову, и сквозь все это слышался шум и треск уносящей его куда-то какой-то твари. Он отшатнулся к фальшборту и посмотрел вверх, и все снова стало белым. Хлопки стали громче и превратились в разрыв, грохот, разрыв, а затем последний всплеск слабого, больного разума Жан-Пьера Леруа исчез.

Глава 30

В кабельной кладовой было абсолютно темно, если не считать небольшого количества света, отбрасываемого фонарем, который Элизабет принесла с собой. Она сидела в дальнем углу кладовой. Был ли это нос или корма, правый или левый борт, она не могла сказать, потому что вся была перевернуто. Она сидела на холщовом мешке, наполненном кусками старой жесткой веревки. По крайней мере, так ей казалось сквозь ее юбки, нижнее белье и сорочку.

Люси сидела рядом с ней, чуть ли не сверху, прижавшись к ней и горько плача у нее на плече. Она чувствовала, как влажные слезы девушки растекаются по ткани ее платья. Люси была в ужасе. В ужасе от того, что пираты могут сделать с ней, в ужасе от того, что могут сделать с ней Марлоу, Джеймс или Элизабет, в ужасе от того, что может случиться с ними всеми в результате ее предательства.

Элизабет ее поняла. Люси только что призналась ей в содеянном. Или, вернее, в том, что заставил ее сделать Джордж Уилкенсон. Ублюдок.

— О, Господи, пожалуйста, простите меня, миссис Элизабет, пожалуйста, простите меня… — Люси тихонько всхлипнула, а затем снова зарыдала.

Элизабет крепче обняла Люси за плечи и ободряюще обняла ее: — Не волнуйся, милая, мне прощать тебе нечего. Любая женщина поступила бы так же. Это не твоя вина.

Тут Люси заплакала еще сильнее.

Истерика Люси продолжалась гораздо дольше, чем это было бы оправдано обстоятельствами, по крайней мере, так чувствовала Элизабет, учитывая, что Уилкенсон заставил ее сделать то, что она сделала, и что Люси на самом деле никого не предала, кроме умершей кухарки, так что Элизабет перевела свое внимание с девушки на то, что творится вокруг них.

Она смотрела в темноту и пыталась понять, что происходит. Огромные пушки стреляли по левому и правому борту, и была большая суматоха, но это было некоторое время назад. Она приготовилась к звуку боя на палубе, но его все еще не было. Вместо этого все, казалось, успокоилось. Она все еще могла слышать выстрелы, но, похоже, это были не орудия «Плимутского приза»; они казались слишком приглушенными и далекими.

Казалось, что ничего значительного не происходило какое-то время, и Элизабет обнаружила, что ее мысли возвращаются к убийству ее так называемого мужа. Это потрясло ее; она понятия не имела, что рабы были способны на такое. Она представила старуху, подсыпавшую яд Джозефу в еду, и самодовольное удовлетворение, которое она, должно быть, испытывала, подавая смертельное блюдо этому ублюдку.

Но старуха никогда не выходила из кухни. Она не могла знать, кому достанется блюдо с ядом. Если ее целью был Джозеф, то он должен был быть отравлен человеком, который на самом деле подал ему его тарелку, которая была…

Элизабет откинулась назад, нахмурила брови, долго смотрела на Люси, все еще цеплявшуюся за нее. Разве Люси не взяла на себя эту обязанность всего за неделю до смерти Джозефа?

В ее уме формировался вопрос, ее губы уже хотели задать его, когда Элизабет вздрогнула от звука торопливых ног и мужского голоса, отдающего приказы, судя по его тону. Он был похож на голос Томаса, но она не могла расслышать слов.

Она чувствовала себя предельно напряженной. Люси тоже это почувствовала и слезла с плеча Элизабет. Слабый свет фонаря блестел на слезах, покрывавших ее лицо. — Что там творится сейчас? — спросила она дрожащим от неуверенности голосом.

— Я не знаю.

Затем корабль, накренившись, вдруг резко выпрямился. Две женщины посмотрели друг на друга, но их внимание было направлено на то, чтобы прислушаться к тому, что происходило на палубе. Казалось, они услышали шум, который у Элизабет ассоциировался с маневрами под парусами.

А через мгновение корабль начал крениться в другую сторону. Они почувствовали, как весь их мир качнулся назад, а затем остановился, а потом снова все стало тихо.

— Я полагаю, что мы… свернули с курса, если я припоминаю матросский жаргон, — сказала Элизабет.

— Это хорошо?

— Я полагаю, что да. По крайней мере, это означает, что мы все еще плывем. Люси…? — продолжила Элизабет, но вопрос был аннулирован звуком шагов на лестнице наверху. Обе женщины напряглись. Это было первое движение, которое они услышали на нижней палубе, по крайней мере, за целый век.

— Это ведь не пираты, да? — прошептала Люси.

— Ш — ш—ш, — сказала Элизабет, хотя ее мысли двигались в том же направлении. Она была уверена, что «Плимутский приз» не был захвачен. По крайней мере, минуту назад она была уверена, а теперь в нее начали закрадываться сомнения. Вроде бы и не было схватки, но тогда она толком не знала, как будет звучать схватка на борту.

Она медленно потянулась к пистолету на палубе у своих ног, обхватила рукоятку и подняла его на уровень груди. Она не знала, что ей делать с ним. Совет Марлоу относительно расположения двух пуль был ясным и разумным, но она не знала, хватит ли у нее на это смелости. Что было еще хуже, то она это знала, а Люси нет, так что Элизабет придется сначала застрелить Люси, а потом себя.

Шаги спускались по ступеням другой лестнице. Они могли видеть приближающийся свет фонаря. Элизабет взвела спусковой крючок пистолета. Механический щелчок получился слишком громким в пределах кабельной кладовой.

Шаги остановились.

— Миссис. Тинлинг? — раздался неуверенный голос. — Миссис. Тинлинг, это лейтенант Миддлтон, мэм? Вы здесь?

Элизабет встретилась глазами с Люси, и женщины улыбнулись. — Да, лейтенант, мы здесь, на кабельном ярусе. Она опустила спусковой крючок обратно в нейтральное положение.

Фонарь стал ярче, и появился лейтенант Миддлтон. — Мэм, капитан Марлоу считает, что сейчас вам можно выйти.

— Что за… Мы что, победили пиратов? Но ведь битвы, похоже, не было?

— Нет, мэм. Пираты сели на мель и какое-то время застряли на ней из-за отлива и прочего.

— Я понимаю. Это хорошо, или как?

Так оно и было. По крайней мере, для лейтенанта Миддлтона, и он описал женщинам утренние события, пока вел их вверх и на корму в большую каюту, много болтая о плавучих и канатных канатах и осадке, лавировании, ловле ветра парусами и отливах. Элизабет смогла проследить, примерно, треть монолога. Но того, что она усвоила, было достаточно, чтобы понять, что «Плимутский приз» заманили в ловушку, и ему только что удалось ускользнуть. Очевидно, это случилось недалеко отсюда.

Миддлтон открыл дверь в большую каюту, и Элизабет вошла, кивнув в знак благодарности. Она была в приподнятом настроении, обнаружив, как чудом только что избежала самой неприятной участи, и ожидала, что и остальные будут в таком же восторге.

Но, они не были. Элизабет почувствовала их настроение, напряженное и меняющееся, даже когда перешагнула через огромную дверь каюты. Улыбка исчезла с ее лица.

Марлоу сидел за столом, который он использовал как письменный стол. Бикерстафф и Рейкстроу сидели напротив по обе стороны от него. Король Джеймс находился в дальнем углу.

— Поздравляю вас, господа, с вашей победой! Я так рада, — сказала она. Несмотря на недостаток радости в комнате.

— Спасибо. Ты в порядке? — спросил Марлоу. Он не улыбался, и не казался слишком озабоченным ее или чьим-либо еще здоровьем, если уж на, то пошло.

— Да, спасибо, у нас все хорошо, — ответила Элизабет. — Разве ты не доволен, что одолел этого пирата?

— Мы сбежали, мэм, — вставил Бикерстафф, — мы не одолели его.

— И нам чертовски повезло, что мы это сделали, — сказал Марлоу, и его тон подразумевал, что это и было предметом спора. — Я думаю, что мы не должны слишком сильно рассчитывать на эту удачу.

— Позволь мне повторить еще раз, капитан, — ровным голосом сказал Бикерстафф, — что их корабль застрял на песчаной отмели. И не составит большого труда подойти и уничтожить его там, где он сидит.

— О, ты берешься мне указывать, что можно и чего нельзя делать, когда дело доходит до морского боя? Ну, раз уж мы повторяемся, позвольте мне еще раз сказать, что у них около ста человек и два корабля. Вдвое больше людей и вдвое больше кораблей, хотя один корабль сел на мель.

— Все равно нужно воспользоваться ситуацией!

— И даже если бы они оба застряли, у них есть лодки. Их люди могут атаковать нас с лодок, со всех сторон и мы не сможем их отразить. Более того, эти люди — отчаянные и опытные убийцы, а не жалкий сброд, который мы называем нашей командой.

— Этого жалкого сброда было достаточно, когда пришло время вывести Элизабет из тюрьмы. Их было достаточно, чтобы расправиться с разбойниками на острове Смита и помочь тебе унести то, что, по твоему мнению, было твоей значительной частью добычи. Да, я прекрасно все понимаю. Они последуют за тобой куда угодно. Я предлагаю тебе повести их туда, куда ты сам обязан пойти.

Марлоу внезапно встал и стукнул кулаком по столу, затем погрозил пальцем Бикерстаффу. — Не смей, не смей диктовать мне мои приказы. Я не думаю, что губернатор обрадуется, если морскую охрану захватят пираты, а потом эти орудия будут направлены против колонии.

Какое-то время они молчали, глядя друг на друга.

— Господин. Рейкстроу, — сказал наконец Марлоу, не сводя глаз с Бикерстаффа, — что скажете?

— Я сделаю все, что вы прикажете, капитан. Я не буду подвергать сомнению то, что вы говорите.

— Джеймс?

— Присоединяюсь к мистеру Рейкстроу.

— Я нахожу эту преданность очень освежающей, — сказал Марлоу. — Хотелось бы, чтобы она была более многословной.

— И я тоже думаю, — сказал Бикерстафф, — что знаю об определенных воздействиях, которые повлияли на твое решение, в отличие от других. Я думаю, возможно, твоя личная история заставляет тебя переоценить способности твоего противника.

— Что ты такое говоришь? — прорычал Марлоу. Элизабет отступила на шаг, она никогда не видела Марло таким разъяренным, вспыльчивым и диким. — Ты хочешь сказать, что я трус, сэр? Это так? Если тебе нужно, чтобы я доказал, что я никого не боюсь, и меньше всего тебя, я был бы счастлив доказать это…

— О, ради всего святого, Томас… — произнесла Элизабет. Это было слишком. Бикерстафф был самым верным другом, который когда-либо был у кого-либо.

— Молчи! — взревел Марлоу, глядя на нее. Выражение его лица было пугающим. Он окинул комнату взглядом. — Мы направимся в Джеймстаун, станем там на якорь и подстрахуемся, протянув трос через реку. Только так, возможно, мы сможем предотвратить подъем какого-либо судна вверх по реке и защитим себя от этого ублюдка, как только прилив снимет его с мели.

Марлоу еще раз оглядел мужчин. Его взгляд остановился на Элизабет. — Надеюсь, что я все еще могу рассчитывать на некоторую лояльность, что все чувства чести и долга не забыты.

Его слова повисли в воздухе.

Элизабет нарушила молчание. — О, ради бога, Томас, прости меня… Капитан Марлоу, сейчас не время нападать на тех, кто тебя любит.

— Что ж, действительно приятно знать, что меня любят. Но любовь — это еще не верность, не так ли, мэм?

Элизабет только покачала головой. Боже, как люди могут быть такими идиотами, такими абсолютными идиотами. Она видела его во всех его проявлениях. Абсурдно было думать, что Марлоу мог подняться над этим, потому что он тоже был мужчиной. Она не могла ничего изменить.

Она развернулась и вышла из большой каюты. Если Марлоу собирался вести себя так исключительно по-мужски, то ни она, никто-либо другой ничего не могли поделать.

На борту нового «Возмездия» было около восьмидесяти пиратов, грязных бородатых мужчин в длинных камзол, рваных и грязных рубашках, неряшливых брюках и старых бриджах. Они носили пистолеты на причудливых лентах, обмотанных вокруг шеи. У некоторых к треуголкам были прикреплены перья или ленты, а головы были обвязаны яркой тканью.

Они были вооружены тесаками, саблями, топорами и кинжалами, каждый в зависимости от своих предпочтений. Они стояли на палубе, или на квартердеке, или на такелаже, и даже, взгромоздившись на большие орудия. Все они смотрели на своего хозяина, капитана Жан-Пьера Леруа.

А Леруа разглядывал местность вокруг корабля, зеленые поля, коричневую реку и голубое-голубое небо. Исчезла белизна, ослепляющая белизна, опалявшая его сознание, и на ее месте был мир, земля, вся яркая и живая, новая, как в первый день творения.

— Ром? — Один из мужчин, стоящих рядом с ним, предложил ему бутылку. Леруа посмотрел на бутылку, потом на мужчину, а потом на всех пиратов, которые стояли и смотрели на него. Он забыл о них.

— Нет, — сказал он мужчине с протянутой бутылкой. Он не хотел рома. Ром просто все притупит. Наконец-то, он стал видеть вещи ясно, яснее, чем когда-либо. Он не хотел, чтобы резкость виденного притуплялась.

Он больше не чувствовал жучков под одеждой. Крики тоже исчезли, а на их место пришли голоса, и голоса сказали ему, что пора двигаться.

Его глаза остановились на большом белом доме в дальнем конце поля, тянувшегося вдоль северного берега. — Сейчас идем на берег! — крикнул он мужчинам. — La maison, мы возьмем этот дом. Мы заберем все их дома, да!

Головы повернулись к берегу. Все, что он сказал, казалось, понравилось с мужчинами. Низкий ропот пробежал по палубе и превратился в хор криков, скандирования и «нагнетаний ужаса», пока матросы устанавливали стакели и реевые снасти и спускали лодки за борт.

Леруа не знал, сколько времени это заняло, возможно, минуты или часы, но, наконец, лодки оказались в воде, и пираты «Возмездия» хлынули через поручни и спустились на борта, заполняя каждую лодку, затем отталкиваясь и освобождая место для следующей.

Наконец, остался только Леруа, и он спустился по веревочной лестнице и занял свое место на корме последней лодки. Остальные лодки почтительно отошли в сторону, а Леруа первым направился к дальнему берегу.

Лодка пристала к берегу, люди прыгнули в воду по колено и вытащили ее дальше на берег, затем Леруа прошел на нос и спрыгнул.

Он направился через темно-коричневое поле. Здесь аккуратными рядами стояли небольшие грязные холмики с растениями, вырывающимися из вершин, как маленькие зеленые вулканчики. В поле находились белые люди и негры, которые начали отходить от наступающих пиратов. Некоторые развернулись и побежали. Леруа предположил, что из группы небольших зданий, некоторые были бараками для рабов, но большее число негров бежало к большому дому.

— Рабы, — сказал он вслух. — Это все рабы.

Краем глаза он видел, как его люди выстроились в линию позади него, когда они продвигались вперед. На крыльце появились люди, белые люди. У одного из них был пистолет. «Как будто он его защитит…?» Леруа не мог понять почему. Они были непреодолимой силой. Им оставалось только бежать.

Так и поступило большинство из них, белые и черные. Они бежали по дальней дороге подальше от пиратов, прихватив с собой несколько жалких пожитков.

Пускай бегут. Леруа представлял себя и своих людей огромной волной, сметающей все на своем пути и сметающей всех на своем пути, пока, наконец, те, кто попытается остаться не попадут в ловушку и не разлетятся на куски. Поэтому они должны бежать как можно дальше.

Пираты ускорили шаг, а затем побежали трусцой к тому огромному дому, этому хранилищу удобств и богатств. Входная дверь была оставлена открытой, как бы приветствуя их. Они вскарабкались на небольшой холм, на котором стоял дом, и хлынули через крыльцо.

Разбилось окно и высунулся мушкет — какой-то герой, оставшийся защищать свой дом, выстрелил в толпу. Один из нападающих вскрикнул и упал, но пираты даже не обратили на него внимания, они как будто даже не заметили выстрелов.

Один из них схватил стул и швырнул его в окно, прислушиваясь к приятному звуку бьющегося стекла и ломающегося дерева. Еще больше стульев было брошено, еще больше окон было разбито.

Леруа мельком увидел героя, сделавшего единственный выстрел. Он изо всех сил пытался вытащить пистолет из-за пояса, когда толпа набросилась на него и вытащила через окно на крыльцо, натянув его на зазубренное стекло, которое он сам разбил. Он вскрикнул и исчез под толпой разбойников. Недолго он покричал, а затем затих.

Пираты заскочили через дверь и окна. Они прорвались через весь дом, обезумев от возможности грабить и разрушать. Они сдергивали шторы и переворачивали столы, ломали все, что могли разбить, просто ради удовольствия. Находили мешок и набивали его всем, что могло представлять ценность, а когда тот наполнялся, заполняли другой.

Семья, очевидно, обедала, когда пираты прервали их пиршество, потому что большой обеденный стол был накрыт индейкой, оладьями, требухой и спаржей. Пираты столпились вокруг, хватая пригоршнями то, что им нравилось, и засовывая все в рот, и разбивая тарелки об пол, когда они опорожняли их.

Они ворвались на кухню. Кухонная утварь валялась там, где ее бросила кухарка, выбегая из дома. Они рылись в кладовой и шкафах и съедали все, что могли найти, и это были самые свежие продукты, которые они ели за последние два месяца.

Они срывали картины со стен, рубили их саблями и мочились на лица предков семьи. Они мчались вверх по широкой лестнице и разрывали спальни на части, рубя матрасы, пока вихри перьев не заполнили комнаты. В доме они обнаружили алкоголь. В основном это было вино, что было разочарованием, но его было достаточно, по крайней мере, чтобы каждый мог захватить по две или более бутылок для себя.

Это была величайшая забава, которую они когда-либо получали, и пираты занимались своим делом с тщательностью и энтузиазмом, которые редко можно было увидеть у людей, занимающихся такими делами. Комнаты одна за другой разрушались. Мебель была разбита вдребезги, стены изрублены, любой знак богатства или привилегии осквернен. Огромные груды обломков заполнили это место. Крики, визг и хохот веселья не стихали ни на секунду.

Леруа медленно ходил из комнаты в комнату, наблюдая, как его люди развлекаются. Это было прекрасно. Вреда от этого никому не было. Ему нравилось видеть своих людей такими счастливыми.

Он понятия не имел, сколько времени они провели в доме. На каминной полке в гостиной стояли элегантные часы, покрытые херувимами, птицами и прочим, которые, казалось, звенели и звенели, пока, наконец, Леруа не выдержал и не разбил их на куски. «Они провели там уже много времени, — решил он. — Довольно долго. Пора было уходить».

— Allons, allons, идем, идем! — закричал он, проходя через дом и крича на мужчин, и через некоторое время, наконец, привлек их внимание. — Сожгите этого сукина сына, мы уходим! — велел он.

Мужчины переглянулись. Эти дураки не хотели уходить. Они хотели остаться здесь, на этом маленьком клочке земли, когда у их ног лежал целый континент.

— J'ai dit de brûler ce fils de pute! Я сказал, сожги этого сукина сына! Надо идти по дороге, идти к следующему дому! Нас там тоже ждут!

Это, казалось, подействовало на мужчин. Занавеску сорвали, на нее насыпали порох, а затем подожгли замком кремневого пистолета. Вскоре ткань запылала, и пираты бросили в костер картины, сломанную мебель и книги. Всего за несколько минут вся гостиная была охвачена огнем. Потолок наверху начал проваливаться, и огонь охватил второй этаж.

Пираты «Возмездия» кричали, улюлюкали и пили вино из своих бутылок. Теперь они поняли, что разрушения только начались.

Глава 31

Джордж Уилкенсон был еще в доброй миле на юге от Уильямсбурга, когда почувствовал, что что-то не так.

Он провел день, насыщенный день, осматривая небольшую семейную плантацию на реке Йорк недалеко от Квинс-Лейк. Он нашел плантацию в хорошем состоянии, молодые растения были посажены во время последнего дождя, а мельница полностью отремонтирована и работала. Было приятно уйти от напряженной атмосферы на плантации Уилкенсона. Чтобы почувствовать себя хозяином своих земель и своего народа. Хорошо было уйти подальше от отца.

Он остановил лошадь, повернув ухо на юг. Он услышал звон колоколов, отчетливо, хотя и слабо, за милю или около того. Колокола в городе?

Он нахмурился и посмотрел в сторону откуда слышался звон. Вдоль горизонта, чуть выше линии деревьев, он увидел длинное пятно дыма, окрашивающегося в бледно-красный цвет по мере того, как солнце двигалось к западу. Что-то горело, и горело что-то большое. Возможно, весь Уильямсбург был в огне. Но нет, дым виднелся дальше, ближе к югу. Возможно, колокола звонили, призывая людей помочь потушить пламя.

Он пришпорил бок лошади и продолжил путь. Полоска дыма тянулась со стороны плантации Уилкенсонов, и это вызывало у него некоторое смутное беспокойство, но не сильное. Вероятность того, что горит его собственный дом, была ничтожной, а на плантации было достаточно людей, чтобы справиться с любой такой катастрофой, пока она не вышла из-под контроля.

Только через двадцать минут он увидел первых перепуганных горожан, устремляющихся на север из города.

Сначала мимо него промчались лишь несколько человек верхом, ехавших довольно быстро, и он не сразу уловил связь между ними и звоном колоколов, и дымом. И хотя было странно, что они не остановились, не обменялись с ним ни словом и даже вроде не заметили его, и что на дороге было больше всадников, чем можно было увидеть в это время, Джордж не видел причин для беспокойства.

Когда он увидел людей, следующих за ними, простых людей с фургонами, гружеными пожитками, запряженными их жалкими животными, он понял, что там действительно что-то не так. Нечто большее, чем просто пожар на какой-нибудь плантации Уильямсбурга.

— Послушайте… — Уилкенсон развернул своего гнедого и остановился рядом с фермером, который вел на север вдоль дороги старую тягловую лошадь. Лошадь, в свою очередь, тянула тяжелую повозку, набитую семьей фермера и некоторыми пожитками. Глядя на его земные блага, Джордж не мог понять, зачем ему нужно тратить столько сил на спасение всего этого.

— Что случилось? Куда все идут?

— В любые места. Прочь. Лишь бы подальше. Дьявол в Уильямсбурге. Земли приливных вод атакованы. Сожжены все плантации вдоль реки Джеймса.

— Как так? Кем? Кто сжигает плантации?

— Не знаю. Ходили слухи, что снова голландцы, но это ведь не имеет значения, не так ли?

В какой-то степени этот человек был прав, хотя Джордж и догадывался, что это не голландцы. На самом деле, у него было хорошее представление о том, кто это на самом деле, и эта мысль вызвала у него неприятное чувство в животе. Он слышал это от капитана «Братьев Уилкенсон». Пираты. Бесчеловечная, дикая сила, выходящая за рамки человеческого поведения.

Он снова развернул свою лошадь и продолжил свой путь на юг, скача изо всех сил, обгоняя постоянно растущий поток людей, бегущих из столицы.

Наконец, он добрался до огромной кучи земли и строительных материалов, которая вскоре станет дворцом губернатора, и продолжил свой путь в сердце Уильямсбурга. Судя по тому, что он увидел, здесь царил абсолютный хаос: лошади и фургоны, заполнили улицу, а люди выбегали из домов с охапками вещей, загружая их в любые транспортные средства, которые у них были, а затем спешили за новыми.

Он слышал громкий, гневный крик, вопль, плач детей, топот десятков, мчавшихся во все стороны лошадей и пьяные проклятия тех низов, которые нашли свое убежище в бутылке.

Он остановился возле тюрьмы. Шериф Витсен собирал людей, которые должны были поддержать его. Пока с ним было пять человек.

— Шериф, шериф! — Уилкенсон спрыгнул с лошади и поспешил к нему. — Шериф, что, черт возьми, происходит?

— Это чертовы пираты, черт возьми их черные души. Боже мой, — обратился Витсен к одному из добровольцев, — это ружье прошлого века, оно разнесет тебя к чертям, если ты из него выстрелишь. Иди в оружейную и принеси другое.

Витсен снова повернулся к Джорджу Уилкенсону. — Они вышли на берег около полудня, к северу от острова Хог. Сначала пришли к Финчу. Я думаю, это было первое поместье, которое они увидели. Большая часть семьи сбежала, рабы тоже, но, закончив веселиться, они сожгли его. Перебрались на плантацию Нильсона и с ней тоже покончили. Последнее, что я слышал, это было около получаса назад, что они сейчас на плантации Пейджей.

Двое мужчин на мгновение замолчали, пока шум и неразбериха кружились вокруг них. Не было нужды говорить, о чем оба думали. Дом Пейджей находился чуть выше по дороге от дома Уилкенсонов.

— Что с городской стражей? — спросил Уилкенсон.

— Вызвали их, но большинство из них слишком беспокоятся о безопасности своих семей, чтобы явиться сюда. Я послал к ним человека, который пытается их собрать, но я не очень надеюсь на это.

Пираты почти подошли к его дому, и не было никакой защиты, которую могла бы предложить колония. Джорджу казалось, что он стоит на лужайке совершенно голый.

А потом ему пришла в голову еще одна мысль, и он почувствовал, что краснеет от гнева. — Но где морская охрана? Где великий Марлоу и его маленькая драгоценная банда? Похоже, это же его компетенция.

— Сегодня утром морская охрана спускалась вниз, и сражалась с пиратами, около часа. Не знаю, что случилось, но теперь она стоит в Джеймстауне. Они просто сидят там.

— Ну, почему же им никто не прикажет идти воевать с этими разбойниками?

— Я предложил то же самое губернатору. Губернатор сказал, что Марлоу никому не подчиняется.

— Верно. Что ж, этого и следовало ожидать. Марлоу такой же пират, как и любой из этих ублюдков. Несомненно, к концу недели он сам разграбит всю сельскую местность. Его нужно увалить.

— Я в этом не сомневаюсь, если останется кого уволить. Но видишь ли, твой отец реквизировал много припасов пороха, дроби, стрелкового оружия у городской стражи. Наверное, он заранее думал, что такое может случиться. Я думаю, он готовится к какой-то защите. Как только мы соберем здесь людей, мы отправимся на вашу плантацию и, может быть, сможем задержать их там или загнать обратно в реку.

— Надеюсь, вы правы, — сказал Уилкенсон, садясь в седло. — Я поеду прямо на нашу плантацию и посмотрю, что можно сделать.

Это было равносильно тому, что мчаться в бой по знакомой извилистой дороге из Уильямсбурга на плантацию Уилкенсона. Солнце скрылось за деревьями на западе, а южную часть неба заволокло огромное облако дыма, поднимавшееся столбами из нескольких мест и окрашенное в красный, розовый и желтый цвета.

Самым дальним темным столбом была плантация Зеблеров. Уилкенсон мог определить это по местонахождению дыма. Следующей была Нельсонов. В третьей он не был так уверен; это могла быть мельница, которая стояла на той дороге. Не было похоже, что дом Пейджей горел, и это, скорее всего, означало, что пираты не добрались до плантации Уилкенсона. Еще нет.

Такая логика мало помогала уменьшить абсолютную панику, которую Джордж чувствовал, когда спешил к своему дому. Он был в ужасе от мысли об опасности, с которой может столкнуться его семья, когда на них нападут мародеры. Он был еще больше напуган опасностью, в которой находился он сам, хотя и не признавал этого.

Едкий запах пожаров стал более явным, когда Джордж преодолел последние полмили до плантации Уилкенсона. Он мчался по длинной дороге, ведущей к дому, сгорбившись над шеей лошади и съежившись от чего, он не знал.

Дорога была темной, теряясь в длинных тенях деревьев, окаймлявших путь. Он почти не заметил группу рабов Уилкенсонов, полевых рабочих, стоявших у большого дуба в сотне футов от дома. Каждый из них держал холст с несколькими вещами, связанный в узел. Они выглядели очень испуганными.

Он остановил свою лошадь: — Что вы здесь делаете?

Вперед вышел старик: — Мы боимся оставаться в наших бараках для рабов из-за пиратов, но мастер Уилкенсон говорит, что мы должны оставаться на плантации.

Джордж Уилкенсон посмотрел на кучку жалких людей, сгрудившихся под деревом. Он думал, что ему с ними делать.

Его первой мыслью было вооружить негров, чтобы они могли участвовать в защите плантации, но мысль о вооруженном рабе пугала его даже больше, чем мысль о мародерствующих пиратах. Ничто не помешает рабам убить всех белых людей в доме и присоединиться к пиратам. Если бы они подумали об этом, то поняли бы, что им лучше поступить именно так.

— Ты знаешь, где находится плантация Королевского озера? Ты знаешь, как туда добраться?

— Да, мастер Джордж.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты повел туда всех этих людей. Когда доберетесь туда, расскажи надзирателю, что здесь происходит. Вам следует находиться в безопасности, и мы пошлем за вами, когда все это закончится.

— Да, мастер. Но, мастер Джейкоб, это… ваш отец сказал…

— Не обращай внимания, просто иди. И помни, я скоро буду искать вас. Если у вас возникнет мысль бежать, я распоряжусь, чтобы вас всех выследили и наказали, будьте уверены!

Джордж поймал себя на том, что выкрикивает предостережение уже рабам в спину, когда люди, вздохнув с облегчением, пробежали мимо него и поспешили вверх по дороге. Последние сто ярдов до дома он проехал со скоростью плантатора и спрыгнул с седла. Он сам накинул вожжи на перила так, как конюх уже был в четверти мили вниз по дороге вместе с остальными, и поднялся по лестнице к входной двери перепрыгивая по две ступени за раз.

Сцена, представшая перед ним за дверью, была очень похожа на ту, что он увидел под дубом, но лица у всех были бледные, одежда прекрасна, а немногочисленное имущество стоило больше, чем накопленные богатства всех негров в Вирджинии. Мать Джорджа, две его сестры, его тетя и дядя, которые по несчастью выбрали этот месяц, чтобы приехать из Мэриленда, а также его бабушка и дедушка по материнской линии находились там, в широком фойе. Все они были одеты для путешествия. Все они выглядели как пойманные в ловушку и испуганные животные. Он чувствовал их близкую панику, и это также привело его на грань замешательства.

— Что здесь происходит? — спросил Джордж. — Где Отец? Почему вы все еще здесь?

— Твой отец в библиотеке, — сказала миссис Уилкенсон. Она выпрямилась, стараясь не выглядеть сердитой или испуганной. — Он приказал нам оставаться, так как считает, что нам ничего не угрожает.

— Никакой опасности…? — Джордж недоверчиво уставился на свою мать. Она никогда не могла открыто бросить вызов своему мужу, как и Джордж не мог бросить ему вызов, и поэтому они подошли к порогу бегства и остановились.

Спорить с ней было бесполезно. Он повернулся и помчался по коридору к кабинету отца.

Джейкоб Уилкенсон сидел в кресле с подлокотниками, у него на коленях лежала раскрытая книга. Он поднял глаза, когда Джордж ворвался в комнату.

— Ты забыл постучать? — спросил Джейкоб.

— Что, во время всего этого столпотворения, ты делаешь, сидя здесь, как будто тебе нет дела до того, что происходит в мире? Ты что, не видел дым? Ты ничего не знаешь о разбойниках, которые опустошают плантации.

— Я знаю о них все, и я недвусмысленно скажу им, что это недопустимо. У нас не было такого соглашения. Возможно я заплачу кое-какие штрафы и все. И ты тоже рассчитывай на это…

— Штрафы? О чем ты говоришь?

— Этот… этот разбойник, как ты его называешь, — капитан Жан-Пьер Леруа. Он работает на меня. Это и есть та самая небольшая договоренность, о которой я упоминал. Мы с Мэтью договорились об этом с Рипли, капитаном нашего речного шлюпа.

Джордж уставился на него, покачав головой. — Я не понимаю.

Джейкоб вздохнул и закрыл книгу на коленях: — Я договорился через Рипли о покупке всего того, что будет продавать этот человек. Прибыль будет колоссальная. А как, по-твоему, мы сможем выжить, потеряв годовой урожай?

— Жан-Пьер Леруа? Ты, конечно, имеешь в виду того разбойника, который похитил наших «Братьев Уилкенсонов»?

— Конечно, его. И вот еще новости. Я разговаривал с Рипли сегодня утром, и что ты думаешь? Он говорит, что Марлоу на самом деле головорез по имени Малахий Барретт. Бывший пират! Понимаешь! Пират! Я знал, что в нем есть что-то странное, и вот оно… выяснилось! О, повеселимся мы теперь с его репутацией!

На Джорджа все это свалилось слишком быстро, как сильный дождь, который земля не может поглотить. — Вы заключили сделку с пиратом, который только что похитил «Братьев Уилкенсонов»?

— А теперь я прикажу ему разнести и взорвать всю эту чертову морскую охрану ко всем чертям. «Братья Уилкенсоны» лучше вооружены, чем «Плимутский приз», да и команды у Леруа больше. Он сделает, как я скажу. Вот почему я позволил ему оставить судно себе. Это и тот факт, что я полностью ожидаю, что пираты возместят нам все убытки.

— Но… этот человек — пират, ради всего святого! Разве ты только что не осудил Марлоу за то, что он пират? И кто мы такие, что берем таких людей на работу?

— Черт возьми, Джордж, как ты вообще можешь быть таким бесхребетным? — Джейкоб встал и прошелся по комнате. — В этом же вся прелесть, разве ты не видишь? Мы натравливаем одного пирата против другого. Марлоу будет убит, а его память будет очернена тем, что он делал раньше, кем он был. Я словно землю солью вспахиваю. Мы уничтожаем человека, мы уничтожаем его имя, его репутацию, все уничтожаем, стираем с лица земли. Не может быть более полной мести за убийство твоего брата.

— И все зависит от того, сделает ли этот разбойник то, что ты хочешь?

— Он сделает все, что я ему скажу. Рипли уже сообщил ему, я убедился в этом. Марлоу будет убит, а дальше мы возьмем наш бизнес в свои руки.

— Наш бизнес? Это твой бизнес, сэр, не мой. Я не собираюсь торговаться с пиратом.

— О, ну ты прямо праведник! Эти… люди… все равно будут грабить, будем мы у них покупать товар или нет, на благо воров в Саванне или Чарльстоне. Все равно это произойдет, несмотря ни на что, а мы можем получить прибыль.

— Ты сумасшедший. Ты не контролируешь этих животных.

— Конечно, контролирую Он давно работает на меня.

Это было невероятно. Джордж Уилкенсон медленно покачал головой, не веря своим глазам. — Шериф сказал, что ты реквизировал припасы у городской стражи для какой-то защиты?

— Ах, да, ты об этом. — Джейкоб махнул рукой. — Конечно, реквизировал для охраны.

— Для охраны? Для вооружения охраны?

— Какой же ты дурак! Я наоборот хочу использовать все это против охраны. Я попросил Рипли продать все это Леруа, чтобы у него были запасы, необходимые для того, чтобы разнести этого ублюдка Марлоу к чертям собачьим. И, как я слышал, именно это он и сделал. Я же говорил тебе, он сделает все, что я скажу.

— Ты… ты хочешь сказать, что отдал оружейные запасы ополченцев этому пирату?

— Он не пират, черт бы тебя побери! Он частный делец … Он работает на меня! — Джейкоб Уилкенсон перестал расхаживать по комнате и повернулся к Джорджу. Его руки дрожали. На его лбу выступили капли пота. Старик не был так уверен в себе, как он пытался это показать. — Этот мой корабль, я оставляю его им! — продолжил Джейкоб. Он быстро пересек комнату и посмотрел в окно на далекие поля. — Я достал им корабль, их проклятый порох и оружие, и они прекрасно это знают. Они сделают все, как я скажу, черт побери, они сделают все, как я им прикажу!

Джордж не знал, что ответить. Старик потерял всякую связь с реальностью. — Отец, я думаю, нам лучше уйти, — мягко сказал он.

— Не разговаривай со мной таким покровительственным тоном, ты, трусливый хныкающий ублюдок! — Джейкоб Уилкенсон обернулся и посмотрел на сына. — Если бы ты к моему несчастью был бы убит вместо Мэтью, этого бы не случилось! Мэтью смог бы помочь мне держать этих людей в узде, но не ты, о нет. Я знал, что ты не запачкаешь свои лилейно-белые руки такими делами! Ты бы подумал, что это ниже твоего достоинства!

— О, я уже испачкал свои лилейно-белые руки так сильно, что не могу даже думать об этом. Но нет, я бы не стал связываться с твоим незаконным и совершенно аморальным бизнесом, хотя ты даже не подумал спросить меня. Поверь мне, мне стыдно за то, что я сделал, и еще больше за то, что сделали вы с Мэтью. И я думаю, что ты скоро пожнешь урожай, который вы посеяли.

— Убирайся! Убирайся, ханжа и трус! Иди и постой в зале вместе с женщинами и стариками! — закричал Джейкоб, но взгляд Джорджа был устремлен мимо отца через окно на поле. Внезапно там показался огромный столб дыма. Отблески большого костра осветили деревья, отделявшие плантацию Уилкенсона от плантации Пейджа в трех милях от дома.

— Что ты там увидел? — спросил Джейкоб и обернулся, чтобы посмотреть, на что взглянул Джордж.

Пираты высыпали на поле у реки, десятки и сотни, как показалось Джорджу. Они шли по дороге, которая вела вдоль берегов Джеймса от Пейджа к их дому. Они находились в полумиле в конце поля и приближались к дому, как стая волков. Даже на таком расстоянии он мог слышать их вой и крики.

Оба Уилкенсонов какое-то время молча смотрели на надвигающуюся угрозу, на волну смерти, хлынувшую с реки.

Джордж тяжело сглотнул, борясь с ужасом. — Пойдем отсюда, нам пора, — сказал он, удивленный своим властным тоном, несмотря на страх.

— Нет, — сказал отец, как бы прося разрешения, — нет, я должен остаться и объяснить этим людям.

— Отец, мы должны идти.

— Нет! — Джейкоб обернулся с красным лицом, вспоминая, кто он такой. — Нет! Я все это создавал сам и не позволю таким ублюдкам, как этот Леруа, говорить мне, что к чему! Эти люди не имеют права указывать мне, что делать, ни один человек не имеет права говорить мне, что делать! Ты меня слышишь, я им так и скажу!

Невероятная гордость Джейкоба Уилкенсона мешала ему соображать. Его гордость была источником его силы, и гордость не позволяла ему уйти, потому что это было для него равносильно осознанию того, что он совершил глупый и ужасный поступок. Джейкоб Уилкенсон лучше умрет, чем поступится своей гордостью и пойдет вниз, настаивая на своей правоте.

Джордж тоже понял все это, и он также понял, что вся семья умрет из-за него, если он даже молчаливо не признает свою ошибку.

— Мы уходим, отец, — сказал Джордж.

Его глаза снова переместились к окну. Длинные тени тянулись от ног пиратов, пока они взбирались на холм. Сквозь ветви деревьев за окном он увидел лезвия сабель, сверкающие в лучах солнца. Он увидел закутанные в ткань головы, перекрещенные ремни с оружием, которое на бегу хлестнуло по голым грудям, треуголки, рваные камзолы, бородатые, грязные, окровавленные и, ухмыляющиеся лица.

— Да, да, хорошо, иди ты, проклятый трус, иди и возьми с собой всех этих трусов, а когда все это закончится не возвращайся! — закричал Джейкоб, но Джордж уже вышел из комнаты. Он побежал по коридору к входной двери. — Все уходим, скорей! — приказал он, распахивая дверь и махая рукой, и испуганные люди в фойе вывалились за дверь.

— А как насчет твоего отца? Где твой отец? — спросила его мать, когда он наполовину вытолкнул ее за дверь.

— Он не придет, и я ничего не могу сделать, — сказал Джордж, и его мать ничего не ответила. Она даже не удивилась. Никто лучше его матери не знал, на какой идиотизм был способен Джейкоб Уилкенсон.

Они сошли вниз по ступенькам и пересекли кольцевую дорогу, и Джордж понял, что не знает, что делать дальше. Старики едва могли ходить. До Уильямсбурга пешком они точно не доберутся, а поблизости была только одна его лошадь.

— Черт возьми, черт возьми… — Джордж огляделся. Крики и улюлюканье пиратов, казалось, раздавались откуда-то рядом, но они все еще находились на другой стороне дома. — Бегите к тем деревьям, — сказал он, указывая на дубы в конце дорожки, в пятидесяти ярдах от дома. — Я схожу за какой-нибудь повозкой.

Все были слишком напуганы, чтобы протестовать, за что Джордж был благодарен, потому что знал, что ему будет достаточно малейшего аргумента, чтобы изменить свое мнение. Они поспешили прочь своей неуклюжей шаркающей походкой, а он повернулся и помчался вокруг дома к конюшням.

Пираты копошились у крыльца дома, били окна и выбивали заднюю дверь. Джордж остановился на секунду, чтобы посмотреть на разрушения, затем повернулся и побежал.

Он тяжело дышал, и его грудь болела и горела, когда он, наконец, распахнул одну из больших дверей тускло освещенной побеленной конюшни и протиснулся внутрь.

Единственным транспортным средством была старая повозка, сдвинутая назад. Семейный экипаж был в каретном сарае, но лошади были, в конюшне, и он не хотел даже и пытаться вывести их туда и попытаться впрячь на глазах у пиратов. Вместо этого он выбрал одну из упряжных лошадей, огромного фламандца, и подвел ее к старой повозке.

Он услышал первобытный, ужасающий звук полчищ диких орд, ворвавшихся в его дом, крики и вой, чередующиеся со звоном разбитого стекла и ломающегося дерева. Ему не хотелось думать о том, что там происходит, пока он возился с незнакомой сбруей телеги. Лошадь нервно дернулась.

Джордж вставил удила в пасть большого животного, накинул уздечку ему на голову. Медленная и сложная работа по подгонке лошади к упряжке снова возродили чувство страха у Джорджа. Он был близок к панике, но нашел в себе силы шагнуть по покрытому соломой полу и выглянуть из-за двери.

Лишь несколько разбойников все еще были снаружи, те, кто остановился, чтобы напиться из своих бутылок, прежде чем нырнуть во внутрь через разбитую дверь или окно. Он увидел большую их часть в доме. Они были в полном бешенстве, рвали занавески, рубили тесаками и саблями все, что можно было разрушить. Он слышал, что акулы ведут себя точно также во время кормежки, но никогда не представлял, что люди способны на такое. Ему было интересно, жив ли еще его отец. Удивился ли он, увидев эти разрушения или не обратил на них внимания. Ему было стыдно за то, что Уилкенсоны сделали с собой, и со всей колонией. Он глубоко вдохнул.

Его первой обязанностью было благополучно увести отсюда семью. Следующим его шагом было приложить некоторые усилия, чтобы спасти земли приливных вод. Он знал, к чему это приведет, и от одной мысли об этом его затошнило даже больше, чем от страха.

Медленно, очень тихо он толкнул дверь конюшни и отступил в тень. Никто не заметил, но они не пропустят грохочущую мимо них повозку. Он помчался обратно в конюшню и взобрался на грубое сиденье. Он взял поводья, сделал еще один глубокий вдох, задержал дыхание, а затем выдохнул, крикнув: — Эй, эй, пошла! — и хлопнул поводьями по шее лошади.

Большая лошадь, уже занервничавшая от шума и от незнакомых рук Джорджа, рванулась в галоп, едва сорвавшись с места. Они выскочили из конюшни на ломовой повозке, пролетая мимо стойл, упряжи, инструментов и дверей, и помчались по проторенной дороге к передней части дома. Джордж ничего не слышал, кроме грохота тяжелых копыт, скрипа повозки, которая мчалась быстрее, чем должна была, и он вдруг испугался, что лошадь не остановится, когда ему будет нужно.

Затем сквозь грохот и стук он услышал удивленный возглас. Выстрелил пистолет, и пуля пролетела мимо. Джордж наклонился вперед и снова дернул поводья, но лошадь бежала так быстро, как только могла.

Они обогнули дом и спустились по подъездной дорожке. Дубовая роща расплывалась, когда тележка подскакивала и тряслась на грязной дороге. Джордж натянул поводья и закричал: — Стой, стой, стой! — и, к его облегчению, лошадь замедлила ход, а затем остановилась. Она потрясла головой, заржала и стала нервно переминаться огромными копытами, но оставалась стоять практически неподвижной.

Джордж спрыгнул с сиденья: — Давайте, давайте, быстрее! — крикнул он, махая руками своей семье, сбившейся в кучу за деревьями.

Его сестры появились первыми, вырвавшись, как куропатки, из подлеска и вскочив на грязную телегу. Следующей шла его мать, помогая своим матери и отцу, а за ними тетя и дядя.

— О, ради бога, поторопитесь, — сказал Джордж. Он снова посмотрел на дом. Около дюжины разбойников выскочили из здания и мчались по дороге к повозке.

Мысль о смерти ради забавы пиратов заставила Джорджа вспыхнуть от гнева, даже когда его желудок содрогнулся от страха. Он шагнул вперед, подхватил свою бабушку на руки и посадил ее поверх своих сестер в задней части повозки. То же самое он проделал с дедом, помог матери подняться, а вслед за ними подтолкнул тетку и дядю.

Пираты были в двадцати ярдах, не больше. Один из них остановился, поднял пистолет и выстрелил. Дульная вспышка была яркой в угасающем свете.

Пуля пронеслась над его головой, и как раз в тот момент, когда Джордж благодарил Бога за то, что он сохранил ему жизнь, лошадь взвизгнула от страха и взбрыкнула, чуть не опрокинув повозку с пассажирами. Животное опустилось на четвереньки и понеслось, а Джордж бросился на открытую подножку, схватился за боковые поручни и подтянулся, когда повозка помчалась по дороге. Он полез вперед, наступив на кого-то, сам не зная кого, и залез на сиденье.

Поводья все еще лежали там, и Джордж взял их в руки, хотя и не думал, что лошадь подчинится какой-либо команде, будь то человек или даже сам Бог. Он увидел полосу крови там, где пиратская пуля задела его бок.

Обезумевшее животное мчалось по дороге, совершенно неуправляемой, но, по крайней мере, оно бежало в правильном направлении, прочь от дома, так что Джордж дал возможность лошади думать самой. Он слышал крики и выстрелы за спиной, которые становились все тише, когда они оставили свой дом позади. Он не сводил глаз с дороги. Он сгорбился, напрягся, ожидая получить пулю в спину. Он ехал не оборачиваясь.

Глава 32

Голоса стали беспокойными. Они больше не говорили, что то, что происходит — хорошо.

Леруа нервно жевал длинную прядь своей бороды. Что-то расстроило голоса. Пора было возвращаться на корабль. На корабле было безопаснее. Там не было такой широкой открытой местности.

Эти мысли озадачили его, но голоса были по-прежнему мягкими и успокаивающими, в их тоне не было никакой паники. Он медленно ходил по дому, как по музею, поглядывая на те вещи, которые были еще не разбиты и не украдены. Мимо пробегали мужчины, мужчины кричали и разбивали хрупкие предметы саблями, мужчины жадно пили из бутылок вино, ром и виски, а Леруа просто смотрел на все это. Закончив с этим домом, они вернутся на корабль. Времени еще хватало.

В дальнем конце зала была комната, которую еще никто не потревожил, и он пошел туда, пока мужчины развлекались в гостиной и столовой. Он увидел стену, заставленную книгами, изящный ковер, буфет с бутылками. Возможно, он посидит здесь немного.

Он шагнул в дверь, и его глаза скользнули по окнам комнаты. Потрясающий вид! Отсюда все прекрасно видно: берег реки, темная полоса воды в угасающем свете и поля по обеим сторонам. Этот вид будет еще прекрасней, мерцая красным и оранжевым цветами, отражая свет этого дома, после того как его подожгут.

— Леруа?

Голос был хриплым, требовательным. Никто из его людей не стал бы с ним так разговаривать. Никто из тех, кто хотел бы жить, не стал бы так говорить с ним. Он замер, не понимая, действительно ли его имя было произнесено вслух.

— Леруа!

Он мотнул головой. В кресле с подлокотниками сидел мужчина с раскрытой на коленях книгой. Леруа даже не заметил его. И этот человек знал его имя. Что-то грызло его в глубине сознания, что-то тревожило, но он не мог вспомнить, что именно.

— Ты Леруа? Мужчина встал и отложил книгу.

Леруа покосился на него. — Oui, — сказал он, наконец.

— Ты знаешь кто я такой? — спросил мужчина. — Ты знаешь кто я?

Леруа просто посмотрел на него. Мужчина кричал на него. Он не мог в это поверить. Этот человек фактически повысил голос, разговаривая с ним.

— Я Джейкоб Уилкенсон! Я человек, который нанял вас! Тот, кто через Рипли договорился с тобой о сделке, а теперь посмотри, что ты натворил! Это недопустимо!

Леруа снова прищурился. Руки мужчины дрожали. Он вспотел. Он переминался с ноги на ногу под взглядом Леруа. Леруа почувствовал от него запах страха, он хорошо знал этот запах. Хвастовство мужчины было сплошным дерьмом, Merde, и не более того.

— Ты работаешь на меня! — закричал мужчина с нотками истерики в голосе.

Леруа почувствовал движение за спиной. Он повернулся и увидел, что позади него стоит дюжина его людей, наблюдающих за разговором, и еще больше людей подходили. Они приостановили свои разрушения, чтобы посмотреть, что происходит.

— Все вы, послушайте меня, — прокричал мужчина. — Меня зовут Джейкоб Уилкенсон. Я человек, который покупал ваши товары. Я тот, кто снабдил вас деньгами. У нас твердая договоренность, и я не хочу, чтобы она развалилась сейчас. Мы можем сделать друг друга очень богатыми, но вы должны немедленно вернуться на свой корабль!

Леруа не мог понять, о чем говорил этот человек, и пришел к выводу, что тот сошел с ума. Другого объяснения у него не было.

Пираты «Возмездия» начали обходить Джейкоба Уилкенсона, заполнять комнату, и окружать его. Уилкенсон, в свою очередь, заставлял себя стоять более прямо, чтобы встретиться взглядом с Леруа, но его бравада иссякала.

— Приказываю вам немедленно уйти!

— Приказываешь? — наконец, произнес Леруа. — Ты мне приказываешь? Ты не можешь мне приказывать.

— Очень хорошо, тогда я прошу вас, пожалуйста.

— Amusez-vous! Позабавьтесь с ним!

Пираты «Возмездия» теперь полностью окружили человека, наблюдая за Леруа, ожидая от него сигнала.

— Послушай, ты, … — снова начал мужчина, и Леруа еще раз сказал: — Позабавьтесь с ним!

Один из пиратов вытащил из-за пояса саблю и с заискивающей улыбкой ткнул острием Джейкоба Уилкенсона.

— Ты, сукин сын, прекрати! — крикнул Уилкенсон и отошел. Тогда человек, стоявший рядом с первым, тоже ткнул его и заставил отступить еще дальше.

Сабли, тесаки, и кинжалы потянулись со всех сторон и вонзались в Джейкоба Уилкенсона. Он все отступал и отступал, но был окружен, а лезвия тянулись к нему со всех сторон.

Он обошел кресло, пытаясь убежать, но они были всюду. Он двигался быстро, но лезвия все равно находили его. Он задвигался еще быстрее, снова и снова бегая вокруг стула. Он начал тяжело дышать. Он начал потеть.

Тогда один из бандитов схватил его и сжал руки, а другой вытащил нож. Движением, словно сдирающим шкуру с птицы, человек с ножом срезал с Уилкенсона камзол, жилет и рубашку обнажив тучный белый живот, уже истекающий кровью из дюжины мелких ран.

Пират, который держал Уилкенсона, подтолкнул его вперед. Он споткнулся, а затем вздрогнул, когда в него вонзилось еще одно острие сабли, и вскоре он снова забегал вокруг стула, спотыкаясь, тяжело дыша, истекая кровью.

— О Боже, о Боже, хватит, — выдохнул он, падая на пол. Глаза Леруа остановились на странных узорах его крови на восточном ковре, когда толстяк катался в агонии, истекая кровью из десятков порезов. Они, казалось, плавали вокруг, кружась и формируя новые узоры перед его глазами. Он не мог понять слов мужчины.

Один из пиратов шагнул вперед и ловкими ударами кинжала снял с Уилкенсона его бриджи и разрезал носки, так что тот лежал на ковре совершенно голый, кроме ботинок.

Голоса теперь орали в голове Леруа, кричали, чтобы быть услышанными сквозь хриплый смех пиратов «Возмездия», выстрелы, бьющееся стекло, задыхающиеся мольбы этого Джейкоба Уилкенсона.

Двое пиратов снова подняли толстяка на ноги, и ему снова пришлось, шатаясь, бегать вокруг стола. Его белая кожа была в прожилках крови, которая свободно стекала по бокам и ногам. Бутылки разбивались о его голову и плечи и вонзались в его плоть. Он хныкал, умолял и молился, и от этого его мучители хохотали еще сильнее.

Малахий Барретт! Малахий Барретт! — Голоса прорывались сквозь грохот, выкрикивая предостережения в мозгу Леруа. Комната, казалось, кружилась, лица колебались, толстяк то появлялся, то терялся в фокусе.

Он забыл! Как он забыл? Но голоса напомнили ему. «На корабль! На корабль! Все это может подождать, все это будет еще здесь, но сначала Малахий Барретт должен умереть.»

Леруа почувствовал, как крик поднимается из его внутренностей, и когда этот звук усилился, его сабля, казалось, вылетела из ножен и вместе с этим звуком поднялась над его головой.

Он бросился вперед. Мимо проплыли лица, удивленные лица его собственных людей, когда они отступили, а этот голый толстяк на полу с залитым кровью испуганным лицом смотрел на него снизу-вверх, а затем его сабля начала опускаться снова и снова, и он никак не мог остановиться кромсать этого человека.

Малахий Барретт! — снова закричали голоса, и Леруа отступил назад и огляделся, забыв о мертвом человеке у своих ног.

— Мы возвращаемся на корабль. Сейчас же сожгите дом этого сукина сына и возвращаемся на корабль.

Секунду люди стояли молча, а потом, словно по сигналу, помчались уничтожать и уносить все, что могли, пока пламя не прогнало их прочь. Они не станут подвергать сомнению решение Леруа. Он знал, что так и будет. Никто бы не стал этого делать, кто хотел бы жить.

Томас Марлоу делал большие глотки из бутылки с ромом и смотрел через большие окна каюты на желтый мерцающий свет на горизонте. Он сидел, не шевелясь, не отрывая глаз от зрелища горящей перед ним его колонии, его приемного дома.

Он был один в большой каюте. Он не был пьян, несмотря на все усилия напиться.

Он хотел, чтобы пожары прекратились. Ему хотелось, чтобы они просто ушли, и Леруа ушел вместе с ними, но каждый раз, когда он думал, что они ушли, вспыхивал и разгорался новый огонь, один за другим, следуя за маршем разрушений вверх по берегам реки Джеймса.

Сколько человек уже убил Леруа? Не было никакого способа узнать. Возможно, никого. Возможно, они все бежали, увидев его. Марлоу представил себе вельмож Вирджинии, во всем их великолепии, бегущих, как крысы, от пьяной орды грязных пиратов. Возможно, он убил их всех. И все же он, Марлоу, сидел неподвижно.

Леруа пробирался к дому Уилкенсонов. Возможно, он, убьет всех этих ублюдков, и избавит его от хлопот. Разве это не было бы прекрасно?

«Плимутский приз» находился в безопасности, и ее люди были в безопасности, и это было его главной заботой и его главной обязанностью на данный момент. У него было желание пытаться остановить пиратов, и он не смог бы это сделать, не пожертвовав при этом всеми своими людьми, а также Элизабет и Люси. Он и так сделал все, что мог.

Он сделал еще один глоток из бутылки. Он не очень-то верил всему этому.

— Томас Марлоу, — пробормотал он про себя, медленно и пренебрежительно произнося слова. Во рту от них был неприятный вкус. Все было кончено. Он больше не был Томасом Марлоу. Он хорошо провел эти два года в качестве одного из членов элиты приливных земель, но теперь все закончилось. Он снова стал Малахием Барреттом.

Он полагал, что как только Леруа уйдет, он отправится с «Плимутским призом» на Карибы. Его люди пойдут с ним, он был в этом уверен. Большинство людей, плававших с ним, были всего в нескольких шагах от пиратства, а матросы «Плимутского приза» были еще ближе благодаря его командным качествам. До каперства или пиратства оставалось совсем немного. Бикерстафф, конечно, не пойдет с ними, и Рейкстроу, вероятно, откажется. Он подумал о Элизабет. И тут, словно вызванный его мыслями, он услышал звук ее легких шагов по палубе, ее тихий стук в дверь. — Томас?

Он повернулся в кресле и улыбнулся, как можно приветливей: — Пожалуйста, входи.

Она закрыла за собой дверь, пересекла каюту, села на диван лицом к нему. — Прости, что я ушла. — Марлоу взял ее за руку. Как будто ей было не о чем сожалеть. — Мне жаль, что я такая дура. Я довольна, что ты в безопасности. Я очень рада, что корабль и твои люди тоже спасены и находятся в безопасности.

— Ты?

— Извини, но ты действительно доволен своей безопасностью? — спросила она, и когда он не ответил, она продолжила. — У вас, мужчин, есть большое преимущество перед нами, женщинами. Когда нас унижают до такой степени, то мы не можем ничего сделать, кроме как перерезать себе вены. Вы же можете погибнуть в бою, и люди скажут, что это была благородная смерть.

— И ты считаешь это преимуществом?

— Надежда на сохранения своей чести всегда является преимуществом. Вот почему я и приехала в эти места.

— Также и я. Но даже здесь честь подобна хорошей семье: ты либо рождаешься в ней, либо надеешься, что она когда-нибудь будет твоей.

— Я не верю в это. И не поверю. Это выгодно только таким высокомерным ублюдкам как Уилкенсоны и Тинлинги. И хотя они называют это честью, но это не настоящая честь.

— Настоящая честь? Здешняя честь не более чем слова, которыми прикрываются эти высокомерные ублюдки, называя их настоящей честью. Существует ли то, что действительно является честью?

Они прекратили разговор, Марлоу с бутылкой на полпути к губам, и прислушались к внезапно усилившемуся шуму на палубе, который продолжался всю ночь, что-то заставляло мужчин кричать и выть. Все они были пьяны, празднуя свой удачный побег. Но на этот раз он был громче, и более продолжительным. Он поставил бутылку, вопросительно посмотрел на Элизабет, и она в ответ пожала плечами.

Он услышал шаги за дверью каюты, громкие, грубые голоса, банды мужчин, проталкивающихся к убежищу капитана. «Возможно, это мятеж», — предположил Марлоу. Он надеялся, что это так и было. Он надеялся, что его повесят.

Но вместо удара ногой в дверь раздался вежливый стук. Марлоу посидел еще секунду, затем встал и одернул жилет на место. — Заходите, — позвал он.

Дверь открылась, и вошел Бикерстафф. — Капитан, к тебе пришел джентльмен, — сухо сказал он.

«Джентльмен? Возможно, губернатор, или Финч, или кто-то из горожан». — Марлоу вполне мог представить, что они скажут.

— Очень хорошо, проводи его сюда. — На палубе шумно толкались и кого-то проклинали. Кем бы ни был посетитель, матросы грубо обращались с ним. Если бы это был губернатор, они вели бы себя немного повежливее.

Возбужденная толпа мужчин расступилась, словно порвавшаяся ткань, и джентльмен шагнул вперед. Глаза Марлоу расширились, рот приоткрылся. Он невольно сделал шаг назад, настолько он был потрясен, потому что посетителем оказался Джордж Уилкенсон. Без шляпы и парика, в грязной одежде, весь вспотевший от страха, он стоял в дверях большой каюты сторожевого корабля.

Вопросы крутились в голове Марлоу. Его глаза сузились. Он посмотрел на Уилкенсона.

Ему пришла в голову мысль, что он может повесить этого ублюдка прямо сейчас. Он был уверен, что стоило ему только произнести это слово, как его люди накинут на шею Уилкенсону уздечку и потащат его на рею. По крайней мере, он бы не попытался вмешаться, если бы они сделали это сами. По выражению глаз Уилкенсона, Томас догадался, что и тому пришло это в голову.

— Входите, — сказал Марлоу, и Уилкенсон ввалился в каюту, подталкиваемый сзади. — Вернитесь на палубу, ребята! — крикнул Марлоу, и люди разошлись, корча рожи и воя. Бикерстафф закрыл дверь.

Они стояли там, трое мужчин и Элизабет, молча, глядя друг на друга. Наконец Марлоу заговорил.

— Это очень неожиданно.

— Я тоже так подумал.

— Что вам нужно?

— Я смиренно пришел просить вас прийти на помощь этой колонии. Вы… вы и ваши люди — единственная сила в приливных землях, способная противостоять этим животным.

Марлоу пристально посмотрел на него. Он говорил правду. Это не было похоже на уловку. — Верно. Вы пришли просить, чтобы я отдал свою жизнь и жизни моих людей, чтобы спасти образцовое поместье Уилкенсонов? Это так?

Джордж сделал шаг назад и выглянул в большое кормовое окно огромной каюты. — Вон тот пожар, самый близкий отсюда, это горит поместье Уилкенсонов. Его уже не спасти. Сейчас меня беспокоит остальная часть колонии.

— А вы знаете, кто эти — животные? Кто их капитан?

— Какой-то пират по имени Леруа, это все, что мне известно. И он здесь отчасти по вине моего отца. Мне очень стыдно за роль моей семьи в этом деле. Если бы у меня осталась хоть капля гордости, я бы не пришел к вам, но ее у меня уже нет, и поэтому я готов признать, что вы и вы, — он кивнул Элизабет, — были подло и ужасно использованы мной и моей семьей.

Марлоу презрительно посмотрел на него, затем сел за стол и продолжал смотреть. Он не понимал, как, Джейкоб Уилкенсон мог быть причастен к появлению Леруа в бухте. Это была интригующая новость. Он не знал, что сказать.

— Мой отец, я думаю, уже мертв, — продолжал Уилкенсон, — и, если вы сделаете это, если вы помешаете им убить кого-либо еще, тогда у вас больше никогда не будет проблем с моей семьей, клянусь вам.

Марлоу повернулся и уставился в окно, на пламя, охватившее, по-видимому, деревья, окружавшие дом Уилкенсонов. Единственное, в чем он был согласен с Уилкинсоном, было то, что у того вообще не было необходимости умолять Марлоу сделать то, что он поклялся сделать сам. Если Уилкенсоны подло поступали с Марлоу, то и он с ними поступал точно также. Все они были одного поля ягоды — Уилкенсон, Марлоу, Леруа. Финчи.

Он повернулся к мужчинам в своей каюте, и его глаза встретились с глазами Элизабет. — Что ты обо всем этом думаешь? — спросил он, как будто Уилкенсона здесь не было.

— Я думаю, что Джордж Уилкенсон — подлец, но то, что он сделал, придя сюда с такой просьбой к тебе, — это самый смелый поступок, который я когда-либо видела у таких людей.

— Хм-м-м. Что ж, возможно, ты права. Но он просит то, что я не могу сделать. Я не могу одолеть Леруа. И я не обязан вести на смерть своих людей, для защиты аристократов, которые вели себя так бесчестно.

Бикерстафф заговорил первым: — Ты, должно быть, помнишь, как-то спросил меня, в чем, по моему мнению, разница между простолюдином и человеком благородного происхождения.

— Я помню. Ты сказал, что у одного больше денег, чем у другого, и тот, у кого больше денег, тот и претендует на честь, хотя на самом деле она у них одинакова.

— Да, я так и сказал, и я думаю, что все, что мы видели в прошлом году, подтверждает это. Но это не означает, что к этой чести не стоит стремиться, даже если ты единственный в стране

Марлоу откинулся на спинку стула. Его взгляд переместился с Бикерстаффа на Уилкенсона, потом на Элизабет, а затем снова на Бикерстаффа.

— Я не могу одержать над ним победу. — снова сказал он.

— Очень жаль, — сказал Бикерстафф, — но это не важно. Важно только, что ты даже не хочешь попытаться.

Марлоу посмотрел на свой стол и потер виски. То, что говорил Бикерстаф и то, что говорила Элизабет, все было правильным. Он знал это. Но он боялся. Это была истина, оголенная до самой сути. Он боялся Леруа, потому что знал все, на что тот был способен. У него начала болеть голова. И он почувствовал, что ему надоело бояться.

— Очень хорошо, — сказал он, наконец. Он положил руки на стол и поднялся на ноги. — Нам всем суждено, в конце концов, умереть. Одним раньше — другом позже. — Он посмотрел на Элизабет и выдержал ее взгляд. — Что-ж давайте воспользуемся преимуществом, которое дает нам наш мужской пол, чтобы потом о нас сказали: — «они погибли с честью».

Глава 33

Они пошли назад тем же путем, которым пришли, через поля и по грунтовым тропинкам вдоль широкой реки Джеймса и по гладким извилистым дорогам. В их карманах звенели монеты, столовое серебро и прочие безделушки, наспех забитые в них. Пираты сгибались под мешками, наполненными добычей их рейда.

Была уже темная ночь, но они без труда разглядели свой путь. Пламя от последнего дома, который они зажгли, достигло неба, затанцевало и запрыгало по ряби на поверхности реки яркими вспышками, как и надеялся Леруа.

И когда свет от этого пожарища стал слишком далеким, чтобы от него была какая-нибудь польза, они подошли к мельнице, которая все еще хорошо горела, а затем пошли к другому дому, а затем и к дому перед ним, дела их собственных рук освещали им путь назад.

Наконец они вернулись к первому дому, который подожгли той ночью. От него осталось не более кучи тлеющих углей, но их было достаточно, чтобы осветить берег реки, где их лодки так и остались валяться в грязи.

— Vita, vita, идите быстрее, поторопитесь, — подстегивал Леруа команду. Они прошли туда и обратно около шести миль, и пираты «Возмездия» еле тащились вперед, шаркая ногами. Весь пыл воодушевления из них вышел. Это была длинная ночь даже для мужчин, привыкших к физической работе, долгая ночь постоянного движения, криков, выпивки, разрушений и грабежей.

Но это еще не конец, по крайней мере, для Леруа. Оставалась самая важная задача — провести Малахия Барретта через врата ада.

Куча обломков, которая еще вчера была усадьбой плантации, светилась красным и оранжевым, а река подхватывала приглушенные цвета и отбрасывала их обратно. Любой свет, который мог исходить от звезд или луны, был в значительной степени поглощен дымкой дыма, нависшей над сельской местностью, горьким, едким дымом, пахнущим обугленной древесиной, обожженной краской и пеплом трех поколений богатств приливных земель.

Они, спотыкаясь, брели по длинному полю, гуськом пробираясь мимо пригорков с табаком, дошли до лодок и погрузили в них свои мешки. Затем они одну за другой столкнули лодки в реку, влезли в них и заняли свои места на веслах.

Леруа пришел последним и забрался в баркас, прежде чем его столкнули в воду. Ему не хотелось мочить ботинки. Капитану не подобало ходить по грязи, как свинья.

Небольшому экипажу на старом «Возмездии» удалось поднять дряхлый корабль вверх по реке и бросить якорь прямо под островом Хог. Новое «Возмездие» тоже стояла на якоре, оказавшись на свободе после того, как прилив снял ее с песка.

Леруа схватился за поручни на борту нового «Возмездии» и подтянулся на ее палубу. Там не было никого, кто мог бы его поприветствовать, во всяком случае, никого находящегося в сознании. Тут и там валялись тела, потерявшие сознание в теплом ночном воздухе, некоторые все еще сжимали выпитые бутылки.

— Угу, — проворчал Леруа. Пусть спят. Пусть все спят. Он один будет бодрствовать и бдеть. Он будет наблюдать, потому что знал, что Малахий Барретт снова придет к нему и он отправит своего старого квартирмейстера в это долгое странствие прямиком в ад. Они бы все пошли туда, если бы до этого дошло.

Джордж Уилкенсон был удивлен особенными качествами лошади, на которой он ехал, устойчивой скоростью плантаторов, которой она придерживалась, и не плохими манерами, которые она демонстрировала. Он был удивлен, потому что это была лошадь Марлоу, взятая прямо из его конюшни, старой конюшни Тинлинга. Джордж думал, что Марло ничего не смыслит в лошадях. Но так обучить лошадь?

Возможно, это не он этим занимался. Возможно, это его негры обучили зверя, точно так же, как его негры вырастили тот прекрасный урожай табака, который он и его отец сожгли. Свободные негры, которые остались и работали у него по собственному желанию. Джордж покачал головой при одной мысли об этом. Марлоу был загадкой, и Джорджу было почти жаль, что у него никогда не будет возможности постичь его.

Он покинул «Плимутский приз» вскоре после встречи с Марлоу. Марлоу вообще то просил его остаться, предполагая, что для него будет безопаснее находиться на борту сторожевого корабля, но это уже было уже слишком. Прийти к Марлоу и умолять его о помощи, было единственным унижением, которое он мог вынести за один день. Оставаться под его защитой было уже за гранью.

Вместо этого он оказал Марлоу услугу, предложив сопроводить Элизабет Тинлинг и Люси в дом Тинлингов в карете Марлоу, которая была доставлена для этой цели. Он был хорошо вооружен, об этом позаботился Марлоу, парой отличных пистолетов и мушкетом, и молча сидел на скамье напротив женщин. Никто не говорил ни слова. Они старались не встречаться взглядами друг с другом. Это была не комфортная поездка.

Когда они, наконец, добрались до дома Марлоу, никого, не встретив на дороге, Джордж заговорил.

— Можно мне взять лошадь? Подойдет любая. Я только не знаю, когда смогу вернуть ее.

Элизабет уставилась на него, не пытаясь скрыть своей неприязни. — Эти лошади не мои, я ими распоряжаться не могу, но, думаю, при данных обстоятельствах капитан Марлоу не возражал бы.

— Спасибо. — Он повернулся, чтобы уйти, но внезапно остановился и обернулся. У него было желание пожать ей руку или даже обнять ее, почти непреодолимая потребность в каком-то человеческом контакте, прикосновении, объятии. Но он знал, какой отпор он получит, если попытается.

— Элизабет… мне очень жаль. Я не могу больше ничего сказать.

Она долго и с жалостью смотрела на него: — Мне тоже жаль, — сказала она, затем повернулась и исчезла в доме.

Он перевел лошадь на шаг, когда из-за деревьев стали видны очертания огня дома Уилкенсонов. Дорога, по которой он ехал, шла примерно параллельно реке, почти прямо от дома Марлоу к дому Уилкенсонов. В последний раз он ехал по ней таким образом, когда они возвращались после сожжения табака Марлоу в пламени костра. Теперь вся его собственная семья, точно также пострадала от разрушительного действия пламени.

Он направил лошадь на длинную объездную дорогу, мимо дубов, к дому. Второй этаж обрушился. Вся усадьба больше была похожа на гигантский костер, чем на дом, и даже с расстояния в сотню футов он чувствовал порывы жара.

Он остановился и смотрел, как огонь поглотил единственный дом, который когда-либо был в его жизни. Он вообразил, что его отец где-то там. Его погребальный костер состоял из всего того, что три поколения Уилкенсонов пытались накопить в этом новом мире, из всех мечтаний о богатстве, которые впервые привели их за океан.

Джордж прикрыл глаза от пламени и посмотрел в сторону дома. Конюшня осталась нетронутой. Огонь не успел перекинуться через пятьдесят футов коротко подстриженной травы, отделявших его от главного дома. По крайней мере, это уже было каким-то облегчением, потому что лошади Уилкенсонов были единственным, что осталось на земле, что заботило Джорджа.

Он щелкнул поводьями по шее лошади, и животное направилось к конюшне, отступая робкими шагами от горящего дома и глядя на огонь широко раскрытыми от страха глазами. Под руководством менее опытного наездника лошадь бы уже убежала, но Джордж Уилкенсон обладал определенной властью над животными. Это всегда было одним из немногих предметов гордости для него.

У дальней стороны горящего здания он уловил какое-то движение, мерцающую тень на фоне желто-красного пламени. Он остановил лошадь. Там кто-то был, фигура метнулась прочь от дома. Он наблюдал за черным силуэтом мужчина, на фоне огня. Тот двигался быстрыми, отрывистыми движениями. Находиться так близко к огню должно было быть ужасно горячо.

А затем фигура бросила все, что она пыталась сделать, и помчалась прочь от пламени, к конюшне, но зрение Джорджа ухудшилось из-за того, что он смотрел в огонь, и он потерял ее из виду.

Он направил лошадь к ближайшей роще, соскользнул с нее и накинул поводья на молодое деревце. Затем он шагнул через лужайку туда, где исчез человек, его шаги по траве были почти бесшумны и заглушены потрескивающим огнем.

Наконец он увидел человека, стоящего прямо за дверью конюшни, сгорбившегося, сосредоточенного на том, чем он занимался. Джордж вытащил из-за пояса один из пистолетов Марлоу, прекрасное оружие, легкое и сбалансированное в руке, и подошел ближе.

Он подошел на пять футов к нему, прежде чем мужчина почувствовал, что он не один. Он повернулся, его лицо было освещено пламенем горящего дома.

— Какого черта… — Джордж не мог придумать, что еще сказать. Это был тот изворотливый человечек, которого Мэтью нанял управлять речным шлюпом. — Рипли…?

— О, мистер Уилкенсон… — Крысиные глаза Рипли метнулись к пистолету, а затем к лицу Джорджа. Его язык высунулся и облизал губы.

— Боже, но разве это не ужасно, что они сделали? — продолжил Рипли, кивая на горящий дом, не сводя глаз с Джорджа. — Я говорил вашему отцу: — Вы не должны иметь никаких дел с этими пиратами, — но ваш отец не стал ничего слушать.

— Где они? Пираты.

— Думаю, они вернулись на свой корабль. Бросили якорь рядом с домом Финча, у острова Хог. Рипли полуобернулся и указал на поле. Он пытался казаться очень полезным.

— Что ты здесь делаешь?

— О, ну, когда я услышал, я пришел посмотреть, не могу ли я помочь чем-нибудь, может быть, защитить это место. Я не думал, что так получится, но я опоздал. Я… ах… я пытался сохранить все, что мог, я вот собрал здесь кое-что, пытаясь сберечь для вас, миссис Уилкенсон и остальных, чтобы вы не потеряли все…

Взгляд Джорджа переместился на ноги Рипли. На траве лежала попона, полу — завязанная в узел. Из него высыпались разные серебряные сервизы, старинные часы с золотой инкрустацией, пара фарфоровых чашек.

Джордж посмотрел на Рипли, пораженный глубиной развращенности этого человека: — Ты что пришел грабить? Ты грабишь мой дом!

— Нет, нет, я пытался спасти кое-что от этих гребаных пиратов, прошу прощения…

Джордж поднял пистолет, пока он не навел его на лоб Рипли, стоящего всего в трех футах от него. Рипли сделала неуверенный шаг назад, и Джордж взвел курок.

— Нет, мистер Уилкенсон, я только хотел…

Эти слова, этот жалкий, лживый протест были последними словами бывшего пиратского квартирмейстера Иезекииля Рипли. Джордж нажал на спусковой крючок. Пистолет дернулся в его руке, и сквозь дым он увидел смутную фигуру Рипли, отброшенную назад, на траву с раскинутыми руками.

Пистолет упал рядом с Джорджем. Он сделал несколько шагов вперед и посмотрел вниз на земные останки Рипли, распростертые мертвые глаза, уставившиеся в небо. Как и у Мэтью.

Он много раз думал об этом моменте, каково было бы убить человека. Он всегда представлял себе ужас, отвращение, вину. Но он ничего этого не почувствовал. Просто смутное любопытство, не более. Ему стало интересно, чувствовал ли такое Марлоу после того, как пустил пулю в Мэтью. Казалось, он никогда не испытывал чувства вины или каких-либо угрызений совести.

Джордж встал над телом и перезарядил пистолет. Казалось вероятным, что она понадобится ему еще до того, как закончится ночь. Он вошел в конюшню, широко распахнув ворота, а также открыл все двери стойл. Если бы конюшни действительно загорелись, лошади не смогли бы выбраться.

Затем он вернулся в рощу, нашел лошадь Марлоу, сел на нее и поехал к полям. Он остановился, чтобы в последний раз взглянуть на тело Рипли. Он по-прежнему не испытывал никаких чувств. Он коснулся бока лошади пятками и направился по следам пиратской орды.

Следовать за ними было достаточно легко. Тропа была усеяна горящими зданиями и метками в виде брошенных бутылок и награбленного, потерянного или брошенного на дороги, которая шла вдоль реки. Мельница почти исчезла, как и дом Пейджей и дом Нельсона. Огонь, наконец, догорел, пламя сожрало все что было можно из дерева, отделки и ткани, пока не осталось ничего горючего.

В доме Финча было почти темно, только кое-где проглядывались оранжевые тлеющие угольки — пятнышки света в этой темной, обугленной куче. Не осталось ничего, что указывало бы на то, что огромная, тлеющая яма от костра на вершине небольшой возвышенности когда-то была домом.

Джордж чувствовал знакомый запах сгоревшего дома, слышал треск горящих бревен, но здесь уже снова застрекотали сверчки, а еще он уловил запах леса и грязи у реки. Природа уже возвращалась в свое естественное состояние.

Он остановился и посмотрел на остатки дома Финчей. Он вспомнил, сколько раз он танцевал в этих комнатах, или играл в пикет или вист, или садился обедать с соседями. Что бы они сделали сейчас? Что бы делал любой из них?

Он развернул лошадь и поскакал к воде. У него не было плана, он даже не знал, зачем пошел за пиратами. Казалось, давно у него не было рациональных мыслей; ночь состояла из чувств, инстинктов, впечатлений, толкавших его вперед без какого-либо сознательного решения.

Наконец, он подошел к кромке воды. Он увидел место, где пираты сошли на берег, грязь и траву, вытоптанные множеством ног, длинные канавки, прорезанные к воде, там, где вытаскивали лодки.

В этом месте река Джеймса была шириной почти в милю. Джордж мог только разглядеть мачты кораблей, казалось, их было больше одного на фоне ночного неба, но их корпуса терялись во тьме.

Он долго просто сидел, глядя на темные костяные мачты с тем же болезненным равнодушием, с каким смотрел на мертвое тело Рипли и на круглую дыру у него во лбу. Любой, кто слышал о том, как он собирался судиться с Марлоу, подумал бы, что это акт отрешенного смирения, но это было не так. У его семьи теперь не было ничего, ничего, кроме своего доброго имени, и если Леруа доживет до того, чтобы рассказать о связях его отца с пиратами, то и этого тоже не будет. Ему нужно было уничтожить Леруа, и он надеялся и молился, чтобы если не он, то Марлоу смог бы это сделать.

Его взгляд переместился на группу кустов на берегу в двадцати футах от него. Он знал, что за кустами найдет каноэ. Финчи держали его там в течение многих лет, чтобы использовать для рыбалки или другого отдыха. Он снова посмотрел на пиратов, потом снова на каноэ. Мог ли он что-нибудь сделать, чтобы ускорить уничтожение пиратов?

Инстинкт, руководивший им в ту ночь, заставил его спуститься в кусты, спешиться и убедиться, что каноэ все еще там, а весло все еще лежало на месте. Он посмотрел в сторону пиратских кораблей. Он понятия не имел, что он может сделать.

Он почувствовал, как его пронзила искра страха и паники, но в этом было что-то восхитительное, что-то волнующее и спасительное. У него не было мыслей о смерти, потому что он больше не думал о жизни. Он был разорен, он был унижен, он был частью семейного клана, который обрушил несчастья на колонию. Он был такой же сгоревшей оболочкой, как дом его семьи.

Он столкнул каноэ в воду, точно так же, как он и мальчишки Финчи делали это много раз в прошлом. Он осторожно влез в лодку и нашел равновесие, затем окунул весло в реку и двинулся на другой берег.

Глава 34

Они ощупью спускались по реке Джеймс только под фок и грот-марселями, как слепой калека с раскинутыми руками, пытающийся держаться на середине моста На фок-мачтах, по левому борту и с правого борта опытные матросы управляли канатами, их тихие команды передавались на корму по всей длине палубы матросами, стоявшими у орудий.

Марлоу стоял у перил квартердека. Он видел только лицо человека внизу, кричавшего: — Четыре с половиной четыре… четыре ровно… — Дымная мгла висела над деревьями и рекой и несла с собой резкий запах беспричинных разрушений. Он заслонял собой большую часть естественного света от луны и звезд, из-за чего Марлоу было намного труднее вести свой корабль и людей в бой.

Он посматривал на обе стороны. Он не мог разглядеть далеких берегов, но знал этот участок воды достаточно хорошо, чтобы понять только по глубине, что они плывут по центру реки. Это, а также зарево сгоревших домов, стоящих подобно маякам на северном берегу, подсказали ему, что они приближаются к врагу.

.

Он тупо смотрел на пламя в полумиле от него. Дом Уилкенсона. Он считал, что все, что он должен был почувствовать; — восхищение, удовлетворение, наслаждение местью, — обрадует его и приведет в восторг, и задался вопросом, почему этого не произошло. Он слишком устал, — заключил он, — слишком устал от всего этого и слишком напуган тем, что должно было произойти.

— Марка три и три… — произнес мужчина внизу.

Вода мелела, а это означало, что они приближались к острову Хог. Марлоу повернулся к Рейкстроу, который стоял в десяти футах от него. — Мы выравниваем курс, проследите за этим, — и когда первый помощник сделал это, он приказал рулевому: — Поверни на три румба.

«Плимутский приз» повернулся влево, что было не особо заметно, за исключением изменения положения костров на берегу.

— Четыре с половиной, и четыре …

Марлоу повернулся, чтобы что-то сказать Бикерстаффу, но Бикерстаффа там не было. Он уже перешел на «Нортумберленд» с Королем Джеймсом и дюжиной других матросов «Плимутского приза», и плыл где-то впереди, в темноте.

Они решили использовать свою старую тактику, которая так хорошо сработала на острове Смита. Как только «Плимутский приз» окажется рядом и вступит в бой, находившиеся на борту «Нортумберленда», обойдут с другой стороны и нападут на них сзади. Это был не очень хороший план, но любое решение было лучше, чем ничего, тем более, что пираты превосходили их численностью в два раза по количеству кораблей и людей, а головорезы, с которыми они столкнулись, к тому же являлись закоренелыми убийцами, у которых не было никаких причин сдаваться и каждый сражался бы насмерть.

Марлоу немного утешался мыслью о том, что они не просто безрассудно идут на пиратов, а используют часть данной им Богом хитрости. Его успокаивала мысль, что пираты после грабежей и буйств, вероятно, были пьяны и валялись на палубе «Возмездия» в почти бессознательном состоянии. Его ободряла мысль, что матросы «Плимутского приза» тоже опьянеют, но не от бутылок рома, а от предчувствия схватки, и он держал их в таком состоянии. Кроме того, он чувствовал себя уверение от того, что Фрэнсис Бикерстафф и Король Джеймс будут рядом с ним на поле боя.

Но при всем утешении, которое он почерпнул из этих мыслей, он не проявлял оптимизм в отношении их шансов. Он лучше всех знал, с чем им придется столкнуться. «Возмездие» под командованием Леруа ни разу не потерпело поражение за все то время, пока он плавал с ними.

Конечно, это были уже не те люди. Большинство пиратов появились на борту после того, как Марлоу покинул корабль, но он не думал, что они проявят меньше умения, чем те другие, которые раньше плавали под командованием Леруа.

Он повернулся и взглянул на то место, где стоял бы Бикерстафф, если бы он был борту. Он скучал по постоянному присутствию своего друга. Они столько всего пережили вместе: и кровавые драки, и уроки латыни, и истории, и два года в качестве землевладельцев. Своей короткой, но блестящей карьере аристократа земель приливных вод и яркой вспышке страсти к Элизабет он был обязан своему другу и учителю. Он будет скучать по нему.

И он также будет скучать по Королю Джеймсу, воинственному и угрюмому Королю Джеймсу. Марлоу отлично понимал этого человека, понимал, что им движет, и бесстыдно использовал это знание, чтобы манипулировать Джеймсом, для того чтобы тот оказывал ему неоценимые услуги. Но он любил Джеймса, и уважал его.

Но он вернул Джеймсу столько же, сколько и забрал у него. Гордость, честь, те вещи, которые по мнению большинства аристократов Вирджинии не способны иметь чернокожие рабы. Он знал, что, если нужно будет умереть, Джеймс, не задумываясь, умрет, с окровавленной саблей в руке.

Но, по крайней мере, он увидит их еще раз, пусть и на задымленной палубе, когда они будут сражаться до последнего, защищая принявшую их колонию и защищая свою собственную честь, свою настоящую, а не изображаемую честь. Он не мог сказать того же об Элизабет. Он не думал, что когда-нибудь снова увидит Элизабет.

Он нашел время составить завещание, оставляя ей все, что принадлежало ему: дом, землю, деньги — краткий документ, который без ведома Элизабет был включен в пакет, который он отправил обратно с ней и Люси. Это было уже что-то.

Он подумал о ее улыбке, о ее гладкой и совершенной коже, о том, как ее длинные желтые волосы имели привычку падать на лицо, о том, как она убирала их. Он никогда больше не увидит ее, и об этом, и только об этом, он искренне сожалел.

Джордж Уилкенсон тяжело сглотнул и сделал смелый взмах веслом. Корпуса пиратских кораблей, казалось, материализовались из ночи, бесформенная тьма внезапно приняла ясные и устойчивые очертания менее чем в сорока футах впереди. С низкой высоты каноэ казалось, что они нависают у него над головой черными утесами, вырисовываясь мертвым лесом мачт и паутиной снастей.

Джордж сделал еще один гребок и вытащил весло из воды, позволив проворной, бесшумной лодке скользнуть вперед. Дальний корабль был больше того второго, и даже в темноте ночи он узнал «Братьев Уилкенсонов». Пираты каким-то образом изменили его, линия палубы выглядела по-другому, но все же Джордж достаточно хорошо знал их семейный корабль, и никогда не спутал бы его с другим.

Ближнее к нему меньшее судно, он не узнал и предположил, что это еще одно, с подмогой пиратам в Чесапикском заливе. Он смотрел на него, подплывая ближе. Он начал различать несколько тусклых квадратных пятен вдоль ее борта и кормы, какой-то приглушенный свет изнутри мягко освещал открытые орудийные порты.

Это было фантастическое чувство находиться так близко к такому пугающему, таинственному и чуждому миру.

Однажды, оказавшись один в Норфолке, он отважился зайти в публичный дом и пробыл там достаточно долго, чтобы выпить два бокала эля. У него не хватило смелости предаться главной достопримечательности этого места, но все же это было захватывающе чувство находиться в центре такого разврата и опасности. И сейчас это чувство было почти таким же, только во много раз сильнее.

Он осторожно опустил весло обратно в реку и сделал еще один гребок, и каноэ снова рванулось вперед. Ему было скорее любопытно, чем страшно, что удивило его, и даже обрадовало. Конечно, он не видел, чтобы на обоих кораблях кто-то двигался, не слышал голосов, не видел огней. Он прекрасно понимал, что может потерять все свое мужество, может даже наделать в штаны, если хоть один голос его окликнет. Но меньший корабль был всего в пятнадцати футах от него, и он приближался к нему, и пока, казалось, что его никто не заметил.

Каноэ тихо и медленно подплыло к судну. Он опустил весло в воду и опытным поворотом лопасти остановил лодку прямо у корпуса пиратского корабля.

Удар был еле слышен, но для Уилкенсона он прозвучал как удар грома. Он протянул руку и, схватившись за какую-то скобу, молча, притаился, ожидая криков тревоги, богохульных проклятий и мушкетных выстрелов, которые прервут его жизнь. Но вокруг была только тишина, сплошная тишина, которая окружала его с тех пор, как покинул берег.

Затем он услышал фырканье, похожее на визг дикой свиньи, всего в нескольких футах от него, и он чуть не спрыгнул с борта, почувствовав, как страх пронзил его. Он сидел совершенно неподвижно и слушал, и фырканье превратилось в более ритмичное дыхание, кто-то храпел по другую сторону фальшборта.

Он просидел так, как ему казалось, очень долго, но больше ничего не происходило, поэтому он уперся руками в борт корабля и медленно направил каноэ на корму. Главный продольный выступ над его головой, как крыша, загораживая ему вид на корабль. А затем он миновал его и оказался прямо под одним из открытых орудийных портов, откуда торчало черное дуло орудия.

Он протянул руку, ухватился за край иллюминатора и проверил устойчивость кормы каноэ. Затем медленно, бесшумно, изо всех сил стараясь громко не дышать, он вытянул спину, а после этого и шею вверх.

Он просто стоял и смотрел поверх левого борта, задевая макушкой нижнюю часть орудия, и в этой неудобной позе он впервые взглянул на ужасный и запретный мир пиратов

Храпящий мужчина находился не более чем в четырех футах от лица Уилкенсона. Джордж почувствовал запах застарелого пота его тела, зловонное пьяное дыхание, вырывавшееся клубами при каждом свинячьем звуке. Его забавляла мысль, что он мог бы выхватить один из своих пистолетов и выстрелить мужчине прямо в голову. Сейчас он спит, а через секунду умрет, и он никогда не узнает, что его убило. Перед ним лежал человек, жизнью и смертью которого он мог распорядиться, и душу которого он, Джордж Уилкенсон, мог отправить в ад.

Эта мысль взволновала его, и он некоторое время смотрел на спящего пирата, прежде чем окинуть взглядом остальную часть корабля. Оружейный порт открывался на шкафут. Он видел над головой несколько тусклых звезд, но там, где он ожидал увидеть надстройки полубака, было пустое пространство. Должно быть, пираты снесли их, а для чего Уилкенсон не мог себе представить.

Он также увидел несколько кучек какого-то хлама лежащего на палубе. Возможно, это были спящие люди или брошенное снаряжение, которого он не мог различить в темноте. В любом случае, на борту, по крайней мере, наверху, было не так уж много людей, а те, кто был там, похоже, не проснулись. Неудивительно, что его приход остался не замеченным. Он снова уперся за форштевень и снова принялся подправлять каноэ к корме.

Наконец, он добрался до заднего орудийного люка, за исключением последнего. Именно его и соседний он увидел мягко очерченными каким-то светом на борту корабля. Внутри вполне могли быть бодрствующие люди, которые могли его увидеть. Он остановился, вцепившись в дно иллюминатора вспотевшими ладонями, и, подождал, когда пройдут прилив страха и возбуждения.

Он еще немного посидел неподвижно, ощущая мягкое покачивание каноэ на реке, и задался вопросом, кто он такой и кем он стал, рискуя понапрасну.

Он и раньше пытался подвергнуть себя риску, но опыт в публичном доме был самым отчаянным из всех, который он когда-либо испытывал до сих пор.

До нынешнего момента. Теперь, когда его отец уничтожил остатки семейной чести, той маленькой настоящей чести, которая у нее когда-либо была. Теперь, когда его отец умер, и мертв его, так горячо любимый им, младший сын, ему стало стыдно от того, что его заставили участвовать в таком в унизительном спектакле неудавшейся мести.

Утром, когда взойдет солнце и положит конец этой ужасной ночи, каким оно застанет его, — подумал он — живым или мертвым, и с удивлением обнаружил, как мало заботит его, что с ним случится. Любой страх, который он чувствовал сейчас, был просто животным инстинктом, а не разумным желанием сохранить свою жизнь и положение.

С этой мыслью он обвязал кормовую часть каноэ вокруг какой-то скобы и закрепил ее. Он снова вытянул шею, заглянул в иллюминатор и обнаружил, что смотрит в своего рода большую каюту. На балке посередине корабля висел единственный фонарь. Помещение было полностью закрыто ставнями, но просачивалось достаточно света, чтобы слабо освещать пространство, и глаза Уилкенсона, не совсем привыкшие к темноте, смогли различить детали.

Его представление о большой каюте было основано на представлении о каюте «Братьев Уилкенсонов», с ее изысканной мебелью и отделкой из дуба и позолоты — роскошными апартаментами на плаву. Каюта, на которую он смотрел сейчас, могла быть такой, — подумал он, — когда смог разглядеть остатки панелей в нескольких местах и другие намеки на былое великолепие, но по большей части она выглядела так, как будто ее все время грабили и ломали.

Большую часть пространства занимали четыре длинноствольных орудия, два по правому и два по левому борту. Самые дальние орудийные порты, грубо прорубленные в бортах, наводили на мысль, что эти две пушки были перенесены туда после захвата корабля пиратами.

В середине стоял большой стол, прикрепленный к кольцевым болтам на палубе. Лак на ножках поблескивал в слабом свете и свидетельствовал о том, что когда-то это было изысканное изделие. Уилкенсон мог представить элегантный ужин, накрытый там для хозяина и его гостей. Но теперь по нему были разбросаны кучи мусора, наваленные так высоко, что даже со своего низкого места Уилкенсон мог видеть одежду, бутылки и остатки пищи.

Больше ничего не было, ни ковра, ни винного шкафа, ни серванта. Большая часть панелей отсутствовала, возможно, их снесли на дрова. Все это больше походило на хижину банды лесорубов, чем на убежище капитана корабля

В каюте никого не было, в этом он был совершенно уверен, потому что мог видеть почти все пространство. И оттуда пахло так, как будто как там находилась сотня немытых тел, как в трюме невольничьего корабля. Ну, может быть, не так уж мерзко, но достаточно неприятно. Он чувствовал запах пота и гниющей еды, а также смутные следы дерьма и мочи. Он привык к неприятному запаху, исходящему от кораблей, но никогда не испытывал ничего подобного, кроме запаха чернокожих рабов.

Он понятия не имел, как долго смотрел в эту полутемную каюту, но ему показалось, что прошло очень много времени, и за это время шума было не больше, чем он слышал, когда греб к кораблям. Даже храп прекратился. Ночь была лишена человеческих звуков. И в тишине, прижавшись к борту корабля разбойников, мысли Уилкенсон обратились к Марлоу

Марлоу был одним из этих людей. Так сказал Рипли. Он прожил эту жизнь, жизнь, на которую он, Джордж Уилкенсон, мог смотреть только с каноэ. Мародерствуя, грабя, насилуя, Марлоу совершал все это. Стоит ли удивляться, что Элизабет так стремилась сойтись с ним? И теперь он плыл вниз по реке, чтобы сразиться с этими пиратами, чтобы броситься в неравный в бой с людьми, от одной мысли о которых к Уилкенсону от страха подступала тошнота.

Он видел, как пираты поднимались на холм. Их были сотни, намного больше, чем матросов «Плимутского приза», и все они были жестокие убийцы. Два корабля против одного. И Марлоу собирался сразиться с ними, в то время как все, что он мог делать сам, это плыть рядом в каноэ, заглядывая в орудийный иллюминатор, как какой-то подглядывающий согядатай. Он всегда был только подглядывающим.

Следующее, что он помнил, это то, что он, стоя в каноэ, наполовину просунулся через орудийный люк, с некоторым трудом обхватив ствол разряженного орудия. Он остановился, когда его пистолет зацепился за подоконник, покрутился, пока не освободился, а затем прополз остаток пути. Он поднял свой мушкет, который держал перед собой, и, присев на корточки, огляделся.

Он был на борту пиратского корабля. Само осознание этого удивило его, так как он никогда не собирался делать ничего подобного. Он пришел в восторг от этой мысли. Он был на борту пиратского корабля, единственный человек в полном сознании, насколько он мог судить. Он держал их жизни в своих руках. Он мог убить их всех, как убил Рипли.

Но это не совсем так, напомнил он себе. Он мог убить только троих, потому что у него было два пистолета и мушкет, и после этого они убьют его.

Но он поднялся на борт не просто для того, чтобы осмотреться, он пришел, чтобы что-то сделать, стать частью мира Марлоу, хотя бы на мгновение, даже если он станет единственным человеком, кто будет знать об этом. Перед ним находились люди, которые сожгли его дом, и он хотел отомстить им, по-настоящему отомстить… отомстить настоящей местью так, как это сделал бы Марлоу. Эти люди должны были быть уничтожены, любой намек на связь между ними и семьей Уилкенсон должен был быть уничтожен. Но он не знал, как.

И вдруг ответ стал очевиден, так же очевиден, как светящийся фонарь, груда легковоспламеняющегося мусора и деревянные балки, пропахшие льняным маслом и дегтем.

Он взял свой мушкет и тихо прошел в передний конец каюты. У переборки находилась подставка для сабель, два оружия все еще были на месте. Там также был портрет женщины, вероятно, жены бывшего капитана. Ее портрет подвергся серьезному оскорблению от рук пиратов. На ее лице были порезы и различные пятна, как будто в картину бросали какие-то объедки.

Джордж рассматривал эти вещи, осторожно подходя к двери, которая сообщалась со шкафутом. Он остановился прямо в проеме. Дверь открывалась наружу, на палубу, и была приоткрыта. Он наклонился вперед и медленно, очень медленно выглянул из нее.

Движения по-прежнему не было, хотя он мог себе сказать, что груды вещей, которые он видел с каноэ, действительно были людьми, погруженными в пьяный сон, судя по множеству бутылок, разбросанных вокруг. Он снова услышал храп. Насколько он мог судить, на борту было немного людей, хотя внизу их могло быть больше. Тем не менее, ему пришло в голову, что большинство пиратов, скорее всего, были на борту относительно новых и роскошных «Братьев Уилкенсон», а не на этой вонючей посудине.

Он подождал минуту, затем еще одну, и все еще не услышал ни звука. Он чувствовал, что его захватывает безрассудство, которого он никогда не знал. Он сделал еще шаг. Он стоял в дверном проеме, на виду у всех, кто мог поднять глаза. Он протянул руку и стал закрывать дверь.

Дверь плавно и бесшумно повернулась на железных петлях, а затем Джордж почувствовал некоторое сопротивление, и нижняя петля издала громкий скрип, который, казалось, пронзил его тело, как индейская стрела. Он замер на месте, и лишь с некоторым усилием удержался от того, чтобы не обмочиться. Его храбрость оказалось не так велика, как он думал.

Он оставался совершенно неподвижным, прислушиваясь, но не было слышно ни каких звуков, ни сигнала тревоги. Дверь была почти закрыта, за исключением двух дюймов. Все оставалась так, как было. Он отошел в другой конец каюты и осмотрел мусор на поверхности стола. Одежда, бутылки, остатки еды. Они сгорят, как и сам стол, и несколько оставшихся кусочков обивки, и более тонкие куски дерева, из которых состояли оконные рамы.

Все это загорится, и это подожжет более крупные балки, и в кратчайшие сроки весь корабль будет объят пламенем… и тогда Марлоу придется сражаться с одним, а не с двумя кораблями. И он, Джордж Уилкенсон, поможет ему избавить Чесапик от чумы, которую занес сюда его собственный отец. И тогда, возможно, он сможет стать самим собой. Просто Джорджем Уилкенсоном.

Он схватил охапку вещей со стола и положил их на диван, нахмурившись и отвернув голову от отвратительного запаха, который исходил от всего этого. Он открыл рожок с порохом и высыпал его содержимое на ткань. Затем он опустил фонарь, открыл его и осторожно полез внутрь за свечой. Пламя затрепетало, и он остановился, ожидая, пока оно наберет силу, а затем перенес его на диван и поджег все это.

Пламя охватило рассыпанный порох и вцепилось в ткань, вспыхивая и разрастаясь с каждой секундой.

Оно жадно съедало рубашки, бриджи и старый камзол, а затем принялось за диванные подушки. Пираты уже успели распороть обивку и вытащить часть начинки, что только облегчило ход голодному огню. Меньше чем через минуту пламя взобралось вверх по стене каюты, сожрало краску и захлестнуло тяжелые балки над головой.

Джордж отступил от жары и света. Он был удивлен тем, как быстро распространяется огонь. Он снова отступил.

Огонь бушевал вокруг кормовых окон. Он подхватил старые разорванные занавески, и в одно мгновение они исчезли, а пламя двинулось дальше. Оно ползло по потолку правого борта и угрожало поглотить кормовую пушку этого борта.

Уилкенсону стало не по себе. Он не слышал звуков с палубы, но этот пожар не мог долго оставаться незамеченным, какими бы пьяными ни были пираты. Он снова отступил назад и посмотрел в сторону люка, через который пришел. Свой путь к бегству. Он должен был уходить. Но он не мог шевельнуться, глядя на это зрелище.

Он оглянулся на огонь, охвативший большую часть задней части каюты. Эти разрушения были местью, которую он сотворил своими собственными руками. Он улыбнулся от удовольствия. Еще несколько секунд, и он уйдет, потому что теперь он искупил свои грехи и теперь ему захотелось жить.

Он сделал еще один шаг к своему оружейному порту. Жар был сильнее, чем он мог вынести. Крайняя кормовая пушка по правому борту теперь была почти вся охвачена пламенем.

Затем Уилкенсона поразила тошнотворная мысль, что, возможно, орудие заряжено.

И как только эта мысль пришла ему в голову, пушка выстрелила с таким звуком, как будто взорвался весь корабль. Колеса соскочили с креплений палубы, когда большая пушка влетела внутрь, выпустив большую порцию огня из дула. Канаты казенной части прожглись, и не было ничего, что могло бы остановить отдачу пушки. Она врезалась в стол и перевернулась, ударившись о противоположное орудие по левому борту, перевернув их обоих с грохотом, словно две тонны железа обрушились на палубу.

— О Боже, о Боже, о Боже… — пробормотал Уилкенсон в нарастающей панике. Он обернулся, готовый встретиться с разбойниками, ворвавшимися в дверь, но их там еще не было. Он предполагал, что они были в нескольких секундах отсюда. Он снова повернулся к своему орудийному порту, но сотрясение от пушечного выстрела разнесло огонь по всему борту корабля, и теперь его путь к отступлению был поглощен пламенем.

Тогда он повернулся к левому борту. И в эту секунду первый из пиратов дернул дверь и ворвался в горящую каюту, вскинув руку, чтобы прикрыть глаза от пламени.

Джордж почувствовал, как его мочевой пузырь не выдержал. Он потянулся дрожащей рукой за мушкетом как раз в тот момент, когда пират увидел его, стоящего на фоне огня. Пират что-то крикнул и потянулся к пистолету за поясом, но Джордж держал мушкет у плеча. Он взвел затвор и нажал на спусковой крючок, и пирата отбросило к следующему из его товарищей, следовавшему за ним.

Джордж отбросил мушкет в сторону и вытащил оба пистолета. Он был окружен пламенем. Все орудийные порты были в огне, и единственным выходом из каюты была дверь, а у него оставалось всего два выстрела.

В помещение вбегали новые пираты с оружием наготове и сверкающими тесаками в руках. Джордж мог видеть их через открытую дверь. Он почувствовал странное спокойствие, охватившее его. Он шагнул вперед, когда ворвался первый разбойник, крупный бородатый мужчина в треуголке набекрень, и Джордж выстрелил ему прямо в лицо.

Из проема пираты прекратили атаку. В дверь просунули пистолет, и он выстрелил со вспышкой, едва различимой в окружавшем его ярком пламени, и Джордж почувствовал, как пуля пробила ему плечо. Боль была невероятной. Он почувствовал, что его рука ослабла. Он отбросил разряженный пистолет здоровой рукой и взял заряженный из ослабленной руки.

Еще один пират втиснулся в каюту, и Джордж выстрелил ему в живот последним выстрелом. Пират с криком упал разбитым лицом вперед, а позади него вся дверь была забита стрелковым оружием, пистолетами и мушкетами, направленными на него. Джордж опустил руку и стал ждать. Вот на что похожа расстрельная команда, подумал он. Вот на что похожа смерть.

Пираты выстрелили все одновременно, и Джордж почувствовал, что его отбросило назад, как будто его ударили полудюжиной кулаков одновременно. Он почувствовал твердую палубу под собой, жжение пламени у своего лица, но сам он не горел. Ему было тепло, но он не горел.

Он слышал крики вокруг себя и треск пламени, но все это слилось в один ровный шум. Он почувствовал под рукой что-то мокрое и липкое и с некоторым удивлением понял, что это кровь, его собственная кровь, вытекающая из его ран на палубу.

«Я же не смогу жить без крови», — подумал он, и в этот момент понял, что он на самом деле теперь вообще не будет жить, что он сейчас вот-вот умрет, и что это не так уж и плохо.

«Боже мой, Боже мой! Прими меня в свои руки!»

Он противостоял им всем, своему отцу, пиратам. Он стал таким же смелым мужчиной, каким был Марлоу, и с этой мыслью, и с тонкой улыбкой на губах Джордж Уилкенсон умер. Его душа взлетела в небо и куда она попадет — в рай или в ад ему было все равно…

Глава 35

Ад был готов к их приему. Жан-Пьер Леруа сделал уже все приготовления.

Он выбрался из трюма, его ботинки стучали по лестнице, голоса пели в его голове. Он был готов отправить Барретта в смертельный путь. Он сам был готов у этого путешествия, если он должен будет туда пойти, то он пойдет.

И не только. Они все пойдут вместе с ним, все те мужчины, которые сейчас лежали, растянувшись на палубе и храпели, как свиньи в эту ночь, когда его враги пришли за ним. Он понял это только сейчас. Это дало ему ошеломляющее чувство покоя. Момент чистой ясности. Все они должны умереть. Он знал, что так будет правильно.

Он прошел через две палубы, по привычке, пригибаясь, пока не вспомнил, что палубы этого нового, более совершенного «Возмездия» достаточно высоки, чтобы он мог идти почти во весь рост.

Он шагнул вперед более целеустремленно. Его нога наткнулась на что-то мягкое, и он споткнулся, а куча дерьма на палубе застонала, перевернулась и пробормотала: — Смотри куда наступаешь, тупая задница.

— Cauchon! — закричал Леруа и плюнул на человека у своих ног, но тот уже снова заснул. Леруа уставился на груду человеческих останков, едва различимую во мраке. Все они получат свою награду, каждый свою. Об этом ему сказали голоса.

Он нашел лестницу на верхнюю палубу, и забрался на шкафут. Ночь была темной, и дым от разрушений, которые он учинил, все еще висел в воздухе. Он обошел множество спящих мужчин и поднялся на квартердек, где, к своему раздражению, обнаружил еще больше мужчин, бесчувственно растянувшихся там, где они упали, некоторые обнимали мешки с краденым, как женщин.

Он сплюнул на палубу и посмотрел вперед, вверх по течению. Барретт придет за ним, он знал это. Голоса шептали ему об уничтожении его врага. Он еще не мог его видеть, не мог разглядеть никаких признаков темных парусов на фоне темного неба, но все же знал, что он там.

Его взгляд переместился с черноты реки на далекий берег. Свидетельства его гнева и силы все еще горели в местах, расположенных на расстоянии нескольких миль друг от друга. Он переводил взгляд с одной своей работы на другую, поворачиваясь к корме, когда рассматривал дела своих рук

И тут что-то привлекло его внимание, что-то яркое. Сто футов воды отделяли «Возмездие» от старого, заброшенного корабля, который в последний раз носил это имя. Свет лился из последних кормовых портов старого «Возмездия», тех, что открывались в большую каюту. Он сделал шаг вперед, уперся руками в перила и покосился на свою прежнюю команду.

Возможно, в каюте кто-то был, кто-то с фонарем. Но свет был ужасно ярким, ярче любого десятка фонарей. И как раз в тот момент, когда его осенила ужасная мысль, что корабль может загореться, одно из огромных орудий выстрелило, громоподобный звук расколол ночь. Старый «Возмездие» затрясся от отдачи.

— Merde! — крикнул Леруа и ударил кулаком по перилам. Теперь он увидел языки пламени, вырывающиеся из орудийных портов, услышал потрескивание огня, пожирающего обшивку корабля. Какой-то идиот устроил пожар, и теперь вся огромная каюта пылала. Было уже слишком поздно, чтобы остановить его.

Бесформенные груды хлама и волос, которые когда-то были пиратами, спящими на открытой палубе нового «Возмездия», ожили, вскочив на ноги, с обнаженными тесаками и пистолетами. Они привыкли мгновенно просыпаться и идти прямо в бой, а звук большого орудия был их сигналом. Они толпились вдоль поручней, выкрикивая непристойности, высказывая громкие предположения, наблюдая, как их старый корабль охватывает пламя.

— Merde! — снова закричал Леруа. Его не особо заботил старый корабль, но существовала опасность, что огонь перекинется на новое «Возмездие». И даже это не слишком беспокоило его, как то, если бы Барретт оказался на борту.

А потом откуда-то из пламени он услышал звук выстрела. Не пушку, а что-то поменьше, мушкет или пистолет. Он склонил голову к огню и услышал еще два выстрела в быстрой последовательности, потом еще один, а потом целый залп.

Пираты кричали, бегали по палубе старого «Возмездия». Он не мог их видеть, было слишком темно, и яркое пламя резало ему глаза, но он достаточно отчетливо слышал шум.

Еще одно крупное орудие выстрелило с правого борта, как и первое, выстрелив в сторону северного берега. Леруа уставился на разгорающееся пламя, думая, как помочь людям на горящем корабле.

«Нет, — решил он. — Черт с ними. У них есть лодка. Если они слишком пьяны и глупы, чтобы догадаться сесть в нее и отгрести в безопасное место, то они должны были сгореть. Они в любом случае должны сгореть за то, что были настолько пьяны и глупы, что позволили своему кораблю загореться. Они должны были сгореть, и пусть они сгорят, все до одного».

Орудия на левом борту старого «Возмездия» начали стрелять, когда пламя поглотило и их, одно за другим, с интервалом менее секунды. Одно из них выстрелило прямо по воде, угодив зарядом в борт нового корабля, хотя Леруа не думал, что это нанесет большой ущерб. Другое, должно быть, было перевернуто, потому что вместо того, чтобы стрелять из орудийного порта, оно пробил дыру в борту корабля и осыпал новое «Возмездие» картечью и горящими обломками.

Кто-то впереди ругался, громко и яростно, наверное, раненный непреднамеренным бортовым залпом старого «Возмездие». Леруа это не заботило, но его беспокоили те куски горящих остатков, которые упали на палубу.

— Allez! Flamme! Пламя! Уберите их! Тушите!

На палубе мужчины оторвались от зрелища и стали затаптывать ногами пылающие куски, и тлеющие угли, которые один за другим вспыхивали и гасли, угрожая палубе.

Когда он убедился, что не потеряет свой новый корабль в огне, Леруа перевел свой взгляд на старое «Возмездие». Длинные щупальца огня тянулись из орудийных портов и пробоины, проделанной пушкой в борту, тянулись вверх и хватались за ванты бизани и поручни квартердека, и выбирались из большой каюты, принимая на себя командование судном. Они были братьями, он и огонь. Вместе они правили ночью.

А потом что-то еще привлекло его внимание, что-то за горящим кораблем, на что отбрасывал свет огонь.

— Э? Qu'est ce que c'est? — Он продвинулся вдоль поручней, отталкивая с дороги тех пиратов, которые тупо стояли и смотрели, как горит корабль. Он добрался до изгиба квартердека и уставился в темноту.

Это было похоже на призрак, колеблющийся перед его глазами, смутно видимый, и Леруа почувствовал, как нарастает паника. И вдруг оно как будто материализовалось и приняло форму, и он понял, что это был не призрак, а парус, грот-мачта шлюпа, идущего вниз по реке. Он никогда бы этого не увидел, если бы не пламя, вспыхнувшее над старым «Возмездием».

Он улыбнулся, а потом громко рассмеялся: — Дьявол, не позволит тебе незаметно подкрасться ко мне! — крикнул он парусу и потряс кулаком.

Он увидел лица своих людей, повернувшихся к нему и проследивших за его взглядом. Сквозь потрескивание пламени он услышал громкий призыв. Высокий, ясный, почти пронзительный голос, который становился все более прекрасным, и он звал его. Пламя заплясало над квартердеком его старого корабля, и среди сверкающих желтых и красных цветов появились смеющиеся лица, и Леруа смеялся вместе с ними.

— Allez, сейчас они идут за нами! — крикнул Леруа. Он выхватил саблю и указал на шлюп. — Это первый, но будет еще и другой, и на нем придет Малахий Барретт, который и есть сам дьявол, но я еще больший дьявол, чем он!

Его люди выглядели сбитыми с толку, глупыми овцами, поэтому он попытался объяснить им это более ясно. — Стражник, которого мы преследуем здесь, и он сейчас возвращается за нами, и скоро они будут на нашем борту. Они попытаются подойти с двух сторон, с корабля и со шлюпа, но мы будем готовы с ними сразиться. Вы разве не хотите этого?

Только теперь головы закивали, когда мужчины начали понимать, что скоро на них нападут. Они бросились врассыпную, кто побежал, кто захромал, кто пошел шагом, чтобы подготовить большие пушки и стрелковое оружие, зарядить мушкеты, вернуть остроту саблям и достать себя виски или рома.

«Они животные, — подумал Леруа, — они умеют только есть, трахаться, грабить, убивать и умирать. Он один знал все лучше всех, и именно поэтому голоса поручили именно ему отомстить Малахию Барретту и людям короля, отдавая их всех в его руки».

— Je suis le seul maitre a bord apres Dieu. — Слова сами собой сорвались с его губ, слова, которым его научили священнослужители много-много лет назад. Он не думал о них все это долгое время.

«На этом борту нет других Богов кроме меня!»

Звук выстрела огромной пушки вырвал Марлоу из его тщеславных грез и заставил его встать. Его первая мысль была о «Нортумберленде». Судно плыло где-то ниже по реке, и, вероятно, уже поравнялось с пиратскими кораблями. Если бы его обнаружили, тяжелые орудия пирата разорвали бы его на части прежде, чем он приблизится на расстояние двух кабельтовых к вражескому борту.

Он вскарабкался на ванты бизани и пополз вверх, пока не оказался в десяти футах над палубой и не посмотрел вперед. Он ничего не мог разглядеть, кроме темноты и нескольких горящих зданий на берегу. Его плечо заныло от напряжения. Он согнул его, ожидая, что выстрелит еще одна пушка. Он хотел увидеть, как река осветится бортовым залпом пиратов. Ждал, чтобы увидеть в вспышках выстрелов больших орудий, как его шлюп погибнет.

Но не было никаких выстрелов тяжелых орудий. Возможно, кто-то из пьяных разбойников устроил фейерверк, чтобы развлечься. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, заставил себя расслабиться, надеясь, что это упражнение поможет ему видеть в темноте. Потом он снова открыл глаза, избегая смотреть на огни на северном берегу, и посмотрел по правому борту.

Теперь он мог разглядеть бледные очертания песчаный берега, окружавшего северную сторону острова Хог. Это было как раз на его траверзе. Он перевел взгляд вперед, просматривая то, что, по его мнению, было верхушками деревьев, и там, прямо за островом, увидел мачты.

Они торчали над более густой листвой, едва заметные там, где темное небо встречалось с более темным горизонтом, где скелеты их конечностей тянулись к небу. Там были оба корабля, старый и новый «Возмездии». Он не знал, на каком борту будут пираты. Он не знал, сможет ли он что-нибудь увидеть в темноте хотя бы для того, чтобы провести «Плимутский приз» рядом с ними.

Теперь послышался другой звук, треск, как от сильно натянутой и лопнувшей веревки. Огонь из стрелкового оружия? Марлоу повернулся ухом на шум. Да, это было именно так. Возможно ли, что «Нортумберленд» вступил в бой? Марлоу чувствовал себя подавленным в течение последнего часа, поскольку приближалась его встреча с Леруа, но мысль о Бикерстаффе и Джеймсе, завязавших драку, и о том, что он сам не может присоединиться к ней, вызвала у него ярость. Он крепче вцепился в канаты.

А потом раздался выстрел еще одной большой пушки, и Марлоу чуть не свалился с такелажа. На этот раз он увидел, как дуло вспыхнуло огнем, извергнув пламя в ночь. Оно осветило борт пиратского корабля, того что поменьше, и воду в сотне футов от него. «Нортумберленда» нигде не было видно.

Марлоу тяжело сглотнул, заставив себя успокоиться. Прошли годы с тех пор, как он испытывал такой страх. На самом деле, последний раз это было, когда он, наконец, набрался решимости, сказать Леруа, что он уходит от него, и тогда он был как никогда близок к своей смерти.

Он снова спустился вниз и встал на поручни квартердека, держась одной рукой за ванты, чтобы не упасть. Матросы «Плимутского приза» стояли у своих орудий, вытягивая шеи из орудийных портов и извиваясь странным образом, пытались выглянуть через стволы. У них была искренняя вера в него, и это должно было поддержать их сейчас, потому что он не мог придумать впечатляющих слов, чтобы разозлить и вдохновить их перед предстоящей битвой. Он хотел бы это сделать, но не находил нужных слов

Как раз в тот момент, когда он размышлял, каким образом, черт возьми, он собирается преодолевать отмели вокруг острова, в быстрой последовательности прогремели еще два выстрела, один, второй, и на этот раз они выстрелили на юг, прямо в «Братьев Уилкенсонов».

— О Боже мой! — невольно вскрикнул Марлоу. Стрельба из орудий осветила большой пиратский корабль двумя быстрыми вспышками, словно захлопнув и открыв фонарь.

Кормовая часть старого «Возмездия», казалось, светилась изнутри, и этот свет отражался в воде вокруг ее кормовой части. Марлоу прищурился и покачал головой. Затем пламя вспыхнуло вокруг квартердека и побежало вверх по бизань-такелажу. Корабль был в огне. И огонь, без сомнения, привел в действие пушки.

Марлоу смотрел, как пламя бежит по квартердеку а затем ползет вверх по бизань-рее, как сгорают сухие паруса бизань-мачты.

Горящий корабль представлял для них угрозу. Если бы загорелся "Плимутский приз" с трюмом, набитым порохом, последующий взрыв потряс бы колонию и убил бы всех людей на воде, как пиратов, так и его матросов.

Огонь отбрасывал все расширяющийся круг света. Он прополз над водой и упал на "Нортумберленд", который пытался незамеченным обогнуть пиратские корабли и подойти к ним, с другой стороны.

«Вот и конец моей идее», — подумал Марлоу. Это был единственный трюк, который был у него в запасе.

— Будь я проклят! — сказал он вслух, хотя всегда считал, что Бог и так исполнит эту просьбу. «Братья Уилкенсоны» стояли в двухстах ярдах отсюда. Он услышал шум бедлама пиратов, готовящихся к бою, грохот выстреливающих крупнокалиберных орудий, лязг готовящегося стрелкового оружия.

— Проклятие! — Он огляделся, покрутил рукоятью сабли, открыл рот, чтобы отдать приказ, и снова закрыл его. Его ловушка была обнаружена до того, как она захлопнулась. Каждый из его трепещущих нервов требовал развернуть корабль, отступить вверх по реке и отложить бой до следующего раза.

Эта мысль принесла ему огромное облегчение. Это был единственный разумный выход. Он ухватился за это оправдание, как утопающий хватается за своего спасителя, утягивая их обоих на дно.

Но это была бессмыслица. Если в нем была эта неуловимая вещь под названием честь, эта вещь, которая каким-то образом стала такой важной в его жизни, настоящая честь, то он не мог лгать самому себе. Если бы он отступил, то только потому, что испугался.

Более того, объяснения Николсону и другим. почему он прервал атаку, а затем снова ее начал, означало пережить самые ужасные часы в своей жизни, а отложить смертельную встречу с Леруа, было бы еще ужасней, так что проще было сделать это сейчас.

— К оружию! — крикнул он. — Мистер Рейкстроу, мы немного отстаем, приготовьтесь к бою. Канониры, вы знаете что делать! Два бортовых залпа по палубе, а затем по бортам! Слушайте мои приказы или мистера Рейкстроу, если я паду!

«Если я паду». Он совсем не чувствовал боли, когда произносил эти слова. Леруа мог сделать только одно — убить его. Он глубоко вздохнул, повернулся к рулевосу и сказал: — Поверни на два румба.

Носовая часть «Плимутского приза» развернулась, нацелившись на участок воды между двумя пиратскими кораблями. О том, чтобы что-то видеть, не могло быть и речи; пожар на борту «Возмездия» вырвался из ее большой каюты и заполнил квартердек. Он доходил до середины бизань-мачты и стекал на палубу. Вся вода в сотне ярдов вокруг корабля была ярко освещена; это напомнило Марлоу огромные пиратские костры, вокруг которых они совершали свои пьяные, бешеные оргии.

Бока «Братьев Уилкенсонов» выглядели как полированное золото, когда огонь осветил новую черную краску желтым светом и отбрасывал на борт глубокие тени. Свет от пламени падал на паруса в их ослабленных связках, черный стоячий такелаж, дула пушек, даже сталь оружия, которое сверкало в руках людей, стоящих вдоль ее поручней, и делал все это намного пугающим.

Пираты начали выходить из себя, скандировать и колотить по бортам и поручням, бряцая саблями друг о друга. Марлоу почувствовал, как по спине у него заструился пот, а ладонь на рукояти сабли стала скользкой. Они были в сотне ярдов от него и быстро приближались.

Кто-то застучал костями с характерным глухим лязгом. А потом кто-то заскандировал «Смерть, смерть, смерть», и Марлоу понял, что это его люди.

Он оторвал взгляд от мерцающего призрачного врага и взглянул вниз на палубу «Плимутского приза», теперь освещенную так отчетливо, как будто у них горел главный люк. Он увидел Миддлтона, стоящего на перилах у передних кожухов и тоже скандирующего «Смерть, смерть, смерть», а рядом с ним человека у которого в руках были две говяжьи кости, и он колотил ими друг о друга. Марлоу видел, как в свете костра замелькали улыбки, и все больше и больше стражников начинали кричать: «Смерть, смерть, смерть»…

Матросы «Плимутского приза» повисли на такелаже, стояли вдоль поручней, и тоже стучали саблями по бортам, распевая и крича. Кто-то на пиратском корабле выстрелил в воздух из пистолета, и ему ответили три выстрела с «Плимутского приза». Марлоу хотел приказать им остановиться, чтобы поберечь заряды, но эта «песня смерти» делала для поднятия их боевого духа больше чем любое убеждение офицеров

Они были в пятидесяти ярдах от «Братьев Уилкенсон», и объединенная мощь мужских голосов, королевских солдат и пиратов, казалось, сближала корабли, казалось, оставляла без воздуха все пространства между двумя судами. Каждый голос, каждый крик, каждый пистолетный выстрел с обеих сторон приводили их всех в бешенство. Они размахивали тесаками, били саблями, стреляли из пистолетов и наперебой орали от непреодолимой жажды поубивать друг друга.

Тщательно отданные Марлоу перед этим приказы, повторявшиеся им много раз, были полностью забыты. Не было даже намека ни на бортовые залпы пушек, ни на стрельбу из стрелкового оружия. Люди, выстроившиеся вдоль поручней фальшборта, орущие «песню смерти» и сверкающие саблями в странном мерцающем свете горящего корабля, не хотели не о чем думать. Они хотели только убивать.

Пираты тоже выстроились вдоль поручней, крича в ответ, и танцуя вместе со своими тенями, и их было гораздо больше, чем матросов «Плимутского приза». Если бы у королевских солдат осталось хоть какое-то представление о реальности, они бы осознали, насколько опасно их положение, но они были охвачены безумием, были в ярости и считали себя непобедимыми.

Двадцать ярдов, и у «Плимутского приза» была идеальная позиция, чтобы использовать свои пушки с большим эффектом, а пираты сгрудились у перил, готовясь к схватке, забыв о наказании, которое получили от этих же людей за несколько недель до этого. Но команду «Плимутского приза», тоже одолело безумие, и, побросав свои большие пушки, они все столпились у борта.

— Швартуйся рядом! — крикнул Марло рулевому. — Как можно ближе, бортом к борту!

Рулевой кивнул и перевел румпель на фут. Марлоу бросился вниз, к шкафуту. Нашел запальный факел первого попавшегося орудия, но огонь там уже погас, помчался к следующей пушке. Огонь на том факеле все еще тлел. Марлоу подул на него, затем подул еще раз. Он вспыхнул, засияв тусклым оранжевым светом. Он покрутил запальный факел в руке и побежал обратно к первому орудию.

Через орудийный порт он увидел такелажные канаты бизань-мачты «Братьев Уилкенсонов», битком забитые воющими людьми, а также поручни квартердека. Он не видел там Леруа, но отчаянно надеялся, что этот человек был там, прямо на уровне дула пушки, когда он поднес факел к запальному отверстию.

Он отпрыгнул назад, когда запал ожил, был на полпути к следующей пушке, когда первая выстрелила, отскочив от порта. Он услышал треск дерева и вопли ярости и агонии, и в это время он выстрелил из другого орудия, а затем побежал к следующему.

Каждый залп, казалось, на мгновение останавливал «песню смерти», но затем она возвращалась снова, все громче, безумней и яростнее. Марлоу бежал по ряду пушек, стреляя из каждого орудия, ни на секунду не останавливаясь, чтобы посмотреть, какие разрушения он творит. Он поднес факел к предпоследней пушке и снова помолился, чтобы одним из убитых оказался Леруа.

Марлоу подбегал к самому последнему носовому орудию, когда оба корабля столкнулись. «Плимутский приз» вздрогнул и остановился, но он за что-то успел схватиться, чтобы не упасть. Светящийся факел не попадал в отверстие для пороха, когда Марлоу изо всех сил пытался удержаться на ногах. Из-за борта донесся мучительный звук двух кораблей, врезавшихся друг в друга.

Томас восстановил равновесие и сунул светящийся факел в шлейф пороха. Орудие почти вплотную уткнулось в борт «Братьев Уилкенсон», когда заряд был выпущен в хрупкий фальшборт торговца и снес его начисто.

Он посмотрел на своих людей, стоящих на поручнях. Среди них был и Миддлтон, он махал саблей над головой, его лицо скривилось в самую безумную маску ярости и жажды крови, когда он собирал свою команду, чтобы перепрыгнуть на вражеский корабль. Огонь старого «Возмездия» освещал его, как актера на сцене или какого-то дикаря, стоявшего перед огнем языческой церемонии.

А затем раздалась короткий залп из пистолетов, и одна из пуль попала Миддлтону в затылок, разорвав ему лоб. Появившаяся смесь из крови и обломков костей черепа сакраментально осветилась светом костра. Лейтенант начал заваливаться вперед, но прежде чем он успел упасть на палубу, его оттолкнули обезумевшие матросы "Плимутского приза", которые перемахнули через поручни и запрыгнули на палубу пиратов.

Тело Миддлтона завалилось и скрылось из виду. Марлоу вскочил на лафет первой пушки, затем встал на поручень, для равновесия держась левой рукой за стойку. Он смотрел вниз, на палубу пиратского корабля, где его обезумевшие люди, как дикари, рвались вперед, оттесняя превосходящих их по численности пиратов.

Пистолетная пуля попала в стойку и Марлоу почувствовал, как та задрожала под его рукой. Он выхватил саблю и ринулся в бой.

Глава 36

Шкафут «Братьев Уилкенсонов» находился в глубокой тени, фальшборты заслоняли палубу от света горящего корабля. Люди входили и выходили из ночи. Сабли, поднятые над головой, сверкали, отражая огонь. Вспышки пистолетов, мушкетов и кремневых ружей освещали эти темные места на несколько секунд, а затем тени снова смыкались.

Марлоу почувствовал жжение от абордажного тесака пирата, порезавшего ему руку, когда он пытался прийти в себя после прыжка на палубу. Он инстинктивно повернулся, взмахнул своей большой саблей и, падая, потянувшись за пистолетом, почувствовал, как лезвие с чем-то соприкоснулось, но не услышал крика и даже не догадывался, ударил ли он нападавшего.

Он рухнул на палубу спиной, со своей саблей в руке. Пират стоял над ним, ухмыляясь, с поднятым тесаком, готовый нанести решающий удар. Марлоу поднял пистолет и взвел затвор большим пальцем. Пират в ярости взревел, пытаясь рубануть тесаком до того, как Марлоу выстрелит из пистолета.

Он не успел. Марлоу нажал на спусковой крючок и отбросил пистолет в сторону, больше не думая о пирате, которого он только что сразил. Он вскочил на ноги, прислонившись спиной к фальшборту. Присев на корточки, сжимая саблю обеими руками, он сориентировался.

Морские стражники и пираты столкнулись друг с другом, как прибой с песчаной косой, и теперь они сражались на палубе. Большинство раненых или погибших были уложены из больших пушек «Плимутской премии» или из пистолетов той первой волны атаки, но как только эти оружия были отстреляны, времени на перезарядку не было, и теперь сражалась сталь против стали.

Марлоу посмотрел на корму. Там было еще больше мертвецов, и больше раненых, уползающих или лежащих свернувшимися в тенях. Его стрельба из огромных орудий имела определенный эффект, немного уровняв количество участников, и теперь команда «Плимутского приза» яростно ринулась в бой, не уступая в натиске пиратам.

«Если я и превратил их всех в разбойников, по крайней мере, я привил им нечто большее, чем просто жадность», — подумал Томас, шагнув на открытое место в строю и начав сражаться на саблях с жилистым бородатым, невысокого роста, человечком со шрамами на лице и черными зубами.

Коротышка был быстр, пытаясь одолеть Марлоу стремительной атакой, в то время как тот пытался сокрушить его своей силой и весом своей сабли. Это был интересный поединок, и Марлоу, возможно, было труднее его выиграть всего несколько лет назад, до того, как он, под тщательной опекой Бикерстаффа научился более тонким приемам боя на клинках.

Он орудовал своей большой саблей двумя руками, как он это делал всегда, отражая атаку с силой, вдвое большей, чем требовалось, отбрасывая маленького человечка одним лишь импульсом своего парирования. Его левая рука начала болеть в том месте, где она была порезана. Под рубашкой он чувствовал, как струится теплая и жидкая кровь. Он подумывал вытащить второй пистолет и просто выстрелить в человека, но ему нужна была эта пуля, чтобы убить Леруа. У него была более важная обязанность, и он просто терял время с этим уродливым противником.

Пират бросился вперед, сделав выпад, когда Марлоу откинулся назад. Кончик его клинка пронзил камзол Марлоу, и Марлоу обрушил свою саблю прямо на протянутую руку человека. Пират вскрикнул, его сабля упала на палубу, и Марлоу бросился вперед, пронзив коротышку насквозь, затем вытащил лезвие и услышав, как тело его противника ударилось о палубу, повернулся, чтобы встретить любую новую угрозу на своем фланге.

Его мысли были заняты Леруа. Леруа! Он больше не мог его избегать. Он подумал, что королевские стражники обойдутся в этом бою и без него.

Рейкстроу был в десяти футах от него, сражаясь, как древний скандинав, сплачивая вокруг себя людей. В любой момент Бикерстафф и его люди могли появиться с другой стороны и обрушиться на людей «Возмездия» сзади. Десять минут назад пиратов было бы достаточно, чтобы вести сражение с обеих сторон палубы, но это было до того, как он выпустил заряды пушек прямо в них, когда они пели «песню смерти», нагнетая ужас.

Леруа не было среди мужчин, сражавшихся на шкафуте, а это означало, что, либо он был среди убитых или раненых, либо где скрывался, возможно, ожидая, когда Марлоу заметит его.

Больше оправдательных предположений не было. Он должен был найти этого человека. Как бы ему не хотелось, он понимал, что должен был покинуть сражающихся.

— О, Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы он оказался мертв, — пробормотал Марлоу. Он представил себе изуродованное и израненное тело Леруа, брошенное к фальшборту, наполовину разорванное на части после попадания заряда прямо в грудь, эти мертвые, открытые, безумные, незряче глаза, глядящие в небо. Он чувствовал себя настолько лицемерным, насколько может чувствовать себя человек, взывая к Богу в этот момент.

Он вышел из боя, прижимаясь к фальшборту, и стал пробраться на корму, к квартердеку. Это было похоже на борьбу с телом змея, с которым сражались его люди. Его задача заключалась в том, чтобы отрубить этому змею голову.

На корме вспыхнул огонь. Марлоу подумал, что, возможно, пламя с другого корабля перекинулось на снасти. Но горел не корабль. Это был факел, поднятый вверх, и факел держал в руке Жан-Пьер Леруа.

Он стоял на швартовочном трапе по другую сторону палубы. Колеблющийся свет освещал грязное, обожженное выстрелами лицо, спутанную бороду, темные дикие глаза, красный пояс под некогда прекрасным камзолом. Жан-Пьер Леруа. Старше, чем Марлоу видел его в последний раз, грязнее, злее на вид, но именно он.

Пират щурился, шарил взглядом по толпе, и нетрудно было догадаться, кого он ищет.

И тут их взгляды встретились. Леруа сделал паузу, откинулся назад, затем наклонился вперед, буравя его взглядом, а затем улыбнулся, его большие грязные зубы блеснули в свете факела.

Марлоу сделал шаг назад. Они встретятся на квартердеке и сразятся в этой стране мертвецов, среди тел людей, которых Марлоу смел своим бортовым залпом.

Но Леруа не пошел на корму. Вместо этого он спустился на шкафут, возвышаясь на голову и плечи над остальными, по-прежнему не сводя глаз с Марлоу, подошел к двери, ведущей в кормовые каюты, распахнул ее, шагнул внутрь и закрыл за собой.

— Проклятье! — крикнул Марлоу. Леруа ушел вниз. Каждой частичкой тела и души он хотел отпустить пирата, не хотел следовать за змеем в его нору. Но он не мог позволить Леруа уйти, ведь, никто не знал, что тот собирается делать. Он должен был идти за ним.

Он протиснулся мимо сражающихся, кричащих людей, обогнул проем квартердека и пробрался к двери, которую Леруа закрыл за собой. Почувствовал жгучий пот, заливающий глаза. Он моргнул, переложил саблю в левую руку и взялся за ручку двери правой и быстро распахнул ее и отпрыгнул в сторону, ожидая выстрела и, надеясь, что Леруа не успеет всадить в него пулю. Но не было ни выстрелов, никакого-либо шума изнутри.

Он шагнул вперед, заглянул в дверь и дальше. Там был короткий коридор, вдоль которого располагались небольшие каюты, заканчивающийся в дальнем конце большой каютой капитана. Все было погруженное в темноту, за исключением единственного фонаря, горевшего в кормовой каюте. Все было таким, каким он помнил его с того времени, когда они с Бикерстаффом прибыли на борт, чтобы обеспечить соблюдение королевских правил, регулирующих торговлю. Казалось, это было много лет назад.

Марлоу вытер скользкую ладонь о камзол, вытащил из-за пояса оставшийся пистолет, большим пальцем взвел спусковой крючок. Он глубоко дышал снова и снова, словно наслаждаясь самим процессом дыхания, как человек, наслаждающийся последней трапезой, затем он шагнул в темный коридор.

Он осторожно поставил ногу на палубу, медленно переместил на нее свой вес и прислушался. Бой на палубе усилился, и Марлоу подумал, что это, наверное, Бикерстафф и его люди перебрались через борт, но отогнав эти звуки и мысли, сосредоточился на пространстве вокруг себя.

Не было слышно ничего, вообще никаких звуков, кроме слабого скрипа палубы под его ногами. Он сделал еще один шаг. Ничего. Возможно, Леруа ждал его на корме в большой каюте. Он пробежался глазами по той небольшой части помещения, которая была ему видна, поудобнее сжал пистолет и снова шагнул вперед.

Затем дверь в маленькую каюту позади него, казалось, взорвалась наружу, деревянные обломки осыпались на палубу, и свет ворвался в темные помещения. Марлоу обернулся, когда огромная дубинка с факелом по дуге полетела ему прямо в голову, а за ней появилось большое ухмыляющееся лицо Жан-Пьера Леруа. Он поднял пистолет, и его палец нажал на спусковой крючок, когда факел врезался ему в висок сбоку, отбросив его к переборке. Коридор, пламя и пират поплыли перед ним, и колени у него подогнулись.

Смех Леруа заполнил пространство, такой же громкий и внезапный, как пистолетный выстрел: — Квартирмейстер, я сам дьявол, твои пули не причинят мне вреда! Я ждал тебя всю ночь, а ты пытаешься застрелить меня? Нет, нет, мы должны спуститься в ад вместе!!!

Марлоу рухнул на палубу. Его правая рука схватила саблю, двигаясь инстинктивно, но у него не было сил поднять клинок для защиты. Он ощутил крепкую руку Леруа на своем воротнике и огромную силу этого человека, почувствовал, как его тащит на корму по палубе. Он цеплялся за свою саблю, как будто только она могла сохранить ему жизнь.

Его плечо врезалось в дверной косяк, когда Леруа втащил его в огромную каюту. Он тянул Марлоу, как ребенка, одной рукой втягивая его в кормовую каюту, а другой держа в воздухе факел.

Марлоу снова попытался поднять саблю и пронзить ей пирата, но ему удалось лишь заставить свою руку пошевелиться, когда он почувствовал, что палуба исчезает под ним. Он падал, погружаясь в темноту, и, даже прежде чем он осознал, что падает, он приземлился, врезавшись в палубу.

Его сабля вырвалась у него из его руки. Он слышал, как она отлетела и звякнула в темноте. Он перевернулся. Над ним был квадратный люк, через который его сбросили, а за ним выкрашенная в белый цвет палуба в большой каюте

Затем люк заполнился огромным телом Леруа. Марлоу откатился в сторону, и пират спрыгнул вниз. Он услышал, как ботинки человека ударились о палубу в футе от него, и его единственной мыслью было найти свою саблю.

Он снова перекатился на живот и посмотрел вверх, ожидая, когда Леруа проткнет его. Они были в трюме, самой нижней части «Братьев Уилкенсонов», где черное пространство теперь было освещено пламенем факела Леруа. Пират протопал вперед, как будто не знал, что Марлоу был там.

Томас заставил себя встать на колени. Его голова все еще кружилась, плечи и одно колено болели от удара о палубу. Рана, которую он получил, когда впервые прыгнул на борт, снова закровоточила, но его мысли теперь были заняты только своей саблей и спиной Леруа.

Наконец, он увидел только свою саблю, почти терявшуюся в тени. Он стиснул зубы, подполз и поднял ее, затем, превозмогая боль, встал.

Леруа стоял в дальнем конце трюма. Он, наклонившись, подносил факел к черному котлу на нижней палубе. Тот зашипел и загорелся, как маленький костерок. Затем он повернулся и зажег еще один, а затем и еще. Из каждого котла повалил дым, когда в них вспыхнуло пламя.

Леруа выпрямился и повернулся, щурясь в тени. Томас не двигался.

— Баррет? Ты здесь, Баррет? — Голос Леруа был приятным, почти ласковым, как будто он приветствовал гостя в своем доме. — Мы сейчас в аду, mon ami, и посмотрим, кто из нас сможет продержаться дольше. Мы с тобой будем драться, чтобы узнать, кто здесь правит, а?

Марлоу присел на корточки, выставив саблю перед собой. Леруа был бешеным псом; его нужно было убить. Он сделал шаг вперед.

Трюм наполнялся дымом, желтым дымом, который окружал пиратский факел ореолом. Глаза Томаса горели и слезились, легкие болели. В этих котлах горела сера. Леруа поджег серу, и теперь трюм наполнялся дымом серы. Он действительно создал свой собственный ад, и теперь они будут сражаться, чтобы узнать, кто является князем подземного мира.

Марлоу знал, что долго не продержится в этом желтом тумане, но и не мог оставить Леруа на произвол судьбы. Он должен был прикончить пирата и уйти.

Он пробирался по трюму, почти забыв о своих многочисленных болях и ранах думая только о предстоящей схватке. Он двинулся к пылающему свету факела. Он больше не видел Леруа сквозь дым, но, возможно, ублюдок был где-то рядом. Он протянул руку, нащупывая дорогу, не в состоянии видеть дальше, чем на несколько футов в любом направлении.

— Ты преследовал меня, Малахий Барретт, — крикнул пират из тумана. — Твой дух преследовал меня, но теперь дьявол оделил тебя плотью, чтобы мы могли решить, кто будет капитаном, а? Капитаном в аду.

Голос, казалось, исходил со стороны пламени, но Марлоу не мог сказать наверняка. Тем не менее, он продолжал двигаться к горящему факелу, единственному ориентиру в темноте и дыму, заполнявшем трюм. В десяти футах от него он остановился и прислушался. Он не мог себе даже представить, где находится Леруа. Факел не двигался; казалось, его прикрепили на стену. Возможно, Леруа там вообще не было.

И тут он услышал за спиной какую-то возню, шорох и почувствовал движение. Он развернулся, подняв саблю горизонтально, и из желтого дыма со знакомым звоном стали о сталь опустилось оружие Леруа

Марлоу нанес удар, но клинок Леруа отразил его. Марлоу замахивался снова и снова, орудуя саблей как топором, отбрасывая Леруа назад. Он услышал, как дыхание старого пирата участилось, и понял, что тот тоже задыхается, вынужденный делать неглубокие вдохи, чтобы не задохнуться в этой смертоносной атмосфере.

«Вот мы и снова вместе, Барретт и Леруа, — подумал он. — Оба немного старше и немного медлительнее, и «Возмездие» под нами, пускай, не то, как несколько лет назад, но это было продолжение той же схватки».

Он должен был убить Леруа и выбраться. Он сделал выпад, но его сабля нашла только воздух. Леруа исчез.

Томас остановился, низко присел и прислушался. Он закрыл глаза и был вознагражден волной облегчения от горящей серы. Внизу было больше воздуха. Над головой он мог слышать приглушенные звуки людей, все еще сцепившихся в битве. Он сделал шаг назад и почувствовал, как его плечо к чему-то прижалось. На Ощупь это было похоже на бочку. Он слышал дыхание Леруа где-то вдалеке, в дыму.

— Эх, квартирмейстер, ты дьявол с саблей, сможешь ли ты жить в аду так же, как я? А? Ты можешь дышать здесь, квартирмейстер? Ты видишь что-нибудь?

— Я могу дышать, Леруа, — сказал Марлоу, что едва ли было правдой. — Но сам ты говоришь как-то слабо. Возможно, ты не тот дьявол, которым себя считаете. Возможно, ты просто пьяный старик, который слишком изможден, чтобы быть капитаном.

— Merde! — Леруа взревел и внезапно вынырнул из дыма, размахивая саблей, как будто пытался прорубить полосу тумана, надеясь, что Марлоу окажется на пути его клинка. Марлоу увернулся от оружия, перепрыгнул на другое место, и на этот раз именно он растворился в дыму.

Он услышал, как Леруа кашляет, задыхаясь, и ему самому отчаянно захотелось откашляться, но он сдерживал себя, сколько мог. Он поплелся вперед, и когда больше не мог сдержаться, согнулся пополам, кашляя и задыхаясь, и отрыгнул слюну.

— Я иду за тобой, квартирмейстер, — крикнул Леруа, прохрипев слова поврежденным дымом горлом. Трюм был полностью охвачен пеленой дыма. Марлоу больше не мог видеть горящие котлы с серой, а огонь факелов казался тусклым, освещая густой мрак желтый свет. Он снова закашлялся и поднял свой саблю, увидев нападающего Леруа.

В ударах пирата было меньше силы, и это единственное, что спасло Томасу жизнь, у него едва хватило дыхания, чтобы защищаться. Бросаясь друг на друга и парируя, атакуя и парируя, двое мужчин ходили взад и вперед, появляясь и исчезая в желтом дыму, кашляя и хрипя.

Марлоу едва мог что-то видеть своими слезящимися глазами. Он не понимал, что впереди, а что сзади. Он споткнулся обо что-то и чуть не упал, а когда пришел в себя, то ждал, когда клинок Леруа пройдет сквозь дым и прикончит его, но этого не произошло, и Марлоу снова остался один в желтом едком аду.

— Леруа! — прохрипел он, затем подавился. — Леруа, ты глупый сукин сын, пьяный бесполезный сумасшедший! Ты жалкий негодяй! — Если бы он мог свести его с ума, разъярить, тот мог бы совершить ошибку, и тогда он мог бы убить его и вернуться на палубу до того, как сам потеряет сознание. — Леруа!

Он услышал кашель откуда-то в дыму, рвота, а затем голос Леруа, невнятный, сбивчивый: — Дьявол, это он привел нас сюда, он и убьет нас с тобой обоих.

Марлоу сильно заморгал, посмотрел в ту сторону, откуда, казалось, доносился голос. Там был танцующий свет, похожий на привидение, на дух, движущийся через заполненное дымом пространство. Он снова моргнул. Он больше не мог сказать, был ли он в сознании или нет, мертв он или жив. Возможно, он уже был в аду. Он больше не боялся. Ему было все равно.

И затем из какого-то дальнего уголка его сознания пришло осмысление, что движущийся призрак был факелом. Леруа, должно быть, поднял факел. Он, должно быть, держал его, и это означало, что где был свет, там был и Леруа.

Марлоу тяжело дышал, кашлял и держал свою саблю перед собой, как копье. Он сделал неуверенный шаг вперед, и его нога наступила на что-то мягкое. Он преклонил колено и дотронулся до нее. Это была шляпа. Шляпа Леруа. Он поднял ее и сделал шаг в сторону качающегося света, затем другой, спотыкаясь, к факелу, пытаясь дотянуться до него, прежде чем потеряет сознание, прежде чем упадет в последний раз.

По мере того как он приближался, огонь разгорался ярче, и вдруг он увидел пламя, настоящее пламя, но Леруа был лишь тенью, темным контуром в желтом дыму. Он сделал паузу, напрягся, а затем бросил шляпу в Леруа.

— Merde! — закричала темная тень, затем извернулась, и лезвие пронзило дым, тень рубила то, что в нее попало.

Марлоу бросился в атаку. Два шага, и в рассеянном свете факела он увидел темное лицо Жан-Пьера Леруа, его грязные щеки в полосах от слез. Он увидел, как Леруа моргнул и оторвал взгляд от шляпы, сбитый с толку тем, что набросилось на него из пелены дыма, а затем Марлоу почувствовал, как острие его сабли входит в плот, и со всей силой, оставшейся в его руках, он вонзил клинок.

Глаза Леруа широко раскрылись, рот открылся, и он издал долгий, протяжный вой. Факел выпал у него из рук, и он отшатнулся, когда Марлоу повернул лезвие и вытащил его.

Они были так близко друг к другу, что Марлоу почувствовал запах Леруа, даже сквозь серу, запах пота, рома, зловонного дыхания и разложения. Он видел, как темная кровь хлынула у него изо рта, когда он падал. Он наблюдал, не в силах пошевелиться, не в силах дышать, как человек, которого он боялся больше всего на свете, рухнул на палубу.

Он сделал шаг вперед, наклонился, не в силах поверить в то, что видит. Было невозможно, чтобы Леруа был мертв, но у него в руках была его сабля, сабля Томаса Марлоу, и с нее капала кровь пирата.

И тут внезапно Леруа ахнул, поперхнулся и выплюнул еще больше крови, которая потекла черными струйками по его щекам и бороде. Он моргнул и посмотрел на Марлоу широко раскрытыми глазами, а затем со звуком, который в равной степени состоял из рвоты, кашля и крика, перекатился, схватил факел и отшвырнул его в сторону.

Их снова поглотила тьма, тьма и рассеянный желтый дым от серных котлов, а из тьмы доносились рвота и кашель, где Леруа вел свой последний бой.

И тут вдруг факел вспыхнул, и свет стал во много раз ярче. Желтый дым осветился изнутри, и Марлоу увидел дикую ухмылку смерти на лице Леруа, но в его глазах все еще была жизнь. Он кашлянул и слабым голосом сказал: — Cochon.

Из центра факела Марлоу услышал треск, хлопки и шипение, безошибочный звук горящего пороха. Он почувствовал, как его глаза расширились, несмотря на боль от серного дыма. Леруа, должно быть, проложил горючую дорожку к пороховым бочкам. Конечно, он бы это сделал. Он не стал бы создавать свой собственный ад, не подумав об этом.

— О, будь ты проклят! — услышал он свой собственный голос, а лежащий у его ног пират хохотал, пока не начал задыхаться. Марлоу воткнул саблю в перевязь на боку, низко пригнулся и помчался в том же направлении, откуда пришел. Корабль вот-вот взорвется. Он должен был вывести своих людей, и он не знал, сколько времени у него было.

Он нырнул в дым, кашляя, задыхаясь, потратив свое драгоценное дыхание на проклятия Леруа. Он споткнулся обо что-то и начал падать, раскинув руки перед собой, ударился обо что-то твердое и удержался на ногах. Он был в нескольких дюймах от того, на что наткнулся, но не мог разглядеть, что это было. Он провел по нему пальцами. Штабель бочек. Насколько он мог вспомнить, на корме не было никаких бочек. Должно быть, он побежал не в том направлении.

Он почувствовал, как у него закружилась голова, ноги ослабли, когда дым окутал его. Он попытался встать, но не смог. Его колени подогнулись, и он стал падать. Он схватился за бочки, чтобы не упасть, но они выскользнули из его ослабевших рук, и следующее, что он осознал, это то, что его лицо было прижато к палубе, и он задыхался и кашлял.

Но он дышал. Он дышал чистым воздухом, или, по крайней мере, чище, чем тот которым он дышал раньше. Внизу, рядом с палубой, дым был не таким густым. Он почувствовал, что приходит в себя, и он вдохнул поглубже, пока его снова не начало тошнить. Он отполз, молясь, чтобы это было правильное направление.

Справа от него вспыхнул огонь и побежал дальше, освещая желтый туман. Марлоу встал на четвереньки и пополз быстрее, слыша шипящий звук горящего пороха.

Пока огонь поглощал только рассыпанные зерна, порох будет гореть долго. Взрыв произойдет, когда он попадет в плотно набитые бочки. До этого у него было время, чтобы увести своих людей, и он не знал, сколько времени это займет. Минуты, если ему повезет, но с таким же успехом это могли быть и секунды.

Он карабкался вперед, и увидел безжизненное тело Леруа, освещенное огнем, который он разжег в качестве своего последнего своего злодейства на земле. Окруженный сияющим светом, он выглядел так, словно возносился на небеса, в чем Марлоу очень сомневался. Это был ориентир, веха в тумане, и Марлоу торопливо пронесся мимо.

Огонь вспыхнул снова, что-то воспламенив, и Марлоу вскочил на ноги. Он рисковал потерять сознание. Ему нужно было быстрее выбираться на палубу.

Он налетел на столб, споткнулся и продолжал бежать. Он увидел движение в дыму, водоворот серого и желтого, когда сера куда-то затягивалась над головой, и понял, что нашел люк. Он под прыгнул, его рука нащупала край люка, и он подтянулся.

— О, Господи, помоги мне! — закричал он пытаясь найти силы в своих уставших руках и ноющих легких, чтобы протиснуться через люк. Его рука коснулась чего-то похожего на ножку стола в каюте, его пальцы обхватили ее, и он выбрался из задымленного трюма, из того особого ада, который устроил для них Леруа, и поднялся в большую каюту.

Каюта тоже была наполнена дымом, но после трюма воздух здесь показался ему свежевшим, и Марлоу хотелось просто рухнуть на диван и подышать, просто по дышать. Он, покачиваясь, шагнул на корму, вспомнив, что корабль вот-вот взорвется. Как его разум мог настолько помутнеть?

Он повернулся, вышел из большой каюты и пошатываясь направился к дверям каюты, пытаясь добраться до шкафута. Дверь была открыта, от которой оттолкнувшись изо всех сил изо всех сил он, спотыкаясь, вышел на открытое пространство.

Старый пиратский корабль все еще горел, хотя уже не так ярко, и поврежденные глаза Марлоу не могли видеть ничего, кроме нескольких движущихся фигур. Бой, по-видимому, закончился, но он не знал, кто победил. Он попытался выкрикнуть предупреждение, но из горла мог выдавить только кашель и рвоту.

— Марлоу! Марлоу, боже мой! — Перед ним стоял Бикерстафф. Его лицо появлялось и терялось в фокусе его зрения, и он выглядел очень обеспокоенным.

— Бикерстафф… — сумел выдавить Марлоу, а затем снова зашелся в приступе кашля.

— Марлоу, пожалуйста, присядь! Мы выиграли сражение! — сказал Бикерстафф, но Марлоу только покачал головой и слабо указал вниз. — Крюйт-камера… — сказал он, — …горит…

Бикерстафф уставился на него, словно не понимая. Марлоу попытался набраться сил, чтобы объяснить, что происходит, но Бикерстафф сказал: — Пороховой погреб горит?

Марлоу кивнул. Это было все, что он мог сделать.

— Мы успеем спасти «Плимутский приз»?

Марлоу покачал головой. На это вообще не оставалось времени. Он взглянул на корабль охраны, все еще стоявший рядом с пиратским. Они не успеют его отогнать. Он указал на другой фальшборт, ближайший к берегу, и, пошатываясь, направился к нему, надеясь, что Бикерстафф поймет его.

И он его понял. Учитель отпустил руку Марлоу и повернулся к темным фигурам на квартедеке, которые, как предположил Марлоу, были его людьми. — Пороховой погреб горит! — услышал он крик Бикерстаффа. — За борт! Все за борт! — Бросайте раненых в воду, мы доставим их на берег! Если вы не умеете плавать, прихватите с собой что-нибудь, что плавает!

Марлоу почувствовал паническое бегство в разные стороны, но увидел только темные фигуры, проносящиеся мимо, мужчин, несущих других мужчин. Он слышал топот босых ног и ботинок по палубе, голоса, полные страха и боли, крики раненых. Он все еще чувствовал запах серы, но в основном это был сладкий ночной воздух, которым он не мог надышаться и от которого он получал самые восхитительные ощущения, которые когда-либо испытывал. Он остановился у главного люка, закрыл глаза и просто вздохнул.

И тут он почувствовал грубые руки на своих плечах. Он открыл воспаленные глаза и увидел Короля Джеймса и Бикерстаффа по обе стороны от себя, которые тащили его к борту корабля. Рядом с ними мужчины перепрыгивали через перила. Он слышал плеск и крики на реке внизу.

Они достигли фальшборта, и он услышал, как Бикерстафф спросил: — Марлоу, а ты умеешь плавать? Как не странно, но я этого не знаю?

Но Марлоу тоже ничего не знал. — «Могу ли я плавать?» — Он не мог вспомнить.

Он почувствовал, как палуба вздымается под его ногами, и подумал, что вскоре снова потеряет сознание. Это было очень странное ощущение, когда твердая палуба двигалась таким образом. Хотел прокомментировать этот момент, но почувствовал, как его поднимают чьи-то руки и понял, что корабль вот-вот взорвется.

— О, Боже милостивый! — крикнул он, немного придя в себя. Он поставил ногу на перила и встал, Джеймс и Бикерстаф с обеих сторон сделали то же самое, а затем все вместе взлетели в воздух.

Он почувствовал, что погружается в темноту, а затем теплая вода окружила его со всех сторон, накрывая и душа его своей чернотой.

А затем вода засветилась, как днем, только намного ярче, и цвета были ярко-красными и оранжевыми, а не бледно-желтыми, как при солнечном свете. Он почувствовал, как его протаскивает сквозь воду, как будто толкая чьей-то гигантской рукой.

Он брыкался и дрыгал ногами снова и снова, пока его голова не вынырнула на поверхность, где он стал хватать ртом воздух, этот драгоценный компонент пространства. Горящие останки «Братьев Уилкенсонов» падали повсюду вокруг него, плескались и шипели в воде.

Он увидел различные предметы, людей, обломки крушения, которые он не мог описать, покачивающиеся в воде, освещенные огромным пламенем, пожиравшим торговое судно, превратившееся в пиратское. Перед ним была ночь огня, ночь смерти.

Рядом с ним что-то плавало, и он схватился за это. Это был кусок реи. Реи главного марса, подумал он. Он мог видеть отходящие от него канаты, обугленного такелажа. И частицу паруса, все еще закрепленного канатами. Он держался за них, как ребенок цепляется за свою мать и дрейфовал до тех пор, пока не почувствовал, как песок стал царапать его ноги.

Он проплыл еще несколько футов, а затем понял, что может стоять, поэтому начал идти к берегу, проталкиваясь сквозь воду, волоча за собой часть реи, потому что внезапно для него стало очень важно спасти ее от огня.

Наконец он оказался всего в нескольких дюймах глубины воды и не мог тянуть рею дальше, поэтому решил, что там, где он ее оставит, с ней все будет в порядке. Он просто хотел присесть на минутку, а потом найти Бикерстаффа и Короля Джеймса, и они могли бы начать искать других.

А потом он долго сидел. а затем прилег, прижавшись щекой к шершавому песку берега. Ему было очень тепло и уютно. Он почувствовал, что куда-то проваливается, и темнота окутала его, как одеяло, а затем все мысли просто улетучились.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что голоса, которые он услышал прозвучали не в его голове, и что это был не сон. Когда он, наконец, понял, что действительно проснулся, он лежал очень тихо, прислушивался и пытался понять, что происходит. Он лежал, не открывая глаз.

Его тело болело, как будто он не двигался какое-то время. Те места, которыми он лежал, прижимаясь к песку, он были еще влажными, но лицу его было тепло, а те части тела, которые выходили на воздух, были сухими, и он догадался, что сейчас день, теплый солнечный день. А какой день, он не мог себе представить.

Затем начали просачиваться воспоминания о последней ночи, которую он мог вспомнить. Он все еще чувствовал привкус серы в горле. Он вспомнил драку на палубе, наполненный серой трюм… и Леруа.

Он открыл глаза, и увидел солнечный свет, который заставил его моргнуть и отвернуться. Он почувствовал, как слезы покатились по его щекам, и громко застонал. Он опустил руку в теплый песок и оттолкнувшись начал приподниматься, и это заставило его застонать еще громче от боли и усилий. Наконец ему удалось сесть, и он закрыл лицо руками.

— Сюда, сэр! — он услышал чей-то голос, голос, которого он не узнал, поэтому проигнорировал его. — Здесь еще один живой!

Он услышал тихий звук приближающихся шагов по песку и догадался, что они имели в виду его. Он снова открыл глаза и заморгал, подставляя их яркому дневному свету. Он позволил слезам беспрепятственно скатиться по его щекам.

Наконец он поднял глаза. Он был на берегу реки Джеймса. День был погожий, небо голубое, солнце теплое, несколько белых облаков над головой радовали глаз. Все это шло вразрез с тем, что он чувствовал.

В сорока футах от берега из коричневой воды торчали обугленные ребра бывших «Братьев Уилкенсонов» и «Плимутского приза», как два скелета двух врагов, сцепившихся в смертельной схватке. Струйки дыма все еще поднимались над черными бревнами. Он не увидел "Нортумберленд", но догадался, что он тоже там, где-то внизу, под водой. На расстоянии половины кабельтова от него обгоревшие обрубки мачт другого пиратского судна торчали из реки, словно старые сваи.

Ничего из этого, конечно, не стало для него неожиданностью теперь, когда он собрал воедино свои воспоминания о той ночи.

Сюрпризом было то, что сразу за самым дальним остовом кораблекрушения стоял на якоре военный корабль, его высокие, идеально свернутые паруса возвышались над рекой, многочисленные орудийные порты были открыты, а огромные орудия ждали своего часа. Со всех ее мачт и реев развевались разноцветные флаги. Он выглядел каким-то игрушечным.

Он закрыл глаза, а затем снова открыл их. Корабль все еще стоял там.

Он посмотрел налево. Песчаный берег был усыпан почерневшими обломками корпусов и такелажа. Люди лежали кучками, некоторые в прибое, некоторые глубоко в песке. Потребуется более тщательный осмотр, чтобы понять, живы они или мертвы.

— Вы живы? — спросил голос, и он посмотрел направо. К нему приближался матрос, указывая на него, а за ним шел джентльмен в длинном белом парике, с тростью и шпагой на боку. Одетый в своего рода униформу.

— Вы живы? — снова спросил джентльмен. — Я капитан Карлсон того Военного Корабля, Королевского Флота «Саутгемптон». Я ищу капитана Сторожевого Корабля, Королевского Флота «Плимутского приза».

— Сторожевого корабля больше нет.

Джентльмен раздраженно вздохнул. — Ну, тогда капитана бывшего сторожевого корабля.

— Это я.

— Вы капитан Аллэйр?

— Нет.

— Ну, тогда, сэр, кто вы?

Это был интересный вопрос. Он чуть не сказал — Малахий Барретт, — но удержался. Все еще оставалась надежда, что Малахий Баррет мертв и о нем никто не вспомнит. Был ли он Томасом Марлоу? Будет ли губернатор Николсон по-прежнему называть его так? Он не знал, рассказал ли Уилкенсон губернатору правду о его прошлом. После всего случившегося он не знал, назовут ли его героем и похвалят за победу над Леруа или назовут пиратом и повесят.

Он правдиво ответил на этот вопрос.

— Понятия не имею.

Эпилог

Как выяснилось он был Томасом Марлоу.

По крайней мере, так называл его губернатор Николсон, как и горожане, которые пришли поприветствовать его, когда он и остальные матросы «Плимутского приза» были доставлены на берег в Джеймстауне. Этот их второй геройский триумф намного превзошел даже их возвращение с острова Смита.

Похвалы, конечно, были намного громче, потому что они распространялись на гораздо меньшее количество мужчин. Все: Марлоу, Бикерстафф и даже Король Джеймс принимали знаки внимания, и все они остались относительно невредимы благодаря простой удаче, что находились под водой как раз в тот момент, когда взорвались «Братья Уилкенсоны».

.

Рейкстроу тоже был там, хотя он лишился ладони правой руки, которую в последние минуты боя отрубило саблей. Только быстрая работа Бикерстаффа со жгутом спасла его от смертельного кровотечения.

Помимо них, осталось в живых девятнадцать матросов «Плимутского приза». Из остальных было найдено только десять опознанных тел. Остальные, а также те пираты, которые остались на борту нового «Возмездия», лежали на дне реки Джеймса или были разбросаны по берегу острова Хог. Никаких частей, достаточно крупных, чтобы их можно было похоронить, так и не было найдено.

И все они были героями — и выжившие и с почетом похороненные погибшие, — спасителями земель приливных вод. Тех, кто вернулся, провели парадом по сельской местности до Уильямсбурга, где каждому из них была вручена солидная награда, за нее проголосовали горожане на следующий день после боя, а затем всех угощали и поднимали тосты во всех тавернах вверх и вниз по улице герцога Глостерского.

Никто никогда не спрашивал Марлоу, почему он отказался от боя в тот первый день, и Марлоу удовлетворился мыслью, что если бы он этого не сделал, то они наверняка потерпели бы поражение, поскольку Леруа обманом заставил его драться с ним на его собственных условиях. Логика этого оправдания заключалась в том, что так было на самом деле, даже если это и не было настоящей причиной его отказа.

Но никто никогда не спрашивал, а Марлоу был достаточно умен, чтобы не отвечать.

Он также узнал после своего возвращения в мир еще один фактор, который способствовал победе «Плимутского приза» над пиратами. Те пираты на борту старого «Возмездия», бросив его в огне, вообще не вернулись к «Братьям Уилкенсонам», а вместо этого сошли на берег в явной попытке найти еще один дом, который можно было бы разграбить. Они попали прямо в объятия шерифа Витсена и лейтенанта Бернаби, а также ополченцев, которые, наконец, собрались и наблюдали за всем с берега, пытаясь найти способ присоединиться к сражению.

Пираты сдались, так и не подняв оружия, оставив на борту нового «Возмездия» половину своих людей для борьбы с командой «Плимутского приза» и предоставив людям приливных земель ощутить конец угрозе, которая могла завершиться только организованным массовым публичным повешением.

Две недели празднований и сенсационных судебных процессов завершились самой большой толпой, когда-либо собиравшейся на казнь в Вирджинии, где подобные мероприятия обычно не пользовались такой популярностью, как в Лондоне. Их старались сделать похожими на Публичные Королевские Казни и Томас Марлоу очень, очень хотел, чтобы это все быстрее закончилось.

Он знал, что рано или поздно начнут задавать вопросы, посыплются обвинения, и он хотел, чтобы это произошло раньше. Он не хотел томиться в ожидании, позволяя своим тревогам тлеть, так как единственному чему он научился у Леруа, так это тому, что ожидание боя было, по меньшей мере, таким же ужасным, как и сам бой.

Но вопросов не поступало. Вопросы о его личной жизни, вопросы о происхождении Элизабет и обвинения в связи со смертью Джозефа Тинлинга. Их так и не задали.

Считалось, что Джейкоб Уилкенсон был убит пиратами, его тело было сожжено вместе с домом Уилкенсона. Джордж Уилкенсон исчез, лошадь, на которой он ехал, была найдена рядом с тем местом, где стояли на якоре пиратские корабли. Губернатор Николсон одобрил решение или позаботился об этом, что Джозеф Тинлинг был отравлен уже умершей рабыней, действовавшей в одиночку. Мертвый мужчина, позже опознанный как некто Рипли, капитан речного шлюпа Уилкенсонов, был найден рядом с мешком с вещами, которые он награбил в доме Уилкенсонов.

В Вирджинии теперь не осталось никого, кто знал или интересовался историей Элизабет Тинлинг, никого, кто усомнился бы в происхождении такого героического и опасного человека, как Томас Марлоу.

Прошло несколько месяцев после сражения, после того, как лесть утихла и Марлоу снова стал просто еще одним богатым плантатором, которому никто не мешал заниматься своим бизнесом, когда он, наконец, признался себе, что Малахий Барретт мертв, что человек, которого аристократы приливных земель считали Томасом Марлоу, восстал чистым из пепла.

И когда он убедился, что так оно и стало, он попросил Элизабет Тинлинг выйти за него замуж.

И Элизабет Тинлинг сказала — "Да."

Церемония бракосочетания и последующий ужин на плантации Марлоу прошли в относительном спокойствии со многими гостями, там присутствовали губернатор и палата горожан, а также все другие известные лица земель приливных вод и их семьи.

Празднование продолжалось в течение двух дней, что было на полтора дня дольше, чем Марлоу или Элизабет предпочли бы, но они не решились, просто по-соседски попросить людей уйти, да они бы этого и не сделали. Вместо этого Король Джеймс, чей собственный брак с Люси неделей ранее вызвал чуть меньше волнений, снова и снова отправлял Цезаря и его помощников обратно в винный погреб, чтобы ни у кого из гостей не иссякало вино.

Через несколько недель после этого Томас сидел наедине с Фрэнсисом Бикерстаффом на широком переднем крыльце плантаторского дома. Вечер был прохладным, первые признаки лета отступали, уступая свое законное место осени. Небольшие красные всполохи появились на зеленых ветках дубов, а поля за домом были усеяны короткими коричневыми стеблями душистого табака. Из большого табачного амбара доносился насыщенный аромат увядающих листьев.

— Что ж, Томас, — сказал наконец Бикерстафф, — похоже, твоя метаморфоза завершена.

Марлоу повернулся и улыбнулся ему. Впервые его друг заговорил на эту тему, и он знал, что об этом они больше говорить не будут. — Похоже на то. Ведь все умерли: Леруа, Рипли и Уилкенсоны, и я думаю, они забрали с собой и Малахия Барретта.

— А я думаю, можно с уверенностью сказать, между нами говоря, что квартирмейстер Барретт умер достойной смертью. Он погиб, защищая истинную честь. — Бикерстафф поднял свой стакан. — Настоящую честь. За героическую смерть квартирмейстера Барретта.

Он пришел в это место и воссоздал себя заново, взяв свое старое "я" из ниоткуда, посадил его в плодородную землю приливных вод Вирджинии и возродился из грязи во что-то новое.

«В конце концов, — думал он, — что это за место, этот Новый Свет, эта Америка, если это не место искупления?»

Об авторе

ДЖЕЙМС Л. НЕЛЬСОН — бывший профессиональный моряк и автор саги — Революция в море. Он живет на побережье штата Мэн с женой и детьми. В киберпространстве его можно найти на сайте www.jameslnelson.com.

Джеймс Л. Нельсон

Братья побережья 1

Сторожевой корабль

James L. Nelson

Brethren of the Coast 1

The Guardship

Накануне вечером Марлоу убил юного Уилкенсона.

В эту же ночь Марлоу попросили возглавить морскую стражу.

Content

Нельсон Джеймс Л. Сторожевой корабль

Джеймс Л. Нельсон Братья Побережья 1 Сторожеой корабль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Об авторе